Пролог
Внезапно загудел зуммер. Вспыхнули лампочки накала: Москва требовала приема.
В землянке сразу стало тихо. Вверху густел, наслаиваясь, серый махорочный дым — это курил свою объемистую трубку комиссар Чернопятов; командир партизанского отряда Птицын — человек с окладистой пышной бородой, вытянув шею, прислушивался к мерному стуку ключа. И Вера, радистка отряда, с блокнотом и карандашом в руках приготовилась принять дорогие слова далекой и светлой, как радость, столицы.
А над крышей землянки верховодила непогода. Закурилась, задымила поземка, и вскоре нельзя уже было разглядеть, где земля, где небо: загуляла, закружилась снежная сумятица, огромные белые смерчи помчались по лесным полянам. Они сталкивались с деревьями, ломались и падали, рассыпаясь студеными затвердевшими брызгами.
Казалось, это бьются сказочные богатыри, сшибаясь друг с другом, поднимаются и опять идут на битву. И не день сейчас, и не ночь: пало на землю мутное, воющее безвременье, заметалась кутерьма, подхватила лес и поволокла его неведомо куда.
Гнулись и стонали деревья.
Но здесь, в землянке, было тихо и даже уютно; тускло горела плошка, раскидывая по стенам, по потолку и полу причудливые тени; ритмично постукивал ключ рации, тихо и умиротворенно гудел зуммер.
Когда было расшифровано последнее слово, Птицын прочел:
«Для проведения операции № 6 в расположение вашего отряда прибудет офицер Советской Армии с конспиративной кличкой „товарищ Степной“, которая и явится для вас паролем. На все время операции ваш отряд поступает под общее командование „товарища Степного“.
О времени его прибытия, а также все дальнейшие указания будут даны позднее на волне 17,2».
— Операция № 6? — недоуменно проговорил Птицын. — Что это такое? И зачем нам еще какой-то «Степной»?
— Если б Москва сочла нужным расшифровать, она бы сделала это сейчас, — ответил комиссар Чернопятов, посасывая трубку. — Так что, Федор Кузьмич, удовлетворись тем, что слышал, и потерпи. В неизвестности долго не останемся… А ты, Верочка, — повернулся он к девушке-радистке, — не отходи пока от аппарата, и как только Москва опять запросит приема, разыщи сейчас же меня или Федора Кузьмича…
Он поднялся, выбил золу из трубки и, надвинув поглубже на голову заячий треух, сказал:
— А пока, как говорится, суть да дело, пойдем, командир, проверим посты… Не то шурга, как ее именуют степняки, такая, что, того и гляди, поднимет наш дозор без крыльев к самому поднебесью.
— Степняки… Степной… поступает под общее командование, — недовольно ворчал Птицын, потуже затягивая ремнем полушубок. — Ах, раздери его курица!..
Комиссар и командир вышли из землянки. На поляне хороводила метелица. Было одно — неудержимое движение ветра, холода, колючего снега.
Стонали, нагибаясь, деревья.
Сквозь плотный, студеный заслон пробивались два человека, шли, полусогнувшись, как будто волокли за собой тяжело груженные сани.
Вокруг металась гулливая пурга.
— Стой! Кто идет? — послышалось вдруг откуда-то из клокочущей мутной мглы.
Глава первая. Прыжок в ночь
1
Мгла начала рассеиваться. Майор Рогов посмотрел вниз. Да, метели уже не было. Только там, где-то у самой земли, кажется, еще клубился туман, здесь же лишь рваные белесые его космы цеплялись за крылья воздушного корабля.
Это было хорошо. Густой туман укроет парашютистов от зорких, настороженных глаз врага.
Это было и плохо. В тумане трудно будет быстро найти друг друга после приземления и соединиться в единый боевой отряд.
Хорошо и плохо. Рогов невольно улыбнулся: вот она диалектика войны!
Он окинул взглядом десять своих десантников, сидящих у бортов самолета. Остальные десять находились на другом корабле, который летел где-то поблизости.
Всего час тому назад они поднялись с прифронтового аэродрома и вылетели во вражеский тыл.
Взгляд Рогова скользил по лицам своих боевых товарищей. Вот лейтенант Остап Кравчук — кряжистый, широкоплечий украинец, до войны работавший бригадиром тракторной бригады в одной из Винницких МТС. Кравчук успел отрастить себе пышные «козацкие вусы» и, как ему казалось, был теперь схож со своим тезкой — запорожцем Остапом из повести Гоголя «Тарас Бульба».
А вот москвич Андрей Зеленцов — радист десантной группы — стройный юноша, студент-математик 3-го курса, отправившийся на фронт добровольцем. Рядом с ним сидел его закадычный друг Сандро Гапаридзе, юноша с черными живыми глазами и коротко подстриженными усиками. Сандро был родом из Мингрелии и незадолго до войны закончил агрономический техникум в Тбилиси.
Напротив Гапаридзе, у противоположного борта, помещался волжанин Федя Камнев — крепыш небольшого роста, про которого товарищи шутя говорили, что «Камнев из камня может выжать литр воды».
И в самом деле, Федя Камнев без особого напряжения сил мог согнуть руками стальной шкворень, а однажды, во время атаки, ударом кулака в висок насмерть уложил немца.
А вот Ступенькин, Мокрецов, Шорохов, Шелест… И на втором воздушном корабле было тоже десять боевых друзей, крепко спаянных нерушимым товариществом, беззаветной любовью к своей Родине.
И двадцать первым был он, майор Рогов, командир этой десантной группы, вылетевшей в тыл врага.
Из разных мест пришли они по первому зову Родины — из Заполярья и с голубых гор Грузии; из Полесья и приамурской тайги; иные еще недавно вдыхали медовый запах степей Украины, другие пришли от суровых и угрюмых скал Карелии; были здесь жители Черноморья и сухих песков Средней Азии, предгорий Тянь-Шаня и равнин Прибалтики.
2
Еще вчера никто из двадцати десантников не предполагал, что только несколько часов отделяет их от опасной и сложной боевой операции в глубоком вражеском тылу. Но зато сейчас все знали: несколько минут осталось им провести в кабине самолета.
А потом… потом прыжок в ночь, в клубящийся холодный туман. Что ожидало каждого там, внизу? Неизвестность начиналась сразу, с приземления.
Ясно было одно: там сразу же потребуется от каждого самостоятельность действия, максимальная выдержка и суровое мужество.
Рогов посмотрел на часы. Было без трех минут два.
Мотор самолета рокотал ровно, ритмично, мимо плоскостей часто проносились рваные клочья тумана. Через окно в мглистом сумраке смутно виднелся второй воздушный корабль с остальными десятью десантниками под командованием сержанта Хохлова.
Но вот Рогов различил, наконец, в мерном рокоте мотора иные звуки и понял: самолет, описывая дугу, пошел на снижение. Он не ошибся. Спустя несколько секунд послышался голос штурмана:
— Делаем разворот. Через пять минут выйдем…
— Какая высота? — спросил Рогов и почувствовал сухость во рту — признак волнения.
— 950 метров, — ответил штурман.
Рогов знал, что самолеты должны будут описывать большую дугу, чтобы снизиться до 500–600 метров и непременно оказаться против ветра — условие, при котором происходит сбрасывание парашютистов.
В это время опять послышался голос штурмана:
— Высота 600 метров. Со второго корабля уже началась выброска…
Майор повернулся к десантникам, еще раз окидывая их пристальным, изучающим взглядом. Все они казались неуклюжими, грузными в своих теплых меховых куртках, с грузом вооружения и парашютами за спиной и на груди.
Наконец, была подана команда:
— Всем продеть руки в резинки, взяться за кольца!
Приказание было выполнено: каждый парашютист продел правую руку в резинку, прикрепленную к кольцу. Так рука оказывалась «соединенной» с кольцом. Это устраняло опасность не найти кольца сразу же после прыжка. А на такой высоте каждая секунда промедления абсолютно недопустима.
— Лейтенант Кравчук, за мной! — вновь скомандовал майор и направился к дверям.
За спиной Кравчука выстроились девять десантников, ожидая последней команды.
— Лейтенант Кравчук, — негромко произнес Рогов. — В бою всякое бывает… Поэтому, если со мной что-нибудь случится, команду отрядом принимаете вы… Сразу же после приземления собирайте людей и немедля уходите, чтобы враг не смог застать вас на месте выброса… Вам, Зеленцов, надлежит тут же связаться с нашим командованием и сообщить о приземлении в районе высоты 157,2. Затем вы свяжетесь с командованием партизанского отряда товарища П., с которым отныне мы будем действовать сообща, и, сориентировавшись, укажете координаты сброшенного десанта… Пароль и отзыв вам известны. Все, товарищи…
Сбрасывание парашютистов должно было занять всего несколько секунд. Это необходимо для того, чтобы люди не разлетались далеко друг от друга и тем самым не увеличилось бы время их сбора в боевую единицу.
Наступила короткая и торжественная тишина, всегда предшествующая выброске. Парашютисты стояли, как в строю, ожидая последней команды.
И все же каждый невольно вздрогнул (Рогов это понял по той легкой дрожи, которая на мгновение потрясла его тело), когда завыла сирена: это был условный сигнал «приготовиться».
Рогов распахнул дверь. Струя резкого студеного воздуха, как хлыстом, ударила по лицу.
— При отделении от самолета не задерживайтесь… Как только почувствуете себя в воздухе, парашюты открывайте сразу, — отдавал Рогов последние наставления.
В этот миг раздались короткие прерывистые звуки сирены: прыгать!
— Пошел! — отрывисто скомандовал Рогов, и лейтенант Кравчук, сделав шаг вперед, сразу провалился в мутную и ледяную пустоту.
— Быстрей! Быстрей! — торопил майор, и десантники один за другим падали, как в пропасть, в холодную мглу.
Наконец, легонько подтолкнув последнего бойца, Рогов сделал шаг вперед, за дверь, но тут произошло нечто непостижимое: вместо ледяной, захватывающей дыхание бездны он внезапно очутился у противоположного борта самолета. Его швырнуло туда с такой силой, что он, ударившись головой об угол скамьи, почувствовал головокружение. В ту же секунду он увидел, что дверь самолета стремительно рванулась кверху, а в ее пролете вдруг засверкали яркие блестки, послышался сухой и частый треск.
«Самолет накренился на бок», — мелькнула мысль, и тут же другая: «Скорее вниз!»
Рогов поспешно встал. Когда самолет вновь выравнялся, майор стремительно рванулся к двери и прыгнул.
И опять произошло нечто непостижимое: не успел он дернуть кольцо, как ощутил резкий, знакомый толчок открывшегося парашюта.
«Что за черт! Автоматически он открылся, что ли?» — подумал Рогов и глянул вверх.
Но странное дело: вместо купола он увидел над собой самолет, к стабилизатору которого тянулись стропы его парашюта.
А под ним плавно снижались его десантники: их силуэты смутно виднелись на фоне густой черноты.
Сомнений больше не было: парашют Рогова зацепился за хвост самолета.
Не успел майор еще как следует осознать случившуюся катастрофу, как где-то рядом раздался сухой треск, сверкающие трассы пуль или снарядов устремились к самолету. Корабль, видимо, был обнаружен вражеским истребителем.
Но мысль о собственной опасности была заглушена тревогой за судьбу товарищей: фашистский пилот, пустив несколько очередей по самолету, может ринуться вниз, чтобы расстрелять приземлявшихся парашютистов.
«Успеют ли они достичь земли раньше, чем „мессер“ их обнаружит и начнет расстреливать?»— сейчас это было самое важное.
И Рогов смотрел вниз, а не вверх.
Парашютов десантников уже не было видно.
«Мессершмитт» гудел где-то в стороне, повидимому, готовясь к новой атаке на самолет.
Рогов вздохнул с облегчением.
Теперь он мог трезво оценить свое положение. Но взглянув вверх, майор почувствовал, как холодок пробежал по его спине: из-под правого мотора самолета вырвались острые языки пламени.
— Поджег-таки, стервец, — пробормотал Рогов. — Ну, теперь, кажется, все, майор Рогов… Можете проститься с жизнью…
И это было так. Жизнь майора Рогова висела на волоске: горящий самолет мог взорваться каждую минуту, а перерезать стропы парашюта — дело далеко не легкое. Была и другая опасность, пожалуй, наиболее серьезная: «мессер» уже заходил для очередной атаки, и его пули могли прошить Рогова.
Он уже слышал над головой завывание вражеского самолета.
— «Ну, конец», — подумал Рогов.
Глава вторая. Герр Качке
1
Полковник Курт Амедей фон Качке — начальник немецкого гарнизона города Сухова — был высокий, сухощавый и длинноносый человек с черными, маленькими, как у хорька, и посаженными близко друг от друга глазами. Эти глаза в своих узких и глубоких лунках бегали быстро, ни на чем подолгу не останавливаясь.
Дурная и страшная слава шла о нем. Окрестные жители прозвали его хорем — и за его узко посаженные бегающие глаза, и за рыжеватый, как у хорька, цвет волос на его голове, похожих на смазанную жиром шерсть, и за то, что своими ухватками он был подстать этому хищному зверьку: всегда нападал тихо, внезапно, оставляя после себя кровь и смерть.
Курт Амедей фон Качке часто говаривал в своем кругу, что в дальние времена его предки сражались с войсками Ивана Грозного и были разбиты. Теперь ему, потомку ливонских рыцарей, настала пора рассчитаться за все. Он истребит русское племя, оставив только тех, кто станет работать на полях его поместий, где-нибудь на самых плодородных землях Украины и Дона.
В это раннее утро полковник Качке сидел за большим письменным столом, разделанным под мореный дуб, и его бегающие глаза шарили по карте во всех направлениях. Он намечал очередную карательную операцию против партизан в районе квадрата «Марс 6».
Карта, лежащая перед полковником, была аккуратно разграфлена на равные квадраты. Каждый квадрат имел свое астрономическое или зоологическое имя — «Юпитер-2», «Луна-4», «Сатурн-10», «Тигр-1», «Волк-3», «Барс-8» и т. д.
Эти названия квадратов обширного района, где оперировали партизаны, полковник Качке придумал сам и в высшей степени гордился столь звучными и загадочными именами.
Занятый старательным вычерчиванием жирных стрел, вонзающихся в квадрат «Марс-6» из города Сухова, фон Качке был страшно рассержен внезапным и стремительным вторжением в кабинет своего адъютанта Гуго Вальтера.
Но, остановив свои бегающие глаза на взволнованном лице адъютанта, он понял: произошло что-то очень важное.
Между тем, Гуго Вальтер щелкнул каблуками, пригладил свои редкие белесые волосы, расчесанные на пробор, с плешинкой на темени и, шагнув к столу начальника гарнизона, отрапортовал тонким, срывающимся тенорком:
— Господин полковник, по сообщению из штаба соединения, в районе квадратов «Сатурн-10» — «Волк-3» выброшен с трех кораблей большой десант русских.
С этими словами он протянул полковнику радиограмму.
Курт Амедей фон Качке сдержал готовое сорваться с его губ взволнованное восклицание и молча начал бегать глазами по карте, в поисках этих квадратов.
Гуго Вальтер, наклонившись над столом, торопливо проговорил:
— Позволю себе заметить, господин полковник, это здесь…
И его мизинец с длинным конусообразным ногтем ткнулся в карту.
Фон Качке остановил свои глаза на мизинце адъютанта, потом поднял голову и с тревогой произнес:
— Но это всего в 10–12 километрах от нас!?
— Так точно, господин полковник… В 10 километрах, — подтвердил Вальтер, щелкнув каблуками.
— Черт возьми, лейтенант, — пробормотал Качке. — Положение серьезное…
— Позволю себе заметить, господин полковник, настолько серьезное, что его превосходительство генерал-майор Зитц нашел целесообразным немедленно пополнить наш гарнизон двумя батальонами войск СС, а вам, господин полковник, он предписывает усилить охрану бензобашен. По мнению его превосходительства, десант высажен с целью диверсии против наших бензобашен, питающих горючим всю армейскую группировку, действующую на этом участке восточного фронта.
Гуго Вальтер облизал пересохшие губы и поспешно продолжал:
— Его превосходительство в только что переданной депеше просит вас, господин полковник, принять немедленные меры для ликвидации десанта и доложить об успешной операции… через три дня, господин полковник.
— Три дня, — заворчал недовольный Качке. — Кстати, лейтенант, откуда стало известно его превосходительству о выброске десанта в квадратах «Сатурн — Волк»?
— По донесению летчика Краузе, господин полковник! Тот барражировал ночью в районе названных квадратов и натолкнулся на три воздушных корабля русских. Летчик Краузе немедленно вступил в бой и поджег один корабль, который весь в пламени рухнул вниз. С этого корабля не спаслось ни одного человека. Второй ему удалось подбить, но с третьего выброска десанта произошла почти без помех. Поэтому, по мнению Краузе, приземлилось по крайней мере полсотни русских.
— Удвойте это количество, лейтенант, — с ехидной улыбкой проговорил Качке. — Ибо летчик Краузе в погоне за наградой, несомненно, преувеличил потери противника… Я сомневаюсь, — полковник на мгновение вонзил свой взгляд в адъютанта, — я сомневаюсь, лейтенант, что Краузе удалось уничтожить хотя бы один самолет русских. А поэтому, Вальтер, будем считать, что все десантники преблагополучно приземлились, и мы не ошибемся.
Он помолчал, продолжая обшаривать карту глазами и по временам бросая взгляды на радиограмму, потом опять заговорил:
— Нам следует, прежде всего, установить местонахождение десанта в настоящее время и его численность. Для этой цели пошлите Кирьяка… Черт возьми, он обязан искупить свою прежнюю вину — неудавшуюся операцию по уничтожению партизанского отряда. Только успешный разгром десанта поможет Кирьяку вернуть ему мое расположение… В противном случае, лучше бы ему не родиться, Вальтер… Слышите? Я говорю: лучше бы ему не родиться…
Бегающие черные бусинки глаз полковника на мгновение остановились на лейтенанте и было в них столько холодной жестокости, что Гуго Вальтер почувствовал приступ озноба. И по мере того, как полковник смотрел на своего адъютанта, белки его глаз набухали кровью — признак бешенства.
— Так и передайте ему, Гуго, — проговорил Качке и вновь начал бегать глазами по карте.
— Я немедленно передам ему ваши слова, господин полковник, — поспешил заявить адъютант. — Прошу также сообщить час, когда вы сможете принять Кирьяка?
— Я приму его только после успешно проведенной им разведки, — ответил Качке. — Раньше он мне не нужен, этот Кирьяк. А задача ясна: установить местонахождение десанта, его численность и немедленно радировать мне. Все…
— Разрешите, господин полковник, задать един вопрос? — несмело произнес Вальтер.
— Разрешаю, — буркнул Качке.
— Кого бы вы, господин полковник, сочли нужным послать в разведку вместе с Кирьяком?
— Никого! — резко ответил Кура Медей фон Качке. — Пусть отправляется один… А вам, лейтенант, следовало бы уже усвоить мой метод и не задавать дурацких вопросов. Неужели вы не понимаете, что чем меньше людей в этом деле, тем лучше… Один Кирьяк сможет при встрече с десантниками войти к ним в доверие, скажем, в качестве проводника. Тогда как несколько человек сразу возбудят подозрение и тем самым отпадет возможность войти в тесное соприкосновение с противником… Понятно? Это очень тонкая Операция, Вальтер, и нужно действовать тонко…
Полковник Курт Амедей фон Качке считал себя непревзойденным мастером по осуществлению тонких операций — операций внезапных, втихомолку, и потому наиболее радикальных.
— Там, где нельзя взять силой, — часто поучал он своих подчиненных, — нужно брать хитростью, применяя и лесть, и подкуп… Метод тонких обходных маневров иной раз бывает значительно эффективнее прямых действий.
— В данном случае, — развивал он свою мысль перед адъютантом, — бессмысленно в район огромной площади направить сразу на поиски десанта крупную войсковую часть, — заметив преследование, десантники быстро рассеются по лесу, — и конец. Другое дело тонкий, обходный маневр. Ничего не подозревающая группа русских, имея в своей среде нашего соглядатая или, во всяком случае, находясь под зорким его наблюдением, немедленно очутится в наших руках. Мы сможем контролировать каждый их шаг… Короче, лейтенант: Кирьяк отправляется немедленно с тем, чтобы к ночи у меня были все необходимые данные о русских. А утром я раздавлю их, как… как цыплят.
Он подумал и продолжал:
— Кроме того, отправьте для этой же цели еще двух наших солдат, которые превосходно владеют русским языком… Ну, хотя бы братьев Мюллер, уроженцев Западной Белоруссии. Само собой разумеется, Вальтер, они должны быть соответственно одеты, — в тулуп, валенки… Ну, вы сами знаете, как лучше… Но не в помощь Кирьяку. Каждый из них станет действовать самостоятельно под видом партизан, посланных для встречи десантников… И если кто-нибудь из них встретит разрозненные группы русских или одиночек, пусть он проводит их в Болдырево. А туда я немедленно пошлю своих людей… Это первое, Вальтер… Второе: когда прибудут два батальона войск СС, прикажите разместить их в наиболее удобных квартирах. А сейчас усильте охрану бензобашен: их взрыв — катастрофа для всей армейской группировки этого участка фронта. Поставьте пока на охрану взвод полевой жандармерии… Все… Можете итти. Впрочем, еще вот что: вызовите ко мне Акселя Рихтера…
— Позволю себе заметить, господин полковник, — несмело проговорил адъютант, — что опасность взрыва в данную минуту весьма проблематична: десант сброшен не больше пяти часов тому назад, и он не сможет немедленно произвести диверсию.
— Черт возьми, лейтенант! — зарычал Качке. — Опасность станет проблематичной, когда десант будет уничтожен. Слышите, Вальтер? Уничтожен! — повторил он, скандируя это слово по складам. — Вы, кажется, забыли, что русские приземлились всего в 10 километрах от города… В 10 километрах! — повторил он, и глаза его тревожно начали бегать по карте, по стенам кабинета, по лицу адъютанта, по окнам…
На окнах глаза полковника на мгновение остановились, судорога свела его губы в гримасу, и он зашипел, сжав челюсти:
— Неужели до сих пор еще не готовы чугунные решетки на окна?
— Никак нет, господин полковник… то есть да, господин полковник, но все отлитые для вас решетки перехватил его превосходительство генерал фон Зитц для укрепления своей резиденции… И для вас, господин полковник, отливаются сейчас новые…
— Немедленно форсируйте заказ, Вальтер. Позвоните по телефону и потребуйте срочного выполнения…
— Позволю себе заметить, господин полковник, — поклонился Вальтер. — Я звонил сегодня утром и получил заверение, что решетки будут готовы к полудню послезавтра… Если… если только…
— Что — если? — привскочил Качке. — Никаких «если», адъютант!..
— Я хотел сказать, если их не перехватит еще кто-нибудь… Например… например, начальник штаба его превосходительства, который, по примеру своего шефа, хочет укрепить окна личной квартиры.
— Ах, черт возьми, Вальтер! — тоскливо замычал Качке. — Там они только и думают о себе, забывая, что мы здесь, на передовой… На передовой линии огня, Вальтер…
— Так точно, господин полковник! — щелкнув каблуками, подтвердил адъютант. — Они там все время находятся под охраной дивизий, переправляющихся на фронт, и им, в сущности, не грозит никакая опасность… Тогда, как нам…
— Вы верите в бога, Вальтер? — вдруг, перебив своего адъютанта, спросил Качке.
Растерянность расплылась по бледному, худосочному лицу Гуго Вальтера.
— Не м-могу сказать, господин полковник… так как не знаю последних директив доктора Геббельса, должен ли в настоящее время истинный немец верить в бога или только в своего фюрера? Извините, господин полковник, от вас я тоже не получал никаких распоряжений на этот счет… Может быть… может быть, господин полковник имеет специальные указания, в таком случае я…
— Вы — осел, Вальтер, — с презрением проговорил полковник Качке. — К тому же осел, возведенный в двадцатую степень…
— Так точно, господин полковник, — пролепетал бледный, трясущийся адъютант.
— Идите, исполняйте мои приказы! Когда Кирьяк и наши «проводники» отправятся в разведку, сообщите мне… Все!
Гуго Вальтер щелкнул каблуками, пригладил свои жиденькие, взмокшие от пота волосы и поспешно вышел из кабинета.
2
Федор Кузьмич Птицын или «товарищ П.», как его именовали в сводках Совинформбюро, настороженно вслушивался в мерный стук ключа рации.
Старый чекист, ученик Дзержинского, прославленный кавалерийский комдив во время перекопского рейда, Федор Птицын накануне войны работал директором конного завода, из стен которого выходили и первоклассные рысистые скакуны, и тяжеловозы.
Война сразу изменила его жизнь: вместе с Федором Никитичем Чернопятовым — секретарем райкома партии — они организовали небольшой партизанский отряд и ушли с ним в глухие леса.
Отряд постепенно разрастался: в него влились некоторые бойцы и офицеры, выходившие из окружения, и жители из окрестных районов, бежавшие от фашистского засилья.
Одним словом, партизанская семья росла и росла, и надо было позаботиться о многом: и о детских яслях, и о пище, и о медицинском обслуживании, и о вооружении.
Вскоре захватчики начали ощущать присутствие отряда Птицына: взрывались на минах колонны автомашин с пехотой, направляющиеся к фронту, и эшелоны на железных дорогах; рушились мосты и склады с боеприпасами; часто бесследно пропадали наиболее свирепые мучители крестьян. Совсем недавно был схвачен и казнен староста села Болдырева, а с ним разделил его участь штурмбанфюрер Шпигель — организатор специальной пыточной камеры.
Курт Амедей фон Качке вскоре уразумел трагическую истину: во-первых, что тыл — понятие в высшей степени относительное; во-вторых, что пришитая к Третьему Райху оккупированная территория на Востоке действительна только на немецких географических картах, изготовленных ведомством доктора Розенберга — «министра восточных областей». Практически же эта территория ограничивалась наиболее крупными городами и железнодорожными линиями, в остальные же пункты ни фон Качке, ни генерал-майор Зитц не смели сунуть даже носа, из опасения, что партизанский крючок вонзится им в ноздри и потянет в таинственную глубину леса.
Короче: полковник Курт Амедей фон Качке, потомок ливонских рыцарей, понял силу отрядов некоего «товарища П.» и старался в меру сил своих отгородиться от внешнего беспокойного мира чугунными решетками.
Он даже соорудил себе кольчатую кольчугу, которая, как он полагал, защитит его от внезапного удара кинжалом, а быть может, и от партизанской пули, как уверял его брюссельский кольчугоделатель мосье Дизье…
«Черт подери! Совсем другое дело нести службу в захваченных областях Франции, в Бельгии, в Голландии, в Норвегии — там есть свои пэтены, свои квислинги, которые всеми силами защищают своих господ. Правда, там тоже есть партизаны, но разве столько их, сколько здесь?»
Берлин обещал полковнику Качке перевести его на более легкую службу, в Бургундию, но лишь после того, как господин полковник разделается с партизанами этого таинственного «товарища П.».
Разделается? Как бы не так! Это не орехи щелкать в рождественский сочельник, принесенные Санта-Клаусом. Не один раз полковник Курт Амедей фон Качке снаряжал экспедиции против этого неведомого и невидимого «товарища П.», не один раз в своих реляциях на имя генерал-майора фон Зитца он разделывался с отрядами «товарища П.», но партизаны, на некоторое время затаившись, вновь обрушивали свои удары, отодвигая вожделенный для фон Качке час службы в благословенной Бургундии.
Вот тогда-то «мастер тонких и обходных маневров» прибег к своему излюбленному методу — он постарался найти среди местных жителей провокаторов, которые за хорошую плату плюс угрозы помогли бы полковнику Качке разгромить этого «товарища П.».
Господин полковник прежде всего остановил свое внимание на Акселе Рихтере, горбатом «холодном» сапожнике, но эта фигура не годилась для «тонких маневров» среди партизан; тогда Курт Амедей фон Качке перевел свой бегающий взгляд на Сергея Кирьякова — Кирьяка, как он его именовал.
Это был молодой парень, не старше 22 лет, до войны работавший телеграфистом на суховском вокзале.
Кирьяк показался господину Качке наиболее приемлемым потому, что тот был, несомненно, человеком беспринципным, карьеристом и стяжателем; по донесению своей разведки, господин полковник знал, что отец Кирьяка до 1918 года владел сыроваренным заводом и в том же году был расстрелян красными за связь с немецкими интервентами на Украине. Тем не менее сын, карьеры и стяжательства ради, записался в комсомол, скрыв свое неблаговидное прошлое.
Такой человек мог оказаться прекрасным помощником господина фон Качке в его неустанной борьбе с этим загадочным «товарищем П.».
— Превосходный экземпляр, — пробормотал полковник, ознакомившись с донесением разведки. — Доставить ко мне этого Кирьяка!..
Так Сергей Кирьяков, телеграфист станции Сухов, оказавшийся ярым и непоколебимым сторонником немцев, ненавидящий советскую власть за расправу над отцом, отдал себя в полное распоряжение начальника гарнизона. За это тот посулил ему крупное вознаграждение, но Кирьяков наотрез отказался.
— Я помогаю вам во имя идеи, герр Качке, — заявил он. — Никакое золото не воскресит мне моего отца и никакая истинная идея не оплачивается золотом.
«О, эта славянская душа», — с легким оттенком презрения подумал Качке, а вслух произнес:
— Это есть хорошо, очень хорошо, герр Кирьяк… Зеер гут… Мы будем находить возможность отметить ваше усердие другим, более тонким способом… Сейчас мы не будем затрагивать… как это?.. — вашей меркантильности. Нихт вар?[1]
Вскоре Кирьяков был снова вызван к Качке. Он получил задание установить местонахождение отряда «этого неизвестного товарища П.», чтобы затем господин Качке смог бы с ним разделаться— нихт вар? — самым решительным образом.
Кирьяк с горящими глазами заявил, что он этого только и ждал, и отправился на выполнение задания.
Вскоре полковник получил срочную радиограмму от Кирьяка и двинул в район квадратов «Луна-6» — «Юпитер-4» батальон пехоты при трех орудиях и одном среднем танке.
Как случилось, что батальон попал в засаду и почти полностью был истреблен, объяснить трудно. Кирьяк утверждал, что всему виной — болтливый командир батальона капитан Дитмар, который на каждом шагу распространялся о своей карательной экспедиции, похваляясь, что притащит на аркане эту «ночную сову П.» и повесит ее на фонарном столбе.
Повидимому, это и было причиной неудачи батальона. Допросить капитана Дитмара было невозможно — он погиб вместе со своим батальоном. Правда, солдаты, оставшиеся в живых, подтвердили, что их капитан, действительно, открыто хвастался разгромить партизан, и полковнику фон Качке пришлось удовлетвориться этим объяснением. Но он поклялся, что даст Кирьяку новое опасное задание, чтобы тот исправил свою неудачу по разгрому партизанского отряда. У Курта Амедея фон Качке хватка была бульдожья: он не отступал, пока дело не завершалось в его пользу.
Об этой хватке знал и командир отряда Птицын. Курт Амедей фон Качке в состоянии был погубить десять батальонов, но добиться своего.
— Он упрям, как сотня буйволов, Федор Никитич, — сказал Птицын, не переставая прислушиваться к стуку ключа рации. — И нам надо быть осторожными… У нас нет еще таких сил, чтобы противостоять вражьему натиску… Иной раз по тактическим соображениям не худо сделать шаг назад, чтобы потом сразу двинуться на несколько шагов вперед.
Комиссар Чернопятов кивнул головой и хотел было добавить, что сейчас сделать это невозможно по причине скорого прибытия «товарища Степного» с заданием № 6, но сказать не успел: Вера произнесла взволнованным голосом:
— Москва требует приема, Федор Кузьмич…
Москва… Хмурое лицо Птицына внезапно просветлело.
— Давай, давай, Вера! Принимай, милая!..
Ровно гудел зуммер. Над землянкой проносились порывы холодного ветра, падали крупные капли, дождя, перемежаясь со снежными хлопьями. Серый рассвет медленно просачивался сквозь густую зелень хвойных деревьев, окружавших землянку командира и комиссара партизанского отряда.
Колеблясь, тихо потрескивал плавающий в плошке фитилек, и причудливые тени шныряли по стенам, по полу, взбирались на низко нависший потолок.
Радистка Вера Холодова настороженно вслушивалась в ритмичный стук ключа и быстро записывала радиограмму на листе бумаги.
Чернопятов набивал свою вместительную трубку махоркой, и вскоре густой сизый дым стал пластами наслаиваться в воздухе.
Передача была короткой. Москва сообщала, что сегодня в два часа семь минут в районе высоты 157,2 высадился воздушный десант для проведения операции № 6, который следует встретить и препроводить в расположение партизанского лагеря.
«Что же касается „товарища Степного“, о котором упоминалось в предыдущей радиограмме, — говорила дальше Москва, — то о нем будет сообщено в свое время».
— Опять «Степной» и опять «в свое время», — заворчал Птицын, — кто же этот загадочный «товарищ Степной», дери его курица? Где он? Почему его нет в десанте? Наконец, скажи мне, Федор: имеет ли отношение к десанту этот «товарищ Степной» или он будет действовать самостоятельно, а десантники сброшены для другой операции? Откровенно говоря, ничего не понимаю… Впрочем, для нас теперь ясно одно — будем выполнять приказ Москвы!
Насупив свои мохнатые, густые брови, Птицын поднялся из-за стола и вышел в серый сумрак рассвета.
— Найда! — послышался его голос. — Снаряди две группы и отправь их в район высоты 157,2 для встречи сброшенных там десантников. С первой группой отправишься сам. Действуй, Алексей! Когда все будет готово, доложи…
Голос Птицына умолк, и Чернопятов улыбнулся: самолюбивый, но дельный и дисциплинированный командир Федор Кузьмич. Конечно, ему досадно, что в помощь партизанам присылаются силы извне, но он хорошо понимал, что собственных сил пока в его отряде мало.
Чернопятов сидел и думал, окутывая себя махорочным дымом. Вдруг он расслышал сухой кашель и в густых пластах синеватого дыма с трудом разглядел Веру.
Комиссар спохватился, шагнул к двери и распахнул ее настежь.
— Прости меня, Верушка, — смущенно проговорил он. — Я тебя совсем прокоптил своей махоркой. Ты бы хоть сказала мне, милая…
— Да ведь я, Федор Никитич, и сама-то заметила только сейчас, что у нас, как в коптильне, — сказала Вера улыбаясь.
— Ну, ладно… ты меня одергивай иной раз… Одергивай, без стеснения. Я ведь для перекура и выйти могу, а ты все время у своей рации… Вот, кстати, и опять позывные.
Вера склонилась над рацией.
— Федор Никитич, — тихо и взволнованно произнесла Вера, — нас вызывает «Днепр».
— А-а, — обрадовался комиссар. — Принимай… Принимай, девушка…
3
«Днепр…» Эту кличку каждый партизан произносил с чувством глубокого уважения.
В подполье города Сухова находился их товарищ, партизанский разведчик с кличкой «Днепр», который регулярно передавал из города важнейшие сведения. Но этим все и ограничивалось. Никто никогда его не видел, никто не знал его настоящего имени. Кто он? Молодой человек? Или уже старик? Мужчина или женщина? «Днепр» — это было все, что знали партизаны Птицына.
Кто-то, скрывающийся за этой подпольной кличкой, находясь среди немцев, зорко следил за каждым их шагом, и каждый шаг врагов был известен отряду.
Только командир отряда Птицын и комиссар Чернопятов знали, кто скрывался под кличкой «Днепр» и что он делал во вражьем стане.
Стремился об этом узнать и полковник Качке, которому партизанский разведчик, скрывающийся где-то поблизости, быть может, даже рядом с резиденцией начальника гарнизона, доставлял неисчислимые неприятности: он часто срывал «тонкие, обходные маневры» господина Курта Амедея фон Качке.
Между тем Вера продолжала принимать радиограмму от «Днепра», который сообщал, что немцам стало известно о парашютном десанте Советской Армии в районе высоты 157,2 или, по номенклатуре полковника Качке, в районе квадратов «Марс-6» — «Волк-4», полковник предполагает, что парашютистов высадилось около полусотни, с трех воздушных кораблей, как об этом донес летчик Краузе, но для уточнения их численности и для слежки за ними он направил в район приземления несколько своих разведчиков, знающих русский язык и переодетых под местных жителей. Поэтому десантникам следует опасаться случайных встреч в лесу.
После донесения своей разведки полковник намерен сегодня же направить батальон войск СС для разгрома советских парашютистов.
Прочитав сообщение «Днепра», Чернопятов обратился к Вере:
— Разыщи-ка, девушка, командира. Нужно принимать срочные меры… Молодчина, однако, толковый парень, — проговорил он тихо, про себя.
— Кто это молодчина, Федор Никитич?
— Наш товарищ «Днепр», — с гордостью ответил Чернопятов. — Однако поспеши, девушка…
Оставшись один, Чернопятов разложил на столе карту и углубился в ее изучение. Где сейчас находятся десантники? Поскольку выброс произошел под обстрелом, площадь приземления значительно расширилась, а значит, несомненно, что десант разбился на несколько мелких групп. Возможны и одиночки. Это, конечно, усложнит поиски десантников.
«Надо бы не две, а по крайней мере три группы отправить для встречи», — подумал он, и эту мысль изложил перед Птицыным, как только тот вошел в землянку..
Но не куривший Птицын, войдя в землянку, сразу «зашелся» кашлем.
— Однако, Федор, ты бы поменьше курил, что ли? — сказал он, красный от приступов кашля. — Или не такую махорку крепкую. А то — один курит, а пятеро плачут. У Веры вон даже глаза слезятся. Задохнуться можно!..
— Верно, — согласился Чернопятов. — Самосад крепкий, черт бы его побрал! Бросить курить, что ли?
— Да не бросишь ведь! — махнул рукой Птицын.
— Ну, это уж дудки! — рассмеялся Чернопятов. — Как это — не брошу? Кто сильнее, по-твоему: человек или его привычки?
С этими словами он вынул из кармана кисет и, шагнув к двери, вытряхнул из него махорку.
— Ну, а трубка без табака никому не повредит, — проговорил он, зажимая зубами мундштук, и обернулся к Вере:
— А кисет дарю тебе… ты можешь вышить на нем подходящую монограмму и преподнести молодцу, какой тебе больше понравится.
— Мне никто не нравится. — тихо, с печалью отозвалась девушка, и Чернопятов понял, что невольно причинил ей боль.
Он знал, что незадолго до войны Вера Холодова сильно увлеклась молодым кудрявым телеграфистом станции Сухов — Сергеем Кирьяковым. Но грянула война, и девушка вдруг узнала, что этот молодой, жизнерадостный и веселый парень оказался предателем.
Она еще кое-как могла бы объяснить предательство Кирьякова трусостью, если бы враг угрозой заставил его служить. Нет, он сразу предложил себя в распоряжение немцев, без какого бы то ни было нажима с их стороны.
Девушка с отвращением ощущала и сейчас прикосновение горячих губ Сергея к своим губам и его руки, не раз ее обнимавшие.
Кисет Чернопятова и его слова воскресили перед Верой былые дни. Воспоминание было горьким, как полынь, и тяжелым, как гнет. Оно вызывало к тому же чувство жгучего стыда.
Комиссар бросил на девушку теплый взгляд и постарался исправить свою ошибку.
— Впрочем, — сказал он после короткого раздумья, — ты этот кисет, Верушка, побереги для меня: разобьем немцев — опять закурю. Да уж не самосад, а ароматный трубочный табачок «Капитанский», скажем, или грузинский «Рекорд». Одним словом, приятный на запах.
— Табак табаком, — перебил комиссара Птицын, — а дело делом: кого пошлем с третьей группой для встречи партизан?
— Меня! — решительно произнесла Вера с заигравшим на лице румянцем.
— Обойдемся и без тебя, — ответил Птицын, — твое дело, девушка, пока у рации дежурить…
Румянец еще ярче запламенел на лице Веры. Ей страстно хотелось пойти навстречу десантникам, но не могла она открыть свое истинное намерение, которое командир высмеял бы, как детское: по донесению «Днепра» было ясно, что Сергей Кирьяков непременно пролезет в ряды десантников под видом проводника от партизан и предаст их. Парень он ловкий и неплохой актер.
Никто, кроме нее, хорошо не знал Кирьякова. А она была уверена, что узнает его, какое бы обличье он ни принял, какой бы грим ни положил на свое красивое и… и ненавистное ей лицо.
Девушке хотелось решить сразу две задачи — спасти парашютистов и поймать предателя, тем самым раз и навсегда стряхнуть с себя этот тяжелый душевный гнет.
— Я прошу вас, Федор Кузьмич, — настойчиво повторила она. — А у рации может подежурить и Люба, и Петр, да и товарищ комиссар хорошо знает это дело.
Глаза ее так умоляюще остановились на Чернопятове, ища в нем поддержки, что комиссар разгадал причину ее страстной просьбы и обратился к Птицыну:
— Отпусти ее, Федор… У рации, в самом деле, я могу подежурить, если Любу и Петра ты на что-нибудь другое наметил… А?
— Ах, дери вас курица! — пожав плечами, произнес Птицын свое любимое ругательство. — Пусть ее идет, если так хочется… Только вот непонятно мне, зачем это ей понадобилось?
— Спасибо вам, Федор Кузьмич, — горячо откликнулась девушка, — большое спасибо!.. А вот насчет того — зачем, то, — она загадочно и зло улыбнулась сквозь нахмуренные брови, — то для пользы дела нужно…
— Ну, уж ладно, — улыбаясь в густую поросль усов и бороды, сказал Птицын. — Пойдешь с группой Алексея Найды…
Глава третья. Рогов
1
Рогов продолжал висеть на стропах парашюта, в то время как самолет производил головокружительные виражи, чтобы сбить пламя.
Его с силой отбрасывало в стороны, несколько раз он перевернулся в воздухе. Закружилась голова, но эта воздушная эквилибристика и спасла его от вражеских пуль.
Постепенно он обретал спокойствие и начал методично, не горячась, перерезывать ножом одну стропу за другой.
Наконец, Рогов с радостью увидел, что горящий самолет внезапно рванулся кверху, в темную муть неба. Одновременно он ощутил стремительное падение и дернул кольцо запасного парашюта. Знакомый толчок, и над его головой распустился огромный зонт.
Тем временем самолет продолжал свои виражи, чтобы сбить пламя. Кажется, это ему удалось. Во всяком случае, когда Рогов, приземлившись, глянул вверх, темный силуэт самолета находился уже далеко к востоку, а «Мессершмитт» уходил в противоположную сторону.
«С донесением, что здесь приземлились русские парашютисты, — подумал Рогов, освобождаясь от парашюта. — Тайное стало явным, черт возьми! А это очень плохо… Положение осложняется…»
Когда он забросил парашют в густые заросли кустарника и огляделся, вокруг лежала мрачная, холодная и неприютная ночь. Слух майора не улавливал ни малейшего звука. Конечно, лейтенант Кравчук был отсюда далеко, и, должно быть, уверен, что командир десантной группы погиб, прошитый пулями вражеского истребителя. Об этом, возможно, он донес и командованию.
Майор невесело улыбнулся. Если он не погиб, то только в результате какого-то чудесного случая. Он избежал и пуль, и огня.
Во всяком случае, он был жив, а значит, следовало жить и действовать. «Кто это сказал: жизнь есть действие?»
Вокруг простирался неведомый, словно бы нахохлившийся, угрюмый лес, весь окутанный густыми хлопьями тумана.
Моросил мелкий студеный дождь, смешанный со снегом. Кроны высоких сосен, темные, разлапистые ели, кое-где белоствольные березы с голыми сучьями, с которых то и дело со звоном падали крупные капли воды, — все это было придавлено тяжелым мокрым снегом, промозглым туманом и темной глухой ночью.
Среди этого безлюдья и черного молчания Рогов остался один.
2
Один… Впервые Рогов так ясно ощутил свое полное одиночество. Один в таком месте, где за каждым кустом мог таиться враг, где не обратишься с простым вопросом к первому встречному:
«А как, друг, пройти мне в Сухов?»
Когда-то люди говаривали: один в поле не воин. Оказалось совсем не так: можно и должно воевать и одному. В сущности, каждый десантник, сброшенный на парашюте во вражий тыл, становится воином в одиночку, сражается и не без успеха.
«А разведчик, отправляющийся в глубокий поиск? — продолжал размышлять Рогов. — А летчик с подбитого на вражеской территории самолета? Все, все они не складывают оружия, все остаются советскими воинами и дерутся, пока хоть капля крови течет в их жилах…»
Один в окружении врагов… Нет, вокруг здесь и друзья, и их больше, чем врагов… Во сто крат больше.
Продолжая размышлять, Рогов вынул карту из кармана меховой куртки и, осветив ее фонариком, постарался сориентироваться. Это оказалось не легким делом, так как он не мог определить пункт своего приземления.
Рогов прикинул в уме: на стабилизаторе он висел приблизительно три — три с половиной минуты. За это время самолет пролетел не менее 10 километров над лесом к северо-востоку. Следовательно, от своих десантников Рогов находится сейчас километрах в пятнадцати.
Он склонился над картой и увидел отмеченный лес, который был разрезан почти на две равные части шоссейной дорогой.
Все это, конечно, хорошо, но задача не решалась. Где он опустился? Уже за шоссе? Или, быть может, шоссе, как указано на карте, проходит отсюда к юго-западу, и, следовательно, пункт его приземления находится теперь к северо-востоку от шоссе? Хорошо бы встретить какого-нибудь местного жителя и расспросить его.
Но вокруг простирался глухой лес. К тому же, глубокой ночью — было около трех по часам Рогова — трудно встретить в лесу прохожего человека.
Есть не хотелось, но для предстоящего марша нужны были силы, и майор разжег костер, чтобы сварить в котелке пачку концентратов гречневой каши. Поев, он почувствовал себя значительно окрепшим.
Начинался серый и мутный рассвет.
Допустив, что он приземлился к северо-востоку от шоссе, Рогов наметил соответственный маршрут и, потушив костер, двинулся в неведомый путь, ориентируясь по компасу.
Но не прошел он и 2 километров, как в чаще кустарника увидел человека, который, сидя на пне, курил «козью ножку». Махорочный дымок сизыми пластами висел в сером и мутном воздухе, неохотно расплываясь.
«Раненько же парень за дело принялся», — подумал Рогов, и посмотрел на часы — была половина шестого.
На голову незнакомца был надет островерхий заячий треух, на плечах — дубленый полушубок, подпоясанный веревкой, за который засунут топор. Из под треуха выбивались пышные курчавые волосы цвета соломы; живые глаза, чуть, задумчиво глядели куда-то вдаль. Возле него лежало несколько срубленных молодых берез.
По всей видимости, это был житель какой-то деревни, находящейся поблизости, который пришел в лес за дровами.
Рогов обрадовался этой неожиданной встрече: представилась возможность расспросить дровосека о своем местонахождении.
Не замеченный незнакомцем, Рогов рассматривал его с большим вниманием.
Дровосек был молод, пожалуй, ему не исполнилось еще и 25 лет. Но кто он? Друг? Недруг?..
Дровосек был молод, пожалуй, ему не исполнилось еще и 25 лет. Но кто он? Друг? Недруг?
Рогов не спеша двинулся к незнакомцу. Тот, расслышав шаги, повернул голову. В светло-голубых глазах его не отразилось ни испуга, ни удивления. Он спокойно смотрел на приближавшегося Рогова, дымя «козьей ножкой».
— Здорово, — проговорил Рогов, избегая какого бы то ни было обращения — товарищ, гражданин, друг.
— А и вам здоровья, — ответил кудрявый дровосек, кивнув головой.
— Скажите, что это за место? — спросил Рогов и, помолчав, добавил: — Кстати, где здесь немцы поблизости?
— А вы кто такой? — в свою очередь спросил дровосек в треухе, не отвечая на вопрос Рогова, и, как тому показалось, спрятал в воротник полушубка насмешливую улыбку.
«Неужели здесь прослышали о десанте, — подумал Рогов. — Надо быть начеку… Что-то не нравится мне этот веселый парень с ухмылочкой…»
— Кто такой? — сказал Рогов без улыбки. — Русский человек…
— Да нынче всякое бывает, — протянул молодой дровосек. — По обличью будто русский, а по нутру…
Не закончив фразы, он прибавил:
— Недалеко от Болдырева находитесь… Пожалуй, верстах в двух прямо к северу. Ну, а насчет немцев, — не спеша продолжал дровосек, — то вчера в Болдыреве прибыло их не меньше роты…
— Ну, спасибо, — поблагодарил Рогов и почему-то прибавил насмешливо: — кум… Я пойду…
— Что ж, счастливого вам, — ответил дровосек и в тоне Рогова прибавил: — зятек…
Рогов улыбнулся и, кивнув дровосеку головой, отправился в путь.
Если этот парень говорил правду, то майору теперь не представляло большого труда ориентироваться на местности. На виду дровосека он повернул в противоположную от своего маршрута сторону, к востоку, намереваясь, отойдя подальше, повернуть на юго-запад, к шоссе. Там, возможно, могли находиться и его десантники, если только их уже не встретили проводники партизан, как об этом было условлено с командованием еще на аэродроме.
Удаляющийся Рогов слышал звонкий стук топора и возгласы дровосека, похожие на стон: — Ях-хь! Ях-хь! Ях-хь! — которые затихали по мере того, как майор уходил все дальше и дальше в глубь леса.
Когда звуки топора стали еле слышны, Рогов остановился, опять вынул карту, нашел деревню Болдырево и наметил свой маршрут.
Он ни мало не сомневался, что встреченный им дровосек был местным жителем, возможно, даже болдыревский.
Но майор очень удивился бы, если б мог видеть, как молодой дровосек спустя некоторое время прекратил рубку, огляделся и не спеша направился к зарослям кустарника. Там лежала его сумка, сшитая из домотканного сурового полотна, в которой обычно крестьяне носят с собой пищу. Развязав сумку, дровосек вынул не ломоть хлеба и кусок сала, чтобы подкрепиться, а портативную рацию размером не больше коробки из-под табака.
Еще раз внимательно оглядевшись, дровосек приступил к настройке. Загудел зуммер, и мерный стук ключа раздался в тишине леса. Казалось, дятел долбит кору дерева своим крепким клювом.
Но Рогов ничего этого не видел. Скорым шагом он шел по лесу, пока не выбрался на проселочную дорогу, которая вела в Болдырево и дальше, через эту деревню, к шоссе.
Если бы Рогову сказали, что в этот день ему доведется претерпеть множество самых невероятных происшествий, он бы, конечно, не поверил.
А между тем это было так. И лишь несколько минут отделяло его от события, в результате которого он чуть не стал жертвой немецких гестаповцев.
3
Ничего не подозревая, майор продвигался вперед, настороженно и зорко оглядываясь по сторонам.
Рваные лохмотья серых неприветливых туч внезапно рассеялись. Заголубело чистое холодное небо, засверкали радующие сердце яркие солнечные лучи.