Предисловие

«Небесный корабль» — одно из последних произведений Софуса Михаэлиса, известного датского писателя-романиста, драматурга и поэта.

Софус Михаэлис, сын бедного ремесленники, получил, по счастливому стечению обстоятельств и благодаря своим блестящим способностям, весьма солидное образование. Прекрасное знание иностранных языков: французского, немецкого и латинского облегчило ему серьезное изучение увлекавшей его истории искусства, и он еще в молодые годы приобрел репутацию компетентного и отличающегося тонким вкусом художественного критика.

В изящной литературе Софус Михаэлис дебютировал 23-х лет от роду (1882 г.) сборником стихов, обнаруживших в нем не только восторженного поклонника красоты, но и чуткого, сознательного художника-творца.

Еще больше укрепил за ним эту позицию роман «Остров любви» (1895 г.), настоящая поэма в прозе, насквозь пропитанная культом прекрасного и представляющая оригинальное сочетание романтической поэзии, народного эпоса и реалистически-смелых описаний средневекового быта. Эти описания составляют культурно-историческую рамку ярко и — сочно написанной картины любви героев.

Влюбленность в средние века, с одной стороны, и влияние Флобера, с другой — Софус Михаэлис сам перевел на датский язык «Саламбо» и «Искушение св. Антония» — отразились затем в целом ряде оригинальных, стилистически-выдержанных произведений — романов и новелл, завоевывавших автору все более и более видное место в датской литературе. Всеевропейскую же известность имя Софуса Михаэлиса получило после того, как драма его «Революционная свадьба» (1906 г.) обошла буквально все европейские сцены. Драма «Св. Елена» имела почти такой же успех. В 1912 г. вышел также посвященный судьбе Наполеона монументальный роман «Вечный, сон», а в 1914 г. роман из времен греко-персидской войны: «Эллины и варвары».

Вперемежку с упомянутыми произведениями в прозе Софус Михаэлис писал и стихи, полные настроения и отличающиеся техническим мастерством, составившие затем сборники: «Солнечные цветы» и «Цветочный дождь».

Выбор тем вообще обусловливается у Софуса Михаэлиса его высокою художественною культурой, а их разработка — его художественною натурою. Характерные черты его творчества — стилистическая изысканность, яркая красочность, граничащая с цветистостью, богатство фантазии и солнечная радость жизни, соединенная с культом красоты.

В «Небесном корабле» (1921 г.) на эти черты как-будто наброшена легкая дымка возрастом автора (род. в 1865 г.) и условиями современности: роман написан под впечатлениями мировой войны. Они заставили Софуса Михаэлиса на время отвратить взоры от любимой, прекрасной и греховной земли и искать мира, гармонии тела и духа на иной планете. Многое в романе, в особенности же самое заключение его, не позволяет однако поверить, что сам автор остался доволен тем разрешением земных противоречий, земной борьбы за существование, которое нарисовала ему его фантазия, унесшись межзвездные пространства.

Анна Ганзен.

20/XI 1924 Г.

I

Озеро Неми

Оно неизгладимо запечатлелось в памяти Эрколэ Сабенэ. Навевало ему нежнейшие мечты. Как мечта, было само озеро в глубине старого кратера. Ртутью сверкало там, словно на дне зеленой яшмовой чаши, улыбаясь ослеплявшему его солнцу. Зеркало, оброненное Дианой! Затуманенное дыханием незримых уст богини, подергивающееся рябью от их дуновения, отражающее золотом солнца пронизанную лазурь — прикованный к земле распаленный взор.

Не ветер, самый воздух, струясь, рябил чуткую гладь озера, образуя как бы мигающее веко над оком озера. С глубины сотен футов, с самого дна смотрела из-под мигающего века душа озера. Прохладное, живительное, зеленое и нежное заполняло оно круглою жемчужиною замкнутый кратер, откуда тысячи лет назад преисподняя изрыгала в небо алое пламя, выплескивая расплавленные гранит и базальт.

Зияющая рана земной коры затянулась, лава застыла по краям, образовав водоем, где бесчисленные горные ручьи сливались в озеро. Котел, кипевший пламенем, наполнился живительною влагою и обвился зеленью виноградников, каждое лето высоко вздымавших свои гроздья на пирамидальных подставках.

Явилась Диана и поселилась на склоне кратера, укрыв свой алтарь за темными дубами, шепчущими кипарисами, зыбкими пиниями. Все здесь жило и дышало ею. С ее распущенных волос скатывались бронзовые шишки — головные украшения, пряжки и сережки. Ее сандалиями примят был мох под пиниями. От ее тела струилось пряное тепло, когда она сидела на солнце, на террасе своего храма, с улыбкой дыша на озеро, наводя на него сизый налет спелого винограда.

Мечтательно бродил Эрколэ Сабенэ по тихому саду цезарей, одиноко блуждал по извилистым дорожкам, между туфами, опутанными длинными водорослями, по которым струилась ключевая вода.

К ногам его свалилась кипарисовая шишка — сережка невидимой богини, духом которой веяло здесь от всего. Недаром шептались кипарисы. Сонные мирты струили аромат. Лавры задумчиво прикрывали своими длинными узкими листьями пышные желто-зеленые кисти цветов. В их фиолетовой тени черными бусами рассыпались плоды.

У самого края кратера лежала колонна, поросшая мхом, но разбившаяся, очевидно, недавно, так как излом сверкал чистою мраморною белизною. Эрколэ Сабенэ присел на колонну — остаток, храма Дианы — и погрузился в созерцание зеленого, незрячего, загадочного ока озера.

Там, на глубине сотен футов под водою, затонула глава древней истории, как сухая листва, опавшая с древа минувшего. На этих водах красовался некогда императорский корабль — настоящая сказка из бронзы, мрамора и цветного дерева. Под сенью пурпуровых парусов белели статуи. Золоченые реи струнами эоловых арф тянулись над белым мрамором. И все это поглощено озером. Тысячи две лет единственным живым экипажем затонувшего корабля были рыбы, немые пловцы, молча скользившие между мраморными обломками и бронзовыми скелетами. Частица фантастической древности затонула здесь со всем живым и мертвым грузом; погрузилась на дно греза императора, римская Атлантида в миниатюре, на дно вечно спокойного, невозмутимого озера. Эрколэ Сабенэ видел в музее извлеченные из воды мраморные останки сказки, словно изъеденные волчанкой; бронзовые волчьи головы с огромными кольцами в зубах; свирепый пламенный лик Медузы, подернутый ядовитой зеленью патины; опаловые и радужные стеклянные сосуды, словно преломившие в своих стенках самое солнце древности.

Корабль… императорский корабль… мечта повелителя… игрушка, затонувшая в купальне Пана. Мыльный пузырь, засверкавший по прихоти тирана и растворившийся, подобно жемчужине, в «живом серебре» озера Неми. Сама история, бесследно канувшая в Лету, в бочку Данаид, пробуравленную Вулканом.

Эрколэ Сабенэ очнулся от грез, заслышав над собой быстрое, шумное стрекотание, будившее эхо в тихом, прозрачном воздухе, стеклянным колпаком нависшем над озером.

Да, вот он, дивный прогресс, волшебный дракон изобретателей, стрекочущий триумф современного революционного духа: «Глядите на меня! Это я разрешил величайшую проблему! Я претворил в действительность мечту тысячелетий, выковал крылья для плеч человечества. Слушайте, как я могуч! Силою взрывов я преодолеваю закон тяготения, отрываюсь от грузной земной массы. Я похитил тайну полета у птиц небесных. Я создал летунов, более крупных и могучих, нежели когда-либо снилось самой природе!»

Да, это мчался гигантский летучий ящер техники, несомый богатырскими крыльями, управляемый человеческим мужеством, мчался, со свистом рассекая чистый прозрачный воздух, но за собою оставляя клубы зловония. Не птица, нет, искусственный, механический, бездушный дракон. Воплощенная воля, воплощенная сила взрыва.

Эрколэ Сабенэ погрузился в раздумье. Он, как почти все люди, был натурой двойственной. Или вернее: в нем жил раздвоенный язык, постоянно споривший сам с собою. Это не был — по банальному выражению — «голос совести» с его кротко-укоризненным, наставническим тоном. Нет, в душе Эрколэ Сабенэ препирались два острых Терситовых жала, похожие на двух змей, дыбом поднимавшихся на своих хвостах и обливавших друг друга желчью.

Эрколэ Сабенэ соединял в себе консервативное упрямство осла и мятежный задор дикой кошки. Наивность и горький опыт жизни. Суеверие и скептицизм, Оптимизм и цинизм. Да, раскол в его душе был настолько глубок, что он одновременно мог быть и шовинистом и космополитом, юдофилом и юдофобом, верующим и неверующим. Благодаря такой двойственности, он мог с жаром славословить изобретателей, как героев духа, и в то же время говорить, что не находит слов достаточно заклеймить этих «техников», которые каждым новым своим «изобретением» все больше и больше вытравляют из мира всякое духовное начало.

И в данную минуту Эрколэ Сабенэ, стоя на берегу озера Неми, стал изрыгать хулы вслед этой «человеческой птице», якобы олицетворявшей высшее достижение человеческого духа. А в сущности-то, если рассуждать здраво, что это, как не отвратительный стрекочущий аист, пускающий из-под хвоста струю зловония?.. Как не грубая и неуклюжая «Deus ex machina», которая с помощью грубейшей двигательной силы — силы взрыва — отделяется от земли и с шумом и смрадом устремляется в небесные сферы?.. У руля же сидит сам «герой», кичливый дерзкий фигляр, и «смердит» в облаках, и кувыркается в воздухе, и проделывает разные другие глупейшие акробатические штуки. Ну, видано ли когда-нибудь, чтобы, например, орел кувыркался в воздухе или ласточка вертелась мельницей? Летательный аппарат совершенно так же гениален и материален, так же бездушен и груб, как всякое другое техническое изобретение, имитирующее природу применением грубой движущей силы и механики. Какой прогресс! От очаровательных парусных судов, что носились по волнам океана, подобно лебедям с распущенными крылами — к тяжеловесным колоссам с набитыми углем легкими, с хрипом и храпом ползущим по воде! Механические киты, неповоротливые, неуклюжие! А в полное подражание этим чудовищам, чтобы не отстать от них и в нырянии, додумались накачивать им в брюхо воды. И все-таки какое мертвое и варварское подражание природе эти подводные лодки! И как груба, бездушна цель!

Да, сама жизнь показала, насколько бездушна человеческая механика. Любая птица, парящая в воздухе, может пристыдить человека-летчика с его шумным пропеллером. Лишь в тот день, когда стрекочущий дракон перестанет двигаться в воздухе силою вонючих взрывов, научится скользить с бесшумной грацией ласточки или сокола, лишь тогда можно считать, что человек выучился летать. Разве не недостойная двигательная сила — гремучий газ?.. Увы! Люди превратили природу в кузницу.

И все же глаза Эрколэ Сабенэ сверкали, когда он следил за летчиком, кружившим над озером Неми. Тот, там наверху, тоже наверно прилетел сюда с целью насладиться на просторе красотами природы. Аппарат властно рассекал пространство, а края кратера салютовали, эхо отбрасывало звуки от одного края к другому.

Но, основательно обругав про себя «дракона», Эрколэ вдруг загорелся восторгом и пожалел, что не сам парит там наверху, в кожаном костюме, гордый, как бог, с глазом циклопа и с сильно бьющимся от дерзкого полета сердцем. Весь этот адский шум и вонь — ведь только стоны и возмущение мертвой материи, порабощенной духом человеческим. Воздух воет под ударами пропеллера, мертвая инерция с ревом негодует на это неудержимое стремление вперед, управляемое парой всемогущих кулаков. Ого! Человек направил свой полет прямо вверх, прочь от краев кратера, обрамленного ползучими растениями. Ввысь, в небесную лазурь! Звуков уже не слышно. Аппарат, подобно сверкающему златокрылому жуку, стремился прямо к палящему солнцу. Дивное зрелище! Бессмертная красота!..

Движущаяся точка исчезла. Эрколэ Сабенэ опустил глаза и снова устремил взгляд на серебристо-серое, молчаливое озеро, ревниво оберегающее свою глубину, как-будто она поглотила всех римских цезарей, все корабли, все флоты и всех летчиков в мире. Да все и должно быть поглощено! Несовершенны все изобретения, хрупка каждая машина, непрочен любой корабль — дело ума и рук человеческих. Что остается еще завоевывать человеку? Все моря обследованы, все океаны измерены. Высочайшим триумфом мореплавания явилась подводная лодка, подобно коварной акуле несущая под водою гибель всему, что плавает по воде. Все гордые полеты фантазии воздухоплавания воплотились в этих шумливых летательных машинах, которые сбрасывают мешки с почтой и быстро переносят купцов, торопящихся обделывать свои гешефты.

Как жалко, как мизерно! Какое скудоумие, какая бедность фантазии! Никто не помыслил хоть на шаг отступить от проторенной дорожки «мировой торговли». Никто не отважился, очертя голову, ринуться в бесконечное пространство неизведанной вселенной!

II

Ядовитый газ

Вопреки своему антимилитаризму, Эрколэ Сабенэ в один прекрасный день последовал по стопам прочей доблестной молодежи своего времени: тоже дал увлечь себя в ряды легионов, несущих разрушение и уничтожение. И он обрел своего врага, и свой фронт, и свое «правое дело», за которое отправился убивать других людей. Подобно другим храбрым солдатам, он сражался за права своей родины, по его убеждению более священные, чем права обитателей других стран.

Он был храбр и честолюбив, и на его долю выпали лавры героя. Когда он приезжал с фронта в отпуск, в большие города, — его, как прочих героев, окружали в бальной зале толпы прекрасных поклонниц, жадно расспрашивавших о военных подвигах.

Идеалом всей нации были, разумеется, несравненные летчики, которые вели счет подбитым вражеским аэропланам, как индейцы скальпам. Перед самим Александром Македонским так не преклонялись, как перед двадцатисемилетним королем летчиков, истребителем чужих летунов, побившим всемирный рекорд. Спустить своего противника вниз, с высоты нескольких тысяч метров, в виде пылающего скелета или обуглившейся падали, считалось величайшим геройским подвигом. Никогда раньше не знавал мир такой великолепной, опьяняющей охоты. Ни один охотник-убийца не испытывал более приятного возбуждения.

Вновь спускаясь с поднебесья на землю, герой расхаживал, гордо выпячивая грудь, сиявшую радугою нашивок. Эрколэ Сабенэ называл эти знаки отличия «спектральным анализом», когда в его душе брал перевес ненавистник войны.

Все храбрецы ходили с такими спектрами на груди. Эрколэ Сабенэ тоже. Похоже было, что сердце каждого подверглось спектральному анализу, результаты которого и были вывешены снаружи, на мундире; обилие синих, белых, красных, зеленых и желтых нашивок отвечало общей сумме мужества, находчивости, отваги и неустрашимости, ненависти и свирепости, проявленных героем, было пропорционально количеству брошенных им ручных гранат или нанесенных штыковых ударов.

По чередованию нашивок Эрколэ Сабенэ различал все степени воинских подвигов. Каждая нашивка имела ведь свое значение. Узкая ярко-зеленая означала на языке Эрколэ Сабенэ «спектр ядовитых газов». На своей собственной груди он еще не видел подобной нашивки, но с нервным трепетом возбуждения предвкушал ее несомненное появление.

Он бесспорно отличался храбростью. Правда, в нем попеременно брали верх два различных духа, но, по счастью, всегда случалось так, что в те моменты, когда ему надлежало действовать, очередь повелевать была как-раз за храбрецом-героем, а «ненавистник войны» вознаграждал себя потоком бешеной ругани лишь, когда дело было сделано, то есть слишком поздно. «Спектральный анализ» на его груди поэтому все ширился, даром что «отрицатель войны» с беспомощным бешенством плевал на эту яркую радугу.

Однажды ночью он со своей командой занимал один из передовых постов в окопах и, лежа на земле, развлекался созерцанием летчиков, прожекторов и взрывов снарядов на фоне ночного неба.

Привычка отупляет. Его команда часто дремала, и ему приходилось то и дело тормошить людей, чтобы они не заснули, уткнувшись носом прямо в грязь.

Сняв с себя стеснительную противогазовую маску, Эрколэ встал подышать свежим весенним воздухом. К нему однако примешивался приторный тошнотворный запах удобрения, то есть разлагающихся трупов; в этих местах не могло быть другого удобрения.

Прожекторы начали раздражать его: они все глубже и глубже обшаривали окоп и время от времени самым беззастенчивым образом ослепляли Эрколэ. Глаза нестерпимо резало, и он моргал веками.

Вдруг он увидел летящие к его окопу небольшие лохматые шары, напоминавшие не то снежки, не то клубки шерсти. Один из них упал на дно окопа и не лопнул, а лежал и раздувался, наподобие зеленовато-желтого облачка.

Потом, оно вытянулось и поползло вперед большою серою змеей. Эрколэ вспомнилась было виденная им когда-то японская или китайская игрушка в этом роде, но вдруг его охватил ужас, сердце тяжелым молотом забухало в груди: да ведь это же газ… ядовитый газ! Этот удав, ползущий по дну окопа, в одно мгновение заполнит весь ров, заползет в его легкие, чтобы пожрать их!.. Эрколэ с такой силой прижал к лицу маску, что у него в глазах потемнело. Он хотел крикнуть солдатам своей команды, чтобы они встали и отбежали. Нужно было держать голову как можно выше: кто падал и вдыхал газ, погибал безвозвратно. Но крик застрял у него в горле. Он хотел перелезть через бруствер, чтобы спастись от смертоносного тумана, клубившегося уже в ногах у него, но шлем его вдруг зазвенел, словно по нему ударили заступом, и Эрколэ упал навзничь прямо в ядовитый туман… в Лету… в объятия смерти! Молочно-белая завеса заколыхалась перед его глазами, широко раскрытыми за стеклами маски. И он хлебнул ртом смерть, словно чудовищный глоток абсенту.

Странно, что смерть оказалась вовсе не так ужасна. Она наполнила его грудь сладко щекочущим ощущением, никогда еще не испытанным блаженством. Аромат, в роде запаха гиацинтов, лился ему в ноздри чистой и мощной струей, словно собираясь проникнуть в самый его мозг. Одновременно ощущался какой-то особый сильный кислородный запах, пьянящий, будящий страсть, отдающий каждый фибр его тела в обладание чужой неведомой силе. Он содрогался, словно сжимаемый в чьих-то объятиях; его руки ослабли; он весь отдавался во власть этого мощного лобзания смерти, весь целиком, и не желая ничего другого, как отдаться всецело.

Последний сознательный взгляд свой он устремил вверх, сквозь разбитое стекло маски. Что это? Звезды пляшут там наверху? Молочный поток газа уже наполнил все его существо. Легкие его впитали в себя яд, как губка — уксус. Кровь в бронхах закипала. Одна из звезд зажгла в небесах пожар, все вокруг запылало… растворились дверцы чудовищной плавильной печи, втягивавшей его в свою пасть, как ничтожную пушинку…

Да, он чувствовал, что его тянет, уносит кверху, ввысь, как-будто магнитным током. Так вот она смерть — освобождение от тела и его оболочки, от вооружения, маски и шлема, взлет ввысь от праха земного и жизни!.. Словно подхваченный гигантскою лопатою, полетит он сейчас в пламенную пасть, в геенну огненную, в мировой пожар, всепожирающий и всеочищающий, в котором камни горят, как солома.

Конец всему… да здравствует вечная смерть!

III

Спасен

Он снова существовал.

Как натянутая струна боли, которую жизнь, невидимка-жизнь, пощипывала словно одним пальцем. Как сплошной обнаженный нерв, звенящая струна страдания, за которую хваталось сознание.

Он не мог шевельнуть ни ногой, ни рукой, но глаза и губы были открыты, выражая немой вопрос. Ничто вокруг не отвечало его представлениям о госпитале или лазарете. Он лежал не в постели, а в чем-то вроде гамака или плетенки, не в простынях, а закутанный в шерстяную и мягкую фиолетовую ткань. Помещение не имело определенных контуров. Кругом разливался мягкий лиловый свет, но не от лампы и не от очага. Он чувствовал себя словно погруженным в глубину цветочного венчика.

У его изголовья не было дощечки с черной таблицей температуры, и он тщетно искал взглядом стола, шнурка или кнопки звонка. И все-таки он, без сомнения, был окружен заботливым уходом. Он покоился свободно и легко, не ощущая тяжести своего тела, закутанный, как младенец в колыбели. Он жил, он дышал. Он ощущал спокойные дыхательные движения своих легких — они не были съедены, разрушены ядовитым газом.

Он не слыхал звука открывающейся двери, но перед ним вдруг очутился человек. Наглухо застегнутый, безбородый, в одежде, с виду походной, только без обычного обилия карманов и — как сразу заметил Эрколэ — без полосатых нашивок на левой стороне груди.

Человек безмолвно приложил палец к губам в знак молчания, затем удалил из ноздрей пациента две ватные пробки, присутствие и смысл которых тот сообразил только теперь, когда воздух двумя леденящими струями хлынул ему в нос. Новые пробки из ваты вновь отуманили его своим сладковатым наркозом; веки его разом захлопнулись, как крышки вентилятора.

Когда он снова открыл глаза, над ним стоял, улыбаясь, тот же человек.

— Ну, как? Все еще раздражает? — спросил он каким-то особенным звонким и мелодичным, как бой часов, голосом и снова переменил вату. Эрколэ Сабенэ мог ответить только взглядом и движением уголка губ.

Он долго лежал, с величайшей осторожностью втягивая в себя воздух. Его спаситель стоял перед ним, скрестив на груди руки. Одежда его была, по-видимому, такого же темно-фиолетового цвета, как и все кругом. Эрколэ Сабенэ с удовольствием разглядывал его. Он стоял, слегка склонив свою красивую молодую голову на бок и устремив сердечный открытый взгляд свой искоса вверх. Лоб был как-то странно низок, и темные волосы подымались над ним крутыми завитками, напоминая лепестки кудрявых хризантем. Лицо светилось необычайно свежей и юной, почти мальчишеской энергией. Эрколэ Сабенэ вдруг вспомнился такой же наклон головы и взгляд — слегка вбок и кверху. Александр Македонский, как его изображают бюсты древности!

— Молчите! — кивнула голова. — И лежите смирно. Я знаю, о чем вам хочется спросить. И могу ответить почти на все. Хотя вы мне вряд ли поверите. «Где вы и как сюда попали?» На это я могу ответить сразу. Мы только-что отделились от земли и шли еще всего в нескольких стах футах над нею. Прожектор нащупал как-раз то место, где вы стояли. Я видел, как вы упали, окутанный белым облаком. Наш последний якорь еще волочился по земле и случайно зацепился за вашу разбитую противогазовую маску. Вы повисли на крючке, и мы подняли вас кверху. Вы были насквозь пропитаны газом, как губка; нам стало жаль сбросить вас вниз, хотя вы и не подавали никаких признаков жизни. Пришлось часами накачивать вас кислородом, пока вы стали понемногу отходить. Но теперь мы очистили ваши легкие. Вы дышите, вы живы, вы снова пришли в себя, не так ли?

Эрколэ мигнул утвердительно, вкладывая всю свою душу во взгляд. И губы его дрогнули от массы просившихся с языка вопросов.

Спаситель его улыбнулся понимающей улыбкой.

— Да, все это успеется. Погодите! Я сам сгораю от любопытства. Мне надо идти наблюдать… До свидания!

Внезапно он исчез. Эрколэ Сабенэ не слышал звука затворяемой двери.

IV

Астрономический кинематограф

Минуты или столетия протекли до появления следующего посетителя: широкоплечего великана, с головой Геркулеса, с бородой полумесяцем и с маленькими, но словно мечущими красные искры глазами?

Он смотрел на Эрколэ Сабенэ, как на муху, собираясь поймать ее правой рукой.

— Коротко и ясно, — заговорил он, будто щелкая на пишущей машинке, — меня прислал капитан. Я — доктор Крафт, Александр Крафт. Что вы еще хотите знать? Нам некогда.

Эрколэ Сабенэ раскрыл было рот, но великан предвосхитил его вопрос.

— Где вы находитесь? Долготы и широты для нас уже не существует. Да вы и не астроном? А мне, черт побери, некогда читать вам популярно-научные лекции. Потерпите и сами увидите.

С этими словами великан повернулся к нему спиной. Эрколэ видел, как он нетерпеливо похлопал ручищами.

— Достаточно вы окрепли, чтобы одеться? — спросил он, снова оборачиваясь к Эрколэ.

— Да. Я думаю достаточно, — ответил Эрколэ, удивляясь легкости, с какой слова слетают у него с языка.

— Так вставайте и пойдем смотреть! — сказал великан. — Вот тут для вас пара новых брюк. А то вы ходили, выражаясь изящным слогом, по пояс в навозе.

Эрколэ Сабенэ опять остался один. И долго еще лежал, не решаясь сделать усилие, чтобы приподняться с ложа. Когда же, наконец, решился на это, то ему показалось, что тело его легче перышка… Разве он потерял весь свой вес? Только спустив с ложа ноги, он почувствовал в ступнях какую-то странную сосущую тяжесть. Сунув их в мягкие войлочные туфли, попавшиеся ему под ноги, он попытался утвердиться в стоячем положении. Голова, туловище и руки ничего больше не весили. Он Поднимал руки, как пушинки. Зато ноги словно присасывались к полу. Стоило однако приподнять подошву, как вся нога становилась легкой, но отрывалась подошва от полу с некоторым трудом, как стальная пластинка от магнита.

Эрколэ Сабенэ попробовал сосредоточиться, но его мозг не работал. Машинально натянул он на себя форменную куртку и тут вспомнил, что это у него самая лучшая: все другие изорвались. Он стоял и рассеянно смотрел на полосатые нашивки на левой стороне груди. Все цвета показались ему другими, словно полинявшими. Пальцы автоматически ощупали привычный карман и нашли там в папиросы и восковые спички. Закурив, как лунатик, он обратил внимание на то, что горящий пепел был не красного, а серебристо-серого цвета.

Кто-то выбил у него из рук папиросу и вывел его из забытья. Голова Александра оказалась рядом с ним.

— Бросьте эту глупую привычку! Если у вае есть потребность в возбуждающих средствах, то у нас найдутся получше. Идем.

Эрколэ Сабенэ почувствовал, как его потянула за собой удивительно теплая и сухая рука. И никогда еще он не двигался так легко и быстро. Ни дверей, ни стен, ни лестниц он не замечал, между тем все время переходил из одного помещения в другое. То вверх, то вниз. Помещения плыли мимо него в этом полусвете, как-будто он скользил в лабиринте кулис, постоянно менявших свою окраску.

Из фиолетового освещения он совершил долгий переход в зеленоватом сиянии, словно шел по пиниевому лесу в яркий день. Затем поднялся кверху сквозь прохладный, бархатисто-коричневый полумрак, искрившийся, как радужная оболочка карих глаз.

Подъем был без ступеней, но высокий, хотя и не трудный. Эрколэ все время ступал, как по войлоку, а ноги присасывало.

Вдруг он очутился в какой-то высокой сводчатой зале, озаренной неверным тускло-золотистым сиянием, больше всего напоминавшим лунный свет — мерцающий и обманчивый, с переливами из фосфорически-зеленого в сернисто-желтый, скользящий и тлеющий, сильный и вместе с тем мягкий, весь сотканный из неопределенных, отраженных оттенков.

Эрколэ Сабенэ стоял на своих невесомых, но будто прилипших к полу ногах и озирался, ослепленный.

Зала имела странную кеглеобразную форму. Сам он как-будто помещался в центре ее и смотрел вверх, сквозь защищенное шлифованным, толстым стеклом круглое отверстие в огромном круглом куполе.

В зале было много каких-то людей, занятых каждый своим делом — кто у рукояток или контактов, кто у стройных подставок, кто у аппаратов, а кто за конторками. Света как-раз хватало, чтобы изучать развернутые карты и делать записи в книгах и журналах. Глаза работавших неустанно перебегали от записей к застекленному отверстию купола, через которое падал свет.

Над всеми высилась могучая фигура доктора Крафта. Он стоял, обхватив обеими руками затылок, и, не отрываясь, смотрел вверх. Никто не говорил громко, никто не проронил ни слова по поводу прихода Эрколэ Сабенэ. Только Крафт позвал:

— Avanti! — Человек с головой Александра выпустил руку Эрколэ, и тот, оставшись один, тоже вперил взор вверх, как все.

Однажды ему случилось наблюдать луну в обсерватории, в зрительную трубу, и у него осталось странное болезненное впечатление от того призрачного света, который озарял эти причудливые хребты и угасшие кратеры, похожие на омертвелые бородавки на морщинистом лике навеки погасшей планеты. Но лишь на одно мгновение Эрколэ Сабенэ показалось, что он вновь, ужасающе близко, увидел этот мертвый лик увеличенный, словно выросший, и безобразно-сморщенный, подобно куску кожи под лупой.

Вслед затем он сразу понял, что это не холодная безжизненная личина луны. Это был лик живой и дышащей планеты, изменчивый, одухотворенный, озаренный серебряными улыбками; скользившие по нему световые пятна и тени оживляли его, то хмуро сдвигая на нем густые брови — черные хребты, — то обливая розовым румянцем большие белесые равнины, то зажигая искры на снежных шапках гор.

Он различал глазом разные краски, сгущавшиеся благодаря смене света и теней. Под мощными белыми глыбами облаков вспыхивали опаловые огни. Темно-зеленые туманности были, по видимому, лесами. Между огромными, бледными однообразными равнинами вырисовывались твердые очертания, очевидно, морей. Свинцово-синеватые гладкие пятна были разбросаны под суровыми зубчатыми тенями, испещренными белыми точками.

И вдруг он сообразил: да это же озера Северной Италии, с очертаниями которых он был знаком до мельчайших подробностей! Взгляд ( его сразу обрел уверенность и стал различать на этой гигантской карте знакомые линии. Плоскости разом стали для него выпуклыми, расцветились красками, прорезались реками; там и сям проглянули жемчужины озер и какие-то странные наросты, похожие на кристаллы минералов. Это, должно быть, города!

Да, лежащий вон там, под черными хребтами, испещренными белыми точками, ближе к пятнам - озер, огромный зубчатый кристалл, похожий на кусок серного цвета — это, должно быть, Милан. А там, в стороне, сливаясь с серебряным пятном моря, лежит царица лагун — Венеция. Взволнованный, он схватился за голову и отыскал на чудовищной проекционной поверхности вечный город Рим.

Дальше ему стало не под силу это причудливое светящееся видение. Он боялся ослепнуть, заглядевшись на эту чудовищную перламутровую раковину, сверкавшую тысячами переливов от бледно-розового до нежно-голубого и жемчужно-белого.

Эрколэ зажал рукой заломившие глаза, словно желая одним ударом разрушить колдовское наваждение. Он, наверное, спит, наверное, грезит. Или все это — просто обман зрения. Смелый и ловкий оптический фокус. Он попал в компанию кино-съемщиков, занятых постановкой грандиозной фильмы, и, очевидно, угодил на генеральную репетицию боевого номера программы: «Вид на Землю с Марса» или с другой планеты.

Странно, однако, как тихо работают все эти режиссеры и машинисты! Не слышно ни приказаний, ни ругани, не производится никаких перемещений, никто не усиливает и не ослабляет освещения. Все участвующие стоят молча, как статисты, созерцая эту созданную ими фантасмагорию и, видимо, не находя нужным вносить в нее какие-либо изменения. Лишь изредка скрипнет контакт, или зашуршит бумага. Не слышно ни жужжания динамо, ни стука поршней, ни визга ремней, ни тиканья стрелок измерителей. Самое большее, что послышится глубокий вздох одного из этих молчаливых зрителей, онемевших при виде собственного творения. Вон человек с головой Александра, которого Крафт назвал Аванти, словно пригвожденный к одной из стен, мечтательно устремил взгляд на чарующее зрелище. Сам великан, откинувшись спиной на конторку, смотрел вверх так, что его лицо было параллельно верхнему стеклу. Все остальные тоже почти не двигались. На полу, у своих ног, Эрколэ увидел лицо монгола, на котором сверкали большие круглые очки в роговой оправе.

Когда Эрколэ Сабенэ снова обратил свой взгляд туда, куда были устремлены взоры всех, его пронизала дрожь никогда неизведанного еще экстаза.

Ему почудилось, будто он и в самом деле видит большой участок земной поверхности. В поле его зрения находилась теперь вся Европа, от Скандинавского полуострова до мерцающего, врезывающегося своим языком в сушу Средиземного моря и белой равнины Сахары за прибрежными хребтами Северной Африки. Грандиозно! Скопировано до мельчайших подробностей, ничто не забыто, приняты во внимание все эффекты. Исключительное фантастическое зрелище!

Видно было даже, как обрывалась в середине Исландии мерцающая искристая линия солнечного света. По ту сторону меридиана была полная тьма. Отдельные искры, вспыхивавшие в потустороннем ночном мраке, были, очевидно, вершинами гор, тронутыми восходящим солнцем.

Эрколэ Сабенэ никогда не приходилось видеть более мастерской фильмы. Он готов был проглядеть на нее все глаза. И так долго и упорно вглядывался в нее, что ему, наконец, показалось, будто часть земной поверхности постепенно заволакивается мраком, а солнечный свет нащупывает все новые линии и пункты. Никогда, никогда не видел он ничего подобного!

На его плечо легла чья-то рука. Голос Аванти прозвучал у него над ухом:

— Не правда ли, непостижимо? Считали вы это возможным?

Оба они не отрывали взоров от купола. И Эрколэ с искренним восхищением ответил:

— Да! Это грандиозно! Примите мои комплименты! Мне и во сне не снилось ничего подобного. Изумительно хорошо задумано и великолепно, баснословно исполнено!

«Александр» искоса скользнул по его лицу взглядом, прислушиваясь к его словам с улыбкой, как бы позолоченной тем сиянием сверху.

— Исполнено?

— Я хочу сказать, что картина произведет фурор, — поправился Эрколэ Сабенэ. — Я, по крайней мере, никогда не видывал ничего подобного. Такой номер…

Он не договорил. — Аванти обеими руками обхватил его за шею, словно желая привести его в себя.

— Номер?. Вот чудак!

— Ну да, исключительный номер, до которого никто еще не додумался, — продолжал Эрколэ Сабенэ, опуская взгляд и встречая сияющие синие глаза Аванти. — Самая грандиозная фильма, какую я когда-либо видел. Астрономический кинематограф — нечто действительно новое.

И вдруг, все закружилось перед ним. Он чуть не опрокинулся; его качало, как тростинку, на крепко приставших к полу ногах. Аванти подхватил его и вывел из помещения.

Эрколэ Сабенэ закрыл глаза.

— Свет чересчур ярок, — пролепетал он, — это утомляет зрение. Вам следует смягчить освещение.

— Да, да. Вам это еще вредно. Я думаю, вам всего полезнее будет посидеть в одиночке, чтобы прийти в себя.

Эрколэ Сабенэ дал увести себя, как ребенок.

V

В одиночке

Эрколэ Сабенэ сидел в полном изнеможении. Впечатления были слишком сильны. Он сознавал только, что он один и что никогда еще в своей жизни не наслаждался столь абсолютной тишиной.

Тишина не нарушалась ни единым звуком. Окружающий мир словно исчез. Эрколэ как-будто находился под гигантским стеклянным колпаком, из-под которого выкачали все звуки. Ни скрипа отдаленных шагов, ни собачьего лая, ни выстрела, ни шума взрывов. Сколько времени прошло с тех пор, как он жил в аду окопов? Он прислушался к самому себе, но и внутри себя не мог уловить кипения жизни. Пульс не бился. В крови произошло короткое замыкание.

Тогда он напряг зрение и словно увидел бесконечную тишину, царившую в окружающем мраке. Она лилась на него мощным водопадом и низвергалась в бездонное ничто…

Тьма окутывала его подобно свивальнику мумии. Но его расширенный взор вдруг словно пронизал ее насквозь, чтобы через эту длинную, зияющую, прореху во тьме вырваться на свободу, улететь за сотни миль. Там, в этой длинной прорехе, вдруг показались, закишели звезды — одна за другой, до бесконечности.

Он видел только лоскуток звездного неба, среди которого не умел ориентироваться: что знал он о звездах, кроме самых элементарных сведений? Эта прореха пересекала мир звезд, которые холодно и чуждо воззрились на Эрколэ. В них не было обычного сверкания, подобного сверканию алмазов, рассыпанных по черному бархату открытой шкатулки. Они не искрились и не мерцали, а неподвижно горели каплями застывшего пламени. Оли не способны были то излучать из себя, то вновь вбирать в себя свой свет, как настоящие звезды на настоящем небе.

Эрколэ Сабенэ стал понемногу приходить в себя и вновь обретать свое обычное снисходительное превосходство. Этот шедевр искусства и техники имел таки существенные и бросавшиеся в глаза недостатки! Режиссер, изобретатель этой астрономической косморамы, не сумел заставить свои звезды мигать. Хотя задача вовсе не представлялась неразрешимой. Любой сколько-нибудь искусный машинист может заставить свое театральное звездное небо мерцать, — создать более или менее сносную иллюзию; это ничуть не труднее, чем инсценировать плеск волн или серебристую лунную рябь на море.

У Эрколэ Сабенэ не осталось никаких сомнений в том, куда он попал. Очевидно, в крупный, очень дорого стоящий и блестяще оборудованный космотеатр, в программу которого входили астрономические сенсации. Для открытия, очевидно, будет дана грандиозная фильма с помпезным названием «Через всю вселенную» или что-нибудь в этом роде. Первая картина «Вид на Землю с Луны» была импозантна; эта вторая — значительно слабее: нельзя изображать звездное небо без звездного мерцания!

Вскоре он открыл еще один важный недостаток: этой вселенной недоставало вращения. Звезды не перемещались, но оставались неподвижными, как долго он ни наблюдал за ними; например, Большая Медведица, вдобавок, еще расположенная вверх ногами, не говоря уже о том, что Полярная Звезда вовсе отсутствовала! Это и кое-что еще следовало исправить. Нужно бы показать и северную и южную части звездного неба, притом заставить его вращаться, чтобы на протяжении получаса или целого часа можно было наблюдать все, включая движение планет, вписывающих свои орбиты между неподвижными звездами.

Несмотря на все это, он не мог не признать, что и в этом виде картина производила своеобразное, возвышающее душу впечатление. Особенно завораживала, полная тишина. Тот, кто придумал посадить зрителя как бы на веранде Бесконечности, предоставив ему созерцать бездонную мировую глубь, несомненно отличался недюжинным полетом фантазии. Идея была плодотворна. Из этого безусловно можно было создать благородную и стильную сенсационную фильму. Но непременно придать ей и вращение и мерцание.

Эрколэ Сабенэ различил возле себя какую-то фигуру, силуэт, обрамленный звездами, и по голосу узнал Аванти.

— Как поживаете, земляк? Устояли вы перед этим зрелищем?

Эрколэ Сабенэ встал:

— Да, теперь-то я удержусь на ногах. Но не обижайтесь на меня, если я скажу, что ваши эффекты начинают надоедать мне — все равно, пускаете вы в ход свет или мрак. Не вернуться ли нам обратно на землю? При обычной двадцатипятисвечной лампочке я лучше сумею высказать вам свое мнение. Простите, но многое нуждается в поправках.

— Ха-ха-хаІ Ну, что я говорил? — послышался из темноты низкий бас, по видимому, доктора Крафта.

— Я не знаю, что вы говорили, — с раздражением ответил Эрколэ. — Но я повторяю: пожалуйста, дайте свету. Я привык видеть того, с кем говорю.

— В «одиночку» свет не проведен. Но если вы желаете вернуться на «землю»…

— Весьма охотно. Я это как-раз и предлагаю. Мы, может быть, пройдем прямо в вашу контору?

— Ха-ха-ха! — снова загрохотал великан.

— Пусть тот, кто потешается надо мной, лучше покажется мне! — возмутился Эрколэ Сабенэ.

Ответа не было. Крафт, по видимому, исчез. Эрколэ почувствовал, что его силой усаживают на место, и звонкий, как бой часов, голос зазвучал у него над ухом:

— Я понимаю, что слишком сильные впечатления ударили вам в голову.

— Моя голова совершенно здорова.

— … потому я и поместил вас в «одиночку». Мы всегда уединяемся здесь, когда нуждаемся в некотором охлаждении разгоряченного мозга.

— Мой головной мозг вовсе не нуждается в этом. Зато глаза очень нуждаются. Меня ослепило слишком яркое освещение вашей «Панорамы Земли», или как вы там называете ту картину. Я достаточно хладнокровен, чтобы учесть все ошибки. И вот, например, это, — он широким жестом указал на звезды, — вы, право, не можете предложить публике. Ваши звезды и чересчур крупны и вдобавок не мигают!

— Великий Озирис, не мигают! Неужели мне нужно еще объяснять вам, почему они не мигают?

— Если вы сами сознаете ошибку, то вам следует исправить ее прежде, чем показывать свои «картины» публике. Тут ведь дело не в колдовстве, насколько я знаю, а в механике.

— Да неужели вы все еще не поняли? Все еще не сообразили, где вы находитесь?

— Вы же не потрудились мне объяснить это. Но я не так глуп, чтобы не догадаться: вы решили использовать меня в качестве наивного зрителя, взятого прямо с улицы на одну из довольно неудачных, выражаясь мягко, репетиций сенсационной новинки вашего кинематографа.

— Репетиция! Кинематограф!

Эрколэ Сабенэ почувствовал, что рука Аванти ощупывает кисть его руки.

— Вам нет никакой надобности щупать мой пульс!

— Вы грезите? Или у вас разум помутился? Неужели вы в самом деле думаете, что находитесь в кинематографе?

— А где же еще? — сухо спросил Эрколэ Сабенэ, различая явное изумление на близко склонившемся к нему лице Аванти.

— Где же еще? О, наш милый «товарищ поневоле», пойманный нами в последнюю минуту! Способны вы уразуметь мои слова, или у вас все-таки произошло легкое сотрясение мозга? Разве вы потеряли способность видеть? Вы слышите мои слова? Вы на борту «Космополиса», на пути с Земли к планете Марс.

Эрколэ Сабенэ не нашелся сделать ничего другого, как только пролепетать по-детски:

— «Космополис»?… С земли… к планете Марс?… Значит, не в госпитале, а в сумасшедшем доме! Света! Света!

— Здесь нет другого освещения, кроме наружного, — спокойно ответил Аванти. — Я оставлю вас одного собраться с мыслями.

— Так вот почему вы называете это «одиночкой»! Но я не желаю здесь оставаться. Я хочу выйти! Слышите! Выпустите меня немедленно! Вы не имеете никакого права запирать меня. Я хочу выйти! Помогите! Или я выпрыгну в окно.

— Прыгайте, сколько угодно!

Эрколэ Сабенэ принялся колотить кулаками по направлению к звездам, но встретил сопротивление стекла, толщиной с фут.

— Помогите! Я хочу выйти! Сию же минуту проводите меня к выходу! Дайте свет! Я хочу выйти! Помогите!

В ответ зазвенел, как бой часов, голос Аванти:

— Да полно же вам! Вас ведь не слышит здесь никто, кроме звезд.

VI

Дезертиры

Эрколэ Сабенэ кричал и шумел в темноте, будто замотанный в клубке шерсти. Все звуки словно поглощались войлоком. Он был и оставался один. Наконец, он смолк и затих.

Всякий раз, как он вскидывал глаза, он видел перед собой в чудовищной прорехе мириады немигающих звезд. Он не мог отвести от них глаз; они холодными искрами вжигались в его сознание. И внезапно фантазер в нем одержал верх и выставил за дверь насмешливого скептика.

— Болван! — обратился он к самому себе. — Ты сроду не вел себя глупее. Никогда еще не встречался ты с таким огромным чудом и все-таки осмеливаешься питать свои трусливые и дрянные сомнения. Разве тебе уже случалось быть, как вот сейчас, кинутым в небесное пространство, подброшенным к звездам, подобно атому?.. И вместо того, чтобы сгорать от восторга, растворяться в благоговении, ты остаешься тем же ничтожным земным дьяволенком, каким всегда был, и пытаешься поднять все это на смех. Кинематограф?.. Это кощунство! Это хула на духа. На духа Космоса, мысли которого, как звезды, наполняют вселенское пространство. Постыдился бы хоть ради старой матери своей там, за Капитолием! Или хочешь быть хуже Фомы Неверного? На самое грандиозное, что могло приключиться с человеком, ты не можешь отозваться ничем, кроме жалких острот насчет световых эффектов и кинематографической сенсации. Плюнь себе самому в лицо. И пусть звезды поразят тебя слепотою, раз ты осмеливаешься сомневаться в их блеске. Ты разыгрываешь идиота более высокой марки, чем это дозволяет тебе полученное тобою образование, и притворяешься, будто не понимаешь, почему звезды не могут мигать. Эти немигающие звезды только лишнее доказательство того, что ты покинул Землю, которую ты и видел там наверху, окутанную живою атмосферою. Ты в безвоздушном пространстве. Неужели ты дойдешь до такой низости, что, заглянув в вечность, посмеешь отрицать то, что сам видел?

Скептик, обитавший в Эрколэ Сабенэ, получил столько изрядных пинков, что под конец лег пластом без движения. Зато фантазер разошелся вовсю. Он купался в звездном океане, кувыркался там. Он вновь переживал, только в тысячу крат сильнее, ту дрожь внезапности, застигнутости врасплох, какую испытывал еще дома, когда, отходя ко сну, внезапно тушил все свечи, распахивал ставни и впускал к себе в комнату беспощадно суровое, леденящее звездное небо.

Но всегда трепетный и словно затуманенный блеск звезд, видимых с Земли, здесь словно застыл в каком-то странном ужасе, в немигающей торжественности. Тысячеокий Аргус, не сморгнув, пристально смотрел на Эрколэ завораживающим змеиным взглядом вечности.

На Эрколэ Сабенэ вдруг напал приступ религиозно-фантастической потребности самоуничижения. Как верующий католик стелется во прахе перед алтарем, на котором курятся восковые свечи и горит золотом венчик на челе замкнутой в стеклянном киоте мадонны из шелку, воску и драгоценных каменьев, так его душа распростерлась сейчас перед этими мириадами немигающих огненных светил. Он склонялся перед чудом. Сама вечность незримыми руками вздымала звездную причастную чашу над его смиренно поникшей главой.

Он не знал, как долго длился экстаз, и не понимал, как это случилось, что он внезапно очутился в каком-то помещении более земного характера. Аванти привел его в кают-компанию и, только теперь спросив его имя и звание, звонко отрекомендовал его другим:

— Эрколэ Сабенэ, бывший лейтенант королевской итальянской армии, а ныне сверхштатный матрос команды небесного корабля «Космополис».

В узком, как-будто наглухо закупоренном помещении стоял блестящий белый стол без скатерти. Потолка и стен не было видно из-за декораций — высоких апельсинных деревьев, от золотистых плодов которых лился опаловый свет.

Здесь было, наконец, достаточно светло, чтобы Эрколэ мог разглядеть своих спутников. Все они были в одинаковых, наглухо застегнутых, походных куртках, без карманов и без оружия. Некоторые из них были калеки: у кого не хватало руки, кто ходил на искусственной ноге; и у всех на лицах печать перенесенных мытарств и страданий, выражение лихорадочной нервозности, а в глазах странный огонь. Все они как-будто еще находились под впечатлением самых волнующих видений и спешили поскорее вновь вернуться к состоянию экстаза, зажегшего лихорадкой их кровь.

— Садитесь, товарищ! — сказал Аванти, указывая на место рядом с собою. — Не ждите никакой бомбы с начинкой. Мы удрали от всех земных пушек и бомб. И вы теперь такой же дезертир, как мы все.

Все уже приступили к еде. И Эрколэ Сабенэ ощущал зверский аппетит. Еда состояла из белого хлеба, рыбных консервов и плодов винограда, фиников и апельсинов. Кианти смешивали с содовой водой из бутылок, напоминавших формою шампанские.

Аванти поднял свой стакан, приветствуя всех сотрапезников:

— За здоровье нашего нового товарища! Он у нас сверхштатный, без номера. Но мы уверены, что он будет нам помощником и братом.

Эрколэ Сабенэ благодарно поклонился. Кисловатая тосканская лоза приятно пощипывала язык; мягкая минеральная вода, которою разбавлялось вино, напоминала вкусом источник Aqua acetosa близ Рима.

— Более крепких напитков вы здесь не получите, — улыбнулся Аванти. — Ни коньяку, ни другого алкоголя. Виноград — дар Диониса и грешно превращать его в ядовитое зелье. Помните, мы бежали от земных злоупотреблений дарами матери-природы. И позвольте мне прежде, чем мы встанем из-за стола, сообщить вам, что мы с вами единственные соотечественники здесь. Остальной экипаж состоит из представителей других воюющих наций. Война свела нас вместе. Мы с доктором Крафтом встретились на высоте нескольких тысяч футов, в австрийских Альпах, и долго старались сбросить один другого вниз по всем правилам искусства, пока так не изрешетили аэропланы друг друга, что оба полетели вниз с нашими горящими аппаратами. Волею судеб мы оба отделались пустяками: один сломанными пальцами, другой опаленным затылком. Всеми забытые, лежали мы в какой-то расщелине, где снег служил корпией для наших ран. Мы стали помогать друг другу и скоро столковались. Наша дуэль в воздухе бросила нас в объятия друг друга. Мы сговорились вместе дезертировать и вернуться к деятельности, преследующей более высокие цели, нежели истребление и разрушение. Сама судьба свела нас друг с другом: до войны мы оба — каждый порознь — работали над проблемами, разрешением которых явился «Космополис». За твое здоровье, мой бывший враг, а ныне брат, — австрияк, вселенский гражданин, небесный странник!

Доктор Крафт встал во весь свой гигантский рост и чокнулся, словно из пистолета выстрелил.

Сотрапезники начали подниматься из-за стола и выходить. Аванти успел назвать Эрколэ только двух последних:

— Брат Куно фон Хюльзен и брат Юху Томакура, дезертиры императорских флотов — немецкого и японского. Капитан фон Хюльзен побил рекорд в потоплении подводных судов, но в конце концов сам был потоплен капитаном Томакурой. Эти двое нашли друг друга под водой. Японец спас немца; еще полминуты, и тот бы задохся. Затем они разговорились о своих «подвигах» и, придя к заключению, что годятся для лучшего, нежели изображать акул в так называемом «свободном» океане, дезертировали ко мне. Оба стремились в другой, более просторный океан, где перископу доступны более широкие горизонты.

Эрколэ Сабенэ внимательно вгляделся в обоих, когда они, кивнув друг другу, вместе встали из-за стола. Каждый был ярко выраженным типом своей национальности. Один — худой, вытянутый, рыжевато-белокурый, с усами а la кайзер по старой памяти. Другой — маленький, приземистый, с лоснящимися черными волосами, с широким, приплюснутым носом под которым свисали полумесяцем жидкие черные усы, и с черными блестящими, как угольные бусы, глазами в роговых очках. В их лице сошлись две самые воинственные нации.

Ни один из них не взглянул на Эрколэ Сабенэ.

Встав из-за стола, оба скрылись между декорациями апельсинных деревьев, как рыбы между водорослями. Никто из сотрапезников не засиживался за столом. Одни уходили, другие приходили, и все глотали пищу с какою-то тревожною торопливостью. Некоторые, исчезали, едва откусив кусочек хлеба и захватив на ходу каких-нибудь фруктов.

Аванти тоже готов был присоединиться к доктору Крафту, бас которого призывал его сверху.

— А вы сидите себе, — сказал он Эрколэ Сабенэ, рассеянно уставившемуся на кисть винограда в своей левой руке. — Мы торопимся наблюдать. Но вы-то, кажется, достаточно пока насмотрелись!

Эрколэ Сабенэ встал, ступая по полу словно затекшими ногами. Все нервы в нем болезненно замирали. Глаза застилало туманом. Отдаленный зов кольнул его слух:

— Алло, товарищ!

И вдруг сосущее ощущение в ногах прекратилось. Он очутился в горизонтальном положении, не чувствуя собственного веса и сознавая только, что снова сунут в плетеную корзину, словно в гроб, наполненный стружками.

VII

Подвальная обсерватория

Века длился его сон. Хаос сменяющихся грез в мозгу.

То видел он себя дома, у матери, в ее вдовьем жилище, позади Капитолия. Громоздкая старинная мебель, шкафы величиною с дом, кровати с паром, широчайшая мраморная консоль с зеркалом, готовым как-будто поглотить весь мир. Мягкая мебель в чехлах, словно плавающая на колоссальном ковре с крупным цветочным узором. Сам он лежал в своей просторной золоченой колыбели рококо и тюлевым пологом плыл по всем комнатам, отыскивая свою ненаглядную «маммину».

То он носился по Капитолию, взбегал вверх по широким мраморным лестницам, спускался вниз в вонючие переулки, где прыгали ребятишки, мурлыкали кошки на порогах дверей, ведущих в подземные норы, сушилось на солнце и парусами вздувалось от ветра белье, словно стремясь улететь к лазурно-золотому небу Юпитера. Или вдруг лежал, в образе водяного божества, на колоссальном новом сверкающем белизною монументе, вдыхая брызги фонтана, струи которого водопадом низвергались под ним, а над ним, на мачтах, вытягивались на цыпочках пламенеющие золотом гении победы.

Потом он как-будто снова лежал в своем окопе, погружаясь в мягкие пуховики белого газа, вдыхая сладкий и смертоносный аромат гиацинтов, Да, это была смерть; смерть была ароматом, от которого замирало сердце. Держась за руку матери, поднимался он по лестнице Арацели, чтобы принести в дар «младенцу» большой букет белых гиацинтов.

Потом, лежа в своем гробу, думал о своей возлюбленной Маризе. Она как-то раз телефонировала ему в окоп, справляясь: жив ли он? И они обещали друг другу, что и тогда, когда оба, будут лежать каждый в своем гробу, каждую ночь будут вызывать друг друга по телефону и вспоминать часы своего блаженства. Почему бы мертвым не пользоваться телефоном? Они гораздо больше нуждаются в нем, чем живые! И вот он, лежа в гробу, шептал губами прямо в крышку:

— Милая Мариза, это я. Слышишь? Твой милый Эрколэ. Я так одинок и здесь так страшно холодно…

Вдруг он очутился в сидячем положении, но при этом не стукнулся лбом о крышку гроба. А телефонный звонок еще продолжал звучать в его ушах. Неужели он проспал? Он взглянул на часы в браслете: половина двенадцатого; но они стояли. И при этом лиловом освещении немыслимо было определить — день или ночь теперь. Эрколэ протер глаза. Его уже начинали утомлять все эти фокус-покусы. «Космополис»…

«Небесный Корабль»… еще бы! Обман, надувательство, мошенничество, шарлатанство. Эрколэ Сабенэ, слава богу, проснулся трезвым человеком реального мира, совершенно стряхнувшим с себя всякий экстаз.

Он покинул свою плетеную колыбель совершенно нагой, как новорожденный, и готовый без страха встретить голую действительность. Однако нигде не видно кнопки звонка! Он позвал, — никто не шел. Этот полусвет был невыносим. Он сделал несколько легких, как бы присасывающихся шагов и очутился в коридоре без дверей, напоминавшем закрытый гороховый стручок, с маленькими боковыми отделениями-кельями, похожими на его собственную, озаренными таким же матовым снотворным светом. Но стручок был пуст, на койках никто не спал. Эрколэ Сабенэ напрасно звал, никто не являлся на зов. Нагой бродил он внутри стручка, пока не очутился в маленьком цилиндрическом помещении и, переступив невысокий порог, не почувствовал под ногами уже не войлок, а деревянную решетку. В ту же минуту на него автоматически полилась приятным весенним дождем тепловатая вода.

Он начал проникаться почтением перед остроумным и утонченным устройством душа. Температура регулировалась сама собою, и под конец Эрколэ обдало освежающей прохладою. Когда он повернул маленький кран, на руку ему закапала мыльная пена с запахом медового клевера, а едва сошел с решетки, вода перестала струиться. Тут же он заметил стопку чистых, сухих лохматых полотенец. Право, на самом роскошном океанском пароходе не встретишь более утонченного комфорта!

Освеженный вернулся он в свою каюту и оделся, чувствуя здоровый аппетит. Ну, продолжение должно соответствовать началу: нельзя ли теперь очутиться за накрытым белой скатертью столом с сервированным на нем душистым кофе? Да чтобы тут же было окно, сквозь которое можно любоваться дневным светом и солнцем.

Но трудно было выбраться из этого лабиринта. А когда он, наконец, выкарабкался из своего стручка, то никак не мог ориентироваться. Все словно вымерло. Коридоры шли то вверх, то вниз. Подъем внушал ему инстинктивный страх, так как ему смутно вспоминалось жуткое впечатление от залы с куполом, ослепительным светом и сенсационной панорамой Земли. Поэтому он предпочел спускаться вниз, в надежде найти какой-нибудь выход.

Спуск вниз был тоже без ступеней, но все суживался, как галерея в шахте, и цвет сближавшихся стен становился все ярче и ярче вплоть до цвета пылающих угольев. Эрколэ успокаивал себя, дотрагиваясь до стен рукой не заметно было ни малейшего повышения температуры. Тем не менее, ему казалось, что он спускается в толку кочегарки, где кипит котел, работают машины. Впрочем, он не замечал ни малейшего сотрясения, ни вращения механизма.

Наконец, он очутился в небольшом полутемном, пурпурной окраски, помещении, больше всего напоминавшем штурманскую рубку, где производятся измерения долготы и широты места. На столе развернута была огромная карта. А из середины круглого пола торчала толстая блестящая металлическая труба, похожая на окуляр зрительной трубы, направленный, в противоположность всем другим обсерваториям, вертикально вниз.

На верху лесенки-стремянки сидел человек и смотрел в эту трубу, как в гигантский микроскоп, словно изучая внутренность земного шара. Эрколэ Сабенэ не видно было его лица, прильнувшего к стеклу и прикрытого с боков щитом сложенных ладоней.

Голова не шевелилась. Можно было подумать, что наблюдатель уснул над микроскопом, труба которого уходила вглубь — бог весть, как глубоко.

Эрколэ Сабенэ не понравилось это помещение. Ему чудилось, что самый воздух здесь заражен лихорадкой. Но теперь не следовало больше поддаваться никаким таким ощущениям, а добираться прямо до сути этой никчемной мистификации.

Эрколэ несколько раз обошел кругом наблюдателя и демонстративно откашлялся.

— Доброе утро! — произнес он затем самым веселым и ровным тоном. Безуспешно повторил свое приветствие погромче и, наконец, прямо закричал:

— Доброе утро!.. Простите, что я нарушаю ваш сон. Но тут, по видимому, нигде ни души живой! Прислуга попросту никуда не годится. Прямо неприлично для первоклассного учреждения. Доброе утро, почтеннейший!

Но только потянув наблюдателя за рукав, он заставил его выпрямиться. Это оказался доктор Крафт; он смотрел на нарушителя своего покоя одним широко открытым глазом, продолжая щурить другой, что придавало ему вид рассерженного циклопа.

— Что вы сказали?

— Я сказал: доброе утро.

— Что же вы хотели этим сказать, дружок?

— То, что я сказал: доброе утро!

— Это полнейшая бессмыслица, товарищ. У нас нет больше ни утра, ни вечера.

— Да, я уже заметил. И все это мне достаточно надоело. Я требую, чтобы меня выпустили отсюда.

— Выпустили? Ха!

— Да, не угодно ли вам немедленно указать мне выход! Безразлично, с парадного или заднего крыльца. Я сыт по горло вашим заведением, где не видишь ни солнца, ни луны. Мне необходимы воздух, дневной свет, понимаете? Я не привык сидеть взаперти в подвальных обсерваториях.

Циклоп изумленно зафыркал.

— Солнце, луна, дневной свет, подвальные обсерватории… Что за чепуха? Что вам нужно: солнце или луну?

— Я бы предпочел и то и другое!

— Только по очереди. Впрочем, солнце всегда к вашим услугам.

И Крафт спустился со своей стремянки, словно собираясь тотчас исполнить желание Эрколэ.

— Я даже не знаю, ночь сейчас или день. Я — как в коробке. Покажите мне выход…

— Выход?

— Да! Вы глухи, что ли? Должен же здесь быть выход, чорт побери I Будет ли всему этому конец?

— Милое дитя, вы хотите видеть выход? Конец?

— Именно! И немедленно!

Крафт сострадательно склонился к Эрколэ Сабенэ и улыбнулся прямо в лицо ему:

— Конец тут, друг мой, — сказал он, хлопнув рукой по зрительной трубе.

Эрколэ Сабенэ начал не на шутку сердиться и закричал:

— Меня совершенно не интересуют ваши дождевые черви или гусеницы, над которыми вы тут корпите!

— Конец тут, говорю я вам. Можете сами поглядеть.

— Не хочу я больше глядеть! Неужели вы не понимаете, что с меня уже достаточно!

— Да вы все еще ровно ничего не понимаете? Но вы увидите, товарищ, вы должны увидеть конец — выход для всех нас. Подите сюда!

VIII

Падение на Марс

Эрколэ. Сабенэ был итальянский воин и герой, но не крупного калибра. Крафт схватил его правой рукой, словно собираясь посадить к себе на левую ладонь. Но, вместо того, втащил на верхнюю ступень стремянки и насильно пригнул строптивую голову к стеклу окуляра..

Эрколэ Сабенэ сначала сопротивлялся было, но едва ресницы его коснулись стекла, бес любопытства взял в нем верх. Его взгляд с жадностью хищной птицы, камнем падающей сверху на свою добычу, упал в мистическую трубу, ища чего-нибудь поинтереснее дождевых червей или гусениц.

Да, это впрямь было падение по вертикали прямо в бездну мрака! Вначале Эрколэ ничего не видел. Линзы зрительной трубы отсвечивали и отражались на сетчатке глаза. Но затем мрак перестал метлесить, и в самом центре плавающего перед взором Эрколэ черного диска он различил мерцающее красное пятнышко — сияние, каплю крови, величиною с рубин в перстне, блестящую драгоценную каплю на чьей-то руке, невидимой во мраке ночи. Блеск не был силен, но красный свет не был точкой, он мерцал, как небесное светило, расплывался тлеющим диском.

Эрколэ Сабенэ почувствовал укол в сердце и едва перевел дух. Это уже был не мираж, не эффект или сенсация. Перед ним вдруг словно ожил сам Космос. Созерцание звездных мириад не произвело такого воздействия, как созерцание этого маленького кровавого ядрышка в гигантской оболочке мрака. Что велико и что мало? Его зрительная труба была микроскопом. Он поймал в поле зрения самое бездонную тьму и в сердцевине этого препарированного мрака увидел маленькое живое небесное тельце, трепещущее подобно кровяному шарику в жизнетворном потоке, струящемся из гигантского сердца Космоса. Это небесное тельце поднималось ему навстречу со дна непостижимого, загадочного пространства. При помощи этой трубы, этих шлифованных стекол, с глазу на глаз с одиноким небесным тельцем, он приобщился К тайнам движения вселенной в тысячу раз более захватывающим, интимным образом, чем, если бы в ослеплении ринулся в самую гущу светил, пляшущих в млечной туманности. Смотри же, смотри на это маленькое тельце там, внизу, смотри, как оно живет, мерцает, этот красный фонарик далекого парусника, плавающего по вечному океану вселенной!..

Зрелище было столь увлекательно, что Эрколэ не мог от него оторваться. Всем умом, всем своим зрением и чувством хотелось ему уйти, Погрузиться в это зрелище, проникнуть в это маленькое красное ядрышко, света которого оказалось достаточно, чтобы наполнить и окрасить все его сознание живой красной кровью веры. Лишь на этой точке, в этом созерцании ощущал он себя в статическом равновесии, понимал сосущее ощущение в подошвах ног и чувствовал самое падение, как блаженное головокружение, мощное влечение, пронизывающее его всего насквозь, до мозга костей.

Крафту пришлось силой оторвать его голову от окуляра.

— Поняли, наконец, товарищ? — тихо спросил он. Эрколэ Сабенэ глубоко перевел дух и с закрытыми глазами покачал головой.

— Только не мозгом. Но я прямо задыхаюсь; право, как-будто вся кровь моя стремится туда, вниз. Вниз! Скажите же мне, ради создателя, как можно направить зрительную трубу не вверх, в небесное пространство, а вниз, в какую-то глубь? Не можем же мы, сидя на Земле, видеть звезды у себя под ногами!

— Да мы уже оторвались от Земли, товарищ.

— Но, если бы даже мы были на воздушном корабле, мы не могли бы видеть звезды под своей гондолой. По закону тяготения Земля всегда должна находиться у нас прямо под ногами, не так ли?

— Тогда нам никогда не удалось бы оторваться от Земли, — улыбнулся Крафт.

— У меня голова идет кругом! — сказал Эрколэ. — Простите, если я был немного груб несколько минут тому назад. Но я не люблю, чтобы надо мной потешались. Вы говорите, что мы уже оторвались от Земли. Но где же мы тогда? Чтобы выйти за пределы неба, земной атмосферы, нужно, так сказать, перевернуть силу тяжести вверх ногами, падать с Земли.

— Так оно и есть. Оторваться от Земли. — значит падать с нее.

— Куда же мы падаем?

— Как-раз туда, куда тянет нас вес нашего тела. На маленькое, красное пятнышко, виденное вами в эту зрительную трубу. Оно стоит на той же вертикали падения, как вы и я. Сообщи я вам скорость нашего падения, у вас мозг застыл бы в костях. Но вы даже не замечаете, что падаете, не правда ли? Мы сидим себе тут и преспокойно, незаметно падаем, падаем. Если вы сомневаетесь, взгляните еще раз на красное пятнышко под вашими ногами. Не могу вам точно определить, через сколько именно дней его объем увеличится вдвое… Бессмысленно толковать о днях, когда мы оторвались от Земли и ее времяисчисления. Мы больше не знаем ни дней, ни ночей. Солнце не восходит и не заходит для нас. Звезды не вращаются. Мы оторвались от Земли и всех; земных понятий.

Эрколэ Сабенэ поежился, словно озябнув.

— А это там… внизу?.. — спросил он, указывая на зрительную трубу.

— Это тысячи лет известная и наблюдаемая с Земли планета, которой римляне дали имя бога войны. Мы столько натерпелись от его неистовства у себя на Земле, что, дезертировав оттуда, почувствовали потребность посетить эту красную звезду, убедиться — не крови ли и пожарам обязана она своим светом?.. Одним словом, — заключил Крафт, — если вам нужен конец и выход отсюда, то он именно там и нигде больше. Там мы остановимся. Это так же верно, как то, что падающее яблоко останавливается в траве, где-нибудь у подножия дерева.

Эрколэ Сабенэ схватился за голову.

— Но это же безумие, сущая бессмыслица! Я никогда не поверю, чтобы кучка военных дезертиров могла разрешить неразрешимую проблему. Преодолеть силу тяготения оторваться от Земли, улететь в безвоздушное пространство…

— Да мы вовсе не летим, — нетерпеливо перебил Крафт. — Я же сказал вам, что мы падаем. Другого способа разрешить проблему не было. Разве наши летательные аппараты годятся для межзвездного полета за пределами земной атмосферы? Представьте себе аэроплан на пути между планетами. Куда он полетит при перемещении силы тяжести? Куда упадет, в случае несчастья, поломки мотора? Нет, остается одна единственная возможность — самому заранее наметить путь своего падения и падать! Лишь падение имеет свой непреложный закон. Никакие полеты в мировом пространстве немыслимы, за исключением верного, определенного законом притяжения падения. Всякое движение здесь — есть падение. Мы падаем, — значит, мы движемся.

Эрколэ Сабенэ слушал, широко раскрыв глаза. Слова порождали интуицию.

Крафт предоставил его самому себе.

IX

Радиоспектр

Эрколэ Сабенэ так и застыл на своей наблюдательной стремянке, то поглядывая в окуляр, то оглядывая окружающее его пурпурно-красное помещение.

Крафт вывел его из раздумья, обняв рукою за плечи, как учитель непонятливого ученика.

Высокомерный насмешник давно уже уполз в свою мышиную норку. Наивная душа сидела и ломала себе голову над трудной задачей.

— Но каким образом?.. — прошептал он. — Объясните мне, как?

— Время слишком дорого, — ответил Крафт. — Каждое мгновение — целый мир впечатлений и переживаний, которых не изведал еще ни один разум в мире. Чтобы объяснить вам все, нужно, чтобы вы прошли весь путь развития, проделали опыты многих лет, которые мы ставили, прежде чем нашли решение. Сколько миллионов людей ходят по земле и пользуются чудеснейшими изобретениями с такой беспечностью, словно это самые естественные вещи в мире. Приходило ли вам когда-нибудь в голову, какую игру дивных сил природы кудесники-изобретатели дали в руки невежественной, наивной толпе? Она телефонирует, не имея ни малейшего представления о самой сущности явления; она пользуется радиотелеграфом, ничего не смысля в нем. В большинстве своем человечество представляет глупых и беспечных ребят, пользующихся открытиями божественного разума, даже не подозревая, какими чудесами играют! Если бы им поставили условием уразуметь самые принципы и процессы прежде, чем допустить их до пользования такими открытиями и изобретениями, они никогда бы не удостоились этого. Из сотни ездящих в электрическом трамвае, пожалуй, ни один не в состоянии понять, не то что объяснить его механизм. И ни один смертный не может сказать, что такое в сущности электричество. И наше настоящее падение на Марс в такой же степени объяснимо или необъяснимо.

— Но вы-то в состоянии объяснить, как вы нашли путь к разрешению проблемы? Я охотно сознаюсь, что я глупый, беспечный мальчишка, недостойный понять всю суть. Но дайте мне хоть намек на объяснение, хоть на вершок приподымите завесу!

Крафт улыбнулся, а его маленькие, мечущие красные искры умные глазки приняли добродушнейшее выражение, когда он весело произнес:

— Взгляните, товарищ, на свою собственную грудь; вот вам и объяснение.

— Что, собственно, вы подразумеваете?

— То, что вы расхаживаете с собственным спектральным анализом на груди!

— Вы намекаете на мои знаки отличия, — сказал Эрколэ Сабенэ, краснея. — Осмелюсь просить вас не насмехаться над этим. Каждая нашивка стоила мне, если не крови, то известной дозы мужества, упорного труда и тяжелых лишений. Это в самом деле своего рода анализ.

— А разве необходимо выставлять его напоказ?

— Да, я честолюбивый солдат и с гордостью ношу цвета своей родины. Не забудьте, что я отпрыск старейшего и храбрейшего народа. Я — римлянин. А какая другая страна в наше время пережила более яркое возрождение? Мы не только объединились, мы стремимся отвоевать себе право господства над миром, которое принадлежит нам в силу тысячелетней давности.

Крафт вытянулся во фронт. — Перестаньте иронизировать, — сказал Эрколэ Сабенэ. — Не забудьте, что я итальянец.

— А я австрияк, подданный самого христианнейшего государства. Жаль, что вы не остались в вашем окопе. Для вас хватило бы еще задач на земле, и вы пока не нуждаетесь в небесных.

— Зато я нуждаюсь хотя бы в самом маленьком объяснении того, как и почему мы падаем на Марс!

— Взгляните на ваш собственный грудной спектр. Всякое небесное тело, как вам известно, обладает подобным спектром. Спектральный анализ! Это, так сказать, особый способ сигнализации каждого отдельного небесного тела. Мы с помощью радия получаем совершенно особый вид звездных спектров, более сильных и ярких, чем прежде; они точнейшим образом осведомляют нас об элементах каждого тела о его весе, величине, плотности и космической силе. Вот такой радиоспектр Марса и является для нас одновременно двигательным и управляющим аппаратом. Он действует подобно присасывающему диску, излучающему ток по направлению к планете, к которой мы стремимся. Посредством усиления этого тока мы преодолели силу земного притяжения… Чтобы оторваться от земли, нужно только обладать скоростью 11,5 километров в секунду. А мы можем с помощью тока, образовавшегося между Марсом и его радиоспектром — тут под нашими ногами — добиться гораздо большей скорости. Мы беспрерывно и беспрепятственно падаем сквозь эфир и мировое пространство, словно влекомые невидимою нитью через всю вселенную. С нашим радиоспектром и его током мы можем спуститься только на ту планету, к которой обращены наши ноги… Поняли вы что-нибудь из этого объяснения?

— Должен признаться, весьма мало.

— А вы больше понимаете, когда физик объясняет вам радиотелеграфию? Люди обыкновенного умственного склада в состоянии усваивать только чисто внешнюю, осязательную причинную связь. И никто ведь не понимает, какие «силы» управляют нашими хрупкими и остроумными аппаратами. Мы как бы оседлали невидимых коней. Мы называем их силами, но не имеем в сущности ни малейшего представления о том, что такое собственно «сила». Вскройте машину с ее сотнями колес, поршней, винтов и прочих частей механизма, самая сила останется неуловимой; она невидимкой одухотворяет лабиринт мертвых машинных частей и исчезает при малейшей порче в механизме.

Любознательность Эрколэ Сабенэ не получила полного удовлетворения. Он слушал с благоговением, но внутренний скептик дразнил его языком. Все эти изобретатели, физики и химики не являлись ли в конце концов чем-то в роде гениальных фокусников, уверяющих, что все — лишь ловкость рук, тогда как на деле тут несомненное колдовство? Они даже непостижимую природу подчинили себе и заставили проделывать фокусы!

— К сожалению, я знаю так мало, — сказал Эрколэ, — что совершенно не могу проверить то, что вы мне рассказываете. Вы с таким же успехом могли бы уверить меня и в том, что Луна или Марс сделаны из зеленого сыра. Вы говорите о радиоспектре, о котором я даже никогда ничего не слышал; да и вообще, в радии и в спектральном анализе я смыслю не больше, чем эти нашивки на моей груди. Но раз вы упоминаете о машинах, то будьте любезны, позвольте мне заглянуть хоть одним глазком в механизм вашего корабля: в колесах, поршнях и в динамике всегда есть нечто непосредственно убедительное.

— Наш механизм принесет вам одно разочарование, — сказал Крафт улыбаясь и вставая. — Разве вы не обратили внимания, что пол под нами не дрожит? Не слышно ни скрипа, ни треска. Здесь тихо, как во чреве мрака. Руль вы уже видели: он управляется сам собою; вы можете убедиться, что красное пятнышко, видимое в трубу, ни на йоту не изменяет своего положения в центре окуляра. Чего же вам еще?

— Покажите мне двигательную силу, доктор Крафт, двигательную силу!

— Как я уже сказал вам, двигательная сила высшего порядка всегда невидима. Шумят только земные духи, машины низшего разбора. Ту силу, которую мы называем «током», можно направить куда угодно. Звездное колесо вселенной не скрипит. Наш новый центр притяжения и является той двигательной силой, о которой вы спрашиваете. Теперь уже не Земля, а Марс притягивает вас. В ваших жилах поет облегченная весомость. Вы весите теперь втрое меньше, чем на Земле. «Космополис» имеет шарообразную форму. Все помещения в нем могут вращаться во все стороны вокруг центра. Когда наша вертикальная линия перемещалась от Земли к Марсу, это был для нас очень странный переход. Невидимая рука перевертывала нас, и мы чувствовали какое-то странное щекотание и вытяжение в суставах: не то, как при ревматизме, не то, как при сильном росте в детстве.

Эрколэ Сабенэ вздохнул и произнес безнадежно:

— Откровенно говоря, у меня голова кругом идет. Покажите мне хоть этот спектр прежде, чем я окончательно сойду с ума!

— Боюсь, вам не перенести этого зрелища. Требуются очень крепкие глаза. Не лучше ли вам раньше поправиться, окрепнуть хорошенько?

— Я не могу поправиться, пока не увижу всего.

— Ну, хорошо, тогда ложитесь плашмя вот здесь, на полу, где идет поперечная черта — пояс.

— Разве это и есть спектр Марса? — спросил Эрколэ Сабенэ, растягиваясь во всю длину на полу.

— Погодите! Не испугайтесь, когда я погашу всякий свет. И наденьте сначала вот это.

— Черные очки? Но я ничего не увижу в них!