В зале, в которую вступили гости, раздалась пребойкая музыка и тотчас раздернулся занавес. Юные девы, дружно действуя руками и ногами, являли намерение и плыть и петь. На сцене не был показан днепровский берег, и русалкам недоставало чешуйчатых хвостов, но в оркестре ударил гром, и тогда рассыпались в прах последние сомнения. То была «Леста», всепроникающая и не стареющая колдовка «Леста»!
– Генеральная проба, сударь! – рубанул над самым ухом Ивана Андреевича господин Жеребцов. – Не ожидали?
– Признаюсь… – ответил дядюшка и осмотрелся, ища помощи Мишеля. – Однако одолжите, сударь, хотя бы кратким пояснением!
– Сигналы о бедствии вашем прервали сию пробу.
– Прошу за то прощения! – поклонился Иван Андреевич, и фалдочки его чуть-чуть встрепенулись. – Так, стало быть, покровительствуете музам, сударь?
Но в оркестре грянули новые громы, лязгнули новые молнии, и господина Жеребцова ураганом вынесло из залы. Зато на сцену уже выходил князь Видостан в том самом оперении на шляпе и в черном плаще, в котором недавно незнакомец встретил Глинок на большой дороге.
Крылатая дева в прозрачном одеянии поспешила из-за кулис навстречу господину Жеребцову и, завершив пируэт, объявила себя русалкой Лестой. Бог знает почему, господин Жеребцов ей одной дал крылья в отличие от всех прочих русалок. Повидимому, святые убеждения холостяка никак не препятствовали ему особо отметить именно эту юную и пышную дворовую деву. Злые духи с черепами и костями на кафтанах окружили Лесту, и все русалки вновь обнаружили решительное намерение плыть.
– Дуняшка! – грозно крикнул князь Видостан – Тяни носок, бездельница!
Крепостные девы вскинули носки. Софи прищурила глаза. Дядюшка Иван Андреевич беспокойно ёрзал на стуле. Одна Евгения Ивановна сладко спала, положив кулачок под голову. Она не проснулась даже тогда, когда на сцену выкатилась мертвая голова…
– Прошу вас, – сказал по окончании пробы радушный хозяин, – почтить присутствием и преднамеченное представление!
Воистину сбывались самые адские замыслы злодейки Лесты, заключившей союз с господином Жеребцовым.
Наутро, после завтрака, хозяин предоставил полную свободу своим пленникам. Надо было воспользоваться таким счастливым случаем, чтобы разведать о судьбе линейки. Обойдя сад и службы, Глинки нашли ее у кузницы, но, боже, в каком виде! Почтенная линейка, высившаяся когда-то на собственных четырех колесах, ныне была превращена в меланхолические руины. Правда, в этих руинах не гнездились вещие совы, зато на козлах стоял погруженный в задумчивость петух. Из фруктового сада неслись голоса вчерашних русалок, которые сгребали прелый лист. От прелых куч на солнце курился едва видимый пар. Вся картина была исполнена идиллического покоя. Но стоило Глинкам приблизиться к линейке вплотную, как задумчивый петух, стоявший на козлах, вдруг захлопал крыльями и гаркнул. Быстро проникнув в тайные намерения пленников, недреманый страж руин подал тревожный сигнал господину Жеребцову. Прокричав трижды, петух опять уставился на Ивана Андреевича немигающим оком.
– Ты заметил, маэстро? – обратился Иван Андреевич к племяннику.
Петух склонил голову и подозрительно прислушался.
Но фалдочки Ивана Андреевича уже пришли в стремительное движение. Ничуть не скрывая своих намерений, он продолжал:
– Ты заметил, маэстро, что у господина Жеребцова совсем неплохой рояль, и, кажется, сейчас нам никто не помешает!
Рояль оказался действительно неплох, а в зале не осталось и следа от ночных видений. Мишелю пришлось играть с дядюшкой в четыре руки, а потом фортепианистам стала подпевать Софи. Музицированию никто не мешал. Весь дом словно вымер. Господин Жеребцов незаметно вошел в залу и долго слушал. В перерыве он нарушил молчание только для того, чтобы потребовать новой музыки, и так как на этот раз обращался преимущественно к Софи, то был совсем не так краток, как всегда.
– Прошу, мадемуазель! – сказал господин Жеребцов и расположился у рояля надолго.
Но тут вмешался Мишель и повернул разговор с музыки на линейку: когда начнут ее чинить и сколько времени это займет?
Господин Жеребцов оттопырил один палец, потом второй и, подняв третий, объявил:
– Три дня – не менее!
– Позвольте, однако, – удивился Иван Андреевич, – мне точно помнится, что вчера вы обещали…
– Ничего не обещал! – сурово глянул на дядюшку господин Жеребцов и снова обратился к Софи: – Прошу, мадемуазель!
Так прошло время до обеда. К вечеру дворовые русалки, согнанные на театр, снова качались на воображаемой волне, и крылатая Дуняша снова выпевала свои арии.
Михаил Глинка успел завести добрые отношения за кулисами и с оркестром. Он придумал новые эффекты для литавров, показал первому скрипачу новый столичный марш и заново переписал мертвую голову. Господин Жеребцов остановился перед этим произведением, чем-то озадаченный, и вдруг ни с того, ни с сего стал ругать кузнецов, хотя было совершенно очевидно, что кузнецы не имели никакого отношения к мертвой голове.
– Совершенные бездельники, сударь! – глядя на преображенную голову, негодовал господин Жеребцов.
– Не возьму в толк, сударь, при чем же тут кузнецы? – усердно работая кистью, спросил Глинка.
– Не при чем, – отрезал господин Жеребцов, – однако просят неделю, подлецы, для починки линейки!
Тогда Глинка понял, что он тоже попал в сети колдовки Лесты вслед за дядюшкой, и решительно положил кисть.
– Кузина, – церемонно предложил он Софи, – не хотите ли прогуляться по саду?
Они пошли в сад, а коварная Леста следовала за ними по пятам и плела новые сети.
– Проклятая колдовка! – вздохнул с досадой Мишель, оглядываясь на дом.
– Ах, скажите пожалуйста, – обидчиво прищурилась Софи, – чем же провинилась перед вами бедная Леста?
– Ну, хотя бы тем, – мирно отвечал Мишель, – что мы, пожалуй, в самом деле дождемся здесь преднамеченного представления…
– Не хитрите, Мишель, я спрашиваю вас вовсе не о здешнем театре. Извольте отвечать: чем плоха Леста в Петербурге?
– Она всюду дрянь, – попрежнему мирно отвечал Мишель, – а к тому же выходит, что от нее некуда бежать, потому что она вездесуща.
– Ах, так?! – с подозрительным спокойствием протянула Софи.
Теперь злобной колдовке оставалось только чуть-чуть подтолкнуть Софи, и она сразила кузена блистательным ударом:
– Если «Леста», по-вашему, дрянь, попробуйте сочинить лучше!
– И сочиню…
– Он сочинит «Лесту»! – засмеялась Софи. В ее смехе, в ее глазах и даже в белой пуховой косынке, которая покрывала ее плечи, было столько иронии, что днепровская злодейка могла считать дело сделанным.
И в самом деле: Софи отвернулась и быстро пошла к дому одна.
Там Глинка вскоре и нашел ее в гордом одиночестве, на верхнем маленьком балконе. К балкону вплотную тянулись липы и мягким шелестом ветвей выражали полное сочувствие обиженной Софи.
– Милая Софи, – начал раскаявшийся кузен, – я вовсе не хотел хвалиться перед вами, что я сочиню «Лесту»… – Он остановился, но упрямый хохолок на голове одобрительно кивнул, подстрекая к продолжению: – Для «Лесты» нужен очень дурной вкус, Софи, и самые низкие понятия о музыке! – Он глянул на нее, выжидая бури, но Софи молчала.
Видимо, сама колдовка Леста промахнулась на этот раз, оставив без наблюдений верхний маленький балкон, укрытый липами. Софи смиренно молчала, и Мишель имел полную возможность продолжать:
– Вот и вы, мой друг, прогневались на меня за непочтительный отзыв о «Лесте»! Но полно, стоит ли она чьих-нибудь чувств?.. Надобно же сказать когда-нибудь правду об этой колдовке, что бы ни писали о ней в журналах… Вы меня слушаете, Софи?
Софи, должно быть, слушала. По крайней мере она ничем не проявляла своих оскорбленных чувств. Глинка сел на перила. Он еще не решился взять Софи за руку, но говорил с той горячностью, которой она никак не подозревала в нем.
– «Лестой» восторгались наши отцы. Неужто ей же обречены и наши потомки? Говорят – романтическая опера; какой вздор! Романтизм не может быть без мысли, а музыка не живет чувствительностью вместо чувств…
– Но Леста любит князя Видостана, Мишель! – вступилась Софи и еще больше закуталась в свою пуховую косынку.
– Любит?! – ужаснулся Глинка. – Полноте, как могут любить эти жалкие создания? Неужто мы должны довольствоваться этим немецким вымыслом, угодливо переделанным на русский лад?.. Вдумывались ли вы когда-нибудь в мелодии «Лесты»? Они чужды нашему уху своей сладкой мишурой. Они противны разуму, как всякая ложь в художестве… – В горячности речи Михаил Глинка неожиданно для себя высказал безгласной собеседнице один из самых сокровенных своих помыслов: – Признаюсь вам, Софи, мне иногда приходит в голову одна дерзкая мысль…
Пуховая косынка, под которой пряталась Софи, чуть-чуть пошевелилась.
– Мне нет никакого дела до ваших мыслей, кузен!
– Даже в том случае, если я открою вам тайну?
– Опять какие-нибудь глупости вроде вчерашних крыльев?
– Ничуть…
Он медлил, не решаясь открыться, но белая пуховая косынка обнаружила явные признаки нетерпения.
– В чем же состоит эта тайна, Мишель?
– Вы никогда и никому ее не откроете?
Тогда белая косынка слетела с плеч.
– Можно умереть, пока вы скажете хоть одно слово!
– Извольте, Софи, вам первой признаюсь: мне хочется работать на театре…
– Какая счастливая мысль, Мишель! Но что вы будете делать на театре? – Тут Софи еще раз метнула ядовитую стрелу: – Малевать мертвые головы?
– Не думаю, – отвечал Глинка, не обратив внимания на великолепный сарказм. – Мне хотелось бы работать по музыкальной части. – Он решился, наконец, на самое важное признание: – Может быть, я испытаю… путь компониста… Только никому ни слова об этом, голубушка Софи!
– Разве вы забыли, Мишель, что я ваш первый и единственный друг? – и Софи протянула ему руку.
На этот раз всемогущей колдовке Лесте не удалось разбить алтарь дружбы…
Молодые люди долго просидели вдвоем, мечтая о театре. И тут они опять чуть-чуть не поссорились. Софи и сама непрочь была бы стать артисткой и спеть Лесту, непременно Лесту, что бы ни говорил Мишель… Но лукавая Розина, которую тоже хотела петь Софи, быстро их помирила. Софи хотела стать еще донной Анной в Моцартовом «Дон-Жуане», и Мишель так увлекся этим проектом, что почти ничего не рассказал о собственных замыслах.
Ночью, устраиваясь на покой с Иваном Андреевичем, Мишель спросил:
– Дядюшка, что же с нами будет?
– Вообрази, маэстро, господин Жеребцов сулит, что после «Лесты» он попотчует нас собственно им изобретенной апофеозой!
– Упаси бог! – отвечал Глинка. – Я, дядюшка, как будто сладился с кузнецами. К утру наша линейка будет готова, если только чортова Леста снова не превратит ее в разбитое корыто!
– Какое корыто ты разумеешь, друг мой? – удивился Иван Андреевич.
Он стягивал сапог, кряхтя от усилий, и, освободив одну ногу, снова отнесся к племяннику:
– В путешествии, маэстро, совсем не часто встретишь такой инструмент, как здешний… Прекрасный, я тебе скажу, звук!..
Глинка подошел к окну. Зловещие тучи неслись к усадьбе господина Жеребцова. Дождь, робко постучав в стекло раз-другой, обернулся буйным ливнем. Гром и молния неистовствовали в небе не хуже, чем на театре. Колдовка Леста, повидимому, не унималась. Она бы придумала, может быть, и новые ковы, если б их вдребезги не разбили жеребцовские кузнецы.
К утру линейка была готова, и великодушный хозяин, взятый врасплох, наконец сдался. За окнами все еще шел дождь, но в столовой уже звучали прощальные тосты. Пили за приятное знакомство, за будущую дружбу, за изящные художества, а потом Иван Андреевич произнес последний спич:
– За сеятелей, которые усердием и талантом возделывают родные нивы!
И, чокнувшись с хозяином, он расцеловался с ним…
…Господин Жеребцов отправился провожать гостей.
Отъехав от усадьбы, линейка нырнула в перелесок и уже почти выбралась на большак, когда к ней навстречу устремился гонец.
– Барин! – кричал он, размахивая шапкой. – У Чортовой плеши почтовый возок и карета разом обмелились!
– Людей! Коляску! Живо!.. – вскричал Жеребцов и, оставив линейку, помчался к Чортовой плеши.
То было уже знакомое Глинкам место. Едва выехав на большую дорогу, они увидели среди безбрежных вод возок и карету. Люди беспомощно барахтались у экипажей, и знакомый голос донесся оттуда:
– Жеребцов – государю моему слуга и дворянин! Рад счастливому случаю и приятному знакомству!..
– Ай, какой смешной! – залилась Евгения Ивановна, но теперь никто ее не унимал.
Оглядываясь назад, каждый думал, как бы не спохватился господин Жеребцов да не учинила бы новых козней в пути вездесущая Леста.
А вёрсты становились все короче, и все теплее был вешний ветер, летевший навстречу с родимых полей.