Читателям об авторе и его книге

Автор этой книги — художник Ольга Константиновна Матюшина осенью 1941 года в осажденном Ленинграде потеряла зрение.

Надежды на излечение не было, путь к живописи был закрыт. Самым тяжелым, однако, оказалась необходимость отказаться от тех общественных обязанностей, которые несли во время блокады все ленинградцы, и этим исключить себя из числа активных защитников города. Перед немолодой женщиной встал вопрос: как сохранить свое право бороться? Как жить? Вне труда, вне борьбы жизнь представлялась бессмысленной и ненужной.

Вспомнив совет своих молодых друзей-комсомольцев, которым она многое рассказывала о своей дореволюционной жизни, о встречах с Лениным, Крупской, Горьким, Маяковским, Ольга Константиновна стала писать.

Память сберегла многое; острота восприятия, свойственная художнику, умение мыслить образами сохранились, но ведь писать, не видя, почти невозможно.

Непреодолимые, казалось, трудности возникали и в самом процессе писания. Вот что рассказывает об этом писательница: «Долго училась не сливать строчки на бумаге… Трудно было привыкать попадать пером в чернильницу. Была еще помеха: перо поворачивалось другой стороной».

Ольга Константиновна Матюшина испытывала все те нечеловеческие трудности и лишения, которые переносили ленинградцы в блокированном городе. Естественно, что ни о чем другом, как о героизме людей, ее окружавших, и не могла она писать. «Задача записать всё, что наблюдаешь, — встала передо мною остро, как дело жизни», — пишет она в своей первой книге.

От голода и лишений обострился туберкулезный процесс, начавшийся у О. К. Матюшиной еще в царской тюрьме, где она находилась за распространение нелегальной революционной литературы.

Всё же первая книга была закончена и в 1946 году вышла в свет, называлась она — «Песнь о жизни». Своей простотой, безыскусственностью, правдивостью и оптимистичностью она привлекла внимание широкого круга читателей и, в особенности, молодежи.

Основа успеха первой книги О. К. Матюшиной — жизнеутверждающая мысль повести: как хороши советские люди, в борьбе и труде побеждающие всё, — даже смерть, преодолевающие любые трудности.

Та же мысль лежит в основе и второй книги О. К. Матюшиной — «Жизнь побеждает».

Главные герои этой книги — дети-инвалиды, искалеченные фашистскими бомбами и снарядами во время Великой Отечественной войны. Пережитые потрясения и физическая неполноценность накладывают на детское сознание тяжелый отпечаток. Ребята не по возрасту серьезны, замкнуты, неразговорчивы.

В словах четырнадцатилетней девочки Нины звучит вопрос, близкий по смыслу к тому, который задавала себе О. К. Матюшина, лишившись зрения: «Мне хочется попрежнему быть настоящей пионеркой, но разве с такими ногами это можно?» — спрашивает Нина.

Вопрос этот звучит так: можно ли, будучи инвалидом, стать полноценным человеком? Автор книги, коллектив воспитателей, героиня повести пионервожатая Надя, сама жизнь отвечают: в Советской стране да!

В повести Надя говорит ребятам: «Советской стране все дороги. Большинство из вас пострадало от войны, и наше государство особенно заботится о вас. Оно видит в вас своих будущих помощников. Хочет, чтобы вы росли настоящими пионерами и комсомольцами».

История создания пионерской и комсомольской организации в доме детей-инвалидов, рассказанная автором в повести, по существу есть история борьбы за будущее, борьбы за жизнь в самом широком и благородном смысле этого слова. Поэтому книга и названа автором «Жизнь побеждает».

О. К. Матюшина сумела показать, как под влиянием глубоко человеческой заботы Советского государства о детях раскрываются их способности, растет уверенность в своем будущем, развивается и крепнет любовь к своей Родине.

Часть первая

Глава первая

Грузовик, набитый до отказа пустыми ящиками, мчался по шоссе. На ящиках, перевязанных веревками, сидела девушка. Она крепко держалась за веревки, боясь свалиться, и зорко следила за крутыми поворотами. Донесся свист паровоза. Девушка слегка приподнялась, стараясь сквозь ветви деревьев разглядеть станцию. Грузовик повернул на немощеную дорогу и, немного проехав, остановился. Шофёр высунул голову из кабинки.

— Ваша станция! Слезайте, а то дальше увезу! — крикнул он.

Девушка, цепляясь за веревки, спустилась с машины. Затекшие руки и ноги болели.

— Торопитесь, поезд подходит. — Шофёр указал вправо.

Надя Платонова обогнула небольшой садик, увидела поезд, суетившихся людей. Купила билет и едва протиснулась в переполненный вагон. Пришлось стоять, а она так устала: больше суток уже провела в пути. Пересаживаясь с грузовика на телегу, а где и пешком, Надя еле добралась до станции.

В поезде тесно и душно. Но всё же колёса стучат, мелькает километр за километром… Скоро Ленинград!

Всюду видны следы войны… А народ уже хлынул в Ленинград. Поезда переполнены. Возвращаются из эвакуации коренные ленинградцы, едут люди, никогда не жившие там. У всех одно желание — помочь возродить город.

В вагоне стало свободнее. Толпившиеся в проходах пассажиры кое-как разместились. Наде тоже удалось пристроиться на кончике скамейки: подвинулась девушка в украинской вышитой рубашке. Она приветливо сказала:

— Попробуйте уместиться здесь. Лучше, чем стоять!

Девушки разговорились. Надя скоро узнала, что спутницу зовут Варей. До войны она с матерью и сестрой жила в Ленинграде. Училась в школе и перешла в восьмой класс. Мать на лето отправила ее в гости к своей сестре на Украину.

— Если б я знала, что так будет, ни за что бы не поехала!

Варя расплакалась, и только из отдельных фраз Надя поняла, что пережила девушка за это время.

Немцы неожиданно подошли к селу, куда приехала Варя. Тетка с односельчанами хотела укрыться в лесу.

— На шоссе нас обстреляли немецкие самолеты. Тетку убили. Я побежала вместе с другими.

Варя замолчала. Надя видела, как тяжело ей. Не расспрашивала. Девушка снова заговорила:

— В Ленинграде дом, где жила моя мать, разрушен. Я всё писала ей, а ответа не было. И вот совсем недавно получила открытку от мамы — она жива! Читаю, и глазам не верю. Я сейчас же в Ленинград поехала. С Украины нелегко было добраться сюда.

В вагоне зашумели.

— Подъезжаем!

Надя и Варя прижались к стеклу. Мелькают обгорелые стволы деревьев, видны развалины, трубы на месте пожарищ. Они стоят как часовые, как немые свидетели войны.

Поезд остановился. Ленинград!

Надя, схватив багаж, хочет первой выйти из вагона.

— Помоги мне! — просит Варя. — Мне надо сдать вещи на хранение.

Надя с удивлением смотрит на большой чемодан.

— Это яблоки для мамы. Она же здесь голодала! — глаза Вари полны слёз и счастья.

Надя и сама бы так поступила, если бы у нее была мама.

И девушка уже не думает о своем желании скорее увидеть город. Она помогает Варе тащить чемодан. С трудом пробираются они вперед. А народу много, все бегут, торопятся. Кругом всё непривычное, невиданное. Остановиться нельзя: людская волна подхватывает и несет.

Идти пришлось далеко. С каждым шагом чемодан казался всё тяжелее. Они уже не несли, а волокли его по земле. В камере хранения большая очередь.

Варя стояла как на иголках. Так невыносимо ждать, когда радость, может быть, совсем близко.

Наде стало жалко девушку:

— А ты знаешь новый адрес матери? Далеко она отсюда живет?

— Совсем близехонько! Если б мне только на одну минутку сбегать, взглянуть на маму?.. — умоляюще шепчет Варя.

Наде тоже хочется уйти скорее с вокзала. У нее есть адрес дальних родственников. Надо их найти. Кто они и примут ли ее — девушка не знает. Как поступить?.. А Варя уже на ходу говорит:

— Подожди меня минуточку, Надя! Я скоро, скоро приду!

Надя осталась с чужим чемоданом. Что делать? Поочередно перетаскивает она чемодан и свои вещи вслед за медленно двигающейся очередью.

Часы идут, а Вари всё нет. Надя достала книгу, попробовала читать. Много раз пробегает одну и ту же страницу — ничего не понимает. Сама всё посматривает на дверь.

В кладовой уже тихо. Пассажиры заходят редко. Они теперь берут обратно багаж.

Надя не знает, что делать. «Брошу ее чемодан и уйду, — думает она. — Почему я должна здесь сидеть? Сосчитаю до ста и уйду!» Сосчитала сто, триста, пятьсот.

Встала, сдала на хранение свой багаж, направилась к двери и… вернулась. Сидит, опустив голову, даже не смотрит больше на дверь.

— Надя, Надюша! Ты здесь! — Варя бросилась к ней. — Я маму нашла! Вот она! — и девушка от Нади бросается к пожилой женщине в черном платке. Та молча, ласково прижимает к себе дочь.

Надя вспомнила свою маму. Ей нелегко смотреть на чужую радость. Она хочет скорее уйти, но Варя с матерью не пускают, зовут ее к себе.

— Надюша, ты здесь целый день сидела голодная, усталая, чужие вещи берегла! Очень ты сердилась на меня? Если б ты знала, что было со мной, когда я увидела маму! Я забыла обо всем — и о тебе, и о вещах. Когда вспомнила, — решила, что ты уже ушла. Даже идти сюда не хотела: мама настояла. И неужели мы тебя отпустим теперь?

Пришлось подчиниться. Пошли пешком, — до Суворовского недалеко. В маленькой комнате сестра Вари уже приготовила чай. Вся семья дружески отнеслась к Наде. И всё же она подумала, что в такой день им лучше было бы остаться одним. Но идти искать родных поздно. Да и намучилась она за день. Ей приготовили постель. Надя лежала с закрытыми глазами. Она слышала радостный шёпот Вари, говорившей с матерью и сестрой, и еще сильнее чувствовала свое одиночество.

Утром она распростилась с новыми знакомыми и пошла искать родственников. Нашла их дом и постучала в квартиру. Ей сказали:

— Такие здесь не живут!

Надя, ошеломленная, стояла на лестничной площадке. В вагоне она старалась представить себе родственников, гадала, как ее примут, но что они не живут здесь — этого она не допускала. «Может быть, ошиблись?» — подумала она и постучала еще раз. Ответ прежний:

— Здесь такие не живут! Спросите в домоуправлении.

Управхоз долго не мог найти в домовой книге названной фамилии. Когда нашел — сказал:

— Да они еще в начале блокады эвакуировались. — Заметив растерянность девушки, он сочувственно добавил: — Может, скоро приедут! Теперь многие возвращаются.

«Многие возвращаются…» — повторила Надя машинально. «Но мне негде жить!» — думала она с отчаянием, проходя по городу, не обращая внимания на широкие улицы, на прекрасные здания. И вдруг — остановилась. Через огромные окна без рам и стекол она увидела синее небо. Вся середина дома провалилась. Крыши не было.

Этот искалеченный дом напомнил девушке всё, что пережил за три года блокады героический город. Теперь она шла, зорко вглядываясь в окружающее.

«Как много разрушенных домов!.. А вот — совсем новый», — мысленно отметила она. Но, подойдя ближе, — поняла: «Да это маскировка! Разрисованная фанера прикрывает развалины дома… Какие тут люди! Они не хотят показывать своих страданий…»

Ей стало стыдно за свое уныние. Тряхнув головой, она бодро подумала: «Да вовсе уж не так я и рассчитывала на родных. У меня же подано заявление в педагогическое училище. Там есть общежитие…»

Девушка спросила у прохожих дорогу и побежала, полная надежды. В канцелярии она узнала, что экзамены уже кончились.

— У меня есть справки. Я опоздала по уважительной причине. Может быть, меня согласятся проэкзаменовать отдельно?

— Переговорите с директором.

— А если меня допустят, в общежитие я могу переехать сейчас или после экзаменов?

— К сожалению, все места уже заняты. Вам нужно было явиться раньше.

Надя растерялась. Тихо отошла в сторону. Безучастно смотрела на подходящую к столу молодежь, повторяя про себя: «Где же я буду жить?».

Этот вопрос встал перед ней сейчас во всей силе. Она не представляла себе, что так может получиться.

Медленно спустилась по лестнице. Приближался вечер.

«Переночую еще раз у Вари. Она, наверно, поможет мне найти квартиру. Или у себя оставит жить. Да я же не записала ее адрес! Название улицы помню. Найду!»

Расспрашивая прохожих, Надя добралась до Суворовского. Дома так похожи! Который из них Варин? Девушка заходит во дворы, поднимается по лестницам, ищет. Но как же найти, когда даже фамилии не знаешь! Отчаяние закралось в сердце. И такой она почувствовала себя маленькой, несчастной. Вспомнился родной колхоз, прощание с отцом и его последние слова: «Доченька, если попадешь в трудное положение, не будешь знать, как тебе поступить, иди в райком».

У постового милиционера она узнала адрес райкома комсомола. Оказалось — совсем близко. Надя поднялась на третий этаж. В приемной много молодежи. Одни здороваются, шутят, другие на ходу договариваются о встречах. Все давно между собой знакомы, связаны общей работой.

Девушка за столом заметила Надю, робко стоявшую у входа. Подошла к ней. Узнав, что она хочет видеть секретаря райкома, попросила немного подождать. Надя старалась привести в порядок мысли. Ей трудно было сосредоточиться. Всё отвлекало. Когда ее позвали к секретарю, она совсем испугалась. В кабинете даже не решилась сесть, хотя слышала приглашение.

— Ваша фамилия Платонова?

— Да, — тихо сказала Надя, не поднимая глаз.

— Вы хотели о чем-то спросить меня?

— Я только вчера приехала. Очень хочу здесь работать с детьми и учиться. Я решила стать педагогом. Но я никого не знаю и пришла к вам.

В райком часто обращались приезжие с просьбой устроить их.

— Вам и жить негде? — спросил секретарь. — С жилой площадью у нас плохо. Много домов восстановлено, но народ всё приезжает и приезжает…

— Пожалуйста, — горячо заговорила Надя, — помогите мне остаться здесь! Я всех потеряла… совсем одна. Хочу именно в Ленинграде работать. Мне легче будет…

Секретарь почувствовал, что Платонова много выстрадала.

— Работа есть, и вас легко устроить, — успокоительно сказал он и позвонил. Вошла худенькая светловолосая женщина с усталым лицом.

— Познакомьтесь, Платонова, с Татьяной Васильевной Зориной. Она у нас заведует школьной работой. Что-нибудь для вас придумает.

Секретарь коротко рассказал Зориной о Наде. Татьяна Васильевна покачала головой.

— С общежитием у нас можно найти работу только в строительных организациях, а вы хотите воспитывать детей…

Наде показалось, что всё кончено, но она не хотела сдаваться:

— Я так мечтала заниматься с ребятами, и именно в Ленинграде. Отдать им все силы, все знания… какие есть…

Секретарь улыбнулся.

— Татьяна Васильевна, поговорите с комсомольцами. Может, временно кто-нибудь приютит ее у себя?

— Пойдемте со мной, — сказала Зорина Наде. — Через час у нас собрание. Я спрошу у молодежи.

В длинной полутемной комнате, вокруг стола, накрытого красным сукном, разместились комсомольцы. Татьяна Васильевна обратилась к ним:

— Товарищи, познакомьтесь: это Надя Платонова. До войны она жила в колхозе. Недавно вернулась из эвакуации. Она сирота: родители у нее погибли. Платонова хочет учиться и работать в Ленинграде, но она никого не знает здесь. Надо где-нибудь поселить Надю. Давайте поможем ей!

Комсомольцы зашумели. Им хотелось выручить товарища, но они не знали, как это сделать. Потом кто-то вспомнил о своей тете: может, она временно пустит?.. Одна девушка пригласила к себе…

— После собрания пойдем вместе, — сказала она Наде.

Через несколько дней Надя нашла себе крохотную комнату, — правда, на время, — и почувствовала себя ленинградкой.

Она прибежала в райком.

— Подумайте! Завтра я перееду в свою комнату! — объявила она.

Платонова с первого взгляда понравилась Татьяне Васильевне.

Круглолицая, с розовыми щеками, с тонкими светлыми косичками, она казалась подростком. Но глаза ее, робость, грустная улыбка говорили о пережитом. Татьяна Васильевна хотела ближе познакомиться с девушкой. Она просто сказала:

— Ты переезжаешь завтра, а сегодня ночуй у меня.

Надя обрадовалась.

После ужина Татьяна Васильевна пригласила ее посумерничать на диване.

— Я люблю, сидя здесь, слушать радио. Особенно музыку. Думается так хорошо, отдыхаешь…

Они молча слушали сонату Бетховена. Потом Татьяна Васильевна спросила Надю, как она жила до войны.

Девушка начала рассказывать тихо, как бы припоминая свою короткую, но полную горя жизнь. Татьяна Васильевна не торопила ее. Постепенно воспоминания увлекли Надю. Она то спокойно и обстоятельно рассказывала обо всех мелочах, то, волнуясь, говорила порывисто, обрывая фразы. Перед Татьяной Васильевной как на экране проходила жизнь этой девушки-подростка.

Глава вторая

— Как хорошо у нас на Шелони весной! Распускаются фруктовые деревья. Ровными рядами тянутся они вдоль берегов. Под нежными цветами не видно веток. Мне всегда казалось — не деревья это, а огромные букеты расставлены по обе стороны реки. Дома совсем тонут в цветущих яблонях и вишнях. А запах какой!.. — восторженно говорит Надя, и кажется, что она чувствует его и сейчас.

Слушая Надю, Татьяна Васильевна ясно представила себе маленький домик, окруженный фруктовыми деревьями, где прошло детство Нади.

Девушка рассказывает, что в доме всегда было прибрано, чисто, уютно. Большие фикусы с глянцевитыми листьями, столетники, герань заполняли зимой комнату. Дарья Васильевна, мать Нади, любила цветы и хорошо их выращивала.

— Мама всё умела. Она много работала, а отдыхала за рукодельем. Какие чудесные вещи она вязала и вышивала! В деревне ее считали мастерицей…

Надя опустила голову и помолчала. Потом, взглянув на Татьяну Васильевну, стала рассказывать об отце. Он был председателем колхоза. Целые дни проводил в поле, в правлении и на молочной ферме. Домой возвращался поздно. И по ночам занимался. Сколько раз, просыпаясь, девочка видела: отец сгорбился за столом; лампа у него зажжена; он заслонял ее чем-нибудь: жалел детей, не хотел, чтоб свет им в глаза попадал… А сам всё перелистывал страницы книг, разложенных на столе, потом что-то быстро писал… Дарья Васильевна ворчала на него: «Ты скоро совсем спать отвыкнешь! Посмотри, какой худущий стал… И на что тебе дались эти книги?». Отец поглядит на нее усталыми глазами и промолчит…

— Один раз мама сильно на него рассердилась за бессонную ночь. Она заплакала, и мне так жалко было ее… «Не сердись, Даша, — успокаивал отец. — Коммунист я и должен много знать. Самому надо во всем разобраться, чтобы колхозникам уметь объяснить…»

Надя задумалась, потом с грустью сказала:

— Не понимала я тогда, Татьяна Васильевна, слов отца. Ребенком была… Теперь бы с ним поговорить!..

В колхозе все считали Платонова самым умным и знающим. В плохую погоду колхозники приходили к председателю, сидели подолгу, что-то обсуждали, спорили. Павел Иванович им всё объяснял, читал газеты.

Каждое лето Надя гостила в деревне, где жила ее бабушка. Она чувствовала себя там маленькой хозяйкой. Ухаживала за курами, убирала в дому, как взрослая. Вернувшись с поля, бабушка хвалила ее. Надя всегда с нетерпением ждала лета, встречи с бабушкой и подругами.

Когда ей минуло семь лет, девочка отказалась ехать к бабушке. Родители понять не могли, почему она осталась дома. Если спрашивали об этом — Надя молча уходила из комнаты. Никто не догадывался, что причиной всему был маленький коричневый портфель. Павел Иванович ранней весной привез его из города в подарок дочке. В портфеле лежали букварь с картинками, тетрадки, карандаши — всё, что нужно для ученья.

Надя очень обрадовалась подарку. Она давно мечтала о школе. Незадолго до начала занятий девочка заявила: «Мама, я скоро пойду в школу!» — «Ты мала, доченька! Придется подождать годик». У Нади глаза наполнились слезами. «Не горюй! — утешала ее Дарья Васильевна. — Зимой папа будет с тобой заниматься. Год пройдет быстро. Ты и сама не заметишь, как станешь школьницей!» Но Надя думала иначе.

Первого сентября Дарья Васильевна рано утром ушла копать картошку. Надя, проснувшись, быстро умылась. Надела новое платьице, взяла портфель с книгами и выбежала из дому. Залитый солнцем сад показался ей необычайно красивым. Среди увядающей зелени хрупки и нежны были осенние цветы. Ветки яблонь нагнулись под тяжестью крупных зрелых плодов. Чудесный ясный день! Тепло грело солнышко, несмотря на раннее утро. Точно в первый раз Надя увидела окружающий мир. Пробегая по дорожке сада, она шептала: «Я не насовсем ухожу, я только в школу. Скоро приду!».

Миновав поле, она увидела одноэтажный деревянный дом, окруженный садом. Сад спускался к самой реке. Сюда она бегала с ребятами купаться. И в школу заглядывала. Знала, где занимаются первоклассники.

В этот день у школы было очень шумно: мальчишки гонялись за мячом, девочки играли в горелки. Надя незаметно проскользнула в класс, забралась на крайнюю парту в уголке. Почувствовала себя совсем одинокой в большом классе. Раздался звонок. Веселые, раскрасневшиеся ворвались в класс ребята. Они ссорились из-за мест. Когда вошла учительница, все затихли, встали.

«Как твоя фамилия?.. Как зовут, сколько лет?..» — начала опрос Раиса Михайловна. Очередь дошла до Нади. Учительница прекрасно знала новичков. Она сразу поняла, что Платонова решила поступить в школу самостоятельно. «Кто тебя привел?» — «Я сама пришла», — ответила тихо девочка, испуганно глядя на учительницу. Наверно, сейчас ее выведут из класса и отправят домой!

Учительница молча смотрела на круглолицую маленькую девочку с большими карими глазами. Надя аккуратно разложила на парте букварь, тетради, отточенные карандаши. Раисе Михайловне это нравилось, но девочке — семь лет. «Ты только через год должна прийти в школу. А сейчас иди домой».

Надя не двигалась с места. Стояла, опустив голову. Крупные слёзы падали на синюю обложку тетради. Десятки ребячьих глаз умоляюще смотрели на Раису Михайловну. «Садись, Надюша!» — сказала она смягчившись.

Занятия начались. Для девочки всё было ново. День прошел незаметно. Прощаясь со школьниками, учительница остановила Платонову. Долго расспрашивала ее. Поняла, что девочка хочет учиться.

Радостная вбежала Надя в кухню. «Где пропадала?» — строго спросила Дарья Васильевна. «Мамочка, меня приняли в школу!»

Девочке казалось, что мать должна радоваться вместе с ней, но та ее отшлепала: «Как не стыдно пугать родителей! Я даже к реке ходила искать тебя!..»

Надя увидела слёзы на глазах матери, бросилась к ней. «Упрямая, своевольная девчонка! Добилась всё же своего!» — В смягчившемся голосе Надя почувствовала прощение, и ей даже показалось, что мама довольна такой настойчивостью.

С тревогой ждала девочка возвращения отца. Еще на крыльце встретила его: «Папа, папа! Я — школьница!» — «Как же, слышал! В колхозе рассказывают о своевольной дочке председателя». У Нади сжалось сердечко: «Неужели сердится?». Она сначала испугалась, стояла, опустив голову. Внезапно повернувшись к отцу, с упреком спросила: «Зачем же ты подарил мне портфель?» — «Ах, вот в чем дело!» Улыбка и веселые огоньки в глазах сразу изменили строгое лицо Павла Ивановича. Смеясь, он приподнял Надю, и девочке стало легко и радостно. «Молодец, дочка! Всегда будь настойчивой. А раз поступила в школу — обязана хорошо учиться».

И Надя старалась. Она переходила из класса в класс. Но арифметика ей давалась трудно. Иногда решает, решает задачку, так и заснет над тетрадкой. Павел Иванович много раз предлагал помочь ей. Дочка отказывалась: «Сама сделаю!». «Сама» — было ее любимым словом…

— Татьяна Васильевна, если б вы знали, как часто мне попадало за это!.. Раз колхозного теленка чуть не погубила. Хотела по-своему воспитать, и опоила его. Мама с трудом выходила. А отец очень рассердился на меня: «Вот всё твердишь — «сама» да «сама»! Надо у старших сначала поучиться, а потом говорить: «Сама! Умею!». Я на всю жизнь это запомнила. Нередко и сейчас, — скажу «сама», и вспомню о теленке…

Татьяна Васильевна улыбнулась.

— А пионеркой ты когда стала?

— В третьем классе. Помню, пулей влетела в дом, увидела отца и крикнула: «Папа, подумай только, нас завтра в пионеры принимают!». Он оторвался от работы, смотрит на меня, улыбается: «Давно я ждал этого; даже подарок тебе приготовил, — и вынимает из ящика стола небольшой пакетик. Развертывает, а в нем — пионерский галстук. — Носи его с честью». Мне хотелось спросить, что такое «честь», но ласковый, взволнованный голос отца поразил меня. Я вдруг поняла, вернее, почувствовала, всю важность этой минуты. Растерянно держала галстук в руках. Не знала, что с ним делать. Собралась надеть, но папа строго сказал: «Нельзя! Завтра в школе тебя примут в пионеры, тогда будешь иметь право носить его». На следующее утро учительница на сборе повязала нам красные галстуки и поздравила со вступлением в пионерскую организацию…

Девушка подробно рассказывала об этом дне. Татьяна Васильевна поняла, что он глубоко запал в память Нади.

Веселая, в праздничном платье, встретила Надю мать. Она обняла дочку, пожелала ей быть хорошей пионеркой. В комнате девочка увидела стол, накрытый белой скатертью, как бывало в праздники. Отец был дома. Он посадил Надю рядом с собой, как почетную гостью. Указывая младшим ребятам на ее красный галстук, сказал: «Сегодня большой день в жизни вашей сестрички. Она стала пионеркой».

Маленький Геня ничего не понял. Пятилетняя Валя посмотрела на сестру с уважением…

— Татьяна Васильевна, всё, что связано с отцом, я особенно хорошо помню…

Надя задумчиво добавила:

— Может быть, потому, что слишком мало мне пришлось его видеть?..

Украдкой смахнув слезу, девушка опять быстро заговорила:

— Когда я кончила начальную школу, папа сказал, что отдаст меня учиться в десятилетку. И вот мы с ним поехали в поселок. Дорога пыльная, ухабистая. Позвякивают бидоны с молоком. Лошадь идет медленно. Я соскочила с телеги. Хорошо идти среди полей! Жаворонки высоко-высоко в небе замерли… «Хором поют. И как здорово у них выходит!» — думала я. Самой захотелось петь, как птицы.

Поселок, куда ехали Платоновы, недавно стал городом, но местные жители всё еще называли его поселком. Длинные улицы, каменные дома, магазины — всё занимало Надю, хотя она несколько раз была здесь раньше. Теперь смотрела на всё по-иному: здесь она станет учиться и жить.

Павел Иванович сдал привезенное молоко, накормил лошадь и сказал: «Теперь пойдем в школу».

Школа стояла в тенистом саду.

Высокие липы и дубы окружали двухэтажный дом школы. Молодая учительница сидела на крылечке. Она увидела Платоновых, приветливо сказала: «Добро пожаловать!» — записала Надю и велела первого сентября не опаздывать.

«Ну, пятиклассница, пойдем теперь к Анне Николаевне, секретарю райкома. Она хотела посмотреть на тебя», — сказал отец.

Они пошли тропинкой через сосновый лес. Легко дышалось смолистым воздухом. Ни малейшего ветерка, даже вершины сосен не качались. Золотисто-розовыми казались стволы. Ветки, крепкие, пушистые, раскинулись на фоне синего неба… Солнце уже садилось. Показался берег Шелони.

«Хорошо как здесь, папа!» — сказала девочка. Ей захотелось спуститься к реке, но отец торопил ее. Вдоль берега тянулись фруктовые сады. Яблони уже отцветали. Словно снегом, белыми лепестками покрылась земля.

У маленькой калитки отец остановился. «Вот здесь живет Анна Николаевна», — сказал он.

По дорожке, посыпанной песком, они подошли к дому, совсем зеленому, — так густо обвил его стены хмель. На скамейке лежал белый пушистый кот. Надя почесала ему за ушками. Кот замурлыкал, блаженно вытянулся.

«Ты уже познакомилась с Белячком?» — Надя повернулась. Женщина в светлом платье, стройная, с русой косой, лежавшей венком вокруг головы, ласково глядела на нее.

«Поздоровайся же с Анной Николаевной!» — сказал отец. Девочка нерешительно протянула руку. Совсем иначе она представляла себе секретаря райкома.

Анна Николаевна ласково потрепала Надю по щеке и пригласила Платоновых в дом. Там она заговорила с отцом о колхозных делах. Девочка с любопытством разглядывала комнату, где живет секретарь райкома. Ей казалось, что такой ответственный человек должен не походить на обычных людей, и дом у него не такой, как у всех. А тут она увидела большую, но простую, светлую комнату с распахнутыми в сад окнами. В ней стояла полка с книгами. На стенах висели картины. И что поразило Надю — это пианино с раскрытыми нотами. «Неужели она сама играет?» — подумала девочка. Хотелось спросить, но Анна Николаевна подошла к столу, где лежали газеты, развернула номер «Правды» и, показывая ее Павлу Ивановичу, озабоченно сказала: «Вы читали — фашисты вошли в Париж. Они двигаются со страшной быстротой. Война разгорается. Заняты Дания, Норвегия, Бельгия, Люксембург, Голландия и почти вся Франция…»

Она подошла к карте Европы, висевшей на стене, и указала на красную линию. «Это линия движения фашистских войск. Я каждый день отмечаю. А вы, Павел Иванович, следите за газетами? Колхозники читают?.. Знают, что происходит в мире?» — «Как же читаем, Анна Николаевна! А вот карту большую я обязательно куплю и повешу в правлении. — Платонов взглянул на часы. — Еще сейчас успею в магазин».

Прощаясь, Анна Николаевна сказала Наде: «Ты всегда можешь приходить сюда. И ночевать оставайся, если захочешь».

До́ма Платоновых ждало большое горе. Дарья Васильевна не вышла, как всегда, им навстречу. Она лежала на кровати бледная, с закрытыми глазами. Муж в тот же день свез ее в больницу. Когда вернулся — сказал ребятам: «У мамы больное сердце. Ей придется недели две там полежать. Надюша, как ты одна со всем справишься?..»

Дети так привыкли, что мама всё сделает, обо всем позаботится. Теперь Наде пришлось заменять ее. Отец с колхозниками работал на сенокосе до поздней ночи, — была самая горячая пора. Надя и раньше часто помогала маме. Ей казалось, что она всё может сделать, но в первый же день своего самостоятельного хозяйничанья девочка поняла, как это сложно. Особенно трудно успеть сделать всё во-время. Пока она выгоняла корову — куры забирались в кухню и такой там кавардак устраивали! От их кудахтанья просыпался братишка. Он гонял кур по комнате. Куры взлетали на стол, на полки, на окна. Роняли горшки с цветами, книги. Генька радостно смеялся, а Наде было не до смеха. Сколько посуды они перебили!

Сестренка Валя чувствовала себя большой, собиралась в школу. Она старалась во всем помогать Наде. А та больше всего боялась за Геню и просила ее смотреть за ним. Мальчик вечно выдумывал новую шалость.

— Ох, трудно было вести хозяйство без мамы!.. — тяжело вздохнула Надя, вспоминая.

— Долго мама пробыла в больнице?

— Около месяца.

— Ты, наверно, измучилась за это время? — с участием спросила Татьяна Васильевна.

— Конечно! А когда приехала мама из больницы — я ее с постели не пускала… «Ты только говори, что надо делать!» — просила ее. Под маминой командой куда легче стало работать, и времени на всё хватало…

Боязнь за мать и желание постоянно быть около нее изменили характер девочки. Часто Дарья Васильевна посылала ее к подружкам, но Надя отнекивалась, ссылаясь на хорошую книжку, которую хочет дочитать. Она стала много думать. Полюбила чтение. Книга Николая Островского «Как закалялась сталь» сделалась ей особенно дорогой. Надя прочитала ее несколько раз.

Об учении в пятом классе она рассказывала мало. Только ночевки у секретаря райкома крепко запечатлелись в памяти девушки.

— Я полюбила дождливую или вьюжную погоду. В такие дни всегда оставалась у Анны Николаевны. С нетерпением ждала тихих вечеров у нее, задушевных разговоров. Анна Николаевна учила меня понимать, в какой замечательной стране мы живем. Часто она рассказывала о детстве Владимира Ильича Ленина, о том, как хорошо он учился и меньше пятерки не получал. В такие минуты я не знала, куда глаза от стыда девать, и потом старалась избавиться от троек.

Анна Николаевна много рассказывала о комсомольцах, о том, как они помогают партии. «А пионеры? — спрашивала я. — Что они должны делать?» — «Учиться, учиться и еще раз учиться, — говорил Владимир Ильич. Никогда не забывай его слов!»

На ярких примерах Анна Николаевна показывала, как развилась и окрепла наша страна под руководством Коммунистической партии.

«А в Европе — война, — рассказывала она. — Как много разрушено английских городов, сколько людей осталось без жилья! Фашистские самолеты как коршуны кружатся над Англией, сбрасывая бомбы на мирных жителей…»

Анна Николаевна объяснила мне, кто такие фашисты, рассказала о их бредовой затее завоевать весь мир. Тогда мне еще трудно было понять всё, что она говорила.

Я училась хорошо и в шестой класс перешла с наградой. Папа собирался по делам в Ленинград и обещал взять меня с собой.

Ленинград!.. Побывать в Ленинграде, Татьяна Васильевна, было моей заветной мечтой. Анна Николаевна когда-то училась там. Она знала все места, где жил и выступал Владимир Ильич. Я хорошо запомнила ее рассказы. И вот теперь моя мечта сбывалась!

Я считала часы и минуты. Не зная, куда девать время, я уходила в сад. Подвязывая ягодники, всё думала о Ленинграде.

Распускались цветы. Над ними жужжали пчелы, шмели, толклись бабочки. Радостные песни скворцов звенели в воздухе. Так хорошо было у нас в саду!

Однажды вечером мы с мамой пошли на речку мыть посуду. Там было еще лучше. Залюбовавшись закатом, мы не могли уйти с берега. И не мы одни: много колхозников пришло отдохнуть на Шелонь. Везде слышался говор, то тихий, то громкий, детский смех. По реке плыли лодки. Пройдут они — и снова река как зеркало, ровная, блестящая, и только песни с лодок еще долго звучат… Татьяна Васильевна, я никогда не забуду этого вечера!.. А каким страшным был следующий день!..

Надя вся дрожала. В ее широко раскрытых глазах застыли скорбь и горе. Зорина обняла ее и ласково прошептала:

— Тебе тяжело. Не вспоминай больше!

Девушка словно очнулась. Проведя рукой по лбу, она твердо сказала:

— Нет, нет, я расскажу!..

Надя хорошо запомнила этот день. Она сидела на скамейке около дома и читала. Было жарко. Во дворе сонно бродили куры. На грядках распускались красные маки. Они горели на солнце, поражая своей яркостью.

Тишину июньского дня разорвали взволнованные голоса. Надя выбежала за ворота. Трудно было понять, что случилось. Одно слово — «война!» — доносилось отовсюду. Колхозница, вернувшаяся из поселка, возбужденно рассказывала соседкам: «Германия напала на нашу страну! Немецкие войска уже перешли границу!..»

И как-то в одно мгновенье оборвалась мирная жизнь колхоза. В каждом доме, в каждой семье поспешно собирали кого-нибудь на фронт. С болью провожали близких, дорогих сердцу людей.

Вскоре мобилизовали и Павла Ивановича. Отправляя мужа, Дарья Васильевна просила его не бояться за них. Сказала, что Надя справится с хозяйством, а она заменит бригадира на молочной ферме.

Вечером отец забежал домой сообщить, что его часть стоит пока за рекой, недалеко от деревни. Он посоветовал посылать к нему Надю, если у колхозников будут срочные вопросы. Обращаясь к дочке, он добавил: «Пришло время, когда и детям надо помогать Родине. Понимаешь, дочка?». Конечно, Надя понимала это, и охотно согласилась быть связным между колхозом и отцом. Девочка умела грести и управлять лодкой. Она перевезла в лодке Павла Ивановича обратно за реку, и отец указал ей место их будущих встреч.

Опустел колхоз. В нем остались женщины, старики и дети. Всё молодое, сильное население ушло на фронт. Трудно было заново налаживать жизнь. Да и тревога за ушедших сжимала болью сердца.

Дарья Васильевна по ночам ворочалась и тяжело вздыхала. И не одна она. Все женщины знали, что ни на минуту не должна замереть колхозная жизнь. А справятся ли они? Смогут ли заменить ушедших мужчин?

И вот в эти трудные дни в колхоз приехал секретарь райкома. Анна Николаевна рассказала собравшимся колхозникам о продвижении фашистских орд, о создании Комитета Обороны, в руках которого сосредоточена вся власть в государстве.

— По призыву партии на помощь Красной Армии поднимается весь наш многомиллионный народ. В Москве, Ленинграде и других городах создается народное ополчение. Отдадим же и мы, товарищи колхозники, все силы, вою волю делу разгрома врага. Пусть одна мысль — мысль о фронте — владеет нами в это тяжелое время. Пусть каждый почувствует себя бойцом, ответственным за свою работу.

Эти задушевные слова дошли до каждого сердца. Женщины еще яснее осознали опасность, грозившую Родине, почувствовали, что личное горе не должно заглушать заботу о стране.

Родилось горячее желание ответить на призыв партии самозабвенным трудом. Выпрямились согнутые спины. Потухшие глаза заблестели. Женщины с небывалой силой взялись за порученное им дело. Они быстро, продуманно распределили обязанности.

Прежде чем отправляться за реку, Надя заходила к новому председателю колхоза. Это была их соседка Феня, молодая энергичная женщина. Она обстоятельно рассказывала Наде, о чем спросить отца. «Тут в записке всё есть. Если ему некогда будет писать, пусть скажет тебе. Только не перепутай, смотри!»

Надя запоминала и добросовестно исполняла поручения. Она радовалась, что может быть полезной колхозу.

В один дождливый, ветреный день Надя с трудом отвязала лодку. Едва успела вскочить в нее — ветер подхватил и понес вниз по течению. Девочка испугалась, но мысль, что отец ждет ее, заставила победить страх. Напрягая все силы, она повернула лодку и гребла, ни на минуту не оставляя вёсел; всё же ее сильно снесло. Крепко привязав лодку к дереву, она прямо через луг побежала к условленному месту. Мешала идти трава — густая, выше головы. Надя боялась, что отец не сможет дождаться ее, уйдет. Поднявшись на пригорок, заметила удаляющуюся фигуру.

«Папа, папа!» — кричала девочка, догоняя его. Отец остановился: «Я думал, ты уже не придешь!». — «Ве-ветер ме-шал!..»

Запыхавшись, она не могла говорить. Молча подала записку Фени. Павел Иванович пробежал ее глазами. Что-то быстро написал на другой стороне. Торопливо взглянул на часы: «Мне надо возвращаться… Надюша, ты больше не приходи сюда. Нас здесь не будет…»

Надя испуганно смотрела на отца. Она не могла, не хотела верить, что видит его в последний раз.

«Прощай, дочка! Ты уже большая, сильная… Помогай матери. Береги сестру и брата. А если сама не будешь знать, как поступить, — иди в райком. Там старшие товарищи укажут, помогут советом».

Павел Иванович крепко поцеловал девочку и быстро пошел вперед. Надя будто очнулась. Бросилась за ним. Он обернулся и серьезно сказал: «Ты — пионерка! Будь мужественной!».

Девочка остановилась. Она молча смотрела вслед уходившему. Вот он скрылся в низинке… Опять его видно: поднимается на горку… Остановился, машет ей… Надя закричала сколько есть мочи: «До сви-данья, па-па-а!..»

Долго стояла девочка среди поля. Думала: «Может, еще увижу!».

Дождь давно прекратился. Затих ветер. Лучи заходящего солнца пробежали по спокойным деревьям. Еще белее стали стволы берез…

С фронта шли тревожные вести: немцы продвигались в глубь страны.

Колхоз, где жила Надя, стоял в стороне от железной дороги. Первые дни здесь редко нарушалась тишина. С приближением врага всё резко изменилось. Жители поселка и соседних деревень ушли рыть окопы. По реке плыли баржи с эвакуирующимися. На проселочных дорогах в тяжело нагруженных телегах ехали женщины и дети. Прифронтовое население уходило в тыл.

Большими стадами гнали скот. Ржанье лошадей, мычанье коров наполняло деревенскую улицу. Проходили стада, — и тишина ненадолго возвращалась.

— Мне тогда очень хотелось, Татьяна Васильевна, понять, что происходит. Одна я осталась. Папы не было, маму я целыми днями не видела. Она была поглощена работой в колхозе. Я собиралась повидать Анну Николаевну, но тетя Феня сказала: «И не думай! Ее поймать нельзя. Она за весь район отвечает. Дела-то сколько!..»

Но Анна Николаевна заехала и в наш колхоз. Она распорядилась, чтобы девушки и бездетные женщины немедленно погнали лошадей, коров и мелкий скот в глубь страны.

Выходя из правления, она заметила меня и подозвала к себе.

«Прощай, Надюша! Скоро и вас эвакуируют. Не забывай меня, пиши. Впрочем, куда писать?» — задумчиво сказала Анна Николаевна и обняла меня на прощанье.

«Эвакуируют… Какое непонятное слово!» — думала я.

Мама сказала, что скоро мы уедем. «Куда, мамочка?» — «Еще не знаю. Видишь, сколько народу переселяется. Куда-нибудь направят и наш колхоз». — «А как же хлеб на полях? А наш сад?..» — «Забудь об этом, дочка. Война ни с чем не считается. А хлеб мы подожжем, не оставим врагу!»

Бомбили уже соседние деревни. Внезапно зашатался наш дом.

Раздался сильный удар. Прижав к себе Геню и Валю, мама с ужасом смотрела в распахнувшуюся дверь. Я выбежала во двор. Там метались куры, выла собака. А сада узнать было нельзя! Землю засыпали незрелые яблоки и вишни. Торчал голый, почерневший ствол самой большой яблони. Ее вершинку как ножом срезало и забросило на грядки с огурцами.

«Проклятые, проклятые фашисты!» — твердила я, и такая злоба во мне вспыхнула! Я подбежала к кусту крыжовника. С остервенением срывала ягоды и топтала их ногами: «Ничего, ничего не оставлю фашистам!».

Снова загудел мотор. Самолет летел неторопливо, словно высматривая добычу. Послышались глухие удары. В деревне за Шелонью поднялось несколько черных столбов дыма. С криком: «Заречье горит!» — я побежала домой.

У крыльца стояла телега. Мама и тетя Феня торопливо укладывали в нее вещи. Посадив ребят, мама передала мне вожжи. Сама еще раз подошла к двери, дернула ее за ручку, как бы проверяя — хорошо ли заперла. Постояла немного на крылечке и медленно вернулась к телеге.

«Отправляйтесь скорее! Давно пора», — торопила тетя Феня. Она пошла проверять в других дворах, все ли с детьми выехали.

Колхозные телеги шли медленно, гуськом. Мелькнула голубая полоска реки. Мама печально глядела на разгоравшийся в Заречье пожар. «Дотла выгорит!.. Спасать некому; оттуда все выехали». — «А бабушка? Она с нами поплывет?» — «Нет, дочка! Бабушка не хотела бросить колхозных коров. Ушла с молодежью гнать стадо».

Тихая, спокойная лежала Шелонь. У берега виднелась большая баржа. Лошади пошли к ней прямо полем. Давили созревающую рожь. Я смотрела на помятые, затоптанные стебли и думала: «Как папа учил нас беречь каждый колосок! А сейчас?.. Пусть всё, всё затопчут! Только бы врагу ничего не осталось!». И будто в ответ на мои мысли над западным краем поля поднялись клубы черного дыма. Это колхозники зажгли рожь…

На барже плыли несколько дней. Геня заболел в дороге воспалением легких. Платоновым пришлось высадиться на берег и поместить его в больницу. Остальные колхозники не могли ждать и поплыли дальше.

После месяца вынужденной остановки двинулись и Платоновы. Геня и Валя не отходили от окна вагона. Ехали долго, с пересадками. Детям всё было ново. Незнакомые места, люди… А как шумно на станциях! Придерживая рукой братишку, Надя высунулась из окна. На соседнем пути остановился воинский поезд. «Это солдаты на фронт едут. А мы — на север», — объяснила Надя Гене. Глядя на выскочивших из вагонов офицеров, она подумала: «Где-то папа?». Военный состав двинулся дальше. Он очень длинный. «Сколько пушек!» — кричит Геня. Грохот проходящих платформ заглушает слова. Мальчик всё спрашивает, а Надя только кивает головой. Разобрать, что он говорит, нельзя…

До войны Надя ничего не видела, кроме своей деревни да маленького районного города. А за время эвакуации сколько километров она проехала! Девочка увидела богатства родной страны, ее необъятные просторы.

Вот и станция, где им надо выходить. Проводник помог Дарье Васильевне высадить ребят, подал вещи. Короткий свисток — и поезд ушел дальше.

Мать и трое ребят одиноко стоят на платформе маленькой станции. Уже вечереет. Зябко, мокро. Холодный ветер треплет легкие пальтишки.

«Подождите здесь», — говорит мать, направляясь к станционному домику. Трое ребят остаются ждать ее, сидя на чемодане, прижавшись друг к другу.

Наде кажется, что здесь, в незнакомом месте, они совсем, совсем одни…

Раздались чьи-то голоса. В темноте мелькнул огонек фонаря. Мать в сопровождении двух женщин подошла к детям. Одна из них взяла Геню на руки и сказала: «Идите, девочки, за нами!».

И как-то очень скоро дети оказались в натопленной избе. Большой стол, вымытый до блеска, окружен широкими лавками. На столе — караваи, прикрытые белым полотенцем. Пахнет свежеиспеченным хлебом.

Хорошо сидеть в теплой, светлой избе! Женщины угощают мать и озябших детей горячей картошкой, молоком. От усталости и пережитых волнений трудно есть. Глаза слипаются… Чьи-то заботливые руки раздевают ребят, укладывают спать. Надю кто-то прикрыл полушубком. Ей так хорошо!.. Она никого здесь не знает, а чувствует себя как дома. Еле слышит голос матери… Старается понять, что та спрашивает, и не может — засыпает…

Утром Дарья Васильевна с помощью хозяек устроила все дела.

«Жить мы будем не здесь, а в двадцати пяти километрах от станции», — сказала она Наде. Сердечно поблагодарив гостеприимных женщин, Платоновы поехали дальше.

В телеге, лежа на мягком сене, дети с любопытством разглядывали лесную дорогу, поля. Постепенно их укачало, и они сладко заснули. Дарья Васильевна тоже задремала. Ее разбудил громкий голос возницы: «Приехали! Вот правление колхоза».

Мать вылезла из телеги. Стряхнула сено, приставшее к платью. Поправила волосы и поднялась на ступеньки крыльца.

Платоновы оказались первыми эвакуированными, попавшими в эту деревню. Марья Кузьминична, председатель колхоза, приветливо встретила их. Она предложила Дарье Васильевне самой выбрать себе комнату: «У нас многие ушли на войну. Избы — большие. Наверно, вас охотно примут в любой дом…»

— Мне, Татьяна Васильевна, понравился домик на окраине. Там было совсем как у нас: цветы под окном и березы у самого дома. Только яблони не росли… Хозяйка домика вместе с дочерью жила в одной комнате. Во вторую половину избы пустили нас. Хозяйка погладила Геню по светлым волосам, сказала: «Какой он у вас худышка да зеленый!.. Война и таких птенцов не пожалела: выбросила из родного гнезда». Она оглядела два небольших узелка с нашими вещами, шепнула что-то дочери. Та позвала ребят и тихо вышла из избы. Когда все ушли, мама устало опустилась на скамейку: «Вот мы и на месте! До конца войны тут, наверно, останемся…» И только тогда я поняла, что здесь мы должны долго жить. И я так испугалась!

— Почему, Надюша?

— Как — почему?.. После нашего дома, где всё было так налажено, жить в этой пустой избе… У нас же, Татьяна Васильевна, ничего не было: ни денег, ни вещей!.. Мама сидела, опустив голову. И так мне стало жалко и ее, и нас! Я не выдержала и заревела, прижавшись к ней. Мама вздрогнула, приласкала меня и совсем спокойно сказала: «Давай устраиваться. Ты где хочешь спать?» — «А на чем, мамочка?» — «Пока на полу, а потом что-нибудь придумаем».

Мама развернула узел, вытащила две небольшие подушки и тоненькие одеяла. Я подержала их в руках и положила на скамейку. В это время широко распахнулась дверь, и в комнату ввалились Геня с Валей, держа за углы мешок с соломой. «Это постель мне и маме! Я сам набивал», — заявил Геня.

Следом за ребятами вошла дочь хозяйки, тоже с мешком соломы. Девушка шагала очень осторожно и всё-таки едва не упала, наткнувшись на брошенный узел. Подбежав к ней, Надя увидела нежное, молодое лицо, изрытое оспой, и плотно закрытые глаза. «Вы не ушиблись?» Она подняла голову, как бы силясь разглядеть девочку, и тихо ответила: «Нет, что вы! — Помолчав, добавила: — Я незрячая и часто падаю».

«Слепая!» — подумала Надя и невольно потянулась к ней. В девушке ей всё нравилось: тихий, мелодичный голос, стройная фигурка, слегка вьющиеся каштановые волосы, туго заплетенные в косу. Не хотелось верить, что глаза ее никогда не откроются.

Девушку звали Аней. Она в детстве заболела оспой и потеряла зрение.

«Ей, должно быть, лет семнадцать», — думала Надя, устраивая постели. Аня снова появилась в комнате с ведром и с посудой: «Это вам мама послала. Воду можно брать в колодце».

Девочке хотелось сейчас же вместе с Аней пойти во двор, посмотреть, где находится колодец, но в это время вошла хозяйка с кипящим самоваром. Геня закричал от радости: «Тетя Саша, у нас дома такой же самовар!»

Должно быть, мальчуган полюбился хозяйке. Она сама усадила его на лавку и налила, ему молока в чай. А Наде с матерью смущенно сказала: «Не обессудьте! Коровы у меня своей нет…»

За чаем тетя Саша разговорилась с Дарьей Васильевной, сразу же перешла на ты и стала звать ее по имени. «Значит, ты была бригадиром на ферме? Теперь поступай к нам! Мы с тобой соревноваться начнем. Я дояркой работаю».

Платонова охотно согласилась. Ребят и все заботы по хозяйству она поручила Наде. Девочке было трудно, — ей часто нечем было накормить ребят досыта. Младшие, особенно Геня, постоянно просили есть. Надя не знала, что делать. Аня, как всегда, выручила ее: узнав от Нади, как трудно ей накормить ребят, Аня на другой же день послала Платоновым деревенских детей. Они взяли ребят с собой в лес, показали им ягодные и грибные места.

Потом они все дни проводили в лесу. Там наедались ягодами, и домой приносили полные корзины. Аня научила Надю сушить грибы, нанизывая их на тонкие лучинки. А сколько черники, малины они заготовили на зиму!..

Аня работала в яслях, и Надя не могла понять, как же она без глаз справляется там? «И ребята тебя больше, чем других, любят!» — удивилась она.

Радостная улыбка озарила лицо слепой. «Знаешь, — сказала Аня, — главное — пригреть сирот, обласкать их. А это и без глаз можно! — И, помолчав, прибавила: — Лишь бы сердце горячее было… А война — большое горе, и все должны в такое время работать. Вот и для меня нашлось дело!..»

Надя рассказывала бодро, но Зорина понимала, как трудно было тринадцатилетней девочке справиться с недетскими обязанностями и как помогли ей терпение и мужество ее слепого друга — Ани, которой она старалась подражать.

Всё дольше оставалась Дарья Васильевна на ферме. Она ни от какой работы не отказывалась. Бригадирша не раз останавливала ее. Говорила: «Надорвешься! Смотри, как у нас похудела…»

«Ничего, — отвечала та. — Теперь война. Мы должны работать больше и лучше, чем прежде».

Она так и работала. А придя домой, старалась помочь дочери. Начинала стирать, мыть пол. Надя обижалась и сердито твердила: «Сама сделаю!».

Мать не журила, как прежде, девочку за эти слова.

Прошли теплые дни. Климат здесь был суровее, чем в родных местах. Быстро, как-то внезапно, наступила осень. Печальна осень на севере. Постоянные дожди. Ветер резкий, холодный. Быстро темнеющий день…

Несколько раз в месяц мать после работы ходила в кооператив за продуктами. Надя просила поручать это ей, но мать отказывалась. Она жалела дочь и боялась за нее: путь неблизкий, три километра, да и волки стали показываться.

Однажды Дарья Васильевна задержалась на скотном дворе. Когда пошла в магазин, уже темнело. Накрапывал дождь. Переходя речку по скользким мосткам, она упала в холодную воду и не вернулась домой переодеться. Пошла мокрая дальше.

На обратном пути дул холодный ветер. Повалил снег. В обледеневшей одежде, прозябшая до костей, вернулась она домой.

Напрасно Аня с детьми растирала ее окоченевшие ноги. Напрасно старалась Дарья Васильевна победить слабость… Через три дня ее, потерявшую сознание, увезли в больницу.

Теперь окончательно все заботы легли на Надю. Она осталась единственным работником и кормильцем семьи…

Испуганные ребята молча сидели в уголке.

«В суете я даже не накормила их», — подумала Надя и стала накрывать на стол.

В комнату вошло несколько женщин.

«Ты не горюй, Надюша! — сказала Марья Кузьминична. — Мать скоро поправится. Если что надо — прибегай прямо ко мне. Здесь Аня вам поможет».

«А мне можно навестить маму?» — робко спросила Надя.

«Что ты, это далеко! И мать не велела: боится, что простудишься. Дарью в больнице мы сами станем навещать. За нее не бойтесь! Поправится! Недели через две обратно привезем…»

Весь вечер просидели колхозницы с ребятами. Геня даже смеяться стал.

Когда ребята заснули, тишина комнаты, пустое место, где спала мать, — всё напоминало о ее болезни. И такой одинокой, несчастной почувствовала себя девочка! Она не могла, не хотела спать. Взяла Генин чулок, собралась заштопать его, да так и не прикоснулась к работе.

«Наденька, родная моя!» — Аня незаметно подошла и крепко обняла девочку. А потом заговорила с ней, стала рассказывать о малышах в яслях:

«У некоторых отцы убиты на фронте. Малютки остались сиротами. Сколько горя принесла война, непоправимого горя! А ты, Надюша, не печалься. У тебя всё будет хорошо. Давай я тебя уложу сегодня!»

И слепая девушка по-матерински укутала ее одеялом.

Лежа в постели, Надя думала о мужестве своей подруги, и ей самой захотелось походить на Аню, научиться так же стойко переносить все трудности.

Утром Надя проснулась рано. Ее спокойное настроение подействовало и на ребят. Из-за ненастных осенних дней они сидели дома и скучали. Чтоб занять их, вечером Надя пошла в избу-читальню за книгами. Там сидело несколько колхозниц. Заведующая читала им вслух газету.

Надя выбрала книги, а уходить ей не хотелось. За это время, занятая домашними работами, она мало читала. О событиях на фронте знала только по рассказам. И вот теперь ее потянуло больше узнать о войне, самой прочитать газету…

Она сговорилась с девушкой-избачом. Та обещала после закрытия читальни давать ей газету на ночь.

«Только не изорвите, не потеряйте!»

«Разве можно! — даже обиделась Надя, пряча газету под пальто.

До́ма она позвала Аню:

«Я газету принесла и книги. Если хочешь — приходи!»

Аня обрадовалась. Когда все расселись, Надя прочитала вслух газету и вытащила книгу.

«Я старалась взять такую, чтоб была всем понятна. И, мне кажется, «Чук и Гек» Гайдара заинтересуют всех».

И книга действительно захватила их. Несколько раз Надя порывалась закрыть ее, уложить ребят, но это было невозможно. Аня тихо брала ее за руку и умоляюще говорила: «Читай дальше!».

И только окрик тети Саши: «Анна, из-за тебя я просплю завтра!» — заставил девушку оторваться от книги. Надя и не знала, какую большую радость доставила она слепой!

Теперь все вечера она читала вслух, и сменяла одну книгу на другую.

Аня тоже старалась облегчить жизнь подруги. Но не любила, когда ее благодарили. Сердито говорила:

«Разве ты не так бы поступала? У всех у нас общее горе. Я прежде неверно думала… какой-то лишней себя считала, сторонилась от жизни. Уверяла себя: без глаз ничего нельзя сделать. А теперь я словно переродилась. Нашла свое место. Работаю целый день, и всё мне кажется мало. И слепота уже не так мучает…»

Надя, как и все в колхозе, готовилась к великому празднику Октябрьской революции. Она всё прибрала в своей комнате и начала мыть пол у Ани. В это время пришла тетя Саша.