Предисловие

Великий вождь рабочего класса В. И. Ленин неоднократно указывал на необходимость изучения боевых традиций рабочего класса. Он осуждал тех, кто, как «Иван, не помнящий родства», не помнит и не ценит революционного прошлого нашего пролетариата, показавшего трудящимся всего мира великий пример мужественной и самоотверженной борьбы против угнетателей и эксплуататоров. Узнав о трагической гибели одного из своих первых учеников-рабочих, выдающегося профессионального революционера-большевика И. В. Бабушкина, В. И. Ленин предложил передовым рабочим собирать и присылать в нелегальную большевистскую «Рабочую газету» свои воспоминания о Бабушкине и о других революционных рабочих, павших в борьбе с самодержавием. В. И. Ленин предполагал использовать этот материал для издания специальной брошюры, посвященной биографиям рабочих-революционеров. «Такая брошюра, — писал В. И. Ленин в 1910 году, — будет лучшим ответом всяким маловерам и умалителям Российской социал-демократической рабочей партии. Такая брошюра будет лучшим чтением для молодых рабочих, которые будут учиться по ней, как надо жить и действовать всякому сознательному рабочему».

Немало в этом отношении уже сделано. В частности, изданы «Воспоминания» И. В. Бабушкина, биографические очерки и Мемуарные книги об этом выдающемся профессиональном революционере и о других рабочих-революционерах. Настала пора создать более обстоятельные документальные исследования и научно-художественные биографии виднейших профессиональных революционеров-большевиков, особенно из среды передовых рабочих.

История рабочего класса и его передовых представителей глубоко поучительна. Ее изучение является важной политической задачей, значение которой подчеркивал В. И. Ленин.

«Для сознательных рабочих, — писал В. И. Ленин, — нет важнее задачи, как задача познать движение своего класса, его сущность, его цели и задачи, его условия и практические формы».

Определяя задачи коммунистического воспитания молодежи, М. И. Калинин отмечал особенную необходимость для молодых рабочих изучать боевые традиции рабочего класса, тем более, что «этот класс является руководящим классом в советском обществе, что он дает тон всей нашей жизни».

Возглавляемый мудрой партией большевиков, рабочий класс России в союзе с трудящимся крестьянством сверг царский и буржуазный строй и впервые в истории превратился из класса эксплуатируемого и угнетенного в господствующий класс.

Построив в нашей стране новое, социалистическое общество, рабочий класс СССР под руководством Коммунистической партии успешно осуществляет постепенный переход к коммунизму, указывая пролетариату всего мира верный путь борьбы и победы.

И. В. Сталин высоко оценивал передовую роль русского рабочего класса в международном революционном движении. «Весь мир признаёт теперь, — писал И. В. Сталин в 1930 году, — что центр революционного движения переместился из Западной Европы в Россию. Революционеры всех стран с надеждой смотрят на СССР, как на очаг освободительной борьбы трудящихся всего мира, признавая в нём единственное своё отечество. Революционные рабочие всех стран единодушно рукоплещут советскому рабочему классу и, прежде всего, русскому рабочему классу, авангарду советских рабочих, как признанному своему вождю, проводящему самую революционную и самую активную политику, какую когда-либо мечтали проводить пролетарии других стран. Руководители революционных рабочих всех стран с жадностью изучают поучительнейшую историю рабочего класса России, его прошлое, прошлое России, зная, что кроме России реакционной существовала ещё Россия революционная, Россия Радищевых и Чернышевских, Желябовых и Ульяновых, Халтуриных и Алексеевых. Всё это вселяет (не может не вселять!) в сердца русских рабочих чувство революционной национальной гордости, способное двигать горами, способное творить чудеса».

К числу славных имен русских революционеров можно присоединить имена многих выдающихся рабочих, строивших революционную пролетарскую партию, и в первую очередь имя Ивана Васильевича Бабушкина, любимого ученика и соратника великого Ленина.

В замечательном некрологе, посвященном И. В. Бабушкину, В. И. Ленин дал яркую биографию этого народного героя, высокую оценку его деятельности и его исторической роли. Сын русского рабочего класса, И. В. Бабушкин не случайно стал одним из первых профессиональных революционеров, создавших революционную партию нового типа — партию большевиков, ныне Коммунистическую партию Советского Союза. Бабушкин принадлежал к новому, революционному поколению, которое выступило на политическую арену в 90-х годах прошлого столетия, продолжая и развивая боевые демократические традиции двух предшествующих поколений — дворянских революционеров и демократов-разночинцев. Но новое поколение пролетарских революционеров не могло ограничиться и не ограничилось революционно-демократическими задачами. Боевой демократизм рабочего класса был для него лишь ступенью к открытой политической борьбе за социализм.

На рубеже двух веков, когда жил и действовал ученик В. И. Ленина — Иван Васильевич Бабушкин, складывались социально-экономические отношения новой эпохи — эпохи империализма. Россия позже других стран вступила на путь капиталистического развития. Но она в немногие десятилетия прошла те стадии, какие капитализм в Западной Европе проходил целые века. К началу 90-х годов в России утвердилось крупное фабрично-заводское производство с машинной техникой. В начале XX века усилилась концентрация производства, и впервые появились монополистические объединения в горнозаводской, нефтяной, каменноугольной и других отраслях промышленности. Начался процесс сращивания банковского капитала с промышленным. Возрос приток иностранных капиталов, стремившихся подчинить своему влиянию решающие отрасли промышленности — топливную и металлургическую. Западный империализм сблизился с русским царизмом, превратив его в свой резерв, в своего сторожевого пса на Востоке.

Царская Россия в начале XX века была страной военно-феодального империализма. Царизм стал средоточием наиболее отрицательных сторон империализма, возведенных в квадрат.

Классовые противоречия в России были острее и сильнее в этот период, чем в любой другой стране. Хотя реформа 1861 года отменила крепостное право, но она сохранила многочисленные остатки крепостничества, в том числе и крупное помещичье землевладение, сохранила и самодержавие как власть помещиков-дворян. Рабочие и крестьяне беспощадно эксплуатировались и угнетались капиталистами и помещиками, были лишены всяких политических прав. Царизм держал рабочие массы в темноте и невежестве.

В настоящей книге приводится много ярких фактов, иллюстрирующих вопиющую нужду и страшное бесправие рабочего класса России в конце XIX и начале XX века.

Произвол фабричной администрации и эксплуатация вызывали стихийное возмущение рабочих, которое выражалось в форме волнений, иногда сопровождавшихся разгромом фабричных лавок, контор, реже — производственных помещений.

Эти волнения показывали, насколько еще было неразвито сознание рабочих, которые ограничивались только экономической борьбой. Но в первых стихийных бунтах уже зарождались элементы классовой сознательности и революционного протеста. Рабочие все чаще пускали в ход наиболее верное и сильное оружие пролетариата — стачку.

В. И. Ленин указывал, что, «вытекая из самой сущности капиталистического общества, стачки означают начало борьбы рабочего класса против этого устройства общества».

Стачка, как одна из форм классовой борьбы, была для рабочих масс школой войны с капиталистами, пробуждала классовое самосознание и содействовала организованности пролетариата.

Русский рабочий класс прошел различные ступени развития: от стихийных стачек до победоносного вооруженного восстания в октябре 1917 года и установления диктатуры пролетариата. Однако победа пролетариата не пришла сама собой — ее надо было организовать.

Чтобы совершить победоносную пролетарскую революцию, рабочий класс должен был иметь свою сплоченную боевую партию, вдохновляемую передовой теорией научным социализмом.

Вначале рабочее движение развивалось без влияния социалистической теории. Чтобы выступления пролетариата против своих эксплуататоров превратились в сознательную классовую борьбу, нужно было слить воедино социализм и рабочее движение. В. И. Ленин указывал: «Направление социализма к слиянию с рабочим движением есть главная заслуга К. Маркса и Фр. Энгельса: они создали такую революционную теорию, которая объяснила необходимость этого слияния и поставила задачей социалистов организацию классовой борьбы пролетариата».

Маркс и Энгельс открыли законы общественного развития и показали, что в самом капиталистическом обществе создается сила, способная свергнуть эксплуататорский строй и создать новое, коммунистическое общество. Этой силой является пролетариат.

Русские революционеры 70-х годов (народники) считали теорию Маркса неприменимой к России и возлагали свои надежды не на пролетариат, а на крестьянство, в котором видели основную революционную силу. Только в 1883 году была создана первая русская марксистская организация — группа «Освобождение труда», руководимая Г. В. Плехановым.

Эта группа сыграла большую роль в распространении марксизма, но она не была связана практически с рабочим движением в России.

«Социал-демократия за десятилетие 1884–1894 годов существовала еще в виде отдельных небольших групп и кружков, не связанных или очень мало связанных с массовым рабочим движением. Подобно еще не родившемуся, но уже развивающемуся в утробе матери младенцу, социал-демократия переживала, как писал Ленин, «процесс утробного развития».

К середине 90-х годов в России сложились условия для соединения социализма с рабочим движением, то-есть для создания и развития социал-демократической партии. Как указывал В. И. Ленин, «в 90-х годах встретились два глубокие общественные движения в России: одно стихийное, народное движение в рабочем классе, другое — движение общественной мысли к теории Маркса и Энгельса, к учению социал-демократии».

После смерти Ф. Энгельса, друга и соратника К. Маркса, в социал-демократических партиях Западной Европы стало приобретать влияние оппортунистическое течение, стремившееся к соглашательству с капитализмом. Вожди II Интернационала, отказываясь от подготовки пролетарской революции, от диктатуры пролетариата, выдвигали на первый план парламентские формы борьбы и ставили перед рабочим движением задачи борьбы за отдельные экономические улучшения в рамках капиталистического строя.

Между тем опыт международного рабочего движения показывал, что в борьбе с капитализмом рабочий класс без настоящей революционной партии победить не может. В условиях перехода к империализму, когда крайне обострились все противоречия капитализма, особенно была необходима партия нового типа, партия боевая, достаточно смелая, чтобы повести пролетариат на борьбу за власть, достаточно опытная, гибкая, чтобы разобраться в сложных условиях революционной обстановки и повести пролетариат к его основной цели — социализму.

Создание такой партии могло иметь громадное международное значение. Но чтобы создать такую партию, надо было сначала воспитать кадры профессиональных революционеров из передовых рабочих. Одним из них был рабочий-революционер И. В. Бабушкин, ставший преданнейшим учеником и помощником В. И. Ленина в его борьбе за партию нового типа.

В. И. Ленин еще в начале 90-х годов указывал, что насущной задачей рабочего движения является создание марксистской революционной партии пролетариата. Он критиковал социал-демократический кружок студентов-технологов, к которому примкнул по приезде в Петербург, за его оторванность от рабочих масс, за неумение поставить, работу среди передовых рабочих. Осенью 1893 года и зимой 1893/94 года В. И. Ленин вел занятия в рабочих кружках. Это давало ему возможность узнавать, насколько подготовлены передовые рабочие для руководства рабочим движением. В одном из этих кружков участвовал И. В. Бабушкин-, который с большой теплотой впоследствии вспоминал о своей первой встрече с великим учителем и занятиях в его кружке.

Осенью 1894 года, еще до организации «Союза борьбы за освобождение рабочего класса», В. И. Ленин поставил перед петербургскими социал-демократами вопрос о переходе от пропаганды марксизма среди небольшого числа передовых рабочих К злободневной политической агитации в широких массах рабочего класса. В конце декабря этого же года был выпущен первый агитационный листок по поводу волнений на Семянниковском заводе. Листовки, в составлении и распространении которых И. В. Бабушкин принимал активное участие, имели большое значение для пробуждения классового самосознания рабочих, для повышения их организованности в борьбе против своих угнетателей.

С 1895 года агитационные листовки стали систематически распространяться «Союзом борьбы» на фабриках и заводах и пользовались большой популярностью среди рабочих. Агитационная работа, которую вел «Союз борьбы», не только повышала сознательность рабочих масс, развивала в них чувство понимания общности своих классовых интересов, но и практически осуществляла соединение социализма с рабочим движением. В книге М. Новоселова подробно и обстоятельно показано, как под руководством ленинского «Союза борьбы» росли сознательность пролетариата и организованность рабочего движения, как увеличивались кадры его руководителей из рабочих, среди которых И. В. Бабушкин занимал самое видное место.

Опыт деятельности «Союза борьбы» дал возможность социал-демократам поставить задачу объединения «разбросанных по всем концам России рабочих кружков и социал-демократических групп в единую социал-демократическую рабочую партию!».

В 1898 году несколько «Союзов борьбы» сделали первую попытку создать социал-демократическую партию. Для этого был созван I съезд Российской социал-демократической рабочей партии. В. И. Ленин в это время находился в ссылке. Избранный на съезде Центральный Комитет был арестован. Фактически социал-демократическая партия не была создана, — идейный разброд, и кустарщина в местных организациях продолжались.

«Понадобилось несколько лет напряженной работы Ленина и организованной им газеты «Искра», чтобы преодолеть разброд, побороть оппортунистические шатания и подготовить образование Российской социал-демократической рабочей партии».

Эту задачу выполнил В. И. Ленин в начале 900-х годов, после возвращения из ссылки. К этому времени были созданы значительные кадры профессиональных революционеров, которые успели уже приобрести большой опыт руководства рабочим движением.

Какое значение придавал В. И. Ленин подготовке профессиональных революционеров из среды передовых рабочих, видно из того, что почти во всех работах В. И. Ленина в 90-х и 900-х годах эта задача выдвигалась на первый план. Еще в гениальном труде «Что такое «друзья народа» и как они воюют против социал-демократов?» В. И. Ленин призывал социал-демократов направить всю свою деятельность на то, чтобы помочь рабочему классу вести политическую борьбу, организаторами которой должны были стать теоретически подготовленные руководители из среды рабочего класса.

В статье «Задачи русских социал-демократов» В. И. Ленин ставил задачу создания прочной революционной организации среди фабрично-заводских рабочих, подчеркивая, что только при этом условии пролетариат может стать крупной политической силой. В обращении «К петербургским рабочим и социалистам от «Союза борьбы» В. И. Ленин давал практические советы, как нужно готовить и воспитывать организаторов рабочих кружков и групп, корреспондентов со всех фабрик и заводов и вообще профессиональных революционеров.

«Задача социал-демократии, — писал В. И. Ленин в статье «Наша ближайшая задача», — состоит именно в том, чтобы посредством организации рабочих, пропаганды и агитации между ними превратить их стихийную борьбу против угнетателей в борьбу всего класса, в борьбу определенной политической партии за определенные политические и социалистические идеалы».

Подчеркивая, что готовых образцов для создания революционной партии в России русским социал-демократам искать негде, что русское рабочее движение поставлено в совершенно иные условия, чем западноевропейское, В. И. Ленин в той же статье указал на необходимость «учиться у старых русских корифеев революционной и конспиративной техники»2, в то же время, вырабатывая самостоятельно принципы и формы революционной организации рабочего класса.

Критикуя русских оппортунистов-«экономистов» как «попятное направление в русской социал-демократии», В. И. Ленин считал одним из самых крупных их грехов то, что они отказывались от борьбы за соединение социализма с рабочим движением, от выработки высшей формы социалистического рабочего движения — самостоятельной рабочей социал-демократической партии.

Особую роль в создании социал-демократической партии должны были сыграть именно передовые рабочие, как костяк революционной партии.

«История рабочего движения всех стран показывает, — писал В. И. Ленин, — что раньше всего и легче всего воспринимают идеи социализма наилучше поставленные слои рабочих. Из них главным образом берутся те рабочие-передовики, которых выдвигает всякое рабочее движение, рабочие, умеющие приобретать полное доверие рабочих масс, рабочие, которые посвящают себя всецело делу просвещения и организации пролетариата, рабочие, которые вполне сознательно воспринимают социализм и которые даже самостоятельно вырабатывали социалистические теории».

В России уже в 90-х годах рабочее движение получило широкое политическое значение благодаря участию в нем таких передовых рабочих, как И. В. Бабушкин. Эти передовики, за которыми шла рабочая масса, сумели приобрести ее доверие, возглавляя стачки и другие выступления пролетариата, мужественно и стойко защищая его интересы, показывая образцы преданности делу рабочего класса.

Передовые рабочие особенно сильно тянулись к знанию, К социалистической теории. В. И. Ленин отмечал, что среди них выделялись настоящие герои, которые, «несмотря на отупляющую каторжную работу на фабрике, — находят в себе столько характера и силы воли, чтобы учиться, учиться и учиться и вырабатывать из себя сознательных социал-демократов, «рабочую интеллигенцию».

Преклоняясь перед стихийностью рабочего движения, русские и европейские оппортунисты отрицали значение революционной теории и ее мобилизующую и организующую роль. В. И. Ленин, видя перед собой примеры таких передовых рабочих-революционеров, как И. В. Бабушкин, разоблачал оппортунистов, стремившихся превратить марксизм в разновидность буржуазной идеологии и подчинить рабочее движение ее влиянию.

Разрабатывая план построения марксистской партии, В. И. Ленин особенное внимание обращал на необходимость создания организации профессиональных революционеров, теоретически хорошо подготовленных, имеющих политический опыт и организаторские способности.

Ленинская «Искра» и книга «Что делать?» сыграли решающую роль в идейном разгроме «экономизма», в выработке идеологических основ марксистской партии, в воспитании кадров профессиональных революционеров, в создании партии рабочего класса. Противопоставляя кустарничеству «экономистов» организацию революционеров, В. И. Ленин с негодованием разоблачал клеветнические утверждения оппортунистов, будто бы рабочий класс не подготовлен для политической борьбы, будто бы ему недоступны политические задачи. Ссылаясь на тот факт, что еще в 70-х годах кружку корифеев, вроде Алексеева и Мышкина, Халтурина и Желябова, были «доступны политические задачи в самом действительном, в самом практическом смысле этого слова», В. И. Ленин указывал, что развернувшееся с тех пор массовое рабочее движение показало громадную революционную энергию пролетариата, его политический рост. «Вы хвастаетесь своей практичностью, — гневно писал В. И. Ленин, — а не видите того, знакомого всякому русскому практику факта, какие чудеса способна совершить в революционном деле энергия не только кружка, но даже отдельной личности. Или вы думаете, что в нашем движении не может быть таких корифеев, которые были в 70-х годах? Почему бы это? Потому что мы мало подготовлены? Но мы подготовляемся, будем подготовляться и подготовимся!»

Эта глубокая убежденность В. И. Ленина в успешной подготовке новых корифеев революционного дела из среды рабочего класса покоилась, несомненно, на его собственном опыте выдвижения и воспитания таких профессиональных революционеров, как И. В. Бабушкин, которые в 900-х годах были активнейшими агентами «Искры», горячими пропагандистами ленинских идей, энергичными и самоотверженными борцами за создание партии нового типа.

В работе «Что делать?» В. И. Ленин посвятил много страниц, страстно и убежденно написанных, вопросу организации рабочих-революционеров. «Когда у нас будут отряды специально подготовленных и прошедших длинную школу рабочих-революционеров (и притом, разумеется, революционеров «всех родов оружия»), — писал В. И. Ленин, — тогда с этими отрядами не совладает никакая политическая полиция в мире, ибо эти отряды людей, беззаветно преданных революции, будут пользоваться также беззаветным доверием самых широких рабочих масс».

И ленинское предвидение сбылось: сотни и тысячи рабочих-революционеров, прошедших школу ленинского воспитания, овладевших теорией марксизма-ленинизма, в тяжелейших условиях полицейского режима выросли в политических руководителей масс, создали с величайшим революционным энтузиазмом марксистскую партию нового типа и повели рабочих и крестьян на борьбу за свержение царизма и капитализма, за победу социализма и коммунизма в нашей стране. Многие из этих рабочих-революционеров отдали свою жизнь за рабочее дело, как отдал ее и Иван Васильевич Бабушкин, ставший жертвой зверской расправы карателей с участниками декабрьского восстания в Сибири.

Жизнь И. В. Бабушкина, неразрывно связанная с ленинской партией, опровергала клевету меньшевиков и других врагов большевизма, утверждавших, будто бы большевистская партия создавалась и развивалась без участия рабочих.

Волнующие и проникновенные слова Ленина в некрологе «Иван Васильевич Бабушкин» исчерпывающе и глубоко оценивали подвиг этого народного героя-большевика.

В. И. Ленин писал: «И. В. Бабушкин — один из тех рабочих-передовиков, которые за 10 лет до революции начали создавать рабочую социал-демократическую партию. Без неустанной, геройски-упорной работы таких передовиков в пролетарских массах РСДРП не просуществовала бы не только десяти лет, но и десяти месяцев. Только благодаря деятельности таких передовиков, только благодаря их поддержке, РСДРП выросла К 1905 г. в партию, которая неразрывно слилась с пролетариатом 8 великие октябрьские и декабрьские дни…»

Советские люди с признательностью и благоговением вспоминают первых созидателей Коммунистической партии, среди которых наша благодарная память выдвигает любимого ученика В. И. Ленина, одного из первых рабочих — профессиональных революционеров, народного героя Ивана Васильевича Бабушкина, истории жизни которого посвящена настоящая книга.

Академик А. Панкратова

Глава 1

Сын солевара

Беспредельны лесные просторы далекого Вологодского края. Полноводные реки прорезают неоглядные зеленые массивы векового хвойного леса.

Летом стройные стволы сосен кажутся выкованными из бронзы и меди. Поблескивают на солнце капельки смолы, выступающие в полуденный зной на золотистой коре. Зимой, в суровые морозы, лесные великаны мирно спят под тяжелыми мохнатыми шапками обильного искристого снега. Рек не видно, — в долгие февральские вьюги их русла почти сравнены с берегами и плотно укрыты пушистым, ослепительно белым ковром северной зимы. И тогда на закате неяркого солнца переливаются неисчислимыми отблесками не янтарные капельки смолы, а перламутровые и алмазные огоньки инея, разукрасившего низко склонившиеся под тяжестью снега ветви громадных сосен и елей.

Недра края таят в себе ценные ископаемые. По берегам Вели, Сухоны, Юга, Вычегды и других рек в большом количестве встречается белый известковый камень.

«Земля наша сверху неродимая, да зато вглуби богатая», — говаривали старожилы Вологодского края.

Еще в давние времена здесь развился соляной промысел. На сравнительно небольшой глубине залегают мощные соленосные пласты. О древности соляного промысла в этих местах свидетельствуют некоторые названия поселений. Например, в старину Усть-Сысольск называли Усолье, или, попросту, Соль. Юго-восточнее, близ Уральских гор, в пермских лесах город Соликамск также отражает в своем наименовании давний промысел первых русских новоселов. Местные жители не занимались соляным промыслом, источником их существования была охота. Русские поселенцы широко развили соляную добычу, и еще в половине XV века на берегах Камы и Вишеры задымились первые соляные, промыслы. В пределах Вологодского края регулярная добыча соли началась, как указывают старинные документы, в первой половине XVI века.

Целые столетия производились работы в черных варницах, то-есть в низеньких, приземистых сараях, где помещались огромные печи без труб, с вмазанными чренами — большими сковородами. На эти сковороды «работные люди» наливали рассол и следили за очисткой его от песка, глины и прочих примесей. Едкий, удушливый дым, вырывающийся из печей, непроглядной пеленой наполняя варницу, осаждался на потолке, дверях, по краям чренов густой черной копотью и, выходя за пределы помещения, расползался по всему селению.

Вокруг варниц у реки Леденги со временем возникли постройки: довольно обширный «хозяйский дом да избы работные», скотный двор, мельница. Появилось небольшое «пашенное поле», обрабатываемое теми же «работными людьми».

Работая в черных варницах, люди слепли, умирали от «надрывного перханья горлом», а «кои нерадивы и урока сполна соляного не выполняли», подвергались наказанию розгами и кнутом.

В тяжком труде и в глубокой нищете жили «работные люди», в то время как доходы богатого купца Грудцына, которому были переданы казной Леденгские солеварни, росли с каждым годом.

В XVIII веке Леденгские солеварни снова перешли в казну: при Онежском казенном соляном управлении был открыт «завод солеваренный, что на речке Леденге, в Тотемском уезде». Правительство посылало на работу в солеварни ссыльных и принимало строгие меры для «охраны того соляного завода и хлебного при нем магазина». В селе Леденгском в избах-казармах постоянно проживала рота солдат. Многие солдаты были «приписаны к заводу» и тоже работали в варницах.

В Леденгском появились потомки жителей северных уездов, берегов студеного моря: Холмогоровы, Мезеновы; украинцев — Ивченко, Вернодубенко; казаков — Бабушкины; татар — Юнины, Шананины и т. д. Особенностью, в заселении Леденгского было то обстоятельство, что на «соляной государев промысел» в XVII–XVIII веках присылали уголовных преступников, а в XIX веке — политических ссыльных.

После реформы 1861 года по «Положению о горнозаводских людях» 8 марта 1861 года все приписанные к Леденгскому соляному заводу нижние чины и мастеровые были объявлены «свободными» и даже получили по семи десятин земли на хозяйство. «Милость» эта становится понятной, если вспомнить, что удобной для занятия сельским хозяйством пашни в этом наделе едва-едва набиралось две-три десятины, остальную землю занимали болота и кустарники.

«Ни в одной стране в мире крестьянство не переживало и после «освобождения» такого разорения, такой нищеты, таких унижений и такого надругательства, как в России», — так характеризовал В. И. Ленин крестьянскую реформу 1861 года.

«Освобожденные» государственные крестьяне, работавшие на соляных промыслах, попали в кабалу к купцу Первушину, которому казна сдала Леденгский соляной завод в аренду. Этот пронырливый предприниматель обязался доставлять казне ежегодно не менее ста тысяч пудов соли «с оброчной платой по полкопейки с пуда вываренной соли». Купец усиленно расширял производство; к 1884 году выработка соли достигла двухсот тысяч пудов в год. На Леденгском соляном промысле действовало двенадцать варниц. Но все они были устроены по-черному — без выводных труб для дыма. И по-прежнему, каш и сотни лет назад, глухо стучали топоры в окрестных вековых лесах, к огромным печам варниц тянулись обозы с дровами, задыхались и слепли теперь уже не работные крепостные люди, а «освобожденные» Леденгские крестьяне, которых нужда загоняла в низенькие солеварни купца.

В 80-х годах у крестьян села Леденгского появился еще один промысел: молодежь занялась извозом, доставляя соль с завода в Тотьму, Вологду и даже к камским пристаням. Это общение с окружающим миром и влияние политических ссыльных не прошло бесследно: леденгский крестьянин заметно выделялся среди жителей ближайших селений бойким, независимым характером.

В 1881 году в Леденгском насчитывалось около тысячи пятисот жителей, подавляющее большинство которых все так же, как их деды и прадеды, работало на солеварне.

Трудно сказать, когда было тяжелее всего работать в этом дымном аду — летом или в суровые зимние морозы. Работали изо всех сил, по шестнадцать — восемнадцать часов в сутки. Смотритель казенного Леденгского завода Устрецкий требовал от рабочего пуд соли за каждый выданный казной фунт хлеба. Летом, в период наибольшей выварки соли, управляющий Леденгским солеварнями приказывал увеличить добычу, и на соляной завод приходили дополнительные отряды рабочих: мужчины, женщины, подростки… В солеварных сараях становилось тесно. Пескари — рабочие, непосредственно занятые у чренов, соленосы, клейменщики, следившие за крепостью вывариваемого рассола, — все толпились вокруг пылающих печей. Но и зимой, когда, несмотря на беспрерывно горящие костры, по углам низеньких сараев, словно пятна соли, проступал иней, в солеварне работать было нелегко. Солевары выходили из строя, заболевая тяжелой формой воспаления легких, гнойным плевритом. Почти все рабочие глухо, затяжно кашляли, то и дело протирая воспаленные глаза обожженными пальцами, разъеденными крепким горячим рассолом. Трахома — обычное заболевание солеваров, заброшенных в лесную глушь. И таким же почти неизбежным следствием работ в черных варницах был туберкулез легких: им болело почти три четверти леденгских рабочих.

Сотни лет богатейшие соленосные источники служили лишь средством наживы для купцов-предпринимателей. Хищнически, допотопными способами выпаривали купцы соленосные воды земли, губя не одну тысячу рабочих.

«Соленая каторга!» — это название Леденгских, Тотемских, Соликамских промыслов можно было услышать и в верховьях Волги, и за Камой, и на Печоре, и на Тотьме.

На этой «соленой каторге», в семье Василия Акинфиевича Бабушкина, бывшего государственного крестьянина, приписанного к казенному солеваренному заводу, 3 января 1873 года родился сын Ваня.

Скудный земельный надел не обеспечивал хоть сколько-нибудь сносного существования, и Василий Акинфиевич вместе с многими соседями-бедняками работал на солеваренном заводе.

Мать Вани, Екатерина Платоновна, билась как рыба об лед, стараясь хоть чем-нибудь помочь семье. Она усердно работала в своем огородике, проводила бессонные ночи зимой за веретеном, но все ее усилия не смягчали грозно наступавшей нищеты.

Василий Акинфиевич прошел крайне тяжелую, суровую жизнь рядового рабочего солеварни: мерз в лесу на подвозке дров к чренам, целые годы задыхался у этих же чренов, наблюдая за крепостью рассола, работал соленосом. За долгий рабочий день соленосу приходилось перетаскивать из варницы в амбары до четырехсот пудов соли.

Здоровье Василия Акинфиевича разрушалось с каждым годом. Он все чаще и чаще страдал припадками длительного, удушливого кашля. Глаза, разъедаемые дымом солеварни, слезились и краснели. Едкий привкус крепкого рассола неотступно преследовал больного. Соляные пятна виднелись повсюду: и на широкой дороге вдоль улицы села летом, после дождя, и на полу в домишке Бабушкиных.

Зиму и лето не отходил Бабушкин от чрена, на котором в дыму и копоти шипел и клокотал горячий рассол. Мучительно першило в горле, воспаленные глаза болели, но натруженные, растрескавшиеся руки привычно поворачивали шумовку — огромную ложку, которой солевар снимает пену и мешает соль, стараясь «не допустить подгару».

От тяжелой, изнурительной работы кружилась голова, нельзя было разогнуть спину, а обильный едкий пот нестерпимо раздражал измученное тело. Грудь ныла, с трудом переводил хриплое дыхание не старый, но уже сгорбленный, поседевший рабочий.

После работы, поминутно останавливаясь, с большим трудом добирался больной солевар до своего жилища и в изнеможении опускался на лавочку. Безотрадная картина рисовалась перед ним: покосившийся забор, почерневшая, давно требовавшая замены дранка на крыше… Словно яркие заплаты на старом, изношенном платье, белели две-три новые, свежевыстроганные тесины крыльца… Единственным утешением был маленький, старательно огороженный колышками ягодник, в котором виднелось десятка два кустов смородины и малины, да рябина, раскинувшая свои резные ярко-зеленые листья над кустами черной смородины.

Василий Акинфиевич иногда ходил с Ваней в лес, выкапывал густо разросшиеся по берегам речки кусты смородины, и это неприхотливое растение так же буйно, как и в родном лесу, разрасталось вокруг домика Бабушкиных.

Василий Акинфиевич и дома не знал отдыха: обычно он с лопатой в руках копался в своем огородике. Но иногда брал к себе на колени маленького Ваню и негромко, почти шепотом, боясь раскашляться, напевал старинные казачьи песни.

Этот напев впоследствии не раз всплывал в памяти Ивана Васильевича и в грохоте мастерской огромного столичного металлургического завода, и в екатеринославских степях, и в подмосковных рощах, и в верхоянских ледяных просторах у «полюса холода».

Здоровье Василия Акинфиевича резко ухудшалось. Целые ночи он проводил без сна, задыхаясь и кашляя. Но в сумерках раннего утра надо было снова и снова итти на работу. Смотритель Устрецкий не признавал никаких отступлений от правил… «Пока человек жив, он должен работать!.. — кричал хозяин соляных амбаров, размахивая связкой ключей, и неизменно добавлял; — Вот помрет — иное дело!»

И однажды, с трудом дойдя до порога своего низенького старого домика, Василий Акинфиевич упал. Жена с помощью соседа положила его на широкую лавку у маленького, подслеповатого окошка и побежала за реку к фельдшеру. Но помощь была уже не нужна: солевар лежал пластом, свесив почти до пола натруженные, с потрескавшейся и почерневшей кожей руки. Забившийся в угол Ваня молча смотрел, как все медленнее и медленнее поднималась грудь отца, как бледнее и строже становилось его лицо…

После смерти кормильца Бабушкиным стало жить совсем нечем. Екатерина Платоновна не могла воспитывать троих детей-малолеток: Николаю в год смерти Василия Акинфиевича было только девять лет, Ване — пять, а сестренке Маше — всего год. Начались судорожные поиски работы, попытки спастись от голодной смерти.

…Зима в тот год стояла долгая и суровая. Уже в середине сентября ударили морозы, в октябре совсем по-зимнему бушевали по нескольку дней подряд свирепые вьюги, и волки по сугробам подбирались к самым окнам домишек в Заречье, где ютились рабочие соляного промысла.

Бабушкина берегла каждую горстку муки, тщательно смешанную с коричневатой пылью желудей и мякины. Но все же настал день, когда все возможности прокормить семью были исчерпаны. И тогда Николаю и Ване пришлось в суровые декабрьские морозы просить милостыню.

Выходили они из дому на рассвете, закутав распухшие от голода и холода ноги в обрывки толстых стеганых онучей. Обычно Николай шел впереди. За ним брел Ваня, засунув озябшие кулаки под заплатанные лохмотья ватной кацавейки.

Большие дворы леденгских богатеев были накрепко заперты, за дубовыми калитками рычали злые псы. С пустой котомкой братья направлялись в соседние селения. За целый день собирали две-три корки. Нередко ребята переходили по пояс в снегу через замерзшие озера. Эти озера виднелись еще издали; точно высокие пуховые белые шапки лежал снег, сметенный ветрами с холмов в низины пойм. Он сверкал ослепительно ярко. Лишь хорошенько присмотревшись, ребята различали снежные бугорки, где укрывались от сурового ночного мороза тетерева.

— Пойдем прямо на них!.. — просил Ваня старшего брата.

Но сторожкие птицы не подпускали их и на сотню шагов. Десятки крупных, откормившихся осенью тетеревов стремительно взлетали из-под снега, оглушительно хлопая крыльями.

Екатерина Платоновна кое-как пережила со своими малышами эту долгую студеную зиму: нередко по два-три дня подряд приходилось всем голодать. Стараясь найти какую-либо работу, она с трудом упросила смотрителя взять ее судомойкой. Работы было много, а заработок крайне мал.

Надежда хоть немного поддержать голодных детей не оправдалась, и тогда Бабушкина решилась на смелый по тому времени шаг, — задумала уехать в Петербург. Иного выхода не было: со страхом поглядывала Екатерина Платоновна на быстро расширявшееся сельское кладбище, — сколько уж новых маленьких могилок выросло неподалеку от леса…

Весной, лишь только по Сухоне пошли пароходы, Екатерина Платоновна, простившись с Ваней, с двумя детьми — Колей и Машей — отправилась в далекий путь. Перед отъездом она упросила своего брата, Ивана Платоновича, присмотреть за малолетком. И Ваня перешел жить к своему дяде, на ямскую станцию.

Иван Платонович был простым ямщиком, жил бедно, но племянника он взял довольно охотно, думая приучить его к ямской езде и в дальнейшем сделать своим подручным. — В первое лето, так и быть, пообвыкни да приглядись, — сказал он Ване, — помогай по малости в хозяйстве, а потом и на облучок сядешь.

Наступило короткое, но по-своему щедрое и богатое северное лето. Ребята разыскивали и с торжеством носили домой первую съедобную траву «сныть», а затем щавель и дикий лук. Крапива, в изобилии покрывавшая своими ярко-зелеными побегами пустыри и старый двор соляного промысла, тоже служила немалым подспорьем. В лесах появились ранние грибы — сыроежки, а затем, когда заколосилась рожь, — первые белые грибы — колосники; на полянках закраснели ягоды душистой лесной земляники.

Хороши летние безветренные дни в этих северных лесных местах! День длится почти двадцать часов. «У нас заря с зарей сходится», — метко говорят вологодские и вятские крестьяне! Не успеют вечерние сумерки залить на западе полутьмой хмурые ели, как на востоке уже вновь все ярче и ярче разгорается золотая полоска — вестник такого же ясного и долгого летнего дня.

Ваня по целым дням бродил с соседом-охотником, зырянином, в чащах векового соснового бора неподалеку от Леденгского. Мальчик казался не по летам, возмужавшим и выносливым: уже в семи — восьмилетнем возрасте он легко проходил за долгий летний день десятка два верст.

Эти походы приучали мальчика к опасностям. Однажды в сильную грозу неподалеку от камня, за которым притаился Ваня со старым охотником, с треском упала сосна, сраженная молнией. Ваня закрыл глаза обеими руками, затаил дыхание… Его привел в себя негромкий, спокойный голос охотника:

— Не бойся. Она уже упала.

В другой раз Ваня едва не утонул в лесной речке. Спас его тот же охотник.

С каждым днем Ваня становился осторожнее и проворнее, приобретая навыки заправского охотника-лесовика.

Весной дядя приказал Ване покараулить скот богатея-мельника, которому на селе все кланялись в пояс и величали по имени-отчеству. Мельник держал в своих руках добрую половину села: кому по весне давал семян в долг, кого ссужал по осени деньгами на подать, присчитывая «божеские» проценты.

Сначала Ваня пас телят и жеребят, а с середины лета, когда подросли выводки, его приставили к большому стаду гусей.

Работы все прибавлялось. Маленький подпасок, пригнав к концу дня, домой стадо, помогал возить хворост и дрова из лесу.

Осенними вечерами, когда усталая лошадь, тяжело поводя запотевшими боками, останавливалась у Параниной горы, Ваня любил всматриваться в расстилавшиеся, в синей вечерней дымке заречные леса.

Как врезанные в темно-зеленую раму хвойного леса, золотились жнивья. Ближние деревни — Федино, Митино — скрывались в лесу, тянувшемся на десятки верст по обеим сторонам Леденгского. Выше села, за полями, берега Леденги покрыты мелким кустарником, где обычно крестьяне пасли свой скот.

Парзнина гора возвышалась между двумя водоразделами речек, и осенью стаи перелетных птиц проплывали над головой мальчика, теряясь в бездонной синеве неба. Ваня мог по слуху определить, журавли, гуси или лебеди появлялись над селением. В осенней тишине замирали заунывные, зовущие куда-то вдаль клики пернатых путешественников.

* * *

Быстро надвигалась долгая и суровая северная зима. С ее наступлением село точно замирало. Ребята по целым неделям не выходили из занесенных снегом домишек.

В первый год пребывания у дяди Ваню отвели в земскую школу. Преподавал в ней больной старичок, учитель, которого часто заменял дьякон.

Обучение велось по старинке: ребята хором повторяли за учителем отдельные слоги, затем так же хором заучивали «божественные» слова и отрывки молитв. Главное внимание обращалось не на обучение чтению и письму, а на зазубривание всякого рода «священных текстов» и пояснений к молитвам. Да и как мог дьякон преподавать что-либо иное, если он сам путался при объяснении «многосложных чисел», а про деление откровенно сказал, что «сие действие» для него самого, «по многотрудности, не совсем понятно».

За две-три зимы ученики этой заброшенной школы с трудом могли читать церковнославянский шрифт, кое-как одолевали списывание с книг «гражданской печати», но самостоятельно не могли написать даже письма своим родным. И все же Ваня спозаранку вскакивал и с удовольствием торопился в школу, уже на ходу прожевывая обычный завтрак — картофель «в мундире» и кусок хлеба.

Школа помещалась неподалеку от церкви, рядом с кладбищем, почти на самом выезде из села.

В синих предрассветных сумерках ребята пробирались по глубоким сугробам к неуютной, покосившейся школе. Шли вереницей по протоптанной узкой тропинке и из Кошелева — заречной части Леденгского — мимо старинных, почти сровнявшихся с землей укреплений и усадеб прежней «управительской конторы».

Проучившись зиму, Ваня осилил почти всю азбуку и мог уже, правда не все понимая, составлять слоги и даже целые слова. Учился он жадно. Книжка, в особенности с картинками, неотразимо привлекала мальчика. До поздних сумерек засиживался он с соседом-однолетком за книгой.

Однажды, увлекшись чтением во время пастьбы, Ваня присел на бугорок. Пастух, худой, подслеповатый дед Аким, строго-настрого наказал ему «смотреть в оба», чтоб телята не зашли на чужое поле. Мальчик вначале то и дело поднимал голову, отрываясь от книги, и взглядывал на мирно пасущийся, на общинном выгоне скот. Но через некоторое время он забыл и про телят и про деда Акима, целиком погрузившись в чтение.

Какая волшебная, чарующая сила заложена в увлекательной книжке! Стоит лишь открыть любую страницу, и мертвые строчки оживают, наполняются смелыми людьми, описаниями дальних стран…

Книжка, которую читал мальчик, была старинная, купленная расчетливым пономарем лет сорок назад у офени-коробейника за семитку или много-много за алтын. Рассказывалось в ней не совсем понятно о каких-то приключениях неведомых разбойников в Индии. Кто были эти разбойники, мальчик установить не мог, так как ни первых страниц с обложкой, ни конца в книжке не было. Многие странички крупной, похожей на славянскую вязь печати были сплошь захватаны грязными пальцами многочисленных усердных читателей, так что местами на полстраницы темнели жирные пятна. Но Ваню ничто не смущало: он сидел, целиком уйдя в неведомый, чудесный мир, вдруг так сразу и неожиданно открывшийся на страничках истрепанной, старой книжки.

Мальчик переплывал вместе с героями книги широкие реки, видел стройные индийские пагоды, стада слонов, важно шествовавших сквозь первобытные леса к водопою…

Изорванная, старенькая шапчонка давно валялась у босых, исцарапанных ног пастушонка, шаловливый ветер вволю играл его длинными, цвета спеющей ржи волосами. Ваня водил по школьной привычке указательным пальцем правой руки по строчкам, а левой придерживал от порывов ветра растрепанные странички.

Резкая, жгучая боль внезапно заставила его бросить книжку и вскочить на ноги. Дед Аким, издали безуспешно кричавший Ване, незаметно подошел к нему, и удары пастушьего кнута обрушились на увлеченного чтением мальчика.

— Ты… ты что же это?.. — задыхаясь и кашляя, кричал старый пастух. — Где… где телята?.. Я тебя выучу!.. Вот тебе читанье, а вот и писанье!..

Дорого заплатил Ваня за свою любовь к чтению. Но и этот случай не отвадил его от книги. Наоборот, он еще сильнее увлекся чтением, стараясь лишь, чтобы строгий дед Аким не подошел исподтишка и вновь не отхлестал за «книжное баловство — пустое занятие». Ваня в два-три месяца перечитал несколько старых книжек, завалявшихся у пономаря, и с радостью думал, что следующей зимой он сможет не только читать любую книгу, но и научится «быстро писать», сам пошлет письмо матери и братишке с сестрой.

Снова настала зима. Однако Ване пришлось учиться недолго: дядя решил, что «мальчику пора к делу привыкать», и посадил племянника, как и обещал Екатерине Платоновне при расставанье, на облучок ямщицкой кибитки.

Вначале Ваня ездил еще без седоков, помогая дяде доставлять на подставу запасных лошадей. Подстава была в восемнадцати верстах от Леденгского, по дороге в город Тотьму, в селе Чурилове. Частые поездки и днем и ночью, зимой в пургу, осенью по размытым дорогам выработали в мальчике настойчивость, сообразительность, смелость. Впоследствии, в своих нередких путешествиях под видом разносчика «красного товара» по окрестным с Орехово-Зуево деревням и фабричным селениям, Иван Васильевич не раз вспоминал поездки из Леденгского в Чурилово, научившие его ориентироваться в лесу в любое время суток и в любую погоду.

В этих поездках Ваня познакомился со всеми видами работ леденгских крестьян на соляное управление.

Подвоз дров на солеварни был одной из самых тяжелых повинностей леденгских и окрестных крестьян. Управление солеварнями требовало почти с каждого двора подвоза определенного количества дров. С рассвета до позднего вечера надрывались возчики-крестьяне, стараясь из глухих лесных падей и урочищ вывезти заготовленные лесорубами дрова. Никаких приспособлений, облегчающих вывозку дров на более или менее сносную накатанную дорогу, в то время не было. Мускульная сила мужика и парнишки-подростка, помогавшего отцу или старшему брату, да упорная выносливость приземистых и сильных вологодских лошадей преодолевали все препятствия. Как муравьи, бесконечными ленточками тянулись к Леденгскому из лесов сотни телег, тяжело нагруженных или коротким березовым «швырком», или дубовыми и сосновыми «длинниками».

Маленький ямщик, не раз проезжая глубокой осенью из Леденгского в Тотьму, видел, как возчики из последних сил, проклиная свою жизнь и все на свете, бьются по обочинам залитых дождями проселочных дорог.

Так же тяжело было работать и на лесосплаве. Купцы, арендовавшие у казны обширные лесные участки, предназначенные для вырубки, заключали с соляным управлением договоры о доставке дров с полой водой. Поэтому, как только проходил ледоход, и можно было сплавлять заготовленные зимой в верховьях лесных речек дрова, на десятки верст вокруг солеварен закипала работа. Дело решали буквально дни, — лесные ручьи и речушки, бурно игравшие полыми водами в самом начале весны, входили в берега, быстро мелели, и в случае малейшего промедления сплава тысячи плотов оказывались «посохлыми» на каменистых берегах.

Арендаторы-купцы и само управление солеварнями, также нанимавшее ранней весной ватаги лесосплавьщиков, ставили рабочим непременное условие:

— Хоть потони, а плот вовремя пригони!..

Зимой широко практиковалась выдача авансов будущим сплавщикам леса и дров. Смотритель знал, у кого из окрестных крестьян не хватит семян для ярового посева, у кого пала от бескормицы лошадь, и услужливо предлагал «помощь»: давал ссуду зерном и деньгами, требуя с семьи одного-двух лесосплавщиков. Купцы пользовались безвыходным положением крестьянской бедноты, и кабальная система отработок применялась в широких размерах.

Отрабатывать купеческую и смотрительскую «помощь» приходилось в крайне тяжелых условиях. Лесосплавщики должны были перевязывать и поправлять плоты в ледяной весенней воде. Крутые повороты лесных речек, протекавших по каменистому руслу, требовали от всех рабочих, плывших на плоту, огромной физической силы, сноровки и выносливости. Смелость и сила требовались и от «выносных», направлявших движение плота, и в особенности от «конечных», с неимоверным напряжением пытавшихся выправить ход при помощи одного — двух огромных обрубков, заменявших руль.

Зачастую случалось, что или «длинник», или «швырок» разбрасывало по всей речке. Тогда Ваня видел, как лесосплавщики бросались в ледяную воду и баграми ловили уплывавшие дрова. Были случаи, что некоторые из рабочих тонули, другие сильно простужались и, возвратившись со сплава в село, тяжело болели и умирали. У леденгских крестьян даже в поговорку вошло: «На сплаве остудился да на тот свет и переселился».

Когда кончался лесосплав, Ваня вновь и вновь проезжал по знакомым местам: от Леденгского до Чурилова, а затем и до Тотьмы. Перед маленьким ямщиком во всей красе и своеобразной, непередаваемой прелести зеленел могучий лес. Как серебро, там и сям звенели и поблескивали еще не совсем успокоившиеся после вешнего буйства ручьи и мелкие речки.

Мальчик любил выезжать из Леденгского, когда над Параниной горой еще висел серебристый туман, а заречные слободы Кошелево и Заречье тонули в утренних сумерках.

Отдохнувшие за ночь лошади быстро пробегали небольшое поле, отделявшее село от леса. За лесом начинались болота, то верховые, с белым, как вата, мхом, то низинные, с зелеными мхами. Редкие березки белели на фоне светло-зеленых мхов и осоки. К осени на верховых болотах каплями крови проступали пятна созревающей клюквы, и когда лес почти полностью ронял листву, эти болота казались окрашенными кармином. Непроезжими становились лесные дороги в осеннюю непогоду. Во время поездок Ване приходилось не раз ночевать в лесу. Он ставил лошадей под густой навес елей, а сам коротал долгую непогожую ночь в землянке смолокуров.

Доводилось ему слышать передававшиеся в той лесной стороне из рода в род предания о красавице девушке, глубоко-глубоко в недрах земли скрывшейся от преследований разбойников и плачущей горькими слезами о своей загубленной доле. Слезы ее выступают поверх земли солеными источниками, и люди мучаются, работая на солеварнях. Но придет время, когда разбойники будут изгнаны из лесов, и тогда слезы девушки превратятся в теплые, благодатные для людей лечебные ключи. Слышал он и протяжные старинные песни о «горе-злосчастье, что черной тучей над лесами угрюмыми сгустилося…».

С каждым годом Ване жилось все тяжелее. Характер его формировался в суровой трудовой жизни. Он не только видел, но и сам испытал на себе всю тяжесть полукрепостного труда.

Когда Ване исполнилось десять лет, в Леденгское вернулась за своим сыном Екатерина Платоновна. Она продала жалкую домашнюю утварь, обошла своих соседей, заглянула с Ваней на деревенское кладбище, заросшее густой травой и кустами бузины, горько поплакала на могиле Василия Акинфиевича, прощаясь с дорогими местами.

Ранним утром Екатерина Платоновна вышла с Ваней за околицу села, подвязав покрепче за спиною берестяное лукошко с пожитками. По-прежнему покрыты густым иссиня-черным облаком длинные и низкие сараи солеварен. До самой земли поклонилась Бабушкина селу, в последний раз окинула взглядом видневшееся кладбище с могилой мужа и не спеша, тронулась в путь. Ваня шел рядом, держа мать за руку, и, как взрослый, постукивал по дорожной пыли белой березовой палочкой.

Путь был неблизкий. До почтового тракта шли пешком, затем Екатерина Платоновна упросила попутчиков подвезти ее с сыном до станции железной дороги.

…Через несколько дней поезд подходил к столице. Впереди, в туманной дали, виднелся город. Ваня широко раскрытыми глазами смотрел на бесконечные пригороды, высокие фабричные здания, широкие улицы.

Глава 2

«Проворная жизнь»

На другой же день, но приезде в столицу Екатерина Платоновна, по совету землячки, повела Ваню к хозяину зеленной лавки. Лавочник был из богатых, он держал ларьки почти на всех рынках столицы. Из своего склада лавочник рассылал мальчиков-подручных во все концы города: и к покупателям, «которые почище», и в ларьки на Сенную, и на Апраксин рынок.

Екатерина Платоновна кланялась, несмело упрашивая хозяина взять «хоть на первое время» Ваню «в ученье».

Лавочник сначала лишь молча качал головой: худощавый деревенский мальчик вряд ли справится с работой, которую выполняли шустрые ярославцы — подростки, умевшие «показать товар лицом», но под конец переговоров еще раз недоверчиво оглядел Ваню и не торопясь, четко и внушительно произнес:

— Ну, уж так и быть, попробую, возьму мальца. Только, чур, уговор дороже денег: что скажу — выполнять свято. Хлеб-соль — мои. Одежа — тоже моя. А ноги да проворство — твои. Сметка, чтоб покупателя не упустить, тоже твоя. На выучку не серчай: за битого двух небитых дают. Потрафишь — полтину в месяц положу для начала. Не потрафишь — палки не пожалею. Запомни сразу и навсегда: лежебоков не держу. — С коротким смешком он добавил: — У меня жизнь проворная! Слыхал, чай: волка ноги кормят?

Мать ушла, низко поклонившись «благодетелю». А Ваня сразу же пошел подметать большой двор, замусоренный перепрелой соломой, прокисшей капустой.

И началась для деревенского парнишки поистине «проворная жизнь»…

Первое время Ваня работал «по домашности»: помогал дворнику колоть и таскать дрова, убирать подвал с различными соленьями, связками сушеных грибов, кадками меда. На обширный двор то и дело въезжали подводы, привозившие лавочнику клюкву в широких плетенках-рогожках, ящики с яблоками, кадки с моченой брусникой, бочки с солеными огурцами.

— Эй, парнишка, подмогни!..

— Ванька, не зевай, влезай наверх да распаковывай попроворней!..

— Эй, вологодский леший, заснул, что ли?.. Подмогни живей!.. — то и дело слышались окрики хозяина, с раннего утра до поздней ночи сновавшего с громадной связкой ключей то в амбар, то в ледник, то в лавку.

И Ваня старался везде и всюду помочь, подтащить, рассортировать, навести лоск.

Труднее всего доставалось ему именно это наведение лоска, на которое особенно обращал внимание хозяин. С наступлением жаркого времени овощи быстро увядали, теряли свежесть и цвет. Поэтому лавочник старался сбыть покупателям редиску, цветную капусту, артишоки, шпинат как можно скорее. Он внушительно тыкал короткими толстыми пальцами то в самое лицо покорно склонившегося Вани, то в связки моркови, редиски или сельдерея:

— Учись, учись по-городскому жить, леший!.. Сбрызни как следует цветную капусту да разложи ее в корзине покрасивее… Видишь, как надо?.. Которая побелее да покрупнее — вверх, а помельче — вниз… Не всякую же штуку покупатель досматривать станет. А редиску оживи водой со льда, сбрызни поаккуратнее да тоже покрасивее уложи, чтоб зелень в глаза била, а красные бока сквозь кошелку издали виднелись!..

Затем следовали длинные наставления, как надо уговаривать покупателей, как клясться «на чем свет стоит» и даже бить себя кулаком в грудь, уверяя в «самолучшем виде» овощей, хотя бы в глубине корзины и была явно несвежая зелень.

— Чем больше да дотошнее уговариваешь барина, чем больше клянешься, тем скорее тому надоест: плюнет, да купит, чтоб отвязаться.

Приучив раскладывать и «объяснять» товар, хозяин начал посылать Ваню торговать вразнос. Обычный способ такой торговли — ходьба по квартирам покупателей.

Ваня вначале поражался проворству разносчиков мороженого, сельдей, овощей, ягод. Разносчики десятками выходили ранним утром из овощных складов, спеша на рынок или к постоянным покупателям. С необыкновенным искусством удерживали они на голове огромные корзины, нередко весившие более полутора пудов. Слегка придерживая ношу левой рукой и упершись в бок правой, стремительно взбирались разносчики по крутым узким лестницам на третий — пятый этаж, торговались и божились, проворно спускались вниз и, расторговавшись, вновь спешили к хозяину на склад, чтобы до обеда успеть распродать еще одну — две корзины.

Лавочник учил Ваню, как надо плотно и в то же время не помяв овощей, укладывать в корзину товар, как надо ходить, все время заботясь, чтоб «нога пружинила», а корпус и голова сохраняли устойчивое положение.

В особенности трудно было осенью, когда появлялись в продаже дорогие южные груши. Укладка фруктов в корзину и их перенос требовали большого уменья, огромной выносливости и значительной силы. Ваня выбивался из сил, стараясь на дворе хозяина ходить, не пошевелив головой, с корзиной, доверху наполненной спелыми фруктами.

Однажды он уронил корзину, споткнувшись на незаметный камешек во дворе, и немедля получил от хозяина обещанную «выучку».

Нелегко дался Ване первый год работы у лавочника. Хозяин кормил своего подручного скудно: кипяток и кусок зачерствелого хлеба утром перед уходом вразнос да щи-баланда и гречневая каша с прогорклым салом в обед; вечером, вернее почти ночью, так как зачастую Ваня ложился за полночь, спитой, жиденький чай с огрызком сахару и кусок полубелого ситного хлеба.

Ваня с трудом привыкал к своей «проворной жизни» и зорко присматривался к тому, как живут в соседних сапожных, портняжных, шапочных мастерских такие же, как он, подростки, ученики и подмастерья.

Жили они тоже впроголодь. Многоэтажные столичные дома, выходившие своими высокими каменными фасадами на улицу, блестевшие широкими зеркальными окнами магазинов, аптек, ресторанов, оказывались совсем иными, когда Ваня попадал в мастерские кустарей, ютившиеся на втором или третьем дворе в полуподвальных, сырых и темных помещениях. Здесь круглые сутки горели большие лампы, и десятки истомленных, худых, землисто-желтых детских лиц склонялись над верстаками, фуражечными манекенами или над гладильными досками. Хозяева кустарных мастерских выписывали целые партии учеников-подростков и заставляли их работать буквально от зари до зари.

Задавленные нуждой и голодом, деревенские бедняки искали выхода в отдаче своих детей в Петербург или Москву «на выучку». В конце XIX и даже в начале XX века в северо-восточных губерниях довольно широко был распространен обычай фактической продажи подростков из голодающих деревень в большие города «за прокорм». Ребят привозили в столицу из разных губерний: Ярославской, Тверской, Костромской, Вологодской, — везде находились «лишние рты». Повсюду крестьяне посылали своих детей «по кусочки».

В конце долгой голодной зимы в отдаленных деревнях появлялся юркий, проворный торгаш — ярославец, занимавшийся «спуливаньем» (набором) детей «на выучку». Этот предприимчивый, не стеснявшийся никакими средствами вербовщик рассказывал самые фантастические вещи о «хорошей жизни в столице», обещая родителям обучить их детей в один-два года любому ремеслу.

Безысходная нужда заставляла крестьянскую бедноту скрепя сердце соглашаться на уговоры бойкого торгаша, и тот избирал целую партию — около десятка ребят восьми-десятилетнего возраста.

В Петербург вербовщик вез своих подручных в грязных вагонах товаро-пассажирских поездов, без билетов, договорившись об этом с кондукторами и контролерами, делавшими вид, что они не замечают запуганных, затиснутых под лавки «зайцев».

В столице вербовщик отдавал ребят в полную власть мелких кустарей-ремесленников, получая «с головы» по восемь-десять рублей.

Оторванные от семьи, они начинали свою «выучку» у хозяина.

В квартире набиралось десятка полтора ремесленников-кустарей мастерской и их учеников и подмастерьев. У низеньких окон, зачастую лишь на пол-аршина выходивших, на поверхность земли, сидели, как полагается, сам хозяин и хозяйка. Хозяин — закройщик, его жена — заготовщица, — им требовалось света больше всего. По правую руку хозяина — подмастерье, следящий за работой учеников, приютившихся в глубине комнаты на узких длинных нарах или попросту на корточках. Здесь же малолетние ребята хозяев, нередко люлька и нянька-девочка. Спали все вповалку, не раздеваясь и только в сильные морозы укрывались всяким тряпьем от сырости и холода подвального помещения.

Ваня наблюдал, в каких условиях живут и без устали работают его сверстники, привезенные в столицу за многие сотен верст. Работали они не меньше семнадцати — восемнадцати часов в сутки. В особенности трудно было мальчикам, служившим б трактирах: ребята буквально засыпали на ходу, так как трактиры, пивные и подобные им заведения открывались рано утром — часов в пять, а заканчивали торговлю около полуночи.

Не лучшей была доля и целой армии мальчишек-рассыльных, подручных овощных, зеленных, мелких бакалейных лавочек в районе Апраксина рынка, на Петербургской стороне, за Охтой. Ребят то и дело посылали почти через весь город со спешными заказами.

И в жару и в холод спешили мальчишки по бойким столичным улицам, — кто с громоздкой корзиной на голове, кто с объемистым тюком в руках, кто с тяжелым мешком за спиной. От постоянной беготни у мальчиков опухали ноги, ребята почти замертво падали от усталости.

Хозяева зорко следили за своими подручными и за малейшую провинность устраивали ребятам-ученикам «хвощение». Как пишет М. М. Пришвин, «при тесноте и постоянном раздражении вообще нужно считать в среднем, что мальчику не миновать хвощения раза три в день. В субботу на воскресенье работают больше, до часу ночи, после чего мальчик чистит хозяину сапоги и, получив за это две копейки на гулянье, кланяется в ноги и говорит: — Спасибо, дяденька».

Единственным развлечением для ребят в отсутствие хозяина были песни. Они живо напоминали несчастным подросткам родные поля и леса, далекую семью. Особенно любили ребята «жалостную», — так называлась старинная, утерявшая свое название песня о матери:

Не ко мне ли родна матушка идет?

Ты поди, поди, государыня моя,

Навести при большом горе меня,

Как я маюсь, во чужих людях живу.

Я чужому отцу-матери служу.

Не по плису, не по бархату хожу,

А хожу, хожу по лютому ножу.

По словам М. М. Пришвина, на памяти старого мастера, передавшего ему впечатления своего детства в кустарной артели, «погибло четверо: один мальчик бросился в решетки лестницы, один — в окно, двое удавились».

Кустари заставляли своих учеников работать не только в мастерской, но и «убираться по домашности», — делать все, что ни прикажут хозяева, вплоть до уборки снега со двора и подвоза воды на салазках.

Ваня видел, что не одному ему несладко живется у хозяина: в соседних домах, в подвальных этажах на вторых дворах, так же, как и он, мучались сотни подростков.

Иногда Ваню посылали с кем-нибудь из разносчиков селедок, битой дичи, маринованных грибов. Немало людей кормилось в столице торговлей вразнос, и немало оригинальных «ходячих лавочек» попадалось на улицах Петербурга: продавцы сбитня, портера, свежих ягод летом, копченых сигов зимой, книг, иконок и даже «.порошков от всех болезней». Ваня нередко ходил из-за Невы в центр города с «продавцом глаз» — старым разносчиком, у которого на груди и на спине поблескивали десятки очков всевозможных, фасонов и размеров. Заметив необыкновенное оживление в центре города, старый продавец очков усмехался:

— Ишь, сколько фараонов — ив пуговицах и переодетых — на тротуары высыпало! Не иначе, как царский выезд ожидается!

Часто Ваня проходил с тяжелой ножей близ Зимнего дворца и не раз видел этот блестящий выезд: серых в яблоках лошадей еле сдерживал толстый кучер, снег искрился на темно-синей сетке саней. В них возвышался пребывавший в неподвижном величии грузный Александр III, сидя рядом с маленькой, похожей на куклу царицей, изредка кланявшейся вытянувшимся и застывшим от напряжения полицейским и военным.

И чем больше ходил Ваня по столице, тем больше его удивляло поражающее богатство немногих и ужасающая нищета остальных. Этот контраст становился, особенно заметен осенью, когда прекращались временные летние работы по разгрузке дров, переборке ягод и овощей. Тысячи безработных серыми тенями проходили под беспрерывно моросящим дождем по панелям улиц в тщетных поисках хоть какой-нибудь работы. На окраинах — на Петербургской стороне и у Невской заставы — Ваня, возвращаясь вечером с пустой корзиной, — видел в опустевших парках и скверах сгорбленные, судорожно жмущиеся друг к другу фигуры подростков, взрослых. Некоторые сидели на мокрых скамейках, другие лежали в ворохах опавших листьев до тех пор, шока пронзительный свисток сторожа или городового не сгонял их и отсюда.

Но и тому, кто жил «при деле», как Ваня у своего хозяина, было не сладко. Работы, в особенности с приближением праздников, становилось все больше. Хозяин то и дело «бушевал», упрекая своих подручных в мети и нерадивости.

Ваня работал изо всех сил. К концу четвертого года «проворной жизни» он заметил, что глаза его начали болеть, веки припухали, а в голове то и дело слышался раздражающий несмолкаемый шум. Вначале он думал, что это от угара, — иногда чуть ли не вся семья хозяина сильно угорала, так как лавочник сам следил за теплом и закрывал вьюшки, когда в печке еще мелькали синие огни. Но боль не прекращалась, и Ваня с трудом мог смотреть на яркий свет. Когда вечером он робко сказал об этом хозяину, тот пообещал его как следует «отчехвостить за выдумки».

С каждым месяцем болезнь усиливалась. Однажды утром маленький разносчик фруктов и овощей почувствовал себя очень плохо: тупая боль сдавила голову, в глазах то и дело сверкали золотистые и оранжевые искры…

Теряя последние силы, шел Ваня по шумным, переполненным праздной толпой улицах столицы. По обыкновению он старался итти как можно ровнее, не качая головой и лишь слегка в такт ходу, размахивая правой рукой. На этот раз путь показался Ване еще более трудным и длинным. Ноги буквально подкашивались, и так хотелось хоть на минутку прислонить корзину к железной ограде, мимо которой он проходил! Но Ваня хорошо знал, как трудно будет двинуться дальше с давящей ношей на голове, сохраняя необходимое равновесие. Тяжело, прерывисто дыша, он упрямо шел вперед, мысленно отсчитывая новые и новые сотни шагов.

«Дойду до того большого крыльца… еще сделаю двести шагов…» — думал мальчик, стараясь отвлечься от все усиливавшейся боли в голове и глазах. Вот, наконец, и это крыльцо. Как нарочно, ступеньки широкие и пологие, так и манящие отдохнуть изнемогающего от тяжелой ноши маленького разносчика. И Ваня не выдержал: осторожно, не сгибая шеи, присел на ступеньку. Ох, какое же это счастье хоть на минутку почувствовать облегчение!

Счастье, однако, было совсем коротким.

— Эй ты, мальчонок! Чего расселся? Аи правил не знаешь? Не полагается сидеть здесь!.. — раздался грубый голос, и перед Ваней появился дворник с большой медной бляхой на белом фартуке. В руке он угрожающе держал метлу.

Ваня испуганно вздрогнул и чуть было не уронил с головы корзину. Опираясь левой рукой на гранитный выступ крыльца, он поддерживал корзину правой, стараясь при подъеме сохранить равновесие.

Дворник угрюмо смотрел на него и вдруг, отбросив метлу, участливо помог Ване встать, поддержав корзину.

— Эх, ты!.. — вымолвил он вслед, когда мальчик неуверенной походкой снова двинулся по тротуару. — Горемычный!..

Ваня осторожно шел по самому краю, держась правой стороны, чтобы меньше было встречных. Чем ближе подходил он к центру города, тем чаще ему приходилось останавливаться, менять шаг, давать дорогу встречным.

— Нет!.. Все же дойду, дойду!.. — прошептал Ваня, увидев уже недалеко широкую, встревоженную свежим ветром ленту Невы и контуры терявшегося в тумане моста.

«На мосту будет легче… ветерком обдует…» — ободрял он себя. Искоса, не поворачивая головы, всматривался Ваня в просторы реки.

На Неве кипела обычная трудовая жизнь: несколько яликов перевозили на другой берег обитателей Охты; небольшой буксирный пароход, казавшийся черным жучком на серебристой поверхности воды, тащил против течения двухъярусные баржи с дровами.

Ваня шел по мосту медленно, стараясь дышать полной грудью. Внезапно в глазах вспыхнули огненные круги, и он с удивлением увидел, как золотисто-оранжевые апельсины веселой стайкой покатились в разные стороны.

— Эй, малый! Весь товар свой растерял!.. — раздался чей-то голос, послышался смех… и больше Ваня уж ничего не слышал.

* * *

Очнулся Ваня в незнакомом, просторном, светлом помещении. Глаза были закрыты марлевой повязкой. Мальчик коснулся рукой грубой, шершавой наволочки и, хотя из подушки торчали сломанные перья, с удовольствием улегся поудобнее, вытянувшись на кровати во весь рост. Так приятно было спокойно лежать, не ожидая ежеминутного грубого хозяйского окрика….

Было странно, что на рассвете не надо стремглав вскакивать и потом почти целый день ходить по городу с тяжелой корзиной..

Ваню положили в «больницу императорского общества призрения бедных», — такое громкое название носил приемный покой, куда обычно помещали больных, бедняков, не имевших возможности платить за свое леченье. Рабочие, получавшие ранение при аварии машины на заводе; грузчики, придавленные тяжелым кулем или тюком железа при разгрузке в порту парохода; плотники и каменщики с построек на Охте или Выборгской стороне — все попадали в это лечебное заведение.

Кормили в больнице плохо, не лучше, чем у хозяина зеленой лавки, но даже эта грубая пища (гороховая похлебка и гречневая каша с одним лишь запахом костного масла) казалась вкусной.

В палате, куда поместили Ваню, тянулся нескончаемый ряд кроватей. Через день больных обходил доктор. Он подолгу останавливался у койки мальчика, внимательно осматривая воспаленные, гноящиеся веки. Доктор был высокий плечистый старик в ослепительно белом халате, на котором особенно четко вырисовывалась большая черная борода.

— Д-да, мальчуган, неважны твои дела… — заметил он однажды. — Еще бы годик-другой такой работы — и прощай глаза! — Обернувшись к сопровождавшему его фельдшеру, он добавил: — Да и теперь следы болезни, видимо, останутся на всю жизнь.

Ваня не осмелился спросить доктора, что значили эти слова, и после его ухода сильно приуныл.

«А если, и впрямь, ослепну?.. Куда тогда?..» — думал он.

— Ничего, милачок, ничего! Ты не бойся: видеть будешь. Мало ли у нас таких же, вроде тебя, сирот безродных, глазами маются, да бог милостив! — не все же слепнут, — наивно утешала мальчика старая няня-санитарка, заметившая его подавленное настроение.

Доктор строго-настрого приказал больному соблюдать покой, не делать резких движений и не снимать без разрешения повязку с глаз. Ваня старательно выполнял все предписания врача, боясь потерять зрение. Еще в Леденгском наблюдал он горькую жизнь слепых нищих, с палочкой бродивших по селу. Целыми днями мальчик лежал неподвижно на спине, чутко прислушиваясь к долетавшим в палату отзвукам столичного города..

Екатерина Платоновна несколько раз навещала сына в больнице, приносила ему булку, молоко и подолгу просиживала у больничной койки.

Мать рассказывала Ване о его братишке и сестренке, о приезжавших из Леденгского на заработки односельчанах. В одно из посещений она сообщила сыну, что ищет ему новое место, поближе к Галерной гавани.

— Нет, мама, в мальчики я больше не пойду, — тихо, но твердо произнес Ваня. — Свези меня, как выпишусь из больницы, лучше в Кронштадт, к тетке, авось там какое-нибудь местечко найдется.

Лежать в больнице пришлось около полугода. Вышел из нее Ваня поздней осенью, когда заканчивалась навигация. Он торопил мать, прося отвезти его в Кронштадт. Накануне отъезда Ваня зашел за своим маленьким сундучком к хозяину зеленной лавки. Здесь все было по-прежнему: суетился у корзин с овощами какой-то веснушчатый мальчик, хозяин «разносил» кого-то из возчиков, уверяя, что его все обсчитывают и обкрадывают.

Увидев Ваню, лавочник хмуро вымолвил:

— Ну что, выздоровел? На-ко вот тебе, на дорогу, — он вынул из замшевого большого кошелька двугривенный, но, подумав, добавил еще новенький блестящий гривенник. — Поищи себе другое место. А мне, вишь, ребят проворных надо.

И Ваня, судорожно сжав в ладони обе монеты, опустив голову, пошел по проспектам столицы…

Глава 3

В городе-крепости

Небольшой, устаревшей конструкции пароходик, изо всех сил шлепая плицами по мутной, серо-зеленой воде залива, добрался до Старого Котлина, как нередко в те годы называли Кронштадт.

Бабушкины сошли с парохода последними. Екатерина Платоновна шагала молча: ей вспомнилось, как она приехала с Ваней в Петербург, как он мучился у хозяина… Что-то суждено ее сыну здесь, в этом суровом военном городе?

Ваня шел на окраину, где жила сестра Екатерины Платоновны, поминутно оглядывался и отставал от матери: его поражал особый отпечаток строгости и порядка, лежавший на всем облике города. То и дело строем проходили матросы под командой офицера, четко чеканя шаг. В порту дымили многочисленные корабли, обслуживавшие строительство, визжали лебедки и плохо смазанные блоки, шныряли маленькие пароходики, перевозившие рабочих. С шумом и скрипом работали у причалов приземистые, широкие землечерпалки. Сотни рабочих-землекопов казались издали муравьями, облепившими старый сосновый пень. На фоне залива четко рисовались мачты боевых судов, — почти вся балтийская эскадра стояла вблизи Кронштадта.

Еще будучи мальчиком зеленной лавки, Ваня слышал названия лучших кораблей Балтики и теперь, проходя по кронштадтским улицам, с любопытством читал на лихо заломленных бескозырках встречавшихся матросов: «Громобой», «Память Азова», «Андрей Первозванный».

Через полчаса Бабушкины добрались до квартиры «вдовы матроса первой статьи флотского экипажа» — сестры Екатерины Платоновны.

Мать начала поиски места для Вани, но он наотрез отказался итти опять в услужение к лавочнику или купцу. У тетки нашелся знакомый мастер в Кронштадтском порту, и она упросила его принять Ваню подручным в торпедные мастерские.

При Новом Адмиралтействе находились подсобные предприятия: лесопильный завод, водолазная, шлюпочная, такелажная и парусная мастерские. Но особенно развивалось Старое Адмиралтейство. Здесь быстро появлялись помещения для новых, более совершенных и грозных видов вооружения флота и могучей крепостной артиллерии: минная и торпедная мастерские, электромеханический завод, мастерская по оборудованию динамомашин и другие.

Суровая дисциплина чувствовалась в распорядке и условиях работы торпедных мастерских. Мастер был полновластным хозяином своего подручного-ученика. Как бы ни было нелепо приказание мастера, ученик должен был бежать со всех ног, стараясь выполнить его возможно точнее и, главное, скорее. Мастера, сами прошедшие в своем детстве школу подзатыльников и колотушек, изощрялись во всякого рода «забавах» над своими безответными учениками.

Немало пинков и «лещей!», щедро отпущенных тяжелой рукой мастера, выпало и на долю Вани. Мастера и старшие подмастерья смеялись над его неуменьем «в один момент» подняться на руках на высокий подоконник за гаечным ключом, потешались над протяжным вологодским выговором, смеялись даже над припухлостью и краснотой век.

Ваня понимал, что ему надо хорошо освоить нелегкое, требующее большой аккуратности, терпения и точного глазомера ремесло слесаря. Тяжелая жизнь в Леденгском и едва ли не более тяжелая работа у лавочника в Петербурге открыли ему глаза на многое. Он видел, что и здесь, в торпедных мастерских, необходимо претерпеть «шутки» подмастерьев и в особенности старшого, который мог допустить к самостоятельной работе, а мог и оставить на целые годы просто в подручных.

Мастерские были обширные; почти каждый год к ним пристраивались новые и новые помещения: измерительно-контрольная станция, испытательная лаборатория. Повсюду, куда Ваня ни бросал взгляд, как змеи, скользили различных размеров приводные ремни., стояли токарные станки, над которыми склонялись десятки рабочих В несчастных случаях виновным всегда оказывался пострадавший, так как администрация объявляла, что ранение или увечье произошло по вине самого рабочего, не соблюдавшего висевших на стенах многочисленных инструкций.

Ване запомнился случай, когда такому же, как и он, ученику машина искалечила руку, и несчастный подросток с мертвенно-бледным лицом лежал в углу мастерской, дожидаясь вызванного мастером врача.

— Вольно же ему было руку совать, — равнодушно заметил старший мастер. — Здесь не богадельня, а мастерская, — с машиной шутки плохи.

Старшим у Вани был Михеев, хороший мастер, не один десяток лет проведший на заводе. Он не прочь был показать своему ученику особые приемы, которые необходимы квалифицированному слесарю. Михеев вскоре научил мальчика не бояться поручаемой ему работы. Но зато тот же Михеев был неистощим на всякого рода «шутки»: он заставлял маленького ростом Ваню тянуться за «московским калачом», и когда ничего не подозревавший подросток старательно вытягивался на цыпочках, пытаясь достать с полки необходимый инструмент, мастер с хохотом больно схватывал его за уши:

— Вот она, Москва-то, где! Видал Москву?..

А затем показывал своему ученику, как надо правильно держать напильник.

Почти у каждого мастера были свои, выработанные многолетним опытом навыки быстрой и хорошей обработки деталей. Эти навыки мастера держали в строгом секрете и лишь иногда посвящали в свои тайны наиболее способных подручных. Замечая, что Бабушкин запоминает каждое указание, старается перенять малейшее движение, Михеев стал внимательнее присматриваться к его работе. Подросток понравился ему и тем, что соблюдал чистоту вокруг своего рабочего места, убирал в сторону льняные очесы, которыми обтирал верстак, и строго следил за числом сработанных за день деталей.

— Из этого парня знатный мастер выйдет! — говаривал Михеев.

Но как Ваня ни старался, он получал за свою работу всего двадцать копеек в день. Праздничные и воскресные дни не оплачивались, не оплачивались и «царские дни». Поэтому нередко все рабочие и ученики мастерской возмущались:

— Опять дневной заработок у меня царь целиком стащил! Завтра, слышь, царицыно рожденье празднуют!

А на пасху и рождество, когда мастерская не работала по три-пять дней, мастер с ядовитой усмешкой советовал ученикам «спать побольше, а есть поменьше». Кроме того, сильно донимали рабочих штрафы и всевозможные «добровольные пожертвования».

Жертвовать — ив довольно крупных размерах — заставляли рабочих по всяким поводам, подчас очень странным. То администрация объявляла о сборе пожертвований на икону ввиду приближающегося юбилея основания порта, то на торжественный молебен к очередному царскому дню, то даже на подарок французским морякам, посетившим Кронштадт в знак укрепления дружбы Франции с Россией. И кронштадтским рабочим приходилось отчислять часть своего скудного заработка и на подарки французам-гостям и на тисненные золотом ленты, прикрепленные к высокопарному адресу-приветствию.

Штрафы являлись настоящим бичом для рабочих и хорошей копилкой для администрации, получавшей четвертую часть всех штрафных сумм. Штрафовали решительно за все: и за «громкий разговор», и за «небыстрый ответ мастеру», и даже за «невеселый вид»… В среднем ежемесячно высчитывали до двадцати пяти — тридцати процентов заработка.

Кроме того, каждый ученик должен был «подносить» угощение подмастерьям и мастеру. Около рубля у Вани ежемесячно уходило на этот освященный веками обычай, а зарабатывал он, как все его товарищ — ученик, очень мало. Лишь в редкие месяцы, когда шли срочные заказы военного ведомства или когда в календаре не оказывалось царских дней, а было лишь четыре воскресенья, заработок Вани несколько повышался. Иногда мастер не довольствовался полтинником или рублем, а изъявлял желание «погулять вволю» на квартире ученика. Ученики жили либо у родителей, либо снимали угол за рубль-полтора на окраине города.

Ваня не мог приглашать к себе мастера, так как первое время Екатерина Платоновна со всеми детьми жила у своей сестры в низенькой и; тесной комнатушке. Затем Бабушкина вышла замуж за кронштадтского рабочего-котельщика Матвея Фомвча Лепека. Но у отчима комнатка была тоже маленькая, и в ней ютилось пять человек.

Работая учеником торпедной мастерской, Ваня не получал от родных помощи, жил очень бедно и надеялся только на свои силы, на свой заработок.

Воя как описывал свою жизнь в городе-крепости сам Иван Васильевич:

«В нем-то, в этом Кронштадте, я впервые поступил на 15-м году на работу в торпедную мастерскую Кронштадтского порта и в течение трех лет зарабатывал по 20 коп. в день или 4 руб. 40 коп. — 5 руб. в месяц, на эти деньги я должен был содержать себя, не имея возможности получить ниоткуда помощи» Единственное развлечение для подростка проводящего целые дни в душных мастерских, — прогулка в воскресный день по городу.

Ваня любил стоять у высоких парапетов гранитной набережной. Вдали неясными очертаниями рисовался дымный громадный Петербург, а вокруг расстилался Финский залив, чаще всего покрытый мелкой свинцовой рябью, и лишь иногда, в чудесные июльские дни, отливавший бирюзою.

Подолгу Ваня простаивал у памятников — немых свидетелей мужества простых русских мореходов, открывших немало новых земель в северном и южном полушариях, выказавших лучшие человеческие качества: отвагу, самопожертвование для спасения товарища, выносливость и смелость. Он с любопытством осматривал открытый в 1886 году у главного фасада штурманского училища памятник знаменитому мореплавателю П. К. Пахтусову. По окончании образования в Кронштадтском штурманском училище этот выдающийся моряк долгие годы плодотворно работал в труднейших арктических условиях, произвел описание берегов Печоры, составил планы берегов Новой Земли и острова, названного его именем.

Ваня несколько раз перечитывал на пьедестале скромную, горящую на солнце бронзовую надпись:

П. К. Пастухову.

Исследователю новой земли 1832 — 35 г.г.

Внимание Вани привлекал и поставленный в Летнем саду памятник морякам клипера «Опричник», погибшим в 1873 году во время жестокого шторма в Индийском океане: гранитная скала, переломленный якорь, канат, а сверху — флагшток с приспущенным флагом. Но особенно внимательно Ваня рассматривал скромный памятник у летнего помещения Морского собрания мичману А. А. Домашенко, утонувшему в 1827 году при спасении матроса клипера «Азов». Корабль был застигнут у берегов Сицилии сильным штормом, и с реи в бушующее море упал матрос. Домашенко бросился с кормы ему на помощь, но волны разъединили матроса и пытавшегося его спасти мичмана. Оба утонули… Моряки-балтийцы поставили памятник, увековечив геройский поступок молодого, только что начинавшего жизнь мичмана.

Часто Ваня проходил мимо арсенала, расположенного у Петровского парка. Стоящие у входа в арсенал старинные, еще петровских времен, пушки тускло поблескивал освещенные лучами заходящего солнца. Здесь же под небольшими портиками сверкали золотом и блестящей бахромой шведские и турецкие знамена, взятые русскими моряками в славных боях под Выборгом, Наварином, Чесмой. Низко склонялись они над целой группой трофейных пушек с золочеными инициалами короля Густава III. А в самом парке Ваня невольно останавливался перед высоким памятником Петру I. Выпрямившись, с мечом в руке, лицом к морю, словно на страже города-крепости, стоял основатель столицы. Издали виднелась надпись на постаменте:

ОБОРОНУ ФЛОТА И СЕГО МЕСТА ДЕРЖАТЬ ДО ПОСЛЕДНЕЙ СИЛЫ И ЖИВОТА, ЯКО НАИГЛАВНЕЙШЕЕ ДЕЛО.

Из указа Петра I 1720 г. Мая 10 дня.

Иногда на скамейке вблизи этого памятника Ваня заставал старого, сгорбленного годами и непогодой в кругосветных плаваниях матроса-балтийца. Старик прослужил почти полвека на парусных судах, был участником не одного морского боя. Не торопясь, словно вновь переживая прошедшую жизнь, рассказывал он молодым матросам и ученикам мастерских о дальних странах, о Крымской войне, о защитных укреплениях Кронштадта, заставивших английского адмирала Непира отказаться от нападения на город-крепость. Ваня очень любил слушать рассказы старого балтийца. Но в городе с неласковым морским климатом короток осенний или зимний день, — быстро темнело, нередко не то моросил дождь, не то шел снег, и приходилось со вздохом сожаления вновь на целую неделю уходить в мастерские.

В иной год, обычно осенью, сурово-монотонная жизнь города оживлялась большими маневрами флота или посещением Кронштадта какой-либо иностранной эскадрой. Весь город приходил в движение, повсюду слышались разговоры о числе кораблей, количестве пушек на них, скорости хода.

Еще издали раздавались громовые перекаты орудийных салютов; иностранные корабли показывались на горизонте, и русские суда, расцвеченные флагами, шли им навстречу. К приветственным залпам кораблей присоединялись оглушительные удары крепостной артиллерии, и тогда казалось, что два великана — один в море, а другой на острове — бьют исполинскими молотами по громадной наковальне.

Вечерами кронштадтский рейд и весь небольшой город украшался иллюминацией, прихотливыми фейерверками. В ночной тьме кораблей не было видно, но тем ярче и рельефнее вырисовывались высокие мачты, трубы, корма, сплошь унизанные разноцветными фонариками и лампочками. В городе усердствовала полиция, заставляя домовладельцев, зажигать в каждом окне по пять свечей, а у ворот в баках и бочонках сооружать целые вулканы горящего дегтя и смолы. Перед этим, дня за два, полицейские рьяно очищали от безработных центральные улицы, и сотни землекопов, каменщиков, чернорабочих, не успевших еще найти себе пристанище и работу, ночевали на окраинах города под открытым небом.

Ваня все это видел и не знал, к кому обратиться за ответом на вопросы, невольно появлявшиеся у него при мысли о морских торжествах, иллюминациях и голодных, бездомных людях. В его мастерской большинство составляли такие же рабочие, всего лишь несколько месяцев приехавшие из отдаленных лесных углов северо-восточного захолустья. Эти люди отличались замкнутым характером, безропотностью, старались как можно лучше выполнять все приказания мастеров, боясь потерять с трудом найденное место. Они откладывали буквально копейки, чтобы хоть что-нибудь послать в деревню, где остались голодающие семьи.

Затем шли подмастерья, проработавшие в мастерских уже несколько лет. Они держались более независимо, интересовались текущей жизнью, делились друг с другом своими впечатлениями о городских новостях, выходе эскадры на маневры, прибытии с «визитом дружбы» иностранных кораблей. Подмастерья чаще протестовали по поводу всевозможных штрафов и донимавших всех рабочих «добровольных пожертвований». Но стоило лишь мастеру хорошенько на них прикрикнуть, как они, ругаясь шепотом, расходились по своим местам и продолжали работать.

Среди рабочих мастерской находились и уже довольно пожилые люди — бывшие матросы, списанные с кораблей Балтийского флота за различного рода проступки, главным образом за неподчинение жесткому морскому уставу или попавшие на заметку начальства как неблагонадежные. Они немало повидали на своем веку, держались более независимо, чем подмастерья, и зачастую вели между собой задушевные беседы, к которым чутко прислушивался и юный ученик торпедной мастерской.

Эти разговоры обычно происходили в общей уборной, где можно было хоть на некоторое время скрыться от глаз мастеров. Рабочие делились новостями, рассказывали свои впечатления о проведенном воскресном отдыхе, подсчитывали по старому, замусоленному календарю, много ли в текущем месяце царских дней и прочих вынужденных праздников, примерно прикидывая заработок; говорили о новых заказах военного ведомства, которые, по слухам, должна была выполнить мастерская в ближайшее время. И не только новости текущего дня служили темой для бесед: рабочие в своем «клубе» затрагивали и более интересные вопросы.

«Говорили обо всем и даже о «государственных преступниках». Трудно передать, насколько интересны были эти разговоры, и как трудно было в то же время понять смысл этих разговоров, несмотря на то, что люди говорили очень интимно, не опасаясь ни шпионов, ни провокаторов, ни вообще доносов. Тут не было преступности против существующего строя, а были только одни смутные воспоминания, по слухам собранные сведения, часто извращенно понятые, и передавались они как нечто сверхнеобыкновенное, строго тайное, преступное, очень опасное и потому тем более интересное, сильно приковывающее внимание», — пишет в «Воспоминаниях» И. В. Бабушкин.

Рабочие вспоминали о своем товарище-слесаре из той же мастерской, где теперь проходил обучение Бабушкин. Этот слесарь любил читать и почти каждое воскресенье уходил за город. Там, на валу, уединившись от назойливых хозяйских соглядатаев, он читал какие-то особые, вероятно нелегальные, газеты, а потом подолгу задушевно беседовал со своими друзьями. Рассказы о политических выступлениях на заводах и в особенности во флоте привлекали общее внимание и вызывали интерес рабочих мастерской.

В «клубе» чаще всего вел беседу пожилой рабочий— списанный с корабля матрос. Не спеша, покуривал он короткую глиняную трубочку, придавливая махорку-самосадку изжелта-черным, прокопченным ногтем. Его глуховатый, низкий басок рисовал перед слушателями подробности «охоты на царя» и жестоких ответных репрессий вконец напуганного правительства.

«Рассказчик, бывало, увлекался и говорил убедительно о каком-нибудь заговоре, подкопе, покушении, — писал И. В. Бабушкин, — причем упоминал фамилию кого-либо из казненных через повешение за городом. Не могу я теперь припомнить фамилии или лиц, про которых рассказывали, но впечатление всегда оставалось сильное. Вместе с этим оставалось непонятным: за что были казнены те люди и чего они добивались? При рассказах более понимающих и толковых людей можно было понять, что они (казненные) что-то читали, и читали тайно, читали преступное и что не были дурными людьми, а заступались за рабочих…»

С затаенным дыханием, слушая эти рассказы, Ваня ярко вспоминал «соленую каторгу», «проворную жизнь», беспросветное существование своих сверстников. Много мыслей теснилось в его мозгу.

«Что же это за люди, которые пошли на смерть, стараясь добиться лучшей доли для всего народа?» — напряженно думал Бабушкин.

Рабочие слушали рассказы-воспоминания, не прерывая говорившего, и лишь когда на минуту в «клубе» воцарялось молчание, раздавались пытливые многочисленные вопросы. И Ваня и его товарищи по мастерской увлекались этими беседами. Жадно, не пропуская ни одного слова, ни одной детали, слушали они рассказчика.

В соседнем помещении шумели сотни токарных станков, шуршали широкие приводные ремни, но рассказчик говорил вполголоса, то и дело оглядываясь по сторонам, чтобы оборвать свою речь на полуслове при появлении в дверях мастера или одного из его «ушей» — доносчиков. И от напряженного внимания у слушателей еще более захватывало дыхание, еще более обострялся слух.

Ване хотелось подробно побеседовать об услышанном. Обратиться к кому-нибудь он не решался. А прочитать… но в те годы Ваня почти совсем ничего не читал. На помощь ему еще не пришли книги — эти могучие союзники, помогавшие многим молодым ищущим людям того времени выйти на широкую дорогу революционной борьбы за дело рабочего класса. Юноше приходилось читать книжки лубочных изданий, вроде «Битвы русских с кабардинцами», или старательно распространяемое начальством мастерских «душеспасительное» описание Афона. Не книги, а сама окружавшая его суровая действительность заставляла молодого слесаря глубоко задумываться и искать путь к лучшей жизни.

«Неужели так действительно «от века положено», — думал Ваня: — чтобы одни весь свой век работали, а другие только бы заставляли их работать еще больше? Ведь должна же быть на свете такая сила, которая положила бы конец горькой жизни!..»

На все эти вопросы он не находил пока ответа. Но беседы с рабочими, тесное общение с ними заставляли Ваню пытливо запоминать виденное, накапливать новые впечатления…

У Бабушкина постепенно стали пробуждаться иные запросы, начинало складываться новое отношение к жизни. Влияние рабочей среды формировало в молодом слесаре четкое классовое отношение к своим товарищам-рабочим, с одной стороны, и всевозможным представителям заводской администрации — с другой.

Ваня вспоминал свою деревенскую жизнь, условия работы подростков в кустарных мастерских столицы, и все сильнее ему хотелось поговорить с кем-нибудь «по душам», чтобы найти хоть какой-нибудь удовлетворительный ответ на вопросы, о которых он думал все чаще и чаще…

Ване удалось найти на окраине Кронштадта за недорогую плату маленький уголок в семье старого отставного матроса. Возвратившись, домой, Ваня нередко помогал своему старику хозяину осмолить лодку, починить пошатнувшийся забор, наколоть дров. Хотя ходить на работу было значительно дальше, но Ваню это не пугало: он мог, придя на квартиру, отдохнуть лучше, чем его товарищи в общежитии с казарменным распорядком. Года через два на квартиру к хозяину Вани перешел еще один жилец, старый слесарь, проработавший на столичных заводах много лет. Этот рабочий оказался атеистом, ненавидевшим попов, купцов и всяческие, канон выражался, «наросты на теле народа». Его сильно озлобили долгие годы тяжелого подневольного труда и лишений.

Надвигалась неумолимая старость — слабели ноги, притуплялось зрение, — жизнь была целиком отдана фабрикантам и заводчикам, а впереди, вместо заслуженного отдыха, ожидали безработица и смерть где-нибудь в трущобе.

Приходя в субботу домой, слесарь, не торопясь, закуривал и, произнеся обычную поговорку: «Какая бы ни была работа, а сегодня — суббота», ставил на маленький трехногий столик бутылку водки. Пригласив своего соседа по жилью «отдохнуть от недельки», он наливал в «морской» стакан водки, выпивал его залпом и сразу же начинал рассказывать Бабушкину все, что накипело у него на сердце.

Слесарь сам не знал, каким же способом можно улучшить тяжелую жизнь рабочего, хоть немного облегчить условия поистине каторжного труда, но зато он не скупился на воспоминания.