В ПЛОВУЧИХ ЛЬДАХ
За мысом Желания появились стального цвета огромные, мрачные птицы с совиными круглыми головами. Янтарными глазами они выискивают в пене гребней добычу. Это — глупыши, первые предвестники лежащей за ледяным барьером земли. За их изящным и легким полетом следишь часами.
Все чаще стали попадаться льдины с бурыми пятнами. Когда „Седов“ разбивает такую льдину, в разные стороны расплываются бурые слизистые комочки. Это особые полярные водоросли. Они живут, присосавшись к подводной части льдин и айсбергов.
— Как бы достать их! — хлопочет все время ботаник Савич. Богатство водорослей не дает ему покоя. — Это было бы превосходным приобретением для ботанического сада.
Но во время хода ледокола водорослей не поймать, и, скрепя сердце, Савич уходит в салон.
На одной из проплывших мимо борта пловучих ледяных гор — айсбергов подтаявшие следы медведя. Через четверть часа с левого борта у края ледяного поля расплылось рябиновое пятно — кровь тюленя: тут завтракал полярный медведь.
Земля была совсем близко.
— 130 миль по курсу до ближайшего острова архипелага, — сообщил старший штурман Хлебников, — мы сейчас находимся на 78°7′ северной широты.
— Когда дойдем?
Я задал самый неприятный и затруднительный вопрос для полярного моряка.
— Как льды… — отвечает недовольно капитан Воронин. — Сейчас разводье, а через час будут сплошные ледяные поля. В Арктике нет пассажирских расписаний. Если такие же будут льды, завтра увидим архипелаг. А возможно, что мы…
— Что?
— Увидим его через месяц, через год. Льды не находятся в подчинении капитану Совторгфлота.
Взяв бинокль, Воронин шарит им по лежащему кругом ослепительному ледяному хаосу. Он выискивает среди хаоса путь ледоколу.
„Осьминог“ (так прозван сорокакратный бинокль на треножнике), как вошли во льды, поступил в безраздельное пользованье Воронина и штурманов.
Настал самый ответственный момент пути. Ведомый голубоглазым капитаном, „Седов“ дерзко вступил во владения полярных льдов. Воронин часами выстаивал у осьминога. Труба осьминога обращена на холодную сталь „ледяного неба“. Сопровождаемый стаями серых крикливых морских чаек, „Седов“ осторожно плывет в узкой полынье меж ледяных полей. Все ослепительнее становится сверкание краев ледяного тупика, в котором полукругом сходятся ледяные поля. Где выход из него? Десять минут — и „Седов“ ткнется носом вон в тот стоящий вертикально торос. Быстрее чертит в разных направлениях труба осьминога застывший сверкающий хаос. Сверкающие стены тупика выросли, они достигают уже иллюминаторов. Голова ледяного тороса на уровне спардека.
По дороге к Северной земле «Седов» лавирует между льдин, пробираясь к разводьям и полыньям. Снимок с капитанского мостика.
Воронин делает два широких шага от осьминога к краю штурманской рубки.
— Лево на борт! — отрывисто командует он. — Борис Ефимович, держите левее вон того ропачка.[1] Пробиваемся на большое разводье.
— Есть, на ропак! Лево руля! — доносится снизу веселый голос всегда бодрого младшего штурмана Ушакова.
Воронин снова застывает у глазниц осьминога.
— Одерживай!
— Есть, одерживай! — откликается из рубки рулевой.
— Так держать!
— Полный вперед! — приказывает Воронин.
— Полный вперед! — как эхо, отдает в машинную приказ Ушаков.
Форштевень „Седова“ в десятке метров от кромки льда. Невыносимый скрежет раздается в следующее мгновенье. Резкий толчок. Сотрясаясь всем корпусом, „Седов“ всползает на край тупика. Звеня, ломается лед. Лазоревые водовороты образуются под носом. Из зеленой воды выныривают синими ребрами разбитые льдины. Усиливающийся скрежет рвет барабанные перепонки.
В воде — только вздымающий сливочную пену винт „Седова“. Весь остальной корпус ледокола на льдине. Несколько секунд „Седов“ мертво лежит на льдах. Затем раздается грохот, нос „Седова“ стремительно падает вниз. Лазурные ребра льдин встают у бортов. Тысячетонная тяжесть ледокола проломила лед. Винт сзади разбрасывает в разные стороны мелкие льдины. Но „Седов“ неподвижно стоит в покрытых снегом торосах.
Лед очень толст.
— Полный назад! — слышится от осьминога.
— Полный назад! — передает команду Ушаков.
„Седов“ медленно сползает вниз. Нервной мелкой дрожью трясется его корпус. Гулко рвет воду работающий обратно винт. Когда „Седов“ отходит метров на сто назад, Воронин отдает новый приказ:
— Полный вперед!
— Есть!
Все ускоряя свой бег, „Седов“ вновь устремляется в сделанный во льдах пролом.
Грохот, скрежет, толчок, голубые буруны… „Седов“ еще на полкорпуса проник вглубь Арктики.
— Назад, — монотонно раздается команда.
— Есть, назад!
„Седов“ отходит, чтоб вновь кинуться в атаку. Еще и еще бросается он стальной грудью на льды. После одного из нападений — впереди, в ледяном поле появляется трещина. Извиваясь, она черной змеей бежит к темнеющему впереди разводью.
„Седов“ устремляется в трещину. Стальной нос его клипом раздвигает ее. Расходятся поперечные трещины. Одна из них проходит под стерегущим ледяной тупик-торосом. Торос исчезает в тяжелой зеленой воде.
— Полный вперед! Путь на север свободен…
Взятые с Новой Земли на архипелаг промышленники в радостном оживлении. Кузнецов надел запачканную кровью и жиром зверобойную малицу. Подпоясался самоедским охотничьим ножом из моржового клыка. Скинув капюшон, Кузнецов часами стоит на носу „Седова“. Нюхает воздух, ищет что-то во льдах.
Выпив сырое зеленое с коричневыми крапинками яйцо гагары, он смотрит мне в лицо.
— Хорошо!
— Что? Яйцо?
— Льды!
Для кого что хорошо. Для Кузнецова — льды. Выйдя ночью из кубрика, я увидел другого промышленника — ненца Тимошу Хатанзейского. Он сидел на опрокинутой вверх дном поморской лодке с полозьями. Щурился на ледяные поля. В лодке за спиной Тимоши сидел мохнатый, похожий на росомаху пес. На лбу его — метка зеленой краской. Это — передовой одной из новоземельских упряжек. Он привставал, повизгивал, ложился и опять вставал. Глотал жадно дувший из ледяных пустынь норд.
— Зверя чувствует, — односложно бросил Тимоша.
— А ты?
— А мне не спится. Тороса. Тут медведи.
Четвероногий и человек думали об одном.
Среди ночи я упал с койки на середину кубрика. „Седов“ очень сильно врезался в непроходимое торосистое поле. Всю ночь ломал он хрустальные перемычки между свинцовыми полыньями. Всю ночь в столовой матросского кубрика звенели в шкафчике стаканы. Морскую качку сменила качка ледяная. Разрезая льды, „Седов“ дергается в разные стороны. Невыносимый скрежет заставляет прятать голову под подушку. В нос ледокола гулко бьют перевертывающиеся торосы. Потом наступила глубокая тишина: прорвав перемычку, „Седов“ шел разводьем. Затем снова раздавались скрежет и толчки.
Мы держали неуклонный курс на норд. Сейчас норд становился осязаемым
КРОВЬ НА ТОРОСАХ
— Белый медведь!
Кричал Воронин. Выискивая разводья, он выследил в „осьминог“ самку с двумя медвежатами. Наше вступление в Арктику в охотничьем отношении было удачное. Стояла мглистая полночь. Неясная, зеленоватая, вызывающая ощущение непознанности лежащего вокруг. Несмотря на поздний час, в течение нескольких минут собрались все, за исключением вахтенных и кочегаров. Прибежал полуодетый кино-оператор Совкино Новицкий. Как всегда, он дерзко начал борьбу за лучшее место.
— А вдруг он повернется сюда, а тут спина чья-нибудь будет, — волновался он.
— Вдруг, Новицкий, не бывает, — солидно увещевал его корреспондент „Известий“ Громов. — Ты же не в первый раз в Арктике.
— А вдруг?
Направив кино-аппарат на воображаемого медведя, которым ему служит продолговатый торос, Новицкий „репетирует“.
Специальный корреспондент «Известий ВЦИК» на «Седове».
Впереди овальная полынья в несколько километров длины. За ней узкая перемычка, дальше плещется расплавленное зеленое бутылочное стекло — Баренцово море.
Где же увиденные Ворониным медведи? Восемьдесят глаз ищут их напрасно среди торосов. Не ошибся ли наш капитан: может быть его подвел „осьминог“?
Но с крыши рубки четкая, уверенная команда:
— Лево руля!
— Так держать!
— Так держать!
— Право на борт!
Лавируя, „Седов“ шел разводьями к медведям. Вот уже стали различимы бегущие в смятении между ледяных скал три желтых пушистых комка. Один побольше, два поменьше. Медведица с двумя вешними медвежатами.
Дж-ж-з-з… „Седов“ напоролся на вмерзший в последнюю перемычку подводный айсберг. Нужно отходить назад и, ударив сразбегу рядом, пробиваться в полынью. На разбивание перемычки уходит четверть часа.
— Опоздаем. Убегут, — ноет в нетерпении Новицкий.
— Сами придут, — утешают его „арктики“.
„Арктики“ на седовском жаргоне — люди, неоднократно бывавшие в ледяных просторах.
Перемычка треснула. Вдоль правой кромки ее „Седов“ идет наперерез медвежьему семейству. Медведица уводит медвежат назад. Она думает переплыть соседнюю узкую полынью и скрыться в торосах тянущегося на восток до горизонта огромного ледяного поля. Ловким маневром Воронин отрезает ей путь. Вдоль кромки полыньи ледокол неумолимо надвигается. Медведица неожиданно останавливается. Предсказания „арктиков“ оправдались. Любопытство пересиливает у нее инстинктивный страх. Медведица ведет медвежат прямо на ледокол. Кажется, мгновенье — и „Седов“ раздавит форштевнем всех троих.
Видны желтые с зеленоватым отливом цвета морской воды шкуры медведей. Черный, опасливо нюхающий воздух нос медведицы. Доверчивые, изумленные мордочки медвежат.
Новицкий в упоении крутит ручку.
— Первым планом. Первым планом, — восхищенно шепчет он стоящей рядом с ним жене нового начальника архипелага Иванова, биологу Демме. Демме — первая женщина, едущая зимовать на архипелаг.
— Она же ведет их на смерть! Глупая. Ведь их убьют, — взволнованно отвечает Демме также топотом Новицкому.
Первая бригада, в которую входят штурманы и радисты ледокола, давно уже держит на мушках винтовок медведицу с медвежатами. Нетерпеливо поглядывая на Новицкого, они ждут, пока он не разрешит стрельбу, пока не „обыграет“ со всех сторон медведей.
Жужжание кино-аппарата смолкает. Новицкий машет рукой. Из восьми винтовок вырывается пламя. Испуганно взревев, оглядываясь назад, медведица кидается прочь от страшной черной громады. Бух! Одиночный выстрел повергает медведицу навзничь. Ее убил старший штурман Хлебников. Медвежата убегают в торосы. Но Новицкий неумолим.
— Первым планом, первым планом, — отмахивается он от наседающих охотников. — Кручу! Кручу!
Когда Новицкий кончил крутить, медвежата уже скрылись. Посланные им вдогонку пули только откалывали стеклянные осколки от защитивших их торосов.
„Седов“ замер. На лед выкинут штормтрап — веревочная лестница для спуска с судна. По нему спустились двое матросов и Громов. Громов первым добегает до медведицы. Она еще конвульсивно дергала передней лапой.
— Пуля пробила череп, — сообщил Громов.
— Юрия Константиновича с первым медведем, — поздравляли все счастливого старшего штурмана.
Матросы обвивали труп медведицы канатом от лебедки. Вокруг на льду расплывалось яркое карминовое пятно. Было такое впечатление, что все это произошло на экране. Так просто медведица отдала свою жизнь.
— Теперь — за арктическими сиротами.
Арктическими сиротами окрестил медвежат судовой врач.
— Сирот, ясно, оставлять нечего, — охотно согласился Тимоша. — В Арктике сиротам тугое житье.
В бинокль едва видны бегущие желтые комочки.
— Оддерживай руль на разводье!
— Есть!
Воронин снова появился на крыше рубки. Снова сдвигается неумолимый круг. Медвежата взлезают на торосы, нюхают доносимые ветром с ледокола запахи и снова бросаются улепетывать.
Бах! Бах!
Один медвежонок ткнулся мордой о край полыньи. Струя крови облила соседний торос. Другой, переплыв под выстрелами полынью, скрылся в недоступном для ледокола многокилометровом поле.
На этот раз убил радист. По сброшенному штормтрапу за трупом медвежонка снова спустились матросы. Ломая льды, „Седов“ затем тронулся к открытому морю.
В шлюпке Тимоша с Журавлевым уже свежевали медведицу. Рядом пристроился один из белоглазых колымских псов. Он жадно пил свертывающуюся на воздухе ярко-алую медвежью кровь.
— Будут завтра медвежьи почки? — задорно окликает новоземельский промышленник Журавлев проходящего мимо старшего кока (повара).
— Ол-райт, ол-райт, — отвечает Мещанинов.
Он долго плавал за границей. Ол-райт — его любимое присловье.
— Медвежьи почки есть, сэр!
ЗА ЛЕДЯНЫМ БАРЬЕРОМ
Полдень следующего дня принес большую неожиданность. Прорвавшись сквозь торосистое ледяное поле, „Седов“ вышел в открытое море. На горизонте рябились мелкой волной тяжелые зеленые воды северной части моря Баренца. Ледяной барьер, охраняющий архипелаг, остался позади.
— Открытое море, — довольно поглаживал начальник экспедиции профессор Шмидт свою пышную бороду. — Нам повезло. Нам улыбнулось хорошее счастье. Такие редкие льды бывают раз в десятилетие. Не многим, как шотландцу Ли-Смиту, удалось пройти к архипелагу чистой водой. Это было в 1880 году.
За 29 лет, в течение которых корабли пытались пройти на Землю Франца-Иосифа, это удалось сделать 26 раз. В среднем, по заключению проф. Визе, один из пяти навигационных периодов всегда бывает малодоступен. В эти годы на архипелаг пройти под силу только мощным ледоколам, могущим активно форсировать льды. На ряду с этим зарегистрировано однако несколько случаев, когда корабли доходили до архипелага по открытому морю, встречая только одинокие льдины.
Разрушенные постройки и следы предыдущих экспедиций на Земле Франца-Иосифа. Мыс Флора.
Шесть часов „Седов“ плыл по морю, тараня плывшие из неведомых просторов Арктики небольшие ледяные поля.
— Земля!
Из зеленого моря выросли в разных частях горизонта ледяные купола ее островов. Бывший начальник острова Врангеля Ушаков перевесился через перила спардека. Любуется проплывающими мимо иссосанными солнцем причудливыми льдинами.
Начальник зимовки нового состава Иванов и первая лошадь на Земле Франца-Иосифа.
С левого борта вырастает большой продолговатый остров. Очертания его напоминают занесенного снегом на отмели кита.
— Остров Нордбрук, — глядя в бинокль, говорит Визе. — Самый известный из островов архипелага. На западе его — знаменитый Кап-Флора — мыс Флоры. С этой стороны его не видно. Кап-Флора хранит развалины многих полярных зимовий. У его скал перебывали почти все посещавшие архипелаг путешественники. Это самая своеобразная в мире международная арктическая гостиница. Всякий идущий на архипелаг мореплаватель прежде всего посещает Кап-Флору. Таков установившийся обычай.
В нескольких десятках метров впереди из волн выскочил и с любопытством уставился круглой усатой мордой на „Седова“ тюлень — морской заяц. Целая стая глупышей совершала немой полет вокруг ледокола. Удивительные птицы! Ни раньше ни позже я не слыхал, чтобы они кричали.
Черные скалы Гукера со свешивающимися языками мутного льда — всего в нескольких милях по курсу. Справа из моря вынырнули, как морские зайцы, сахарные головы небольших островов.
— Острова Мей и Ньютон, — произносит Иванов.
Он был в прошлом году на архипелаге.
Все ближе и ближе ледяная земля. Виден уже широкий зев Британского пролива. До бухты Тихой пятьдесят миль. Ослепительно-яркое солнце льет расплавленную медь своих лучей на снеговые вершины островов и качающиеся айсберги.
…На западе за Нордбруком, как отдаленное майское облачко, наметились снежные берега. Земля принца Георга.
— Открывшие архипелаг австрийские ученые Пайер и Вейпрехт, — рассказывает новичкам Отто Юльевич, — все его острова назвали именами австрийских императоров и принцев. Английский ученый Джексон, три года проведший на Кап-Флоре, назвал открытые им острова именами родных и знакомых. Другие острова, проливы и заливы носят имена английских сановников и дочерей американских миллионеров, субсидировавших экспедицию на архипелаг.
— Так надо переименовать, — говорит Новицкий, накручивающий ослепительный арктический пейзаж.
— Конечно, надо. Но это не легкая работа. Архипелаг состоит из девяноста семи островов.[2] Девяноста семи! А сколько между ними проливов, сколько мысов, заливов! Вот откроем когда Северную землю, тогда и займемся изложением принцев и королей в Арктике, — смеется Шмидт, — Землей Михайлы Ломоносова надо бы назвать ее, именно Михайлы, — оглядывает он всех собравшихся на спардеке.
— Или Землей Айсбергов.
— Тоже недурно.
Сменив курс, „Седов“ шел вдоль черных скал южных берегов Гукера. Со скалы справа в море обрывался огромный голубой язык глетчера. На горизонте возникали волнующие миражи — все новые и новые снежные облака-острова. Крепкий порывистый ветер вспенил волну. „Седов“ опять закачался с борта на борт. Дул прерывистый холодный норд. Ветер жег лицо. Но, несмотря на это, никто уже несколько часов не уходил с палубы. Такие картины наблюдают раз в жизни, да и то не все.
С хрустальным звоном плывут хрустальные глыбы к югу. Сделав полукруг, „Седов“ идет к загроможденному айсбергами широкому зеву Британского пролива.
Снова вокруг сомкнулось кольцо пловучих льдов. Британский пролив встретил мелко-битыми полями. Бросим ли мы сегодня якорь в бухте Тихой? Пролив Меллениуса, южный вход с бухты в Тихую, оказался забитым льдом.
— Пройдем ли?
Нервное напряжение разряжает главный радист „Седова“ Гиршевич.
— Отто Юльевич, — пробравшись бочком сквозь столпившихся на спардеке ученых, спокойненько заявляет он, — я установил двухстороннюю связь с радиостанцией Гукера.
— Что же вы не спросили их о льдах? — вскидывает голову Шмидт.
— Спросил, вот радиограмма.
Схватив поданную Гиршевичем радиограмму, Шмидт читает вслух:
„В бухте Тихой битые торосы и айсберги. Проход в бухту возможен западным горлом вдоль острова Скот-Кельти и острова Мертвого тюленя. Видимость хорошая. Отчетливо видим снеговые вершины Нордбрука. Жмем руки. Ждем. Колонисты“.
Отто Юльевич за Гиршевичем в радиорубку. Он будет разговаривать с начальником советской колонии Илляшевичем по радиотелефону.
— Что же вы? — журит он Гиршевича, — почему не сказали раньше, что можно говорить с зимовщиками?
— Да плохо слышно было, Отто Юльевич, — оправдывается Гиршевич. — Разве я мог? Вот наладил — теперь пожалуйста.
Среди торосов груды черных валунов.
Валуны — остров Мертвого тюленя. Открыл остров Джексон. Назвал его так Визе. Бродя здесь на лыжах восемнадцать лет назад, когда в бухте Тихой стоял „Святой Фока“, он нашел на его берегу раздавленного льдами тюленя. Британский пролив достигает тридцати километров ширины. Двигающиеся по нему из моря королевы Виктории с севера ледяные поля тянутся до снежных полосок на западе.
Айсберг в бухте Тихой. Видны годовые наслоения.
— Прямо на траверсе — Земля принца Георга. Левее, за кормой, виднеются очертания Земли королевы Александры, — говорит профессор Самойлович. Он уже третий раз видит землю айсбергов.
— К западным берегам Земли Александры я подходил на „Красине“ в 27 году. Мы искали Амундсена…
Лежавший впереди угрюмый скалистый остров носит имя — Кетлитц. Возвышающийся за ним круглой чашей своих снегов — остров Нансен. И еще, и еще в изумительно прозрачном воздухе Арктики видны едва уловимые очертания далеких островов. И не знаешь — острова это или облака.
НА СКОТ-КЕЛЬТИ ЛЮДИ
— На острове Скот-Кельти люди! — возбужденно крикнул Воронин из штурманской рубки.
На мрачные скалы Скот-Кельти обратились взоры всех. На этот раз „осьминог“ подвел Воронина. Никто не смог обнаружить на скалах угрюмого острова дорогие силуэты. Взоры всех опять устремляются на гигантскую скалу в глубине бухты Тихой.
— Вон долина Молчания. Вон — радиостанция, — радостно восклицает инженер Илляшевич, строивший в прошлом году в бухте Тихой зимовье. Евгений Илляшевич — брат начальника колонии.
Второй раз посещающие архипелаг ухитряются видеть даже алый флаг на вершине мачты.
— Да вон, вон у подножья обрывающегося в бухту каменистого мыса.
Илляшевич сует мне бинокль и повертывает голову по направлению местонахождения зимовья. В бинокль виден голубой купол ледника, возвышающегося за Рубини-Рок. Купола этого глетчера мы видели на юге Гукера. Он тянется десятка на два километров.
Но, как страстно ни желаю видеть зимовье, — я его не вижу. Темные домики сливались с черными валунами мыса, на которых они возведены.
Стоящий рядом со мной главный ботаник Ленинградского ботанического сада Савич в восторге от Рубини-Рок. Савич не сводит бинокля с покрывающих Рубини-Рок ржавых и зеленых пятен.
— Зеленый лишай. Интересно, — морщит он лоб. — Оранжевый лишай встречается на Шпицбергене, но оранжевый — это специфик Франца-Иосифа. Очень интересно.
Раздвинув последние льды у мыса Седова, ледокол украшается разноцветными сигнальными флагами. Через пятнадцать минут якоря ледокола лягут на покрывающие дно Тихой широколистые водоросли. Теперь ясно видны здания радиостанции и сарайчиков. На вершине мачты радиостанции ледяной ветер полощет ярко-алый флаг. Среди лающей на ледокол стаи ездовых собак видны фигуры семерых людей. Залпы с „Седова“. Торжественно ревет сирена. Мы у цели. Боцман Янцев уже готовится на носу спускать якорь. С берега доносятся ответные залпы. С утесов Рубини-Рок срываются тучи птиц, там птичий базар. Новые залпы. Полярная ночь позади. Сейчас в Арктике вечный день. Еще и еще рвут вечное молчание Тихой винтовочные залпы.
Первое поселение на Земле Северной (о-в С. С. Каменева).
Зимовщики Гукера радостно приветствуют железного гостя Большой Земли. Большая Земля — так называют материк колонисты Новой Земли и зимовщики полярных радиостанций. Они ведь скоро увидят ее, увидят одетые в изумрудную хвою лесов беломорские берега.
— Ура!
— Ура!
— Ура!
Завернув носом к Британскому проливу, „Седов“ отдал якоря. Среди волн уже плывет с берега шлюпка. В ней трое мужчин в синих норвежских вязаных свитерах. Двое зимовщиков стоят на ледяном припае, махая над головами дымящимися винтовками. Первым на „Седова“ взбирается по штормтрапу плотный старичок с пышной рыжей бородой. Но у старичка глаза только что окончившего школу-семилетку, щеки нежно-розовые. Пышная борода создает поэтому впечатление маскарада. Молодой старичок — начальник советской колонии Гукера Петр Илляшевич. Шмидт обнимает и крепко целует его:
— Борода-то, борода-то! — довольно восклицает он.
Очень приятно встретить на Гукере бородатого человека. Сам обладатель роскошной черной бороды, начальник нашей экспедиции — большой почитатель окладистых бород.
— Хороша борода!
Начальник экспедиции О. Ю. Шмидт.
В ответ растрогавшемуся бородой Илляшевича Шмидту несется оглушительный хохот. Инцидент с бородой придал теплоту встрече. Вслед за Шмидтом, Илляшевича и приехавших с ним в шлюпке повара Знахарева и служителя Алексина обнимают Самойлович и Визе.
Спущенная на талях большая спасательная шлюпка легко легла на подошедший вал. Сильные удары весел погнали ее к берегу. На подмытом волнами синем льду припая пожимаем руки двум стоящим на нем зимовщикам.
Веселому, беспрестанно улыбающемуся толстяку, самому северному коммунисту, доктору колонии Георгиевскому. Неисправимому „арктику“-радисту Эрнесту Кренкелю.
Когда в прошлом году бродивший по архипелагу в поисках удобного места для радиостанции „Седов“ зашел в бухту Тихую, Кренкель сказал тоном знатока:
— Здесь зимовать вредно. Чорт возьми, красота какая!
Радист Кренкель, сменившийся с зимовки.
В этой ледяной красоте Эрнест Кренкель провел год. Полярной ночью он поставил мировой рекорд дальности радиопередачи. Он говорил по радио с адмиралом Бердом, зимовавшим в море Росса у южного полюса.
— Привет человеку с Большой Земли, — крепко жмет Кренкель мне руку. — Пожалуйста в рацию.
Прыгая с обледенелого валуна на валун, идем к продолговатому деревянному дому мимо развешанных на воткнутых в снег шестах медвежьих шкур. Их не меньше полутора десятка.
— Ого, сколько!
— Семнадцать, — отвечает шагающий рядом с Кренкелем высокий мужчина.
Это тоже заядлый „арктик“ — метеоролог Шашковский. На крыльце среди разноголосо тявкавшей стайки серых, как волчата, щенят, стоял средних лет мужчина с нервным лицом.
— Тише, тише, дьяволята, — успокаивал он щенят, прыгавших за куском бывшего у него в руке тюленьего сала.
— Механик Муров, — поклонился он.
Он, как и шесть его полярных братьев по острову Гукера, также носил синюю норвежскую фуфайку.
Полярный банкет отличался от банкетов на материке своей суровой искренностью. Посреди уставленного разнообразными кушаньями стола стояла ваза с белыми и желтыми цветами. Это — полярные маки. Их головки выглядывали из лилового мха, вместе с которым были вырыты между валунов.
Тосты были свободны от ненужной лести.
— От имени правительства Союза благодарю вас, жителей самого далекого в Арктике советского форпоста, — сказал Шмидт. — Земля айсбергов имеет отважных обитателей. Своим мужеством на 81° северной широты вы поддержали в сердце Арктики честь СССР.
Ответил Петр Илляшевич:
— Спасибо. Я счастлив сообщить, что в советской колонии на архипелаге все благополучно. Темные ночи, снежные штормы, визиты белых медведей, — все это позади. Все здоровы. Рация держит регулярную связь с материком.
Встал Ушаков.
— Мне, прожившему три года на острове Врангеля, более чем кому-либо понятно чувство, с которым вы встречаете ледокол, поднимая бокал за мужество, смелость и энергию полярного коллектива. За Арктику, дающую нам переживание, подобное сегодняшнему!
— Ура!
Глядя на спадающие в сотне метров скалы мыса Седова, у подножья которых виднеется крест над могилой погибшего механика „Святого Фоки“, Визе медленно и тяжело бросил слова:
Первое потомство на Северной земле: щенки — ездовые лайки.
— В первый раз я уезжал из бухты Тихой на „Фоке“ с тяжелым чувством. Тень его была и в прошлом году, когда ледокол уходил от вас к Большой Земле. Сейчас этого чувства нет. Надежды оправданы. Вы сделали большое дело.
— За здоровье будущих зимовщиков! За первую женщину архипелага — тов. Демме! — кричит Илляшевич.
— Да, да, за первую женщину архипелага!
Демме смущенно благодарит.
Кузнецов кладет трубку поперек коробки сардинок.
— Я председатель промысловой артели Малых Кармакул. Мне промышленники сказали: набьешь зверя — приедем. Не только норвежанам моржей бить.
— А теперь я, — возвысил голос стоявший все время у печки и улыбавшийся Кренкель. — Отвык я за год говорить и скажу коротко: — Опытно-показательная зимовка была. Все.
Все рассмеялись…
* * *
…Солнечной арктической ночью в бухте Тихой загрохотали лебедки. Снова, как в Архангельске, в воздухе беспомощно забарахтались поднятые лебедкой коровы.
— Майна!
— Вира!
— Полундра!
— Есть!
Тимоша с помощью Кузнецова стаскивал в шлюпку по парадному трапу взятых из Белушьей губы своих длинноухих, разных пород ездовых собак. Бригада кочегаров под руководством младшего Илляшевича выгружала из кормового трюма доски и балки. Доски и балки все пронумерованы, и их остается только собрать.
С кормы я вижу, как старшина артели „полярных плотников“ Африкан уже суетится на пригорке среди валунов. Из валунов выступает геометрически правильный четырехугольник фундамента. Его, отрыв из-под снега валуны, сделали по посланной младшим Илляшевичем радиопросьбе зимовщики. Готовый фундамент на несколько дней сократит стоянку „Седова“ в бухте.
Глухая полночь, но купола ледников на Рубини-Рок, как и днем, матово голубеют. С разных концов берега доносятся оживленные крики. Все, кто свободен, на берегу. Всем хочется чувствовать под ногами твердую почву. Даже если это будут только оледенелые валуны.
ГОВОРИТ ЗЕМЛЯ ФРАНЦА-ИОСИФА
Я глядел на висевший на стене череп молодого моржа. Пустые главные впадины черепа смотрели на плывшие мимо окон айсберги. Маленькая комната Петра Илляшевича окнами смотрела на лежащие за бухтой черные скалы Скот-Кельти.
— Это один из шипевших ночью в полыньях, — указал на череп моржа Илляшевич. — Одной из ночей злобно лаяли на середине бухты собаки. В темноте слышались глухие удары, треск разбивавшегося льда. Довольное шипение. Морж резвился, проламывая молодой лед. Я выстрелил…
В пахнувшей сосной комнате я услышал эпически простой рассказ о первой советской зимовке на острове Гукере.
— Вы принадлежите к немногим вступавшим на валуны этой бухты.
Илляшевич усмехается краями широко открытых голубых глаз. Год назад верные данные об острове могли сообщить только географы и норвежские полярные зверобои. Остров Гукер расположен в соседстве с полюсом. Путь к острову сторожит ледяной барьер — айсберги. Курсом льдов и айсбергов надо плыть к нему.
30 августа 1929 года поверхность Тихой покрылась тонкой пленкой молодого льда. Поднялась снежная пурга. Мыс Седова, Скот-Кельти и Рубини-Рок скрыл летящий снег. Вечером завыла сирена „Седова“. Он уходил на юг. Близилась арктическая ночь. Она могла захватить ледокол в архипелаге. Большая Земля лежала за ледяным барьером. Сквозь него нужно было прорваться в течение нескольких ближайших дней. Иначе была обеспечена зимовка во льдах.
Покрывая гул пурги, „Седов“ проревел третий раз.
По занесенному снегом трапу на лед, в снежную пургу, сошли семеро.
Первый из семерых нес серого пушистого котенка.
— Тихий вперед!
— До будущего года!
— До будущего!..
— Спасибо вам, товарищи, что затащили нас сюда! — крикнул Эрнест Кренкель. Он благодарил всерьез.
Винт заработал. С кормы повернувшегося ледокола раздался потерявшийся в снежных хлопьях залп.
Медленно, не оглядываясь, семеро молча шли по льду. Залп отрезал последние нити, связывавшие их с прошлым, с материком.
Отныне у них было только настоящее. Оно заключалось в одном деревянном доме у подножья мыса. В нем семеро должны были провести год, может быть — два. Это зависело от ненадежной милости полярных льдов.
…Сквозь снежные хлопья ветер донес из горла бухты бодрый коллективный крик.
— Кажется, кричат ура, — взволнованно сказал кто-то.
Угрюмое шествие было нарушено. Щемящую тоску сменил порыв радости. Кричали с ледокола.
Все мы, не разбирая дороги, бросились по льдам назад. Впереди с жалостным воем неслись собаки. Они точно чувствовали, что больше никогда не увидят Большой Земли.
Общий вид советской колонии на Земле Франца-Иосифа.
— Достигнув кромки льда, — говорит Илляшевич, — мы долго махали смутным очертаниям исчезавшего в пурге ледокола. Оленьи шапки метались над головами до мгновения, пока пурга не поглотила последние искорки седовских огней. Мы остались одни…
Начавшуюся в день ухода „Седова“ пургу сменили стоявшие неделями туманы. Во время туманов к окнам зимовья прилипала белесая скользкая пелена. Дым тумана заслонял все очертания окрестностей бухты. Знакомое, привычное, реальное оставалось только в нескольких комнатах. За окнами внешний мир кончался Большая Земля. Шумные города. Автомобили. Театры. Это казалось смутным воображением когда-то виденного полузабытого сна. Воспоминания тонули в начинавшейся за окнами скользкой трясине тумана. Дни, заполненные мглой, проходили в тоскливом сидении. На короткое время, когда уходила мгла, начинались снежные пурги.
* * *
Вот отрывки из дневника одного из семерых. Суровый тон ежедневных записок лучше всего даст понять жизнь колонии.
29 сентября 1929 года… В Тихой все еще большие полыньи.
30 сентября… Сильный зюйд-ост вынес опять вчера вечером лед из бухты в Британский пролив.
1 октября… Между торосов сегодня плавало большое стадо гренландских тюленей. Мы наблюдаем с исключительным вниманием их проделки. Это последние трепеты жизни в Арктике. Скоро исчезнут и последние следы ее.
12 октября… Неделя как уже между плавающих льдов не видно ни одной нерпы. Тюлени уплыли к открытому морю. С Рубини-Рок улетели последние кайры (полярные птицы).
18 октября… Несколько дней как нет медведей. Они ушли наверное вслед за тюленями к кромке льдов.
22 октября… Без медведей стало совсем тоскливо.
27 октября… Тихая замерзла. По льду ходили на Скот-Кельти. Шлюпки, оставленной осенью на острове профессором Шмидтом, не оказалось. Повидимому ее унесли громоздившиеся на отмель во время ледяных сжатий торосы.
…В полдень розовела заря.
— Пользуясь светом зари, мы все взбегали на мыс Седова. В половине декабря исчезла и заря. Наступила полярная ночь. Жестокий шторм принес из пролива в бухту гигантские столовые айсберги. Они врезались в молодой лед, нагромоздив груду торосов.
От штурмов качалась лампа кают-компании зимовья. В печках подпрыгивали горячие поленья. Разговор в такие минуты невольно смолкал. Все слушали присвисты и рев бушевавшей пурги. Наносимые пургой сугробы до неузнаваемости изменили вид бухты. Каждый день регулярно, за исключением уж особо сильных снежных штормов, вся колония выходила на обязательные физические работы. Разгребали сугробы. Пилили дрова. Возили на нартах из бухты для питья лед. Кончик торчавшего из-под сугроба креста Зандера всегда напоминал о цынге.
Луна от сильных морозов опоясывалась радужными кольцами. Разноцветные движущиеся занавеси северного сияния колыхались на небе. Они рождались тут, за островами, совсем близко.
— В один из лунных дней, — говорит Илляшевич, — мы пошли на ледник Юрия. Ледник трещал. На купол ледника идти было опасно. Можно было провалиться в скрытые под снегом трещины. Ледник гудел. В полярной темноте рождались новые айсберги.
* * *
Но семеро были сделаны из крепкого теста. Полярная ночь не сломила их упорства.
Каждый день, несмотря на метели, снежные циклоны, штормы, в полярной темноте, держась за веревки, протянутые от зимовья к метеорологической будке, Шашковский пробирался на взгорье к крестам.
„Погода делается в Арктике“.
Шашковский всегда помнил это изречение.
Там, в Ленинграде, ждут метеорологической сводки с Гукера. И он должен обязательно получить ее. Производя сложные вычисления, он сделает еще один шаг к раскрытию климатических тайн Арктики…
Защищая лицо от ветра оленьей рукавицей, Шашковский медленно брел в сугробах вдоль веревки.
Нет, нет, он во что бы то ни стало сегодня также должен достигнуть погребенной в снегу метеорологической будки.
Вечером, когда жизнь в зимовьи затихала, по коридору раздавались мягкие шлепающие шаги. По коридору шел коренастый крепыш с добрым, мягким лицом. Радист Эрнест Кренкель пробирался в угловую комнату, где свист пурги был особенно силен. Там была радиостанция. Прислушиваясь к скулящему вою мерзнувших собак и завывавшему в унисон им ветру, Кренкель посылал воздушные сигналы через льды Баренцова моря.
— Матшар![3]
— Матшар!
— Матшар!
Кренкель вызывал ближайшую радиостанцию на Новой Земле.
— Матшар!
— Матшар!
— Говорит земля Франца-Иосифа… Говорит Земля Франца-Иосифа… Примите метеорологическую сводку с рации острова Гукера.
— Матшар!
— Матшар!
Этот зов Полярной Земли слышен во льдах и сейчас.
* * *
В тот же вечер Эрнест Кренкель рассказал, как он разговаривал по радио с южным полюсом.
— Двенадцатого января 1930 года, когда все в зимовьи спали, я послал в эфир ежедневный вызов:
— Матшар! Матшар!
Маточкин Шар ответил. Я передал ему метеорологическую сводку для материка. Побеседовали о новостях. Затем я дал общий вызов:
ВФА… ВФА… ВФА…
ВФА — позывной сигнал радиостанции Земли Франца-Иосифа. Сначала мне ответил Берлин, затем я услышал передачу из Парижа. Париж перебила какая-то радиостанция, дававшая мой позывной…
ВФА… ВФА… ВФА.
Сигнал был слышен отчетливо и резко.
— Я — Земля Франца-Иосифа, — отвечаю.
На английском языке кто-то допытывался подтверждения:
— Советская полярная радиостанция Земли Франца-Иосифа?
— Кто говорит? — выстукал я.
— Говорит радиостанция адмирала Берда из Антарктики.[4]
Не веря себе, я переспросил:
— Говорит советская радиостанции на архипелаге Франца-Иосифа. Ваше местоположение?
— 78 градусов 35 минут 30 секунд южной широты. Рация расположена у ледяного барьера Росса в Антарктическом море.
— У южного полюса?
— Да!
Закурив новую трубку, Эрнест Кренкель продолжает:
— Я спросил: Как погода на южном полюсе?
— Хорошая. Сейчас летний день.
— А у вас на северном полюсе?
— Полярная темнота. Бушует метель. Второй день не выходим из зимовья.
— А у нас на южном полюсе несутся облака. Адмирал Берд хотел лететь сегодня к полюсу, они помешали ему. На-днях вернулась из глубины Антарктического материка сухопутная партия. Судно экспедиции „Сити оф Нью-Йорк“ сегодня бросило якоря в городе Холостяков.
— В городе Холостяков?
— Да. Так назвал адмирал Берд наш полярный поселок. У нас нет ни одной женщины. Сколько зимует вас на архипелаге?
— Семь человек.