Теперь, любезные читатели, мы возвратимся опять к Симскому.
Ночь была темная, порывистый ветер гнал от запада густые тучи, и на мрачных небесах изредка только проглядывали звезды. Два всадника, один закутанный в широкий плащ, другой в ч-еркесскую бурку, ехали шагом по узкой тропинке, которая вела то берегом Прута, то, отбегая в сторону, терялась в глуши мелкого дубового леса, поросшето густым кустарником. Эти ночные путешественники ехали почти рядом и оба молчали. Один из них был Василий Михайлович Симский, другой— казачий урядник Никита Фролов. Вдали слышны еще были оклики русских часовых, а до рассвета оставалось уж не более двух часов.
— Да что ж мы этак плетемся нога за ногу? — промолвил наконец Симский. — Фролов, пойдем рысцой!.
— Нет, сударь, теперь рысью недалеко уедешь, — отвечал урядник, — вишь, какая темь, хоть глаз выколи!.. Мы же едем берегом, а тут местами есть такие провалы, что не приведи Господи!..
— Да ведь этак мы и десяти верст не проедем до рассвета.
— Проедем, сударь, и все пятнадцать, лишь только бы Господь Бог от встречи помиловал… Что ты… что ты, Гнедко… чего испугался?.. Экий черт! Иль нагайки захо-гел?..
— А что, Фролов, мы долго этим лесом-то поедем?
— Вот скоро должен быть поворот направо, в деревню Кут-Маре; мы примем левее, да и выедем в чистое поле; и кабы нам добраться только подобру-поздорову до села Германешти, так дело-то было бы в шапке: там пойдет дремучий лес верст на десять, вплоть до поместья Будешти, а за Будештами прямая дорога до самых Ясс.
— Да ты, видно, Фролов, хорошо знаешь здешнюю сторону?
— Как не знать, сударь: меня раза три в Яссы посылали; дорога знакомая.
— Постой-ка, брат, постой! — сказал вполголоса Симский, приостановя свою лошадь.
— Ничего, Василий Михайлович, — молвил Фролов, — это ветер шумит по лесу. Здесь нам и днем опаски большой бы не было, а вот как выберемся в чистое поле, так уж тут держи ухо востро!.. Благо почь-то темна, а то проклятые басурманы как раз бы нас подозрили, а пуще эти буджатские татары: они, словно волки, так везде и рыщут.
— Неужели ты, Фролов, испугаешься татарина?
— И двух, сударь, не испутаюсь, да ведь их здесь видимо-невидимо!.. Всех не перебьешь, а наутек и не думай: у них кони знатные!.. Вот не так чтобы давно этих поганых татар вовсе здесь не было, да вдруг как полая вода нахлынули, — вовсе простору ие дают!.. А что, сударь, правду ли говорят, что государь Петр Алексеевич хочет с турком-то мир учинить?
— Может статься.
— Так что же велено всему войску готовиться к сражению?
— Видно, так надобно.
— Знать, по пословице: миру проси, а камушек с собой носи!..
— Ну, разумеется. Почем знать, коли визирь не пойдет на мировую…
— Так придется с ним распить круговую? Так, сударь!.. Да и пора чем ни есть порешить с турком-тог ведь нашим скоро перекусить нечего будет. Что, в нашем деле, мир так мир, а не то перекрестясь, да и пошел наудалую. Вынесет Господь — хорошо, пе вынесет — его святая воля! Лишь только бы наш батюшка уцелел, а ваши головы что!.. Ведь царство-то русское пе нами стоит!
— Да, брат Фролов, за нашего государя не жаль своей головы положить.
— Чего жалеть, батюшка! Да ведь таких царей, как наш государь Петр Алексеевич, сродясь нигде не бывало. И собой молодец, и удаль вся русская. Как теперь смотрю: под Полтавою летает себе соколом на своей лошадке; вокруг его народ так валом и валит, а ему в горюшка мало! Где погуще, тут и он! А уж заботливый-т® какой! Подумаешь, кому бы, кажется, и понежиться, как не царю? — ему никто не указ; так нет! говорят, ночи не спит!.. Да зато уж у него и другие пе дремлют. Вот иноземные-то государи — фу, батюшки, — чай, к ним и приступу нет! А к нашему царю, коли ты прав или за делом идешь, — ступай прямо! Он, наш кормилец, со всеми милостив; простого лапотника не погнушается. Да вот я, сударь, расскажу тебе, что слышал от одного крестьянина, у которого года два тому назад стоял постоем. Забыл, как село-то прозывается… ну, да это все равно. Вот что он рассказывал: «Еду, дескать, я однажды порожняком с базара по большой дороге, зазевался маленько, попал в рытвину, задняя ось-то и пополам, а до села еще версты четыре оставалось. Что делать, на одном передке далеко не уедешь. Со мною был парнишка, я послал ею за осью на село, а сам остался подле воза. Вот, гляжу, едет на тройке в телеге какой-то барин, а с ним служивый; поравнялся со мною и велел остановиться. Я шапку долой. «Что, дескать, мужичок, стоишь ты здесь с возом праздно?» — «Да вот, мол, батюшка, притча сделалась: ось лопнула». — «Так что ж, — у тебя, кажись, за поясом топор?» — «Да, кормилец, купил на базаре». — «Ну так чего же ты сложа руки стоишь? Иль уж ты и оси-то сделать не сумеешь? Лесок здесь есть, срубил бы деревцо, да и за работу». — «Нельзя, кормилец! Здесь лес рубить царем заказано». — «Экий ты какой, да кто про это узнает?.. Я никому не донесу». — «А Бог-то на что, батюшка?» Вот, гляжу, барин спрыгнул с телеги, подошел ко мне, взял меня за виски и поцеловал в маковку. «Добрый ты мужичок, говорит, добрый! и Бога боишься, и царя слушаешься». — «Да кого ж нам и слушаться», — молвил я. «А видал ли ты когда-нибудь царя-то?» — спросил барин. «Нет, батюшка, сродясь не видывал». — «Ну, так посмотри на меня, ведь я-то и есть царь Петр Алексеевич». Я в ноги, а он поднял меня и говорит: «За то, что ты, мужик, присягу помнишь и царский указ хранишь, я сам тебе послужу и сделаю тебе ось моими руками». Вот он взял у меня топор, срубил деревцо да в два мига такую смастерил ось, что любо-дорого посмотреть! Приладил как быть надо, сел опять в телегу и покатил. Я приехал на село да прямехонько к батьке. «Вот, дескать, отец Федор, како дело со мной было». Батька выслушал, подивился и говорит мне: «Не подобает тебе, Гаврила, ездить на оси, которую делал своими ручками помазанник Божий: отдай ее в церковь!» Ну, вестимо, я отдал, и ее поставили на паперти, у самых церковных дверей». Вот что, сударь, Гаврила мне рассказывал, а ось-то я сам видел: она и теперь все там же на паперти стоит. Так вот он каков, наш батюшка! И разной мудрости иноземной обучен, и царством правит, да и в мужичьем-то деле всякого за пояс заткнет!
В продолжение этого рассказа наши путешественники доехали до опушки леса.
— Вот и поле пошло, — сказал Фролов, — теперь зевать не надо… Постой-ка, сударь…
Урядник слез с лошади, нагнулся к земле и стал слушать.
— Ну что? — спросил Симский.
— Теперь эта ось перенесена на паперть соборного храма города Волоколамска.
— Тихо, батюшка, ничего не слышно.
— Да зато скоро видно будет. Посмотри-ка, Фролов, все облака разошлись.
— Да, сударь, да!.. Мешкать нечего — с Богом! Симский и Фролов выехали на изрытую колеями
дорогу, которая, судя по частым насыпям и гатям, шла низкими и болотными местами.
— Вот, кажись, и поворот, — прошептал урядник. — Два дубка… столб… ну, так и есть!.. Эх, больно светло становится… Пронеси Господи!.. Сюда, батюшка, сюда, налево!.. Ну, что это? — промолвил вполголоса Фролов, осадив свою лошадь. — Слышишь, сударь, что ветром-то наносит??
— Да не близко ли мы к реке?.. Может быть, это шумит Прут?
— Какой Прут!.. Река должна быть правее, а это прямехонько против нас… Никшни-ка, батюшка! Так Едут к нам навстречу и есть — конский топот!.. Слышишь?
— Теперь слышу. Это должны быть татары или турецкий разъезд.
— Полуночники проклятые!.. Вот их черт несет!..
— Думать-то нечего, Фролов, свернем с дороги в сторону, а как они проедут…
— Вот то-то и беда, сударь! Здесь по сторонам вовсе езды нет — трясинник да болота; днем бы еще, может статься, проехали, а ночью как попадешь в какую-нибудь трущобу, так и сиди до утра, а там тебя руками возьмут. Нет, батюшка, уж лучше ехать на Кут-Маре, хоть и дадим крюк, да авось ли как-нибудь доберемся проселками до села Германешти. Нам в Кут-Маре проводника дадут.
— Кут-Маре, — повторил Симский. — Кут-Маре! Ведь это, кажется, поместье молдаванской барыни Хереско.
— Да, сударь. В Германешти лошадей вовсе нет, так я у нее часто подводы брал и сенцом не раз поживлялся. Такая ласковая… Чу, слышишь!.. Близехонько, и, кажись, их много… Ну, сударь, делать-то нечего — наутек!
Путешественники приняли направо и пустились по дороге, которая вела в деревню Кут-Маре. Проехав шибкой рысью версты две, они выехали на берег Прута. Крутом все было тихо, вдали перед ними мелькал огонек.
— Вот, немного полевее, должен быть мост, — сказал Фролов, — а за ним как раз господская усадьба.
— Так поэтому, — спросил Симский, — и огонек-то светится?
— Должно быть, в барских хоромах. Там есть у меня приятели: один детина по имени Димитраки, сиречь Дмитрий, и любимая сенная девушка куконы, цыганка… помнится, Мариорицею зовут. Она всем домом заправляет. Кабы нам до нее только добраться, так барыни и тревожить нечего: Мариорица девка добрая, русских любит и, уж верно, даст нам проводника.
— Постой-ка, Фролов, — прервал Симский, — что это?.. Мне кажется, как будто бы…
— Да, сударь, что-то шумит!.. Или это так ветер, что ль, шелестит?.. Кажись, ветер… Вот опять затихло!.. Чу, на господском-то дворе собаки залаяли!.. Видно, нас почуяли… Слышишь, сударь?.. Вон ворота заскрипели… Что ж это ни свет ни заря?.. Уж не дожидаются ли они кого-нибудь?..
— А вот увидим! — сказал Симский, приударив нагайкою свою лошадь.
Через несколько минут наши путешественники, переехав через мост, въехали на господский двор, обнесенный высоким тыном, и остановились шагах в десяти от барского дома. Прямо, в глубине двора, тянулось длинное здание, покрытое соломой, налево чернелся густой сад, а направо разбросаны были по двору отдельные выбеленные известью мазанки. Симский и Фролов спешились. К ним подошел с фонарем дюжий детина в овчинном кожухе.
— Ты, приятель, караульщик, что ль? — спросил его по-молдавански Фролов.
— Караульщик, — отвечал молдаванин.
— Э, здравствуй, браг Димитраки!
— Здравствуй!.. Да ты кто?
— Иль не узнал казачьего урядника Никиту… помнишь?
— Помню… Так это ты?.. А твой товарищ?
— Русский офицер.
— Русский офицер?.. Да как это вае сюда черт занес?
— Уж это не твое дело. Поди разбуди Мариорицу и вышли ее к нам. Ну что ж ты рот разинул?
— Да как же это вы сюда приехали?
— Говорят, не твое дело, ступай!
Молдаванин почесал затылок, поглядел с удивлением на Фролова и отправился. Минуту через две сени господского дома осветились, и Димитраки вышел на крыльцо вместе с женщиной, закутанной в длинную кацавейку.
— Ну вот и Мариорица! — прошептал Фролов.
— Да, это, кажется, она, — сказал Симский.
— Так и ты, сударь, ее знаешь?
— Знаю.
Симский подошел к крыльцу, и лишь только свет от фонаря отразился на его лице, цыганка вскрикнула, всплеснула руками и кинулась опрометью назад в дом.
— Постой, постой! — закричал Фролов. — Куда ты, Мариорица?.. Постой… Димитраки, что ж это она, чего испугалась?
— Да, видно, этого черта, — отвечал молдаванин, — вон что идет сюда из людских-то. Он всю ночь шатается по двору да за всеми присматривает, цепная собака этакая!
— А кто он такой?
— Янко, арнаут бояра Палади.
— Какого бояра? Ведь здешняя-то помещица кукона Хереско?
— Ну да.
— Так, видно, этот бояр к ней в гости приехал?
— И не один: с ним гостей-то много понаехало. Огромпого роста арнаут подошел к караульщику,
вырвал у него из рук фонарь, посмотрел молча на наших путешественников и, сказав вполголоса несколько слов, отправился назад.
— Что этот долговязый с тобой говорил? — спросил Фролов.
Вместо ответа Димитраки подошел к воротам и начал их запирать.
— Эх, плохо дело, — шепнул урядник, — никак мы в ловушку попались!.. Послушай-ка, приятель, — продолжал он, обращаясь к молдаванину, — ты зачем ворота запираешь?
— А вот скоро опять отопру, — промолвил Димитракн, — кажись, гости идут.
— В самом деле, — сказал Ситаский, — конский топот!
— Кто ж это к вам едет? — спросил Фролов.
— Ночь-то больно темна, а то бы ты не стал меня спрашивать. Вон — посмотри* Видишь ли ты там что-нибудь подле забора?
— Нет, не вижу.
— Подойди поближе.
Фролов сделал несколько шагов вперед и остановился.
— Что ж это, — сказал он, — «икак оседланные лошади?
— Ну, да!.. Вот ты бы днем тотчас увидел, что на них турецкая сбруя.
— Так здесь турки?
— Друтой день стоят. Их привел бояр Палади.
— Где он, где он? — раздался женский голос. — Василий Михайлович, где ты?
— Я здесь, Смарагда! — сказал Симский, идя навстречу куконе.
— Боже мой, ты здесь, и в какую минуту!.. Мариорица!.. Димитраки!.. Приберите куда-нибудь лошадей, а ты, Василий, и твой товарищ ступайте ко мне в дом.
На дворе замелькали огни.
— Скорей, скорей! — шепнула Смарагда, таща за собой Симского.
Но прежде, чем они добежали до крыльца, бояр Палади с целою толпою турков заступил им дорогу
— Постой, кукона! — сказал он, схватив за руку Смарагду. — Мы и без тебя угостим этих русских.
Симский и Фролов не успели вынуть своих сабель, их схватили и тотчас обезоружили.
— Свяжите хорошенько этих бродяг! — продолжал Палади, обращаясь к туркам. — Как ваш ага воротится, так мы расспросим их порядком, зачем они сюда пожаловали, и если они подосланы…
— О нет! — вскричала Смарагда. — Уверяю тебя… они заплутались… заехали сюда нечаянно!..
— Э, да как ты за них заступаешься, кукона!.. Посветите-ка сюда, — продолжал Палади, подходя к Симскому. — Ну так и есть! — сказал он, нахмурив свои густые брови. — Милости просим, господин офицер!.. Теперь мы с тобой разочтемся!.. Я дал по тебе промах, проклятый русский, да авось теперь не промахнусь! — промолвил он, вынимая из-за пояса пистолет.
— Ты убей и меня вместе с ним! — вскричала Смарагда.
Она обвила Симского обеими руками и крепко прижалась к груди его. В эту самую минуту ворота распахнулись снова, и видный собою турецкий ага в сопровождении многочисленного отряда спагов въехал во двор.
— Что у вас такое? — спросил он, спрыгнув молодцом с коня.
— Да вот, — отвечал Палади, опустив пистолет, — к нам заехали сюда русские, так я хотел с ними поскорей разделаться.
— Русские?.. Хош халды! Добро пожаловать! Где ж они?
— А вот здесь.
— И только двое? Да что ж эти московиты
— Видно, их подослали нарочно.
— И ты хотел их застрелить?
— А разве не прикажешь?
— Нет, не прикажу. Ну, стоят ли эти собаки, чтоб ты тратил для них порох? Хамид, — продолжал ага, обращаясь к одному из спагов, — возьми себе их головы.
Хамид, пожилой турок с седой бородою, спустился медленно с коня.
— Ну, Василий Михайлович, — молвил Фролов, — пришел наш конец!.. Я по-турецкому маракую, — знаешь ли, что сказал этот турка?
— А что? — спросила торопливо Смарагда.
— Он велел покончить с нами.
Кукона вскрикнула, голова ее скатилась на грудь, руки опустились, и она упала без чувств на землю. Мариорица подняла свою госпожу и, при помощи Димитраки, внесла ее в дом.
— Делать нечего, Фролов, — сказал Симский, — воля Господня… молись Богу!
— Поганые басурманы, — прошептал урядник, — эк они нам руки-то скрутили… и перекреститься нельзя!
Хамид вынул из ножен свой булатный ятаган, обтер его полою кафтана и, обращаясь к своему начальнику, сказал:
— А что, эфенди, здесь, что ль, или там, за воротами?
— Да, сведи их со двора Палади, — продолжал ага, — ты спрашивал этих москов, что они за люди такие?
— Одного из них я знаю: он должен быть русский юз-баши.
— Юз-баши! — вскричал ага. — Аллах кирим!.. И ты хотел застрелить его?.. Постой, Хамид, постой!.. Мы до сих пор не могли еще захватить в плен ни одного русского юз-баши: они, проклятые собаки, ни за что живые в руки не даются. Наш визирь Ахмет-паша — да сохранит его Аллах и да утонет он в море милостей великого падишаха! — дорого бы дал, чтобы порасспросить хорошенько хоть русского ан-баши, а это юз-баши!.. Он от него все может выведать…
— Так ты его отошлешь к визирю?
— Я сам после утренней молитвы отвезу этих пленных в лагерь и сдам с рук на руки великому каимакану…
Ханух! Селим! Заприте куда-нибудь до утра этих гяуров!.. Да если они уйдут…
— Не заботься об этом, — прервал молдаванин, — не уйдут! За это я берусь.
— Ну, не говори, Палади! Этим русским — да истребит Аллах весь нечестивый род их! — сам шайтан помогает: они в мышиную щелку пролезут, проклятые! Смотри не упусти их!
— Чтоб я их упустил? Да застрели меня как собаку, если я выпущу из рук этих разбойников русских!
— Хорошо, эфенди!.. Помни же, что ты теперь сказал!
— Не забуду. Я их так припру, что к ним и муха не влетит!.. А что ты думаешь, ага, визирь что с ними сделает.
— Известно что: расспросит обо всем.
— Да, скажут они правду!
— Скажут. Да ведь их станет допрашивать визир-ский палач Абдул-Мукир, а у него и мертвый заговорит.
— А как их допросят.'
— Так велят задушить. Кто побывал в руках у Абтул-Мукира, тот уж ни на что не годится.
— Вот что!.. Хорошо же, что я их не застрелил. ' Алейкум салам, эфенди!
Палади велел вести за собою Симского, и Фролова. Все турки, убрав лошадей, разбрели в разные стороны, и на опустелом дворе остался снова один караульщик Димитраки.