В НЕБЕ КАСПИЯ. Записки лётчика

Второй десяток лет в небе Каспия разносится рокот моторов. Самолёты, обслуживающие рыбный промысел, можно увидеть в любом районе моря. Авиация пришла на помощь рыбакам. Лётчики держат связь, доставляют на места лова срочные грузы, ведут разведку рыбы и тюленей. В случае стихийных бедствий на море, они первые оказывают помощь пострадавшим, спасают ловцов, попавших на дрейфующие льдины.

Не одна тысяча спасённых рыбаков благодарит своих крылатых друзей. Самолёт прочно зарекомендовал себя как верный помощник тружеников моря. Рыбаки на убедительных примерах уверились в авиации. Завидев в небе самолёт, они с любовью и гордостью восклицают: «Это наш самолёт! Это каспийские лётчики!».

В своих невымышленных записках я хочу рассказать о том, как лётчики помогают рыбакам, которые самоотверженно добывают на бурном Каспии миллионы пудов рыбы и тысячи голов тюленя.

Я хочу рассказать о том, как лётчики, борясь со стихией за жизнь рыбака, порой и сами попадают в тяжёлые условия и как находчивость, умение, преданность своему любимому делу выручают их.

Герои моих очерков – лётчики Орлов и Рожков, бортмеханики Ковылин и Глебов. Это вымышленные имена. Но то, что происходило с ними, то испытали и я сам, и мои коллеги-лётчики: К. Сотниченко, И. Жмарев, А. Чёрных, Н. Янишевский, Ю. Афинский, Н. Рогожин, И. Мишура, П. Фомиченко, П. Медведев, Е. Сидякин, А. Медведев, П. Кучерявый, А. Перепелицын, В. Вязанкин; бывшие бортмеханики, ныне лётчики А. Осипов, А. Карпов, П. Креминский; наблюдатели: С. Данилевский, начальник Баутинской научной рыбохозяйстсенной станции Б. Бадамшин; бортмеханики: А. Смирнов, А. Гринёв, С. Поцелуев, М. Столяров, М. Иванов. И. Пота, С. Охотин, В. Сызранов, С. Ёлкин и другие.

НА ДРЕЙФУЮЩИХ ЛЬДИНАХ

Нарастающий рокот мотора всё сильней врывался в островной посёлок Чистая банка.

Он, словно призывный звон, встревожил жителей маленького клочка земли, не так давно отвоёванного у мелеющего моря. Они выбегали из домов, задирали головы. Быстрыми взглядами скользили по хмурому небу и, уловив похожий на хищную рыбу небольшой самолёт-амфибию, сопровождали его.

Приподнятое со звонким мотором крыло над остроносой лодкой, с тонким хвостовым оперением, описывало большой размашистый круг. Вдруг самолёт резко выравнялся и, круто планируя, приближался к земле.

Люди гурьбой ринулись к месту посадки…

Большая беда постигла островитян. Без шторма, сильным течением угнало воду. Отяжелевший лёд просел и шумно треснул. Оторванная лава, увлекаемая водой, медленно поползла от острова.

Неподалёку от трещины, упираясь дротиками в лёд, скользил на чунках с уловом ловец. Услышав глухо раскатистый грохот, он чаще заработал дротиками и быстро подкатил к окрайку.

В разводине лениво перекатывались волны и, ударяясь о неровный обрез льдины, отгоняли её всё дальше в море.

Рыбак вскочил па ноги, жадным взглядом смерил расстояние до посёлка, оглянулся на бесконечные белёсые льды, снова на посёлок, на разводье, отделившее его, и прыгнул.

Холодная вода обжигала тело, до боли сжимала мускулы, а он, не чувствуя холода, только яростно бил руками, подымая брызги. Вот, наконец, ноги коснулись дна, и рыбак, подымая перед собой кипящий бурун, без передыху бежал вперёд.

На острове его подхватили люди и под руки повели в жильё. Тяжело переступая в обмёрзшей одежде, он устало мотал взъерошенной с сосульками в волосах головой, будто отбивался от назойливой мошкары. Дорогой, изредка подымая на односельчан взгляд налитых кровью глаз, он поведал о рыбаках, унесённых на льдине в море.

Двое суток прошло, как море носит льдину с тридцатью пятью рыбаками.

«Где они? Что с ними? Живы ли?» – терзали эти вопросы островитян. И вот они спешат к самолёту в надежде там услышать что-либо о них.

Толпа росла. Люди стекались с разных концов посёлка. Рыбаки несли на лицах суровую сдержанную печаль, рыбачки украдкой всхлипывали, утираясь концами платков. Иные рассеянным взглядом водили поверх голов, а ребятишками, как и всегда, владело ненасытное любопытство. Они с неугасающим вниманием глазели на пилотов, на их костюмы, на огромные унты и перчатки. Ощупывали самолёт, от которого их без конца отгоняли взрослые.

– Пропустите же! Пропустите! – отчаянно кричал кто-то сзади. – Эка, право, что за люди, – возмущался всё тот же голос. – Не успеете, что ли?

– Директора-то пропустите!

Раздвигая беспокойную толпу, директор рыбозавода с боем прорвался сквозь кольцо и предстал перед пилотами, высокий, тучный, с красным мясистым лицом. Оправив меховую из тюленя куртку и сбитую на голове кубанку, он, раскинув руки, удивлённо выкрикнул:

– Ба-а! Орлов! – и, стиснув ладонь, пристально глядя на него, будто отыскивая перемены в смуглом, с большими, открытыми глазами лице пилота, продолжал: – Давненько, давненько нас не навещал.

– На разведке тюленя всё летал, да вот к вам отозвали, – и Орлов сделал шаг, другой от самолёта, увлекая за собой людей. Кольцо окружения переместилось за ним, и бортмеханик получил возможность свободно осматривать самолёт.

– Ну, рассказывай, что видел? – спросил директор и, предостерегающе покосив глазами по сторонам, тихо добавил: – Вчера летали, да всё впустую, – и его белёсые веки часто запрыгали, прикрывая такого же цвета глаза.

Народ только и ждал этого вопроса. Все притихли, выжидающе вытягивая шеи.

– Прям…

– Соколик! – вдруг прерванный на полуслове Орлов повернул голову и увидел невысокую плотную женщину лет сорока с выражением решимости на лице. – Соколик! – ухватив за комбинезон пилота, продолжала она. – Не видал ли моего. Такой красный. Приметный он. От всех отличишь.

– Не перебивай, Марья, – зашикали рыбачки, – не один твой в относе, – и они потянули бойкую рыбачку.

Отступая, Марья быстрым движением вынула из-под фуфайки маленький свёрток и, сунув в руки Орлову, крикнула:

– Передай!

– Из города прямо к вам, – наконец ответил Орлов.

В толпе пролетело разочарование.

– Катаются только!

– Красуются!

– Воздух утюжат! – выпалил кто-то уж совсем язвительно.

Орлов будто не слышал этих слов. У него только плотнее сдвинулись к переносице широкие брови, и он, как бы разглаживая рукой морщинку на крутом лбу, спокойно продолжал:

– Решил на месте уточнить. Выслушать, что скажут рыбаки, сообща обсудить, где вероятнее искать.

В толпе опять прошло замешательство. Некоторое мгновение люди стояли молча, как бы стыдясь своего порывистого поступка. И вдруг послышалось:

– А ведь дельное говорит.

– А ну, давай! Давай Василия сюда! – всё смелее раздавались голоса. И его проталкивали вперёд.

Василий был тот самый рыбак, что выбрался из относа. Он уже успел оправиться и стоял высокий, худой, на длинных ногах. Вот он запахнул короткий не по своему росту ватник, басовито сказал:

– Туда так и погнало льдину, когда я прыгнул с неё, – и его сухая, жилистая рука вытянулась на юго-восток.

Много разных советов давали Орлову рыбаки.

– Ну, не прощаюсь. – сказал он, наконец, и, озабоченный, сел в самолёт.

* * *

Пилот, набирая высоту и удаляясь от острова, наблюдал, как уменьшался круг всё ещё не расходившихся людей. Вот они слились в сплошную массу, выделяясь тёмным пятном на светложёлтом песке. А Орлову всё казалось, будто он видит осунувшиеся лица и полные тревоги взгляды.

Много разных советов и предположений высказывали рыбаки. Какое же должен принять Орлов? Кто может знать, где рыбаки?

«Разве вот оно, – рассуждал ,пилот, смотря на свинцовый отблеск воды. – Да, только море, то с загадочно зеркальной гладью в тишине, то вдруг штормовое и грозное».

Под крылом зияла свободная ото льда разводина. В ней, сверкая белыми гребешками, лениво перекатывались волны. Вдали под тёмнобурым горизонтом виднелись ледяные поля.

«Там где-то на них плавают бедствующие рыбаки», – подумал Орлов, и тут же мысль его перекинулась на остров, к истомлённым неизвестностью ловцам.

«Соколик!… – вдруг, сквозь шум мотора, услышал он вновь слова той бойкой рыбачки… – Такой красный. Приметный он… Передай!..»

Орлов невольно покосился на лежавшую у ног механика посылку к неизвестному адресату, сказал про себя:

«Рыбаки верят, надеются на авиацию. Да может ли он, представитель большой крылатой советской семьи, не оправдать доверия людей, не оправдать сталинские слова: «Лётчик – это концентрированная воля, характер, умение идти на риск…»

И, воодушевлённый столь высокой оценкой, сделанной вождём, он что есть духу крикнул:

– Найдём, Миша, рыбаков! Во что бы то ни стало найдём!

Механик отшатнулся, а Орлов, ещё больше склонясь к нему, добавил: – В оба смотри!

Орлов направлял самолёт и на юг, и резко поворачивал на запад, завидев что-то чернеющее там. А подлетая, он встречал просто навалы льдов.

Снова новый курс. Мелькают испещрённые трещинами, торосами небольшие и огромные, казалось, без границ, ледяные поля, а меж ними поблёскивают ленты тёмнозелёной воды.

Пилот с механиком молча переглянулись и, напрягая вытянутые шеи, впились в силуэт лодки. Много они встречали рыбацких посуд, вмёрзших с осени в лёд, но эту обойти, не посмотреть нельзя.

– Смотри! – вдруг крикнул механик, показывая на поднятый в полмачты маяк.

Они знали, что это не добрый сигнал. Обычно рыбаки, терпя бедствие, подымают на полмачты обрывки паруса, фуфайки – всё, что может привлечь внимание со стороны.

Но Орлова обрадовал тревожный знак о помощи. «Есть сигнал, есть и живые люди. Обнаружены, гора с плеч… Раз найдены, будут и спасены». Дальнейшее его не беспокоило.

И, загораясь желанием быстрее приблизиться к ним, он дал полные обороты. Ещё резче загудел мотор. Но тут же, уловив строгий упрекающий взгляд механика, Орлов быстро перевёл его на прежний режим, припоминая, как нередко тот с обидой говорил ему: «Мотор насилуешь. Горючее не бережёшь».

Вот силуэт стал рассыпаться на такие же тёмные, но подвижные предметы. Они быстро перемещались вокруг лодки.

– Люди! Люди! – восторженно кричал механик, забыв про немую ссору.

Рыбаки, услышав гул мотора, покидали лодку и, рассыпаясь, бежали по льдине.

Одни подбрасывали шапки, другие снимали фуфайки и махали ими, третьи ложились на лёд, раскидывая руки, настоятельно призывая лётчиков сесть к ним.

Так и не смогли пилот с механиком в такой суете посчитать людей. У одного получалось меньше тридцати, у другого больше сорока.

– Оставим эту затею, – и Орлов быстро нацарапал на клочке бумаги записку.

– На, Миша, привяжи.

Рыбаки наблюдали, как самолёт удалился и, сделав резкий разворот, со снижением летел на них. Вот от его борта отделился комок. Шлёпнулся на лёд и, кувыркаясь, покатился.

Пока сутуловатый, пожилой ловец разворачивал поднятый вымпел, остальные сгрудились вокруг него и в ожидании, не моргнув, следили за вялой работой огрубевших пальцев.

«Льдина для посадки мала», – в растяжку прочитал он и в нерешимости медленно повернул голову. Все невольно последовали за ним, жадно наблюдая за самолётом, который то снижался, то взмывал вверх, то кружился в стороне и снова снижался…

-В каждом деле мастером нужно быть, – наконец заключил ловец и громко дочитал: – «Сяду на подходящей. Следите».

Дух облегчения пронёсся среди рыбаков.

Орлов тщательно всматривался в мелькающие под ним поля.

Одни были слишком малы, другие пересечены трещинами, торосами.

Море не аэропорт, где всё приготовлено для приёма самолётов. Нелегко с воздуха определить пригодную льдину для посадки и взлёта. Всё должен предусмотреть и взвесить пилот.

Так и Орлов, выбирая ледовый аэродром, действовал по старинной русской пословице: «Семь раз отмерь, один раз отрежь».

– Сел! Сел! – раздавались в лагере рыбаков восторженные голоса. – Вон и лётчики! Лётчики вышли на лёд!

– Километра два, ближе не выбрать, – вылезая из машины, недовольно сказал Орлов.

– Ну, ничего, – успокаивал его механик. – Зато льдина хороша. Всем бы им на неё перекочевать. Здесь уж точно рыбаков сосчитаем.

– Сами скажут, – указывая на спешивших к ним ловцов, всё также хмурясь, буркнул Орлов.

Рыбаки бежали по льду. У трещин баграми подтаскивали небольшой угловатый осколок льдины. Прыгали на него и, как на пароме, переплывали маленькие разводья. Снова прыгали, перебирались через торосы и вот уж первые, разгорячённые, сияющие, подолгу пожимали лётчикам руки.

– Как там на «Чистой»? – спросил Орлова коренастый, в фуфайке, заправленной в стёганые штаны, рыжеволосый ловец. – Небось, считают пропащими.

– Как же, тревожатся на острове, – ответил Орлов и, улыбаясь, подумал: «Права рыбачка, такого не потеряешь».

– О тебе особо беспокоятся, – продолжал пилот. – На, от жены.

– Махорочка! – обрадовался ловец и, надорвав осьмушку, угощал рыбаков. – Ну и молодец же Марья. Знает, рыбаку хлеба не дай, а покурить уж вынь да выложь.

– А мы вот, – закурив, продолжал ловец, – все как есть тридцать пять налицо. С едой не совсем хорошо. Кобылку одну съели, а шкуру под понтон надули, на случай переправы.

«Видимо, старший, – определил Орлов, – обычно в тяжёлых случаях быстро вожаки выявляются», – и посоветовал:

– Надо бы перебраться на эту льдину, – сказал он, долбя её каблуком. – Кстати, вон и реюшка есть, – и пилот посмотрел на скренённую во льду лодку.

– Это можно, хоть сейчас. – И, пощипав рыжую бородку, спросил: – Что, перевозить на остров будете?

– Будем, но, к сожалению, только завтра. Сегодня поздно. Попутно одного завезу.

– Дорогой, вы девчонок хоть бы забрали, – взмолился ловец, положив свои большие в крупных веснушках руки на грудь. – Не сподручно им здесь, – упрашивал он.

– А сколько? – спросил пилот.

– Двое. Всего двое.

Нахмурив лоб и сдвинув брови, Орлов прикинул: «Бензин отработал, девичий вес не велик. Перегрузки не будет».

– Давайте. Обеих возьму. Только побыстрей, – торопил он.

– А ну, ребята, скоренько сюда девчат! – обрадованно выпалил старший, поворачиваясь к ловцам.

– Так я и знал, – обтирая замасленный картер забубнил механик. – Услышал про девчат, так готов их десяток забрать. А мотор надрывать не жаль.

– Молчи же ты, – оборвал Орлов. – Только и на уме мотор, мотор… Положение надо понять.

– Сейчас приведут, послал, – поглядывая на покрытую брезентом кабину, доложил старший.

– Вам, вам привезли. Выгружайте, – и Орлов сдёрнул чехол.

– Хлеб! – широко раскрыв глаза, обрадовался старший. – Принимай, ребята! – И он стал бросать рыбакам круглые буханки. – Вот и коня подкормим. Одного бережём.

– Фамилия твоя? – держа записную книжку, спросил старшего Орлов.

– Кляузников, – продолжая работу, ответил тот.

– Как? Как? – переспросил Орлов, и его большие глаза выразили недоумение.

– Ну, Кляузников Федот. С рождения был таков и сейчас остался.

– Да вы, товарищ лётчик, не удивляйтесь, – смеясь, заговорил сутуловатый рыбак, что поднял вымпел.

Рыбаки прекратили работу, смеялись.

– Это только фамилия его такая, – продолжал, ещё более сутулясь от смеха, рыбак, – а сам он золото, прямой человек…

– Ну-ну, хватит. Позубоскалили, работать надо, – и старший строго покосился на ловцов.

– Пассажиры идут! – крикнул кто-то.

– Миша, усаживай их, – сказал пилот и отвёл старшего.

– «И на девушек-то не похожи», – подумал механик, рассматривая их тяжёлые сапоги, стёганые брюки и ватники, как у всех рыбаков. Только светлоголубые глаза, радостно сверкавшие на тёмных, обожжённых морским холодным ветром лицах, да белевшие из-под клетчатых платков пряди волос отличали от остальных.

«Смелые, а, видно, по двадцати нет», – подумал механик.

– Вот видите, – усаживая, говорил он, – всего одно свободное место, а я настоял, чтоб командир сразу обеих вас взял. Чего, говорю, одну-то оставим, бери уж обеих. Мотор, как зверь. Вытянет, – прихвастнул он.

Девушки, поудобнее устраиваясь, благодарили внимательного к ним механика.

– Привет! Привет, там передавайте! – кричали провожающие ловцы. Молодые рыбачки улыбались им и на прощанье махали руками.

– Так вот… – и, замявшись, Орлов всё же не назвал старшего по его странной фамилии. – Так вот, Федот, – заканчивал разговор Орлов, – завтра будем тремя самолётами вывозить. Организуй порядок, как я говорил.

Вскоре самолёт, пробежав по льдине, отскочил от неё и, легко устремляясь ввысь, развернулся в обратный путь. Непродолжительный полёт – и вот амфибия, замедляя бег, катилась по песчаному острову.

– Ну, как? – заломив на затылок кубанку, таинственно спросил директор пилота. – Ну, как разведка? – повторил он, тяжело и часто дыша. – Ба-а! – вдруг удивлённо протянул он, завидев в кругу ловцов рыбачек. – Дочурки! Дорогие! – обнимая их, причитал он. Но набежавшие женщины быстро отбили у него девчат.

– Нюська! Шурка' – слышались их имена.

– Милые! Нюська! Шурка!..

А над воплями и гомоном взлетали звонкие, радостные детские голоса:

– Нашли! Относных нашли! Живы все! Живы-ы-ы!

Женщины обнимали, целовали молодых рыбачек, обливая их горячими, неудержимыми слезами. Каждой хотелось подольше задержаться в объятиях, но их оттаскивали другие.

– Красавицы вы наши! Царицы морские!..

Привезённые со льдины рыбачки часто, часто хлопали пушистыми ресницами. Невольно влага заволакивала им глаза, туманя взор. По щекам покатились крупные слезинки…

– Беда с бабами, – качая головой, сокрушённо проговорил директор, – и с горя плачут, и с радости…

– Ну так, – как бы опомнившись, – продолжал он, – а за остальными завтра?

– Да. С утра начнём, – ответил Орлов. «А вдруг непогода», – тут же подумал он, и сердце его как-то тревожно и часто забилось.

* * *

– Я как в зеркало смотрел! Я это предчувствовал!..

– Не волнуйся, Пётр, день только начинается, – успокаивали раздосадованного Орлова товарищи, – на дню ещё десять перемен будет.

Прошло всего несколько минут, как три амфибии, рассекая морозный воздух и будоража утреннюю тишину, устремлялись к морю. Рокот моторов летел над застывшей в зимней спячке дельте, заполняя покрытые льдом, как хрустальные, протоки, вплетаясь в дремавшие по берегам камыши, подымая людей в сёлах…

А из далёких морских просторов навстречу самолётам валил и валил туман. Его огромные бело-серые волны подкатывали к берегу, извивались змеёй и ползли вдоль переплетённых камышовых зарослей.

Встретив непогоду, пилоты решили переждать и произвели посадку у приморского села.

– Будет, будет! – понурив голову, сердито, будто передразнивая, повторял Орлов. – Вот уж засели. Ждём, когда это будет, – и он посмотрел в бесконечную голубую высь, а затем на горизонт, проступавший сквозь утреннюю дымку. Ослеплённый взор его остановился на исчезающей бледнооранжевой заре. Её всё больше заливало холодным, ярким светом встающее солнце. Косые лучи, озарив морозный день, скользили по оголённым верхушкам деревьев, по плотному лесу золотистого камыша, по хмурому, негодующему лицу Орлова.

– Здесь погода, а в море сам чорт её не поймёт! – и, в сердцах бросив на землю лохматую перчатку, он пошёл прочь от самолётов.

– Ну, Миша, командир у тебя. Прямо кипяток, – покачав головой, сказал пилот Силин и уставил сверлящий взгляд всегда прищуренных глаз в широкую спину Орлова. – Не понимаю? Пожар, что ли? Куда торопиться? – и он вставил свою излюбленную пословицу: – Тише едешь, дальше будешь.

– Да, далеко. Слишком далеко будешь, только от того места, куда стремишься, – вступился бортмеханик Михаил Ковылин. – Всегда Орлов на деле горяч, а тут вот, как на грех, словно на мель сели, – и, укрывая чехлом мотор, добавил: – Полёт для него, что валерианка. Ему бы в воздух сейчас…

– Поди-ка, Коленька, верни друга, – прервал механика Силин, – ты с ним знаешь как… – и, растянув улыбку на скуластом лице, закончил: – А то, гляди, и в прорубь ухнется.

Пилот Рожков только строго сверкнул на него и молча пошёл за Орловым.

Про таких, как Рожков, обычно говорят: это человек невозмутимый. Сам он, казалось, был наполнен спокойствием, добротой и весельем. Всем он был по душе, и, любя, его звали просто Коленькой.

Свою профессию он любил. Увлекал его каждый полёт и если почему-либо полететь не удавалось, то боль досады он растворял в самом себе, всегда спокойно говоря: «Что же поделаешь».

– Пётр! – сочувственно окрикнул он. – Подожди!

Орлов, нервно перебирая в руках шлем, остановился.

Лёгкое дуновение ветерка играло в его волосах. Повернув голову с раскинутой ветром пышной шевелюрой, он с удивлением, будто впервые, рассматривал широко шагавшего плечистого Рожкова.

– Ну, что ты, право, – подойдя, заговорил Рожков. – Чувствуешь, ветер потягивает? Разгонит туман.

Орлов из-под нахмуренных бровей взглянул в продолговатое лицо Рожкова и сумрачно сказал:

– Ждут нас, Коленька. Я обещал. Ведь на пловучей льдине не дом отдыха…

– Ну, что поделаешь, – разведя руками, ответил Рожков в тон ему, – а шлем-то надо одеть.

– А что, если ещё попробовать? – и Орлов вопрошающе заглянул в чёрные глаза Рожкоза, близко сидящие к нависшему над тонкой губой носу.

– Конечно, конечно! – тут же поддержал он, – слетай, поразведай, а мы подождём.

– Бывает же так, – вдруг просияв, продолжал Орлов, – в чернях[1] туман, а дальше в море его и нет, – и, приподнимаясь на носки, громко крикнул:

– Готовьте мою машину!

Бортмеханики неулетающих самолётов пришли помочь Ковылину. Один из них был, как и сам Ковылин, низенький крепыш, проворный в работе. Другой, механик Рожкова, Вася Глебов, в противоположность им, был худ и сажённого роста. «И как только он в самолёте умещается», – невольно думал каждый, дивясь его росту.

Вскоре Орлов повёл машину на бреющем полёте, в надежде пролететь меж льдов и низко над ними клубившимися дымчатыми облаками. Местами они ложились на лёд сырыми, рыхлыми, бесформенными клочьями и, как щупальцы, охватывали амфибию. Самолёт всё чаще утопал в непроглядной мути тумана, и пилот вынужден был вернуться.

– «Попробую сверху», – решил Орлов, когда вырвался из тёмной морской хмары, и, набирая высоту, полетел над безбрежным океаном облаков. Взгляд пилота сначала блуждал по их волнистой сверкающей белизне, потом остановился на радужном кольце, в котором бежала остроносая тень самолёта.

Орлов воочию убедился, что ни сверху облаков, ни под ними к рыбакам не подойти, и прекратил бесплодные поиски.

….Прошли три дня, похожие одни на другой. От восхода и до вечерней зари над побережьем в томительной тишине проплывало солнце. Над морем по прежнему лежал тяжёлый, сырой туман.

В четвёртую ночь подул ветер. Вначале плавно и ровно, лишь слегка склоняя поднимавшийся над трубами дым. Затем он всё чаще и чаще наскакивал быстрыми порывами, насвистывая в оголённых ветвях ветлы, подвывая в чердаках…

– Шторм будет, – прислушиваясь к завыванию ветра, предупредительно сказал бортмеханик Глебов. – Самолёты надо покрепче увязать.

– Да, нужно, – поддержали остальные.

Захватив с собой верёвки, пешни, лопаты, пилоты и механики быстро вышли.

А холодный, колючий северо-западный ветер уже лютовал. Насквозь пронизывал и больно колол лицо.

– Быстрей! Быстрей, товарищи! – надрываясь, кричал Орлов, глужбе втягивая голову в воротник.

По дельте властно разгуливал шторм, сбивая с ног идущих во мраке людей, теребил одежду, больно хлестал концами верёвок, свисавших с их плеч.

Орлов, надрывая голос, что-то крикнул ещё, но его слова, подхваченные ветром, слились с шумящим, упруго клонившимся к земле камышом. Вся дельта дико и протяжно ревела, а ошалелый норд-вест всё летел и летел по замёрзшим её протокам, рекам и рывками гулко врывался в мере…

* * *

К рассвету ещё пуще залютовал шторм. Раскатистые, тяжёлые, пронзительные порывы, гукая, упирались в сгустевший предутренний мрак, будто разрывая его. Проносились с диким воем шквалы, подхватывая обломанные ветви; срезая верхушки камыша, всё мешая со снежной пылью и выбрасывая в море. Но вот там, вдали, ветер как-то глухо надрывно взвыл, ещё раз, другой, простонал и утих, будто захлебнувшись в волнах.

Над приморьем вставало тихое морозное утро.

Механики запустили застоявшиеся моторы. Вскоре они весело и звонко запели, стремительно унося самолёты в затихшее просветлевшее море.

Шторм вспорол ледовое полотно, разорвал на куски, а кое-где забугрил их высокими, седыми курганами над посиневшими, словно от стужи, волнами.

И всюду, куда доставал глаз, перед пилотами открывалась всё та же картина погрома.

Не найдя дрейфующую льдину с рыбаками, они к вечеру опустились на острове Чистая банка. Остров был ближе к месту действия. Командование отряда перебазировало на него самолёты: одни самолёты подвозили сюда бензин, другие, вылетая парами, «прочёсывали» морские районы.

…Шла вторая неделя, а рыбаков всё ещё не могли найти.

Людей всё сильней угнетала томительная, напряжённая неизвестность. Угрюмыми и задумчивыми стали лица островитян.

…«Бесполезно искать. Поди, утонули давно. А может, и льдом под бугор завалило», – нередко поговаривали они меж собой.

А пилоты вылетали чуть свет. Затаив надежду найти рыбаков, обшаривали море и поздно возвращались с горьким осадком на душе.

Небольшую, хорошо натопленную комнату заполнил лётный состав. В ней заканчивался разбор проведённого лётного дня. У глухой стены, где висела большая карта Северного Каспия, стоял узкий стол, покрытый красным полотном. За ним сидел, подперев левой рукой крупную голову с седеющими висками, командир. Слушая доклады пилотов, он не переставая курил, обволакивая дымом сидевших по бокам своих заместителей. Дальше полукольцом на табуретах расположились пилоты и бортмеханики.

– Да-а… – заслушав неутешительные сообщения, задумчиво произнёс командир и, прикурив папиросу от своего окурка, продолжал:

– Так, где же будем искать? – и он ожидающим взглядом обвёл пилотов.

Они молчали. Никто не знал, что ещё можно предпринять после столь тщательных, продолжительных поисков.

– Значит, нечего подсказать. Ну, прослушайте наш план, – и командир кивнул своей большой головой заместителю по лётной части. Тот быстро встал, одёрнул китель, аккуратно облегавший его стройную фигуру, и, водя указкой по карте, заговорил мягким приятным голосом.

Объясняя пилотам задачу будущего дня, он часто отрывался от карты, обращая к ним своё сухое, с покрасневшими глазами утомлённое лицо.

– Прошу на отдых, товарищи, – объявил командир, когда закончил его заместитель, и тут же вышел вместе с ним.

Пилоты нехотя вставали с мест. Не расходясь, вели меж собой нескладный, невесёлый разговор.

– Ну, что носы повесили! – подойдя к ним, громко сказал замполит.

Все умолкли и насторожённо смотрели в его не по годам морщинистое лицо, с вниманием ожидая, что он скажет дальше. Пилоты любили своего замполита. Он немало полетал и сам, но по состоянию здоровья «списан на землю», как обычно говорят авиаторы. Его советы для них всегда были вескими, деловыми.

– Ай-я-яй! – качая головой, как бы стыдя их, продолжал он. – Зачем же преждевременно руки опускать? Мы ведь на море Каспии работаем, а здесь и не то бывает. Присядемте-ка на минутку. Случай один мне припомнился.

По комнате прокатился дробный стук табуреток, и стало тихо.

– Вот также зимой дело было, – начал рассказ замполит. – Я с разведки возвращался, а мысли работали вперёд, и план субботнего вечера уже созрел… А тут… Tax… Tax… Tax… – забарахлил мотор. Ну, заёрзал я на сиденье, а самолёт всё ниже и ниже к заснеженному льду. Облюбовал «полянку» и на ней примостился.

Повозились, мы с механиком на моторе. Наконец, он извлёк из карбюратора прохудившийся поплавок и, пожалев, что нечем запаять, сунул его в карман. «Летит! – Летит!» – вдруг, спрыгнув с самолёта и побежав по льдине, размахивая шлемом, закричал механик. Я туповат нa уши и не сразу услышал гул мотора, а как глянул, на душе так повеселело, будто там музыка играла. Вот самолёт поравнялся с нами и стал удаляться. Не заметил. Мы поняли, что заходящее солнце маскировало нас. Наступила ночь, звёздная, холодная. Я осветил фонариком термометр, столбик ртути опустился за тридцать. Отвели ужин: грызли застывшие консервы с галетами.

А стрелки часов еле-еле подползали к семи. Механик, скорчившись, уже лежал в хвостовом отсеке. Забрался и я. Чехлами задраили проход, но мороз находил лазейки, и через десяток минут на теле не ощущалось тёплого обмундирования. Хоть и холодно, а встать тяжело, так и лежал бы. «Нет, это кончится плохим», – подумал я и толкнул механика. – Вставай, Иван, вставай.

– Обожди, подремлем немного.

– Нет, вставай, вставай, – настаивал я.

Пробежались вокруг машины. Кровь по жилам так и заходила.

– Командир, у. нас же работа на самолёте есть, – неожиданно заявил механик. – Займёмся. А?..

– Давай, давай, Иван, – обрадовался я. И тут же уловил резкое шипенье: это он выпустил с покрышки воздух.

– Качай!

И я ритмично, сгибая и выпрямляя спину, заработал насосом. Так и прокоротали ночь. К утру потеплело, но занялась пурга. О прилёте самолёта не приходилось и думать.

– Пойдём на берег, – говорю я механику, – кто знает, сколько времени пакостная погода простоит, да и лёд здесь часто большие подвижки даёт.

Вышли. Самолёт быстро затерялся в крутящей белёсой мгле.

Килограммовый компас непомерно тянул мне руку. Но благо он, а то плутать бы нам. Временами вьюга ослабевала, и впереди туманно проглядывали громады.

– Ну, наконец-то берег, рыбозавод, – радовались мы, а это были ледовые бугры. Они всплывали то справа, то слева, маня к себе, но я твёрдо верил волшебной стрелке компаса. Идти становилось труднее, и мы чаще присаживались на отдых. Разгорячённый механик не мог утолить жажды, часто глотал снег.

– Ну, пойдём, Ваня, хватит, а то худо будет, – предупреждал я. – И он шёл, на ходу подхватывая комья снега.

Под вечер, пройдя более тридцати километров по торосистому заснеженному льду, в который по колено проваливались ноги в унтах, мы взобрались на высокие мостки рыбозавода. Натруженные ноги легко несли нас по гладкому настилу.

Немало были удивлены рабочие, увидев лётчиков без самолёта, точно мы с неба к ним свалились. Но вскоре они узнали, что произошло, и повели нас из конторки в тёплое помещение, где мы с механиком успели осушить двухлитровый графин воды.

Там мы разделись и развесили над горячей плитой промокшую от пота одежду. Утром получили нелестные сообщения. Карбюратор доставить нам не смогут: в Астрахани туман.

А механик уже запаял худой поплавок и всё порывался как-то добраться к самолёту. Да и оставлять его надолго там было опасно. Решили ехать. Уселись мы в розвальни, и рыбаки, лихо подгоняя коней, примчали нас к самолёту. Наладили мотор, и погода просветлела. Расчистили для взлёта полоску от снежных переносов и перегнали на берег самолёт.

Прошло три дня, как мы прожили на заводе, а из Астрахани всё по-прежнему не мог вылететь к нам самолёт.

Так вот, товарищи, к чему я вёл рассказ. Чтобы преодолеть трудности, мало одного отличного знания техники. Мало, – повторил он, вставая, – нужна ещё воля. Твёрдая большевистская воля, – и, окинув всех быстрым взглядом, добавил: – А мы кто? Разве мы не партийные и беспартийные большевики? А где это было, чтоб они перед трудностями отступали!? Да. нет таких крепостей, которых большевики не могли бы взять. – И, хлопнув по плечу нахмуренного Орлова, спросил: – А ну, скажи, кто это сказал?

Орлов на мгновение остановил на нём понимающий взор, ответил:

– Товарищ Сталин.

– Так то-то же, – и, видя оживление пилотов, он по– отцовски сказал:

– Ну, а сейчас, товарищи, пора и койки занимать. Пошли! – и, уходя последним, он щёлкнул выключателем.

В помещении, где расположились на ночлег пилоты, было тесно и тихо. Казалось, все спали.

– …А знаешь, Коленька, – вдруг зашептал Орлов, – что, если махнуть сюда, – поднимаясь с кровати. Орлов запалил спичку.

Рожков повернул лицо на бледно освещённую карту, по которой ноготь Орлова прочертил линию, уходящую далеко на юг.

– Без нас там уж были, – глухо пробасил он, также охваченный бессонницей.

– А мы ещё раз проверим, – сдвинув к переносице брови, настойчиво повторил тот.

– Дайте же спать! – прозвучал недовольный голос в противоположном углу.

Орлов промолчал и только пристально посмотрел сквозь тёмное окно, за которым тихо шумело море.

* * *

Орлов, словно вихрь, вылетел от командира. Сияющий и радостный, он искал во дворе Рожкова и, увидев его, призывно замахал рукой.

– Ну, Коленька, всё в порядке! Полетим, как вчера ночью решили.

Вскоре они покинули остров.

Под крылом мелькали знакомые морские пейзажи. То блестела прозрачная с серо-зелёными переливами вода, над которой вставали горбатые, белые ледяные бугры. Меж этих зубчатых хрустальных громад, направляясь на северо-восток, ползал ледокол, волоча за собой извилистый хвост чёрного дыма. То встречались полосы мелкобитого льда, ледяные поля, вода и снова поля.

Орлов внимательно разглядывал пестрящий под собой колорит, изредка кося взгляд в сторону самолёта Рожкова. Рожков в свою очередь, кроме всего, следил и за ним.

Находясь на значительном расстоянии, два лётчика просматривали широкую полосу и страховали один другого.

Вдруг самолёты, нарушая параллельность курса, стали сближаться. Оба экипажа одновременно заметили льдину с людьми. И вот они уж кружат над ней.

Орлов, как старший, должен садиться первым.

Он быстро прикидывает размер и прочность льдины, по которой врассыпную бежали рыбаки. Определив направление ветра, лётчик заходит на посадку. Орлов держится внешне спокойно, но выдаёт непослушное сердце, оно не меньше радо, чем рыбаки, и, стеснённое в его груди, готово выскочить.

– …Далеко, далеко же вас унесло, – здороваясь с рыбаками, тоном удивления сказал Орлов. Он пристально вглядывался в похожие друг на друга, заострённые и ещё больше почерневшие лица.

– Занесёт, – протяжно заговорил старший, почёсывая рыжую щетину на щеке, – верховый-то, как бес сорвался. Благо, ещё лошадка была. Кончили и её, – словно оправдывался он.

– Эх! – хватаясь за голову, сказал Орлов. – Так в самолётах же посылки. Выгружайте!

– Ну, как быть? – советовался Орлов, пока рыбаки увлекались посылками.

– Самый близкий берег – форт Шевченко, – стуча пальцем по планшету, сказал Рожков, – туда и надо вывозить.

– Да, пожалуй, так, – согласился с ним Орлов.

– Но как? Разве двумя машинами вывезем? Расстояние около шестидесяти километров, а рыбаков тридцать три. – И, глянув на часы, Рожков удивлённо вскрикнул: – Ой, да времени-то совсем мало остаётся!

– А вот так, – после недолгого раздумья отрывисто заговорил Орлов.– Снимем передние бензобаки, что лишнее выгрузим и будем брать побольше рыбаков. Одного – я посажу в нос, где бак стоял, другого – на сиденье механика и двух – на пассажирское место.

– Что!? Это же бред! – вскипел Ковылин. – Надрывать мотор! Да и мыслимо ли это?! Зачем такой риск?!

– Кстати, Миша, – продолжал свою мысль Орлов, – тебе рисковать не придётся. Назначаю тебя комендантом пловучего аэродрома. Надеюсь, порядок будет полный. А ты, Коленька, – обратился он к Рожкову, – забирай для начала двух и механика. Оставим Глебова в форте, он там будет принимать и обслуживать нас.

– Пётр, это уж слишком, – невозмутимо возразил Рожков. – Многовато, – разведя руками, закончил он.

– Да вы только подумайте. Безумие! – не унимался Ковылин. – Наставление забыл!

– Ну, если уж так, – раздражённо выпалил Орлов, – то в наставлении не сказано, что можно бросать гибнущих людей на произвол судьбы. Нужно принять такие меры, чтоб и людей спасти и себя не подвергать опасности. Вот мы их и предпримем. Так облегчим самолёты, чтоб смело брать больше рыбаков.

– Товарищи! – убедительно продолжал он. – Другие самолёты сегодня нам не помогут. Ледоколу также не дойти. Вот они! – указал он на рыбаков, достававших продукты из мешочков. – Разве можно их бросать сегодня. У них вся надежда – это мы. Завтра… – он задумался и тихо произнёс: – завтра, может, и помошь будет не нужна. – И, вновь повысив голос, продолжал: – Надо не рисковать, а знать возможности машины. Уметь использовать их полностью в нужный момент. А вспомните спасение челюскинцев! Какую находчивость проявляли пилоты, стараясь быстрей увезти со льдины людей. Вспомните! Как возил Молоков, Водопьянов?! – он торжествующе обвёл приятелей быстрым взглядом.

– Да что митинговать! Видим положение людей. Возить надо скорей, время-то не ждёт, – вставил Рожков.

– Вот это дело говоришь, Коленька! – обрадовался Орлов. – Ну, приступим!

– Вот вы, вы садитесь, – и, внимательно взвешивая на глаз рыбаков, Орлов отобрал ещё двоих.

– Э-э-э! – обидчиво протянул старший. – Так, товарищ лётчик, несподручно. Сами говорили, чтоб я порядок соблюдал. Мы жребий тянули. Список вот составлен, кому первым лететь. Со дня на день вас ждали, не теряли надежды и на вот тебе… Нет уж давайте по списку, – протестовал он.

– По списку. Конечно, по списку, чего ещё там… – шумели ловцы.

– Федот… – и Орлов от неожиданного протеста задумался, подыскивая понятные для рыбаков слова.– Понимаешь, Федот, обстановка изменилась. Видишь, по скольку сажаю. Вот наперво и беру, кто поменьше и полегче.

Старший нахмурил брови, и они сошлись у переносицы, повиснув над глазами сплошной красноватой бахромой. Молча повернулся он к толпе, и по его взгляду поняли рыбаки, что спорить напрасно.

– Ну, как вам лучше, так и делайте, – сказал он Орлову и попрощался с отлетающими ловцами.

Резкий, звенящий гул мотора оглушил провожающих. Самолёт вздрогнул и понёсся, скрываясь за снежным вихрем, подымаемым со льда.

Ковылин сначала заслонил лицо ладонями: снежная пыль летела в глаза; потом нетерпеливо отбежал в сторону и, припав на одно колено, не спускал глаз с самолёта. Он особенно переживал необычный взлёт. Вот самолёт пробежал половину ледяного поля, а колёса не оставляли его, упорно продолжали катиться. Механик, расширив глаза, с затаённым дыханием измерял быстро сокращающееся расстояние между самолётом и обрывом льдины. Со стороны можно было заметить, как Ковылин медленно и тяжело выпрямлялся, будто этим он отрывал самолёт, а он всё бежал и бежал… Вот белёсая полоса, всё уменьшаясь, стала похожей на шоссе, на тропинку, на пояс и… Ковылин на мгновенье закрывает глаза и, открыв, видит свою краснокрылую машину. Она медленно, но уверенно уходит всё выше и выше от тяжёлых зелёных волн.

– Уххх! – вздох облегчения вырвался из его груди. Ковылин ощутил на себе всю невидимую тяжесть работы командира, инженера, диспетчера и других наземных работников, выпускающих экипаж в полёт, и так же вот переживающих за благополучие его.

– Да, не легка наземная работа. – Ковылин взглядом искал сочувствия у Рожкова, возбуждённо продолжал: – Это же стальные нервы нужно иметь, чтоб вот так наблюдать за каждым из нас.

– Эх ты, голова, – усаживая рыбаков, спокойно заговорил тот. – С чего разошёлся? Верь, лётчик чувствует машину, как себя.

– Сам-то, Коленька, ты голова! – обидчиво выпалил Ковылин. – На чувствах не вытянешь. Соображать надо!

– Ну, вот и договорились, – примирительно подхватил пилот и приказал запустить мотор.

Вскоре покинул льдину и Рожков.

Ковылин, оставшись на льдине, чувствовал себя, как и подобает коменданту, по-хозяйски. Он осмотрел её и негромко заключил:

– Да, при нужде и это аэродром, а лучше бы по возможности избегать таковые.

Затем прошёлся по следу, начерченному колёсами, и когда увидел, что две параллельные линии внезапно исчезли на приличном расстоянии до края, льдины, успокоился. Возвращаясь, Ковылин загибал пальцы, спрятанные в карманы куртки. Он считал рыбаков.

«Со мной двадцать восемь, – размышлял он, – так, ещё четыре рейса, и все на берегу будут».

Вдруг раздался сухой раскатистый треск.

– Что это?! – удивлённо спросил он .старшего.

– Вон видишь, – и Федот повёл рукой вдоль образовавшейся трещины, – зыбь ломает лёд, глубина большая. – пояснил он.

Ковылин задумался, наблюдая за медленно уплывающей, как паром, льдиной, и решил помочь пилотам.

– Костёр! Костёр надо! – повелительно сказал он ловцам.

Рыбаки быстро принялись рубить вмёрзшую лодку и конвейером подносить щепы.

– Кладите здесь! – механик облил их бензином из снятых баков, чиркнул спичку и пламя, гулко зашумев, вскинулось, играя огненными змейками. – Ну вот и приводной маяк для самолётов, – успокоенно сказал механик.

Через час с. небольшим вернулся Орлов. Механик приготовил четверых ловцов и бегло осмотрел самолёт.

– Куда четверых! Мотор надрывать! – в шутку запротестовал Орлов.

– Да что ты, командир, право! – обижаясь, начал Ковылин. – Кто старое помянет, тому глаз вон – до мотора ли сейчас. Торопись, время в обрез, видишь полаэродрома у меня оттяпало.

– Ну, то-то, – улыбнулся Орлов, – а за костёр спасибо, – и дал мотору полный газ.

Ковылин также быстро отправил во второй рейс и Рожкова. С каждым отлётом заметно меньше оставалось на льдине людей. И вот, наконец, он оказался сам четвёртым.

Ковылин как-то вдруг почувствовал себя беспомощным. «А вдруг не вернутся», – пронеслось у него в голове, и он беспокойно оглядел пустой, подёрнутый дымкой горизонт, откуда должны появиться самолёты. Повернулся на горевший в бордово-оранжевых красках запад, где большое, уставшее красное солнце, казалось, вот-вот нырнёт в море. Ослеплённый, он потёр глаза и увидел старшего с двумя рыбаками, спокойно разбиравших своё добро. «Как же они почти две недели на этой льдине, которая беспрерывно всё раскалывалась на части, блуждали в море», – пытался он представить всё это себе.

– Летят! Слышите? – и Ковылин, прислушиваясь к нарастающему гулу, смотрел в довольные, как и у него, радостные лица рыбаков.

– Поддать огоньку!

Рыбаки подбросили остатки дров, а механик плеснул бензин. Мгновенно, как из вулкана, с шумом взвился огненный столб. Ветер колыхнул его, вытягивая светло-жёлтые языки.

Один за другим на льдину сели самолёты.

Ковылин на радостях ещё плеснул. Костёр яро забушевал и, казалось, слился с огнями заката.

– Ну, Коленька, последних берём! – Орлов, глазами, полными восторга, смотрел, на размещавшихся в кабины рыбаков.

– Да, последние, – сдержанно ответил тот, – жаль вот до острова далеко.

– Поди, и там уж знают! – с таким же жаром продолжал Орлов. – Такую радиограмму не задержат.

Рожкова, как и Орлова, взволновали последние минуты на покидаемой льдине. У него было тепло и светло на душе так же, как от этого бушующего костра. И вдруг лопнуло его сдержанное спокойствие, и продолговатое лицо озарилось улыбкой. Он бегло глянул другу в глаза и смутился, махнул рукой и направился к самолёту.

Солнце огромным, раскалённым шаром легло на горизонт. Медленно утопая в море, оно сверкнуло последним лучом по крыльям, распластанным в воздухе. Казалось, что волна захлестнула светило. А самолёты, преодолевая упругие рывки разгулявшейся моряны, уверенно приближались к возвышенному берегу Мангишлака.

ПО ТОНКОМУ ЛЬДУ

Колонна санных подвод, огибая зубчатые торосы, вырастающие на пути, катила по заснеженному льду, к большому рыбацкому стану, за которым тёмным провалом виднелась широкая разводина. Подъехав к кошам, сани круто разворачивались, и с них проворно соскакивали рыбаки. Одни сразу же стали распрягать лошадей, окутанных испариной после тяжёлого пути, другие, не спеша, выкладывали на лёд белорыбицу.

– Нынче хорошо погреемся, – сказал кто-то из рыбаков.

– Как не погреться, первый раз за столько дней оно горячее такое, – щурясь на солнце, проговорил вслед ему парень с веснущатым лицом. – Весна уже не за горами, морозы сшибает…

К ловцам, возвратившимся с переборки сетей, развалистой морской походкой шёл «атаман» – так звали опытного, бывалого рыбака, руководителя группы.

Под дублёным полушубком, перетянутым кушаком, выпирали его широкие плечи и высокая грудь. Плотно надвинутая на голову шапка-ушанка делала его смуглое лицо совсем круглым.

– Ну, как улов? – попыхивая самокруткой, добродушно заговорил он.

– Поймали немного, – разгибаясь и вытирая о себя мокрые руки, отвечал звеньевой.

– Табачку, Гурьяныч, дал бы, – помедлив, спросил он, глядя на дымящую папиросу.

– Вот уж чего нет, того нет, – развёл руками «атаман» и продолжал: – На, докури… Сам знаешь, Егор, что мы не у тёщи в гостях. Вон она какая, – показал он на темневшую невдалеке полосу воды.

Двадцатикилсметровая «разводина» легла как пропасть, отгородив путь к «стоячей уторе»[2].

– Её ведь сразу-то не обойдёшь, не перескочишь. Да и нас немало – пятьдесят душ. На всех какие нужны запасы! А сколько времени мы уже в «относе» живём? – и, чувствуя убедительность сказанного, с улыбкой ждал ответа.

– Шестнадцать дней, – опуская воспалённые веки, отвечал Егор.

– Ну, ничего, Егор, крепись! Сегодня самолёты махорочки нам подвезут, – отходя, торжественно закончил старший.

– Тсс! – вдруг предупредительно произнёс «атаман», призывая к порядку. – Никак летят. – И сквозь морскую тишину тихо просачивалось где-то далёкое урр… урр… урр…

– Да вон они! – наконец раздался радостный голос ловца.

Рыбаки, бросив все дела, с волнением следили за полётом стальных птиц. Самолёты летели вдоль разводины…

Перепадавшие морозные дни затягивали полосу воды прозрачной ледяной коркой. Она тянулась, как широкая река, на три сотни километров к северо-востоку. По бокам, словно меловые берега, простор её ограничивала ледовая кромка. Один такой ледовый берег соединялся с материком, другой, где жили рыбаки, уходил в морские дали. Не раз, пересекая разводину, лётчики снабжали жителей ледяного острова хлебом, фуражом, дровами, а рыбаки продолжали лов рыбы.

…Самолёты сели на льдине. Орлов вышел из кабины и торопливо направился к кошарам. Рожков, распахнув комбинезон, не спеша шёл за ним.

В меховом комбинезоне, с широкими лохматыми унтами на ногах и такими же рукавицами на раскинутых в сторону руках Орлов походил на вздыбившегося медведя.

Его окружили ловцы.

– Выходить на ту сторону надо, – энергично заговорил Орлов.

– Как дорога? – быстро, с затаённой надеждой спросил «атаман».

– Подкрепило, – отвечал Орлов. – В разводине молодой лёд спаял обрывки старых ледяных полей. По ним и будет дорога, – продолжал он и стал вырисовывать на снегу схему пути.

Все, нагнувшись, внимательно следили, как он выписывал зигзаги меж параллельных линий.

– Нет, этого для вас мало, – поднимаясь, сказал Орлов. – Вот что, старшой, давай слетаем. Посмотришь сам и решишь.

«Пожалуй, верно», – подумал тот и окрикнул стоявшего позади ловца. – Иван! Пешни захвати, тоже полетишь, – направляясь к самолётам, приказал он кряжистому рыбаку.

Со льдины наблюдали, как два самолёта извилистым путём удалялись к «стоячей уторе».

В напряжённой тишине потянулись томительные минуты. Рыбаки давно ждали этого часа. Сейчас он близок. И каждый ясно представлял себе, как он пойдёт по оцепенелым в разводине лавам, как выйдет на «стоячую утору» и по ровной дороге двинется к родным берегам, родному селу, дому, семье…

Гул моторов, доносившийся с берегов, опрокинул тишину. Самолёты, планируя, скользили вниз, как сани по невидимой крутой горе.

Толпой повалили ловцы к самолётам.

– Ну, что? – спрашивали они.

– Время такое, что ждать нельзя, надо выбираться. На «молодик» ходили мы с Иваном, – потирая щёки, говорил «атаман».

– Прорубали его, вот толщина какая, – показал Иван плотно сжатые четыре пальца.

– Выдержит, ходили по такому, – раздавались голоса. – Теперь уж лучшей дороги не дождаться, – настаивали все рыбаки. – Веди, Гурьяныч, веди!

– Где по старым льдинам пойдём, а где «молодик» слоями лежит, он покрепче, так и пройдём, – заключил старший и дал команду собираться.

Сборы были недолги. Караван в тридцать подвод вытянулся извилистой цепью. Лошади стояли в нервном ожидании похода, долбя подковами лёд.

Вот тронулась первая пятёрка, вслед за ней остальные.

Тишина разлилась в покинутом лагере. На льду остались покосившиеся камышовые заборы, чёрные пятна от разобранных кошей.

Орлов и Рожков поочерёдно вылетали, управляя движением каравана.

Передние были на подходе к кромке «стоячей уторы», где пилоты ожидали их. Среди чёрной движущейся цепи постепенно вырисовывались силуэты санных упряжек. Вот они уже совсем близко. Слышны были голоса людей и отрывистые лошадиные всхрапы.

– Петя, пора лететь домой, смотри, шарик-то низко, – сказал Рожков, показывая Орлову на повисшее на западе солнце. – Теперь, считай, что дошли, – добавил он.

– Подождать надо, – смотря в сторону каравана, отрывисто ответил Орлов.

Передняя лошадь бежала резво. Вдруг она упала. В сторону отскочила другая и тоже упала…

– Тонут! – не своим голосом закричал Орлов. – На помощь! – на бегу крикнул он товарищам.

Прогретый солнцем, молодой лёд рушился под тяжестью подвод. Лётчики подбежали, когда уже восемь лошадей беспомощно вскидывали головы над коркой льда. Ловцы бегали вокруг, ещё не решив, что предпринять.

– Спокойно, товарищи! Спокойно! – вдруг прогремел над паническим гамом голос «атамана». – Спокойно, говорю! – подняв обе руки и потрясая ими, продолжал он. – Подводы оставьте на месте! Люди ко мне!

Стали выпрягать провалившихся лошадей. Затем привязывали за хвосты, за гривы верёвки. За концы бралось по нескольку человек и тащили…

Гладкий, как зеркало, лёд не создавал ногам опоры, и люди скользили к майне.

– Пешни сюда давай, пешни! – кричал кто-то.

Для опоры вбивали пешни, но и они, прорезая молодой лёд, уходили к майне. На лёд выступала вода, и становилось ещё более скользко. Неотступно стоя в воде, напрягаясь изо всех сил, все тащили провалившихся коней. Вот на поверхности льда не надолго покажется спина лошади и тут же снова исчезает – конь валится под обломившимся льдом. Ещё и ещё усилие, и вновь животное на поверхности. Люди продолжают тащить быстрей, лёд прогибается, но не успевает проваливаться. На старой льдине останавливаются. Лошадь вскакивает, раскидывая в стороны брызги.

Особенно долго мучились с одним крупным конём. Он, словно понимая старания людей, помогал выбрасывать на поверхность себя, но тонкий лёд тут же рушился, и его могучая, будто лакированная, серая туша скрывалась в холодной темнозеленой воде.

– Хватит, бесполезно, – взглянув на часы, скорбно сказал «атаман». – Не жилец он теперь: застыл весь.

Конь будто понял его слова. Высоко вскинул красивую голову, заглядывая людям в глаза своими огромными, чёрными, горящими глазами. И вдруг, как подстреленный лебедь, он клюнул носом воду. Отфыркнулся и снова клюнул. Всё глубже погружаясь, он вскоре исчез. На воде медленно таяли белые пузыри.

Поочерёдно вытащили остальных лошадей. Осторожно, в одиночку, распряжённых, их перевели на «стоячую утору». Сани рыбаки перетаскивали сами.

Караван быстро принял прежний вид и по наезженной дороге уходил на берег.

Лётчики с самолётами остались на кромке льда под прикрытием тёмной ночи.

Дул свежий ветер.

– Что ж, будем устраиваться, – сказал Орлов, когда затих удалявшийся шум каравана.

– Что поделаешь, надо, – отозвался Рожков. – Я на кромке видел пласты наторошенного льда толщиной сантиметров в пять. Хороши они для «дома» будут, – продолжал он.

Орлов поддержал его.

Закипела работа. Вскоре соорудили ледяной дом. Правда, он был без крыши, но всё же служил неплохой защитой от пронизывающего ветра.

– Ну-с, – входя в это жильё, произнёс Орлов, – следует новоселье отпраздновать.

– Не нами такой порядок заведён и не нам его отменять, – весело подхватил Рожков и ловко на пальцах смастерил воображаемую стопку.

Усаживаясь, все дружно смеялись.

– Это у нас, Коля, имеется, – и Орлов показал на ящик с неприкосновенным запасом, который вскрывали механики.

Обедали и ужинали сразу, в необычной обстановке. В консервных банках неровным пламенем горел бензин.

– Светить – не светит и греть – не греет, – как бы обижаясь, проговорил механик Рожкова, протягивая ближе к огню ноги с намокшими унтами.

– Ты прав, – поднимаясь, сказал Орлов и вышел.

Ни звёзд не увидел он на тёмном куполе неба, ни блуждающего огонька на затерявшемся горизонте. Всё исчезло под чёрным крылом ночи.

Только, как далёкий маяк, тускло пылал ледяной «дом», причудливо разливая свет меж трещин вокруг, как-то сказочно окрашивая его. А поверх в тусклом зареве, как из волшебного очага, дымилась снежная пыль. Ветер кружил её и бесконечно бросал в ненасытную чёрную пасть ночи.

Зябко пряча голову в воротник, Орлов вернулся.

Нескончаемо тянулась холодная ночь. Не раз ходили на кромку льда, к самолётам, и снова собирались вокруг коптящего огня… Невольно кое-кто, утомившись, сидя засыпал. И тогда его ожидала весёлая неприятность: размалёванный сажей, он тут же просыпался под общий смех товарищей. Орлов, как ни крепился, всё же не заметил, когда ему навели бородку клином и завитые усы…

Наконец-то наступил рассвет. Он вернул людям бодрость и энергию. Будто и не было этой бессонной ночи. Оживлённые, они работали у самолётов. Бортмеханики быстро проворачивали винты, засасывая горючее в цилиндры, затем рывками толкали их с компрессии, а пилоты яро крутили пусковое магнето. Много раз повторялось то же самое, но захолодевшие моторы упорно не запускались.

Намучившись, Орлов сердитым взглядом окинул мотор и вылез из кабины.

Так же молча к нему подошли остальные.

– Надо бы факелы поделать. Да из чего только? – проговорил в раздумье Орлов.

– Найдём! – отозвался его механик. Поняв замысел пилота, он проворно сбросил с плеч комбинезон.

– Вот, – бросил он снятую байковую рубаху и стал натягивать свитер на обнажённое тело, принявшее вид гусиной кожи.

Орлов заботливо принялся помогать быстро одеться Ковылину, а Рожков с Глебовым накручивали клочки рубахи на рукоятки ручников, отвёрток. Крутили на всё, лишь бы огонь не обжигал руки.

– Греть! – приказал Орлов.

Самолёты развернули «хвостом» на ветер.

Все четверо быстро поднесли полыхавшие факелы к цилиндрам.

– Верхний, верхний цилиндр грей! – басовито кричал Рожкову Ковылин.

Ветер раздувал пламя, оно гудело, будто форсунка, облизывало ребристые головки цилиндров.

В аэропортах так моторы не греют, а на кромке льда это был единственный выход.

– Хватит греть! – опять раздался бас, и брошенные факелы зашипели на снегу.

Дорога была каждая минута.

Орлов сидел в кабине, а механик быстро проворачивал винт.

– Контакт! – крикнул он, резко дёрнув книзу винт.

С упоённо довольным видом, вытирая потное лицо, Ковылин смотрел, как вылетали сизые дымки от ритмично работающего мотора. Прогрели и так же запустили мотор второго самолёта. Вскоре машины, рассекая холодный воздух каспийского неба, парили в нём, а под упругими крыльями расстилался скованный льдами; грозный седой Каспий.

НА РАЗВЕДКЕ ТЮЛЕНЯ

В колхозах тюленщики только ещё начинают говорить о предстоящем зимнем промысле, только ещё готовят флот, а каспийские лётчики уже ведут над морем разведку, определяют места будущих залёжек тюленя.

В это время море покрыто тонким прозрачным льдом, но воздушный разведчик замечает во льду множество миниатюрных лунок, похожих на пробоины от брошенных ребятишками камней для пробы первого льда.

Это «продухи», которые делает тюлень. Гоняясь в воде за рыбой, он через каждые 10-15 минут всплывает, сильной челюстью пробивает молодой лёд и через это отверстие дышит. По количеству «продухов» лётчики и намечают место будущей залёжки морского зверя.

День ото дня лёд крепнет, и тюлень старательно поддерживает пробитый им «продух», который увеличивается до полметра в диаметре и превращается в «лазку». Тюлень свободно выходит на лёд, а при опасности ныряет в «лазку».

Ветры ломают льды, перемещают тюленьи залёжки. Лётчики находят их вновь.

В конце января наступает период щенки тюленя. На льду появляются «белки» – пушистые, беложёлтые, с круглыми, чёрными, как уголь, глазами.

И, наконец, наступает первое февраля – в этот день, как обычно, начинается бой тюленя, на льду раздаются первые выстрелы…

* * *

В поселковом клубе людно, шумно. Собрались тюленебойцы, кормщики, капитаны промысловых моторных судов. Все с нетерпением ожидали пилотов, только что прилетевших с разведки.

Наступил канун выхода на тюлений промысел. Этот день в посёлке Баутино проходит особенно оживлённо и празднично.

Морозы крепким льдом сковали рассеянный по бухте промысловый флот. В течение многих дней трудились тюленебойцы, пешнями окалывая лёд вокруг своих судов и по одному сводили их в караван. Затем пробили во льду прямую дорогу к морю. И вот в замёрзшей бухте в длинный ряд выстроились суда, готовые к отплытию. А люди собрались в клубе послушать воздушных разведчиков о размещении залёжек тюленя и подходах к ним.

Наконец, автомашина доставила пилотов. В лётных костюмах, нарумяненные холодом, они тут же направились на сцену. Слово получил начальник авиаразведки Карамшин.

Протирая запотевшие стёкла пенснэ, Карамшин заговорил живо и увлекательно.

Орлов и Рожков, утопая в табачном дыму, наблюдали за Карамшиным. Он то водил рукой по большой карте Северного Каспия, то резко поворачивал к слушателям обветренное продолговатое лицо с быстрыми, чёрными глазами. Он горячо убеждал тюленебойцев идти в указанные авиационной разведкой места, а не вслепую лезть в лёд, доверяясь своим чувствам. Окончив, Карамшин повторил то же самое на казахском языке.

Бодрые, воодушевлённые тюленебойцы покинули клуб и в ту же ночь вышли в море.

…На другой день пилоты стали указывать путь тюленщикам. Они наблюдали, как флот, растянувшись вдоль кромки, искал «лазейки», чтобы пройти вглубь ледяного поля.

Орлов сделал два резких крена влево. Рожков, поняв сигнал, отвалил от него в другую сторону. Наметив себе несколько судов, он занялся проводкой их по разводинам к залёжке тюленя.

Орлов продолжал полёт. Вдруг он увидел, что группа судов удалялась на запад, не замечая большой залёжки зверя. Орлов быстро снизился и произвёл посадку на льдину. Вскоре сюда подошёл «мотор».

– Что же мимо тюленей проходите? – обратился пилот к капитану. – Вам же говорили, что в районе «Горбочка» залёжка есть.

– А мы хотели пониже спуститься, – оправдывался капитан, – там мы в прошлом году хорошо охотились… Ну, а как к «Горбочку»-то нам под силу будет пробраться? – немножко переждав, спросил он.

– Вполне, – уверил Орлов. – Нужно будет сначала обогнуть вот эту льдину, а затем по разводине близко к залёжке подойдёте.

– Ну, спасибо, – поблагодарил капитан и собрался уходить.

– Нет, ещё не всё. Вот когда в залёжку вас втащу, – говорил Орлов, – тогда и скажете спасибо. А сейчас сообщите остальным, чтобы следили за мной.

И, не медля, Орлов сел в машину.

Самолёт несколько раз подлетал к дымившим «моторам», описывал круги, пролетал над ними и уходил вперёд, вилял по изгибам разводины. Но вот тюленебойцы энергично замахали руками.

Орлов понял, что они уже видят залёжку и полетел дальше…

* * *

Зимний промысел тюленя был в разгаре.

Зверобойный флот растянулся вдоль кромки льда. Тюленебойцы, вооружённые ружьями, баграми и другим охотничьим снаряжением, смело покидали свои суда – «тюленки». Порой они уходили по ледовым полям за десяток километров к залёжкам морского зверя. Там прятались за ледяным навалом и наблюдали, когда тюлени появятся из «лазок». Выждав удобный момент, начинали бой… На льду всё гуще чернели туши морского зверя. Колхозники острыми ножами отделяли шкуры со слоем жира от мяса и волоком тянули «обелованных» тюленей к своим судам.

Такие картины наблюдали Орлов и Рожков, возвращаясь, с разведки залёжек тюленя.

Далеко позади остались последние «тюленки». Внизу под крылом потянулась запорошенная снегом ледяная пустыня. Сверкая на солнце, она слепила глаза.

Но вот на льду что-то зачернело. Приближаясь, лётчики увидели человека, идущего с багром и перекинутым через плечо ружьём.

«Тюленебоец, тюленя ищет», – скачала подумали они.

«Нет, что-то не то, – мелькнула затем мысль у Орлова. – Ни лодок нет близко, ни санных упряжек… Надо вернуться».

Самолёты опустились на лёд. К ним подошёл казах-тюленебоец. В лёгкой одежде он походил на хозяина, вышедшего встретить гостей.

– Что здесь делаешь? – спросил Рожков. Казах не мог ответить им по-русски и только усиленно жестикулировал.

– Понятно, заблудился, – сказал Орлов и пригласил его сесть в самолёт.

Под вечер пилоты приземлились на острове, где обосновался один из рыбацких колхозов.

Необычный пассажир оказался жителем этого острова, и, вступив на родную землю, он весь сиял в улыбке на широком бронзовом лице. Обнажая белые зубы, он без конца повторял: «Айда! Айда!» – увлекая лётчиков к посёлку.

Вскоре встретился сам председатель колхоза, высокий, средних лет, с чёрными свисающими усами казах.

– Это наш колхозник Дюсендибаев с 15-ой «тюленки». Ушёл он сегодня рано утром на промысел, увлёкся и заблудился…

На следующий день, Дюсендибаев летел обратно. Подлетая к «тюленке», Орлов заметил полуспущенный на мачте вымпел – сигнал о случившейся беде.

Завидев самолёты, люди выскакивали на лёд, бегали, махали шапками, привлекая внимание лётчиков.

Самолёты ещё катились по гладкому льду, а люди бежали к ним. Расстроенные, они начали было рассказывать о своей беде, но тут увидели тюленебойца – и в растерянности смолкли. Они не сразу поняли, что это он, их товарищ, но вдруг, повеселев, кинулись к нему и повели на «тюленку».

Старый кормщик с редкой, торчащей бородкой был особенно рад спасению тюленебойца.

– Ой, спасибо вам, спасибо! А мы уж думали – погиб он, – без конца повторял кормщик.

Лётчики, рассказав зверобоям о новых залёжках зверя, вылетели продолжать наблюдения за ходом промысла…

* * *

– Смотри! Ледокол! – восторженно сказал бортмеханик Ковылин и показал на грузно осевший в воду гигант.

– Ледяной бугор это, – хмуро ответил Орлов…

…Вчера над морем пронёсся штормовой норд-вест. Он разорвал ледяную кольчугу, укрывавшую водную гладь. И запенилось море, понесло ледовые поля… Они сталкивались, разбивались, осколки их кружились в кипящем море. Иные льдины, переворачиваясь на ребро, цеплялись за грунт, на них наседали другие. Всё это громоздилось, с диким грохотом осыпалось, оставляя заострённые вершины ледяных бугров.

Под крылом самолётов-разведчиков проплывали заснеженные ледяные поля. На некоторых из них виднелись вытянутые в длинную линию круглые лунки – там унесённые ветром порядки сетей.

Меж таких ледяных полей образовалась масса озёр самых причудливых форм. Зеленоватые волны там набегали одна на другую, ударяясь о ледяные бугры, как о борта огромных кораблей.

«Ну вот и заново всё начинать, снова залёжки искать», – подумал Орлов и посмотрел налево, где виднелся самолёт Рожкова, а внизу пробегала кромка льда с резкими изломами и крутыми поворотами; справа, теснясь, спускались на юг ледовые поля. Впереди открывались всё те же пейзажи зимнего Каспия.

Вдруг неожиданно взметнулись взбудораженные шумом мотора беркуты. Махая длинными крыльями, они описывали круги над островерхими ледяными буграми.

– Значит, где-то недалеко должна быть тюленья залёжка, – подумал пилот, провожая взглядом огромных птиц.

Вот на одной из льдин показалось круглое отверстие – это лазка, в которую ныряют тюлени. Пилот и механик насторожились, но тюленя не было видно. Ещё южнее удалялся самолёт…

Вдруг на льдине всколыхнулась чёрная масса. Она, меняя форму, медленно разползалась. Теперь было ясно видно тюленей. Одни неуклюжими прыжками направлялись поближе к торосам, другие переваливались в воду.

Тюленей становилось всё больше и больше… Залёжка найдена вновь.

– Вот теперь, Миша, ледокол непременно надо найти, чтобы он флот сюда затащил, – сказал Орлов и перевёл взгляд на горизонт.

Вскоре пошёл снег. Сквозь белёсую занавесь проглянуло курчавое облачко дыма.

– Там и будет ледокол, – и пилот уверенно развернул самолёт.

Вот уж корабль оказался в центре описываемого самолётом круга. Он медленно полз, как гигантский утюг, давил своей тяжестью лёд. Мелкие обломки льда тянулись вдоль его железных бортов к корме, где смешивались с бурлящим белым крошевом.

Многие из команд были рады случаю покинуть наскучившую тесную корабельную палубу. Группа матросов быстро спустилась на лёд. На ходу застёгивая новенькие светложёлтые полушубки, моряки спешили к самолётам. Среди них выделялась крупная фигура капитана. Высокий, широкий в плечах, в белковой шапке, одетый в дублёный полушубок и валенки, он напоминал известного капитана Воронина.

«Как полярники одеты», – подумал Орлов, смотря на их тёплую одежду.

Придерживая дымившую трубку, капитан поздоровался с пилотами и стал приглашать пилотов к себе.

– Прошу, прошу ко мне на корабль, – раздавался его отрывистый хриповатый голос. – Поговорим, чайком погреемся. Небось, замёрзли. Холодновато у вас там, – и он пальцем показал ввысь.

– Благодарю, – ответил Орлов, – времени у нас маловато. Поговорим здесь, а погреемся дома. Да и погодка что-то хмурится, – добавил он, недовольно осматривая потемневшее небо, сыпавшее мокрый снег.

– Ну, послушаем вас здесь, – согласился капитан, сдвинув шапку на затылок.

Орлов и Рожков подробно рассказали о найденной залёжке тюленя, о зажатых во льдах судах, о том, как добраться к ним.

– Петя, смотри, что это?! – спросил Рожков, повернув товарища в сторону самолётов. Орлов увидел, как самолёты слегка покачивались, словно они стояли на гигантских весах, поднимая и опуская один другого.

-Трещина между ними, – спокойно сказал Орлов. – Это не страшно, ветер «прижимный», льды не отнесёт.

– Ну, спасибо, теперь мне всё ясно, – благодарил капитан, – а всё же поторапливайтесь, уплывут ваши самолётики, и придётся мне гоняться за ними, – шутя закончил он.

Рожков, перешагивая трещину, услышал голос Орлова:

– Ты, Коленька, не отставай. Держись ближе. Пойдём вдоль кромки на остров.

– Есть! – громко ответил Рожков.

Самолёты устремились вперёд. Небо было тёмное, беспрерывно сыпался мокрый липкий снег, заслоняя ориентиры. Залепило смотровые козырьки и очки. Лётчики, сбросив очки, смотрели поверх козырьков. Ветер резал глаза. Всё меньше становилась видимость. Орлов, склонив голову за борт, следил за извилистой ледовой кромкой. Справа по борту она отделяла чёрную с пенистыми полосками воду, а слева – ледяные поля.

А снег всё лепил и лепил…

Самолёты покрывались льдом, который «шершавил» гладкую поверхность крыльев и утяжелял их. Вопреки желанию пилотов, машины теряли скорость.

Приближались к ледяным торосам. Орлов взглянул на торчавшие внизу глыбы и быстро дал мотору полную мощность. Напрягаясь, мотор загудел ещё сильнее и, казалось, он вот-вот разлетится на части. Но это не помогло. Самолёт лишь ненадолго приподнялся, а налипающий лёд вновь потянул его вниз. Как в лихорадке, задрожали все части самолёта. Орлов, осматриваясь, заметил удобную для посадки льдину и «плюхнул» на неё самолёт. За ним сел и Рожков.

Лётчики тут же принялись быстро сбивать лёд. Верёвками, рукоятками бортового инструмента они били по самолётам.

– Ну, теперь недалёк наш путь, – сказал Орлов, когда наледь была счищена.

Взлетели.

Вновь постепенно нарастал лёд. Совсем исчезла видимость. – Не вижу Рожкова, – крикнул механик.

– Приотстал, – не отвлекаясь от мелькающей кромки, ответил пилот.

Орлов ещё два раза сажал свою машину. Отбивали с механиком наледь. Снова взлетали и, наконец, приземлились на острове.

Вечерело. Рожков всё ещё не появлялся. Обеспокоенный Орлов смотрел на низкое серое небо, сторожко вслушиваясь в тишину: не раздастся ли шум мотора. А когда в домах островного посёлка засветились окна и вдали ритмично замигал маяк, стреляя пучками света в темноту, он быстро пошёл на радиостанцию.

– Мои радиограммы передал?

Молодой, с худощавым лицом, радист сосредоточенно выстукивая на ключе, часто откидывая сползавшие на глаза русые волосы, утвердительно кивнул ему головой.

– Володя, слушай! Слушай! Может, кто сообщит о нём, – заставлял радиста Орлов, как только он заканчивал передачу.

Володя осторожно крутил рукоятки, настраивал приёмник. То вправо, то влево бегала стрелка по шкале, выхватывая из эфира свистящие звуки.

– Есть! – придерживая рукой наушники, восторженно проговорил радист.

– Что там, Володя? – нетерпеливо спросил Орлов.

– С ледокола, – отрывисто выговорил радист, и его карандаш забегал по бумаге.

Не такого ответа ждал Орлов. Но, уходя с радиостанции, он всё же был успокоен тем, что ледокол будет искать пропавший самолёт.

* * *

Всю ночь ледокол шёл вдоль кромки, глубоко врезался в ледовые поля.

Мощным прожектором шарил по торосистым льдинам. Басисто ревела его сирена, будоража тишину…

Утром Орлов прочёл неуспокоительные радиограммы. В последней из них сообщалось о том, что из Астрахани на помощь вылетели два самолёта.

– Дела, дела, – тяжело вздохнул Орлов и принялся одеваться. Взяв отвердевший за ночь комбинезон, он невольно подумал о товарищах, о мучительной, сырой и холодной ночи…

Погода стояла хорошая, и Орлов ещё надеялся, что Рожков вот-вот появится над островом. Но время шло, а самолёта не было. В голову лезли тревожные, беспокойные мысли. Орлов тут же выживал их, и на смену наплывали хорошие воспоминания. Почему-то припомнился последний вечер, проведённый в семье Рожкова. Он не раз посещал эту небольшую, дружную семью. Серёжа – пятилетний сын, крутился всё больше около отца, вовлекая его в свои игры. Таня, жена Рожкова, заботливая женщина, закончив хлопоты по хозяйству, хотела взять от отца шалуна. Но тот крепко обхватил его шею и спросил:

– Папка, а ты мне с моря тюленя маленького привезёшь?

– Ну, конечно, Серёженька, – и, подымая сына над собой, восторженно продолжал: – вот такого же беленького, глазастого…

* * *

…– Ну, Миша! – вдруг решительно сказал Орлов бортмеханику, – ждать больше нечего, полетим. Надо искать.

Пилот решил сначала осмотреть ближайшие острова. Взлетев, он взял курс к одному из них. Вскоре экипаж заметил на льду чернеющую точку. Когда самолёт стал приближаться к ней, то стало ясно видно, что два человека идут с перекинутыми через плечо котомками.

«Тюленебойцы с острова вышли», – подумали лётчик и бортмеханик, продолжая полёт.

«Нет, надо проверить», – решил Орлов.

Вернувшись, он увидел, как один из идущих упал на лёд и раскинул руки, изображая букву «Т».

– «Грамотные», – усмехнулся Орлов и сел к этому «Т» – знаку посадки. Вылезая, он совсем опешил, увидев Рожкова и Глебова с болтающимися за их спинами свёрнутыми комбинезонами.

– Коленька! Васька! – радостно выкрикивали то Орлов, то Ковылин, кидаясь к ним в объятия.

– Балык бар? Рыба есть? – серьёзно спросил Рожков, как обычно спрашивают про тюленя у лётчиков тюленебойцы-казахи.

– Чертяка ты этакий, – тряся за плечи Рожкова, радостно говорил Орлов. – Ты ещё шутишь. Говори, как сюда попал?

– Погодка отжала, – начал Рожков, – боялся, как бы не наскочить на тебя, и отвернул в сторону. Сели на острове Святом. Самолёт в порядке, привязан. Бензин ночью спалили – сушились. Ну, вот и решили идти на остров.

– Ай, яй-яй, – качая головой, подшучивал Орлов, – куда вы торопились? Ну, садитесь, подвезу! – добродушно предложил он и доставил товарищей на остров.

* * *

На бой тюленя отправляются не только на судах, но и на лошадях, запряжённых в сани. Для «саничей», как принято их называть, ещё не были найдены тюленьи залёжки. Лёд у кромки был подвижным, и направлять в такие места «саничей» опасно. Для них залёжки отыскиваются в северо-восточной части моря, где оно лежит глубоким котлованом. Это место Каспия издавна называют Гурьевской бороздиной. Льды здесь сплошь покрывают море. Чернеющие разводины, как узкие речушки, не препятствуют зверобоям, а множество бугров спасают их от больших ледовых подвижек.

– Ну, Коленька, сегодня, надеюсь, ты покажешь мне, что там за большая залёжка в квадрате 190, – оглядывая безоблачную глубокую высь, проговорил Карамшин. – А то просто беда, – садясь в самолёт, сокрушённо продолжал он, – февраль на исходе, а мы не знаем, куда направить «саничей».

– Борис Ильич, да какие могут быть сомнения, – уверенно отвечал Рожков. – Прилетим – оцените сами, какая это залёжка. Ну, готовы, так понеслись! – в завершение крикнул он, и самолёт, слегка подпрыгивая, пошёл на взлёт.

Над морем ярко светило солнце. Лучи, разливаясь по заснеженному льду, слепили, невольно заставляя щуриться. До залёжки было недалеко. Впереди от самого льда поднималась белёсая полоса. Рожкову не хотелось верить, что это туман. Всё же вскоре ему пришлось снизиться и лететь под тенью низко ползущей сплошной облачности. С каждой минутой становилось всё темнее и темнее. Давившие сверху облака «прижимали» самолёт всё ниже и ниже ко льду. Рожкову так хотелось хоть на миг «выскочить» к залёжке, увидеть хоть одного тюленя, – ведь сколько пролетели и уже почти у цели! Но самолёт, окутанный хлопьями тумана, шёл бреющим полётом, и под ним мелькали торосы – гладкие ледяные поля с зияющими разводинами.

Дальше лететь было невозможно. Влажная белёсая муть слилась со льдом. Рожков нехотя повернул на юг, к побережью.

Берег встретил их хмуро. Валом наползавшая облачность скрывала солнце. Рожков, продолжая полёт вдоль побережья, шёл на малой высоте в Баутино. Вот промелькнули мазанки посёлка Урта-Эспе, и снова потянулся низкий пустынный берег. Туман, словно преследуя самолёт, преградил дорогу.

«Что творится», – подумал Рожков и поспешил обратно в единственный поблизости населённый пункт Урта-Эспе, где был рыбацкий колхоз.

Но вскоре снова туман накрыл самолёт.

«Что поделаешь, кругом всё закрыто», – прикинул Рожков и посадил машину на прибрежный лёд.

– Посёлок где-то здесь рядом, – вылезая первым, заговорил Рожков.

– Надо пойти поискать, – отозвался Карамшин.

Распахивая комбинезоны, они вразвалку направились в сторону предполагаемого жилья.

– Нет, хватит, братцы, дальше не пойдём, – остановил всех Рожков, глядя на исчезающий, как видение, в дымке самолёт. – Чего доброго, посёлка не найдём и машину потеряем. Вася, ты повыше нас, крикни-ка со своей высотки, – обратился он затем к механику Глебову. Механик, завернув на голове шлем, с добродушной улыбкой посмотрел на товарищей, поднёс к губам сложенные трубочкой ладони и громко затянул: – Э-э-э-э…

Туман поглотил его дребезжащий голос.

– Нет, Вася, никто тебя не услышит в этой пустыне, – нарушил недолгую напряжённую тишину Рожков. – Разве только звери. Говорят, здесь есть и волки, – с усмешкой добавил он.

– Тише, тише, – прошипел Карамшин. Припав на одно колено на лёд, он внимательно вслушивался в каждый шорох. – Идут, идут! – вдруг радостно вскрикнул он.

Вскоре все ясно услышали говор людей и нарастающий лай собак.

Люди так неожиданно появились из непроглядной стены тумана, словно выросли из земли.

Лётчиков быстро окружило почти всё население казахского посёлка. Появление самолёта тут было большим событием.

Карамшии, сдвинув на лоб лётные очки и повесив на горбинку носа пенснэ, легко заговорил с ними.

Беседа была оживлённой.

– Что же, придётся заночевать, – сказал Карамшин, прибирая штурманское снаряжение. – Кстати, нас на бишбармак приглашают. Колхозники хотят нас угостить своим излюбленным национальным блюдом. Это у них принято при встрече гостей.

Колхозники принесли якорьки, верёвки и общими усилиями заканчивали крепление самолёта.

Но погода, видимо, решила поиздеваться над разведчиками. Туман стал редеть. Появилась видимость. Отчётливо вырисовывались выплывавшие из тумана контуры берега и посёлка. Затем туман, как бы рассечённый сверху невидимым мечом, образовал трещину, оголив светлую полоску неба. На западе вырвалось из объятий туч низко повисшее над горизонтом солнце.

– Полетим! – оживлённый неожиданным улучшением погоды, воскликнул Рожков.

– Немного прихватим сумерки, – глядя на часы, отвечал Карамшин.

– Ничего, аэродром мне хорошо знаком. Если останемся здесь, то о нас будут беспокоиться, – доказывал Рожков.

… Самолёт взял курс на Баутино. Под крылом играло, переливаясь в вечерних лучах солнца, море, редка замерзающее в этом районе.

Впереди показалась возвышенная береговая полоса. Дальше берег вдруг круто обрывался, и в море выпирал, как высокий лоб, Тюб-Караганский мыс. За ним на низкой песчаной косе скрывался посёлок Баутино.

Солнце падало так быстро, что, казалось, вот-вот оно с шумом ударится о поверхность моря, раскинув в стороны тысячи брызг. Но случилось иначе. Солнце спокойно легло на притихший Каспий, и море быстро погасило его огненный диск. Меркло зарево заката. Сгущались сумерки. С гор сползали языки тумана, отрезая дорогу в Баутино.

– Ловушка, – крикнул Рожков, указывая на расползавшиеся белые хлопья, и взял курс на остров Кулалы, где был посёлок.

Темнело.

Вдруг впереди справа замигал маяк. Минута, другая, – и лётчик, сделав круг над маяком, произвёл посадку на лёд.

– Кулалы! – утвердительно сказал Рожков.

– Нет, – возразил механик, – Кулалы – низкий остров, а это высокий, и, пожалуй, это будет остров Святой.

– А почему здесь маяк? Маяк только на северной оконечности острова Кулалы, – не соглашался Рожков. – И давайте безо всяких «пожалуй», Кулалы это! Не мог я ошибиться! – и у него от резкого разговора даже задёргался кончик носа.

– А сейчас установили маяк и на Святом. Это я точно знаю, – продолжал спор механик.

– Я про это слышу впервые, – удивлялся Карамшин.

– Ну, не время спорам, – сказал Рожков, – взлетим да посмотрим. Святой остров маленький, Кулалы же длиннющий, и посёлок должен вскоре быть от маяка, а если нет, то по-твоему – Святой.

Немедля взлетели, и вскоре в темноте потеряли остров.

– Ну, видишь, – кричал Рожкову механик, показывая маленький кружок из пальцев, довольный, что смог доказать свою праиоту.

Рожков молча взял курс норд-ост, на Кулалы. Но как ни «шарили» они глазами, всё же маяка не видели. Скрылся и тот, от которого улетели.

Вдруг Глебов, как ужаленный, что есть сил крикнул:

– Смотрите, куда мы попали! – и показал на черневшие во льду «тюленки».

Ночь уже окутала самолёт чёрной непроглядной шалью.

«Куда податься? – прикидывал Рожков. – Если обратно – там туман… Пойду на восток, на Гурьевскую бороздину, там льды сплошные и крепче».

Развернув самолёт, Рожков поспешно удалился от опасного места. Под ним чернела вода, усыпанная мелкими битыми льдинками. Рожков всматривался в светящиеся стрелки приборов и, как никогда, чувствовал работу мотора, словно удары своего сердца. Малейший перебой живой болью отдавался в его груди.

«Ну, тяни, тяни, милый», – мысленно разговаривал он с мотором.

Наконец, забелели заснеженные ледяные поля. Сосредоточившись, Рожков осторожно повёл самолёт на посадку. Долго летел он над серым покровом. Вот лётчик нащупал колёсами лёд, и самолёт плавно покатился.

Вылезая, пилот вытирал вспотевший лоб и, расстегнув комбинезон, рукой оттягивал прилипшую к телу рубаху.

– Эх, послушал же я тебя, – с гневом на себя и механика говорил Рожков, вглядываясь в тусклый шар луны, летящий над матовой пеленой низких облаков.

Карамшин, сжавшись, всё ещё сидел в кабине, а Глебов молча ходил вокруг, оставляя крупные следы на заснеженном льду.

– Но, я-то, я-то, – стуча себя пальцами в лоб, продолжал вопреки своему характеру бушевать Рожков. – Послушал тебя и напрасно. Ведь мы же были на острове Кулалы, а улетели в море.

– Теперь напрасно горячиться, Коленька, – успокаивал Карамшин. – На будущее запомнишь. Если земля под ногами, не бросай её, держись за неё, пока не установишь, какая она. Всё же она куда крепче и надёжней любого арктического льда.

– Вы правы, Борис Ильич, – это будет наука, – успокаиваясь, отвечал Рожков. – Ведь, говорят, не ошибается тот, кто ничего не делает. Ну, хватит, Вася, дуться! – весело сказал он механику. – Что же поделаешь. Самолёт цел, горючее есть, переночуем.

Ночёвка в море для них не была новинкой. Может, эти, уже испытанные, ночи и заставили Рожкова взлететь поискать посёлок, но наползавший с темнотой туман всё запутал, и они оказались в море на льду.

Прежде всего они прорубили лёд, замерили глубину и определили, что находятся в 50 километрах по норд-осту от острова Кулалы. Затем запалили в банке светильник. Поддерживали колыхающееся пламя, подплёскивая бензин. Растапливая снег и лёд, добывали воду. Долбили отвёрткой замороженные консервы. Курили даже те, кто никогда не курил. Часто смотрели на недвижимые, казалось, стрелки часов. Дремали, собравшись в комок. Быстро вскакивая, бегали, чтобы согреться. Слушали протяжный свист ветра. Пристально смотрели в темноту, и каждый видел мигающий огонь маяка, только почему– то каждый видел его в разных направлениях. Снова смотрели на часы. И каждый, сквозь дремоту, желал быстрейшего конца длинной ночи…

Под утро по небу поплыла низкая, плотная облачность. Исчезали мерцающие звёзды, словно облака снимали их. Кругом всё потемнело.

Наконец, наступило утро. Вернее, оно неожиданно подкралось, без такой резкой грани, которая отличает ночь от рассвета. Было так же мрачно и серо.

– Да-а, – многозначительно произнёс Рожков, оглядывая горизонт. – Туман вряд ли рассеется. А лететь надо.

– Рискованно, – заметил Карамшин. Глебов молчал.

– Оставаться на льду не менее рискованно, – возразил Рожков. – Бреющим вполне дойдём до острова. Неплохо, верно? – закончил он, как бы одобряя своё решение.

Более двадцати минут самолёт летел над самым льдом.

– Кулалы! – вдруг радостно воскликнул Глебов, когда под колёсами зажелтел песок.

Рожков повернул вдоль острова на север к посёлку. Вскоре ему пришлось отвернуть от внезапно выросших радиомачт и тут же сесть у берега.

…На шестой день над морем ярко светило солнце. Рожков вышел из душного помещения. Радостный, он, словно впервые, смотрел на посёлок в несколько домов, на неприветливый, песчаный, уходящий вдаль остров и посеревший лёд, где стоял самолёт.

– Борис Ильич, – обратился он к подходившему Карамшину, – как всё-таки резко меняется погода на Каспии. – И, прищурившись на восходящее солнце, всё также радостно сказал: – Сегодня оно нас не подведёт. Непременно будем на большой тюленьей залёжке!

РАННЕЙ ВЕСНОЙ

Ледоход в низовьях Волги близился к концу.

Остатки разбитых, почерневших льдин, медленно кружась, спускались к взморью.

Расталкивая и обгоняя льдины, шумно продвигались вперёд буксирные пароходы. Рядом с ними шли пузатые роторные рыбницы, прогонистые железные баркасы. А за них цеплялись длинные караваны парусного рыболовного флота. Всё на реке – вместе с вешними водами – неслось, спешило на Главный банк, к большим воротам моря.

Солнечная лава и весенние ветры рушили, ломали, разгоняли льды.

Сюда, на Каспий, подняв паруса, на реюшках стремились рыбаки из приморских сёл.

Оживали морские просторы. На горизонте радовали глаз кипенно-белые паруса, словно стаи лебедей.

«Вот и началась путина», – подумал Орлов, пролетая над рыбаками, обтянувшими тучный косяк подлёдной рыбы. Вокруг качались подчалки, доверху заполненные рыбой первых уловов.

Орлов сделал глубокий вираж над косяком воблы, клубком катившимся в воде. Круто направив в него самолёт и затем быстро взмыв над водой, он увидел, как рыбы веером разлетались в стороны. И вновь под крылом раскинулось море, где клубились, как в небе облака, рыбьи косяки.

Лётчик написал записку: «Держитесь этого места, вокруг вас косяки», – и бросил её на ближайшую реюшку с трепещущим красным вымпелом. А затем взял курс на Астрахань.

Под самолётом – раздольные каспийские черни. Волга в изобилии питает их пресной водой. В эту мелководную часть моря стремятся различные породы рыб. Тысячи перелётных птиц находят здесь первый приют и корм.

Вот, пугаясь шума мотора, неохотно захлопал крыльями белый остров лебедей. Вытянув длинные шеи, птицы разлетались в стороны, как выпущенный из наволочки пух. Тучей поднимались утки. Быстро, как винты, работали их маленькие крылья. Они стремились подняться выше самолёта и ударялись о него.

Отклоняясь от внезапно возникающих препятствий, Орлов пролетел черни и вышел к дельте. Её протоки извилистыми лентами прорезали побережье и, отражая облака на золотистой глади, плавно вливались в Каспий.

По земле фронтом бежало пламя. Оно карабкалось на высокую стену камыша, валило его, двигалось дальше, оставляя за собой оголённые чёрные площадки. Столбы дыма тянулись к небу.

Дым расползался в стороны, скрадывая видимость.

Навстречу летели куски обгоревшего камыша, запах гари щекотал в носу. То, как обычно ранней весной, выжигались излишние камышовые заросли.

«Весна», – подумал Орлов. Хоть пожарище и накинуло на солнце тёмную вуаль, хоть и трудно было лететь, как в тумане, – всё же весна. Она особенная на Волго-Каспии – с нетерпеливыми судами, взламывающими льды на реке, с рыбаками, которые спешат захватить крупные подлёдные косяки, с птичьей суетнёй в воздухе, с пылающей, задымлённой дельтой.

«Кончились ледовые эпопеи», – подлетая к аэродрому, продолжал думать Орлов.

В его памяти мигом пронеслись зимние картины: торосистые льды, «порядки» выбитых сетей, рыбаки на дрейфующей льдине… Теперь всё это не повторится до будущей зимы.

Начинается горячая пора – весенняя путина.

Орлов посадил самолёт и подрулил на стоянку.

– Быстрей вылезай! Дело срочное есть, – строго окликнул его командир.

Орлов вылез из кабины и подошёл к взволнованному командиру.

– Вот что, Орлов, – уже мягко продолжал тот, – коротко напиши донесение о разведке и снова надо лететь…

– Я готов, – решительным ответом прервал его Орлов.

– Только не горячись! – повысил голос командир, и его крупное, всегда красное, лицо вновь стало строгим, он не любил поспешных решений. Будто охладив Орлова недолгим молчанием, продолжал: – Задание ответственное. Самолёт вам готовим другой, полетите на поиски рыбаков, отнесённых на льдине.

– Как, – удивился Орлов, – в апреле на льду рыбаки?

– Да. Вот радиограмма, – и, передав её пилоту, командир ушёл в штаб.

Орлов, нахмурив брови, быстро прочитал радиограмму: «31 марта десять рыбаков колхоза «Амангельды» попали в «относ». При них две подводы. Просим организовать поиски».

– А сегодня третье апреля, – опуская руку, задумчиво проговорил пилот.

– Самолёт готов, – доложил бортмеханик.

– А сколько аварийных посылок взял? – спросил лётчик, осматривая самолёт и постукивая пальцами по днищу «амфибии».

– Пять.

– Орлов! К командиру зайди, – раздался голос диспетчера.

– Пять, говоришь? Ну, хватит, а пока запускай и пробуй мотор, я сейчас…

– Вот что, Орлов, – подписывая полётное задание, давал наставление командир. – Людей надо найти и спасти. Понимаешь? – Он поглядел в глаза Орлову, и, встретив его спокойный, уверенный взгляд, продолжал: – Приложи все силы, опыт. Сам впросак не попади. А в общем действуй и решай, сообразуясь с обстановкой. Я надеюсь.

– Есть, товарищ командир! Постараюсь! – чётко ответил Орлов и направился к выходу.

– Да, вот ещё что, – и, приложив руку к седеющим вискам, командир добавил: – Рожков два часа как вылетел туда же. Встретишь – работайте вместе. Ну, желаю успеха, – и он крепко пожал руку лётчика.

Вскоре на аэродроме полосой поднялась пыль. Ветер сбивал её в сторону. Она редела, и над ней взметнулся самолёт. Орлов, набирая высоту, удалялся на восток.

Колхоз «Амангельды» находился на северо-восточном побережье Каспия, в равном удалении от Астрахани и Гурьева. С севера к нему подступали жёлтые сыпучие барханы, а с юга – пологий сырой берег моря, на котором едва возвышался посёлок. Ближе к морю, на высоких сваях, как на ходулях, стоял рыбозавод «Забурунный».

Ещё не так давно идущие с лова реюшки и грузные приёмки, подплывали к оживлённому плоту завода. С лодки выскакивали довольные рыбаки и разгружали улов. Шумно и весело встречались плотовые рабочие с моряками. Но море, отступая, ушло к югу. Теперь тут тишина. Только шальные ветры, свистя, ворвутся, обшарят пустые чаны и, рассвирепев, вылетят, распахивая скрипучие массивные двери. И лишь зимой заглядывают сюда рыбаки, подвозя улов белорыбицы, да соседи из колхоза «Амангельды», отправляясь на лов, скользят на санках меж рядов почерневших свай…

Орлов спешил к забытому заводу, откуда он решил начать поиски рыбаков.

Самолёт быстро проскочил задымлённую дельту и, удаляясь всё дальше на восток, вышел в море, где ещё притаилась отступающая зима. Внизу мелькали разводины, кружились мелкобитые льды, плавали изъеденные теплом ледовые поля. Местами возвышались над водой ледяные бугры, как памятники зимы.

«И что они вздумали в такое время выйти на лёд, – думал Орлов. – С зимой уже как будто все покончили. В Астрахани по воде ловят. А тут, изволь, ищи на льду. Да и лёд-то хоть был бы как лёд. Если сдаст мотор – ну, и не выбраться отсюда…»

И вдруг он устыдился своей мысли, живо припомнив, как однажды, проведя разведку отжатых в море норд-вестом ледяных полей, произвёл посадку на льду у рыбацкого коша.

– Не попал ли кто из ваших в относ? – спросил он тогда подошедших ловцов.

– У нас все налицо, – нерешительно отвечали они ему.

– Другая беда случилась, – выходя вперёд, заговорил невысокий пожилой рыбак. – Шторм обезоружил нас. Аханы унесло. А рыбак без сетей, что токарь без станка… – и как-то несмело, через силу кашлянув в кулак, продолжал: – Вот хоть взять этого токаря, где бы это ему государство станков набралось, если бы он их также вот терял… – и, поглядев на товарищей, заключил:

– Вот и мы хотим сети спасать. Ведь они наши, колхозные. В этом уж помогите нам, товарищи.

…Украдкой Орлов покосился на механика, но тот сидел спокойно, не понимал его. Тогда он нагнулся к нему и в самое ухо прокричал, показывая на ритмично прыгающие толкатели вдоль цилиндров:

– Миша, а моторчик-то, как часы! Не подведёт! Да и колхозники, видимо, пошли своё добро со льдины спасать. Надо обязательно найти, Миша. Смотри лучше!

И сам, напрягая зрение, продолжал свои наблюдения за льдинами.

Но вот среди морского хаоса на льдине показались люди. Льдина быстро приближалась. Гоняя над ней по кругу самолёт, Орлов с удивлением заметил, что шесть человек, оставив лошадь, бежали на край к воде.

«Почему только шесть рыбаков и одна лошадь, где же остальные?» – спросил он сам себя и, пожав плечами, громко крикнул:

– Посадка на воду! Поднять колёса!

Услышав команду, механик налёг на ручку подъёма шасси. Повернув раз, другой, он вернул её в прежнее положение. Снова энергично провернул, пошарил рукой тросы подъёмника под приборной доской и резко по пояс перекинулся за борт. Потолкав там руками колесо, с расстроенным видом сел на место.

– Заело! Шасси не поднимутся. Давай на берег, там исправлю, – виновато, в самое ухо лётчика, прокричал механик.

Орлов то ли с досады, то ли от боли в ухе отшатнулся и, круто развернув самолёт, направил его к «Забурунному» рыбозаводу.

Рыбаки с удивлением смотрели на самолёт, который, покрутившись, ни с чем покидал их.

Подлетая к «Забурунному», Орлов заметил стоявшие там два самолёта. Прямо с хода он произвёл посадку.

Один самолёт оказался сухопутным. «Видимо, кто-то из Гурьева прилетел», – подумал Орлов. Другой был «амфибия», такой же, как и у него.

– Рожков! – выключая мотор, окрикнул Орлов.

Рожков, не спеша, улыбаясь, двинулся навстречу.

– Ну, что сияешь, нашёл, что ли?

– А как же, вот он, представитель с дрейфующей льдины, видишь? – и с довольным видом Рожков через плечо показал на стоявшего невдалеке рыбака.

Но, заметив, как помрачнел товарищ, тут же спросил:

– А ты что это, Петя, как туча, громы мечешь?

– Эх, Коленька, не спрашивай, – с досадой, щёлкнув по ноге перчаткой, отвечал Орлов. – Скажи лучше, сколько на льдине оставалось рыбаков?

– Шесть, – ответил Рожков.

– Отсюда на зюйд-ост?

– Ну да, на зюйд-ост.

– Был и я там, – подавленным голосом проговорил Орлов, – да шасси не поднялись, и он кивнул в сторону своего самолёта.

– Что же поделаешь, – успокаивал Рожков. – Бывает, всё бывает. – Пойдём, потолкуем – тут собрались представитель обкома и местное начальство. А тем временем и шасси наладят.

Направляясь к группе, толпившейся невдалеке, Рожков продолжал:

– Знаешь, Петя, лёд никудышный, как труха.

– Самолёт-то выдержит?

– Куда там самолёт, лошадь еле держит. Я на воду садился…

Лётчики подошли, когда рыбак неторопливо рассказывал о пережитом:

– Ночью льдина, где мы находились, лопнула. Нас осталось семеро с одной лошадью. На другой половине оказалось трое со второй лошадью. На рассвете мы их ещё видели. Но льдина быстро скрылась. Прошло уже три дня, как это случилось. Где они, мы не знаем, – разводя руками, закончил он.

После недолгого совещания, представитель обкома сказал:

– Всё ясно, не будем медлить. Вы, – указал он на Рожкова, – продолжайте со льдины перевозить остальных, а с вами, – обратился он к Орлову, – полечу я, будем искать…

– Не стоило бы вам лететь, – возразил Орлов.

– Почему? – удивлённо спросил он, продолжая затягивать завязки рыжей шапки.

– Место свободное только одно, – пояснил Орлов,– да и то там посылки лежат. А при необходимости мы быстрее рыбаков перевезём. Да ни к чему ещё лишнему человеку рисковать. Мало ли какая неисправность может быть, – при этом он подумал о шасси.

– Вы меня не пугайте, – улыбаясь, заговорил представитель обкома. – Вот жаль, самолёт маловат, а то бы я не отстал. – И, задумавшись, вдруг спросил: – Сами-то найдёте?

– Не в первый раз, – обижаясь на вопрос, отвечал Орлов.

– Ну, хорошо, летите одни. Только сообщайте мне, как дела пойдут. Я буду ждать в Гурьеве.

– Сообщу, – уже от самолёта крикнул Орлов.

– Товарищ командир, – официальным тоном обратился к лётчику механик. – Надо в порт лететь, менять трос. Шасси не поднимутся.

– Тихо, тихо, – прищурившись, Орлов ладонью затряс перед его лицом, словно не пуская сказанное дальше. И, садясь в кабину, с раздражением повторял его слова: – Надо в порт лететь… Нашёл время… Запускай мотор!

… Самолёт гудел над морем. Внизу виднелись крупные и мелкобитые льдины. Наблюдая со стороны летящую лодку, можно было бы сказать, что это гидросамолёт и ему тут и положено летать. Но намертво повисшие под лодкой шасси лишили его возможности садиться на воду…

Справа и слева и прямо перед глазами пилотов расстилались ледяные поля. Весна старательно раскрасила тёмнобурыми пятнами их былой кипенно-белый ковёр.

Орлов и механик, напрягая зрение, всматривались в пестроту этих полей.

Вдруг механик, толкнув локтем Орлова, указал на три чернеющие на ледяном бугре фигуры:

– Они!

Орлов просиял.

– Приготовь посылки! – весело крикнул он и направил самолёт к бугру.

Механик перевалил за борт два продовольственных мешочка. Держа их в руке, он прицелился и готов был бросить. Но «люди» вдруг подпрыгнули и замахали длинными крыльями.

– Тьфу, черти полосатые, – рассвирепел Орлов и повернул самолёт на взлетевших беркутов.

«Стоят же до последней минуты», – подумал он, провожая глазами ловко ускользнувшую от самолёта большую птицу.

Вновь потянулись томительные минуты.

Зеленовато-бурая вода меж льдин покрывалась белыми, как чёрточки, мазками. Ветер усиливался и, будоража воду, всё больше и больше чертил на поверхности полосы.

В глазах рябило. Уходящая далеко вперёд пёстрая гладь, казалось, стеной вставала перед глазами и поднималась в бесконечную высь.

Орлов обернулся. Но и здесь падающее к западу солнце слепило, как сильный луч прожектора. Щурясь, Орлов резко отвернулся и припал к часам. Несколько секунд на месте часов Орлов видел только белый крутящийся круг. Вот он начал разрываться на множество быстро исчезающих колец, и, наконец, перед глазами ясно проглянул циферблат.

Орлов, ткнув в него рукой, показал механику указательный палец, а затем другим пальцем провёл по его середине. Механику было ясно, что летать они могут ещё полтора часа, а затем – ночь.

Механик неуверенно показал пальцем вперёд.

Лётчик тоже что-то заметил и чувствовал, как какая-то сила распирала его грудь, горячила кровь. «Они, они…» Но он, переламывая себя, сдерживал нараставший подъём чувств.

«Рано ещё радоваться, – успокаивал он себя, – вот ближе подлетим и увидим, а то опять, может быть; беркуты…»

– Машут, – вдруг сорвалось с губ Орлова. Но на этот раз не птицы крыльями, а люди махали куском паруса, привлекая самолёт.

– Смотри, Миша, – радуясь, кричал Орлов тоже повеселевшему механику.

Невольно его беглый взгляд скользнул по приборной доске и замер на рукоятке подъёма шасси. И вмиг, словно сильная струя, смыла с лица восторг.

«Как быть? – думал Орлов, осматривая почерневшую льдину, по которой бегали рыбаки. – Нет, не выдержать ей самолёта», – заключил он и крикнул:

– Посылки!

Механик быстро перекинул посылки за борт, и они одна за другой ткнулись в лёд.

«Ну, вот и вся моя помощь, – продолжал думать Орлов. – Посылки сбросил, а снять рыбаков не могу. Лёд слабый, на воду тоже сесть нельзя. Осталось одно: лететь, исправить шасси, а завтра перевезти рыбаков».

Вдруг ему почудились приглушённые голоса рыбаков: «Не бросай нас, товарищ! Ты видишь, в каком мы положении. Впереди ночь. Страшно ждать утра…»

Молнией в голове носились мысли и, наконец, одна заманчивая вытеснила все.

«Сесть на лёд. Если не выдержит – снять колёса. Спихнуть на воду и взлететь… Люди есть, лошадь есть – сил хватит», – решил он и тотчас крикнул:

– Сажусь на лёд!

Механик ещё раз недоверчиво посмотрел на вспухшую почерневшую льдину и, ничего не сказав, положил руку на подъёмник шасси.

Самолёт вышел из разворота и по прямой, снижаясь, приближался к льдине. Под ним проносились белые горбы волн, мелкие куски разбитых льдин и вот мелькнул край ледового аэродрома. Колёса плавно коснулись его поверхности и, затормаживая свой бег, бросали в стороны сгустки талого снега. Машина ещё катилась, а механик, перекинув ногу за борт, держась за подкосы, заглядывал под колёса.

– Ну, влипли, – качая головой, сказал он, спрыгнув на лёд.

– Что там такое? – Орлов быстро перегнулся к нему из кабины.

– Видишь, – и механик показал на колёса, погрязшие по обод в рыхлом льду. – Как взлетать-то будем? – продолжал он.

Орлов, словно не слыша вопроса, смотрел на рыбаков, спешивших к самолёту.

– Отойдём, Миша, от самолёта. Чего доброго, лёд не просел бы на грех… Говоришь, как взлетать будем? – повторил он вопрос друга, – а знаешь меня больше беспокоит другое: как всех разом забрать.

– Ну, опять у тебя всё разом, да разом, – нахохлился механик.

-А разве для тебя, Миша, это ново, ты забыл, как впятером взлетали?

– Не забыл, но то же была льдина, как льдина, а это что, – и механик показал на увязшие колёса.

– Вот это меня и беспокоит, – долбя каблуком сапога мягкую поверхность льда, отвечал Орлов.

– Видишь, – продолжал он, – или раз взлететь отсюда, или три раза рисковать… Да, к тому же, и время… А ветер, чувствуешь, как крепчает? – И, подставляя к холодной струе ладонь, облегчённо добавил: – Он нам поможет взлететь.

– Аман! Аман![3] – протягивая пилотам руки, перебили их разговор подошедшие рыбаки.

Они молча стояли. Улыбка стекала с их обветренных лиц. Радостью сверкали воспалённые глаза, не выражая страха перед опасностью.

– Ну, далеко ли, братцы, плыть задумали? – шутя спросил Орлов.

– Ветер – шайтан, – заговорил один из них. – Он льдину поломал и утащил. А ещё есть наш народ. Там остался, – и он показал рукой на запад.

– Знаем, всё знаем, они уже дома, чай пьют. Собирайтесь, сейчас и мы полетим чай пить, – сказал Орлов и направился к противоположному краю льдины.

Наметив линию взлёта, Орлов, возвращаясь, увидел, как рыбаки тащили на самолёт свою утварь. За спинами у них болтались полосатые шерстяные, чем-то набитые мешки. В руках чернели закопчённые котлы, пешни и сброшенные им посылки.

– Э-э, друзья, так дело не пойдёт, – догнав рыбаков, заявил им Орлов. – Всё это надо бросать.

– Зачем, это наше, – не понимая, для чего бросать вещи, обиженно смотрели рыбаки.

– Тулупы тоже надо будет снять, – продолжал Орлов. – В ватниках не замёрзните, долетите.

Рыбаки, слушая его, стояли в нерешимости.

– Знаю, братки, – положив руку на плечо одному из них, ободрял Орлов, – всё это ваше. Бросать жалко, но жизнь дороже. А чтобы самолёт мог нас на берег дотащить, надо его облегчить. Меньше груза класть.

Поняв простой довод лётчика, рыбаки тут же всё побросали.

– А сухари из посылок надо высыпать лошади. Орлов повернулся к ней и встретил в её тёмных больших глазах глубокую тоску. Орлову было жалко оставлять беспомощное животное. Ещё раз взглянув на большую, понуро повисшую голову, он быстро зашагал к самолёту, говоря сам себе: «Да, самолёт – не пароход, всё не заберёшь».

Рыбаки пошли на край льдины. Запустив мотор, он подрулил самолёт туда же.

– Садись вот сюда, – сказал Орлов высокому рыбаку, показывая ему единственное свободное место в самолёте. – Так, джаксы[4]. А следующего, Миша, рядом сажай, вот так. Ну, а третьего клади им на колени.

Последний при помощи механика вскарабкался к товарищам.

– Ну, за комфорт не взыщите. Как говорят, в тесноте, да не в обиде.

Разместив рыбаков, Орлов перевёл взгляд к другому краю льдины.

В молчании под плавные хлопки мотора пилот и механик сидели, словно набираясь сил для решительного рывка.

– Хорош ветерок, взлетим, – наконец, оценил Орлов и дал полный газ мотору. С рёвом мотора из-под колёс полетели в стороны и вверх ошмётки снега. Машина с затвердевшего кусочка ринулась вперёд, набирая скорость. Но вот колёса ткнулись в мякоть. Невидимая сила словно дёрнула самолёт назад. Он вздрогнул и встал. Снова ревущий мотор вырвал из затора колёса и понёс вперёд.

Недалеко оставалось до края льдины, где темнела вода. Орлов, жадно меряя глазами оставшееся впереди расстояние, наметил точку, где прекратить разбег. Последние напряжённые секунды, казалось, летели быстрее самого времени. Рывок – и опять торможение, снова рывок и снова стремительный бег, а впереди бушует волна… Ещё миг и самолёт тяжело повис над липким, как клей, льдом.

«Оторвались», – мысленно произнёс Орлов. Затем, вновь увидя под собой белёсые горбы волн и пляшущие в кипящем море обломки льдов, с облегчением вздохнул и весело проговорил:

– Идём на Гурьев, Миша!

… В ночь на Каспии разыгралась штормовая моряна. К утру она ворвалась в город и с шумом гуляла по улицам. Всюду слышалось её тяжёлое, порывистое дыхание. Протяжно стонали телеграфные провода. В бешеном танце на перекрёстках кружились вихрем столбы пыли и, сбиваемые порывами, неслись вдоль улиц, ударяя в заборы и окна домов.

Всё напрягалось, звенело, гнулось под напором ветра.

Люди, сгибаясь, тяжело шагали на ветер, щурили глаза, прикрывали руками лица.

Орлов, шагая по пыльным улицам города, остановился, потёр глаза и посмотрел вверх. С безоблачного неба хмуро глянуло солнце.

Заслонённое густой пылью, оно было похоже на луну. Сквозь тонкую пелену облаков, казалось, сыпался на землю пыльный дождь.

«Силён шторм, но мы опередили его», – подумал Орлов.

В непогоде померк весенний день, но светло и радостно было на душе у Орлова.

Он ещё раз гордо взглянул на поблёкшее в мрачном небе солнце и ему вдруг вспомнилась задымлённая волжская дельта.

– А всё же весна, – тихо про себя проговорил он и крупными шагами пошёл навстречу свистевшему ветру.

РАЗВЕДКА КИЛЬКИ

Жаром дышала летняя ночь. И, казалось весь посёлок распахнулся, изнывая от жары.

Из бухты, что невдалеке от посёлка, как стрела, далеко в море тянулась лунная дорога.

Всё сверкало в матовом свете луны. Только справа от Баутино высилась крутая мрачная скала, бросавшая на воду чёрную полосу тени.

В тиши ночи вдруг прокатился глухой басистый хлопок, за ним – второй, третий… Хлопки стали чаще, сильнее. Из темноты одна за другой стали выплывать моторные рыбницы. По светлой дороге они отправлялись на морской лов…

И снова тишина провожала незаметно уходящую ночь.

Но вот осветилось голубое небо, посветлела и мрачная скала, заиграло синевой море, огнями засверкали окна баутинских домиков.

Не впервые в такую пору бортмеханик Михаил Ковылин готовил к вылету свою «амфибию». Осмотрев мотор, он спрыгнул с лодки, всё ещё оглядывая ребристые цилиндры. Обойдя вокруг самолёта, он увидел тяжело шагавшего по сыпучему песку Петра Орлова.

– Ну, как дела, Миша? – ещё на ходу спросил Орлов.

– Нормально, – ответил Ковылин, вытирая рукавом капельки пота с высокого лба. – Всё в порядке, – вновь подтвердил он.

– Вот и отлично, и денёк нынче удался. – И, пристально посмотрев в безоблачное небо, Орлов уверенно добавил: – Да, косяков кильки сегодня много будет… Что ж, перекусим и пойдём догонять флот…

Вскоре самолёт был в воздухе.

Впереди показались первые моторные суда килечной экспедиции. Самолёт догнал их и в вираже пролетел над флотом. Все суда стояли, кроме трёх разведочных, упорно бороздивших воды. У вершин их мачт виднелись наблюдатели. Они расположились поудобнее, обхватив мачты руками, и пристально вглядывались в глубь моря, отыскивая косяки кильки. Суда-разведчики часто меняли курс: резко разворачивались то вправо, то влево, но косяков обнаружить не могли. Кильки не было…

Что же может быть хуже для рыбака, когда нет рыбы?

Под накренённым крылом самолёта мелькали пики мачт моторных судов, и с них к лётчикам неслись немые просьбы рыбаков: «А ну, братишки, помогайте!»

Рыбаки, не спуская глаз, следили, как пилот, выровняв самолёт, удалялся на юг, то приближаясь к берегу, то уходя от него.

Пилоты, устремив взоры к воде, настойчиво искали косяки. Машина, казалось, летела сама по себе, будто никто не управлял ею.

…Вот из глубины вод проглянули овальные, едва заметные неясные тени, будто на плохо проявленной фотопластинке. Их трудно было отличить от цвета моря. Тени, словно поднимаясь со дна, всплывали, окрашивая поверхность моря фиолетовыми пятнами.

– Косяки, косяки! – кричал Орлов, нагнувшись к уху Ковылина. И, положив самолёт на левый борт, лётчик стал чертить по небу резкие круги…

Капитаны моторных судов, завидя знакомый сигнал, быстро снимали суда с якорей, направляясь в сторону самолёта.

Наконец, вся рыбацкая армада, стреляя в воздух дымными кругами, рассыпавшись, пошла навстречу косякам кильки.

Первые «моторы» вошли в зону косяков. Но ловцы ещё не видели рыбу. Тогда Орлов прошёл перед ближним моторным судном, затем резко повёл самолёт вниз, в самый косяк, и над водой взмыл вверх.

Судно сбавило ход. Наблюдатель с мачты увидел косяк. Из-под кормы, быстро работая вёслами, отвалили два подчалка. Рыбаки, проворно сбрасывая с них аламан (сеть), окружили косяк.

Самолёт, пикируя и снова взмывая вверх, «наводил» на кильку то одно, то другое судно. «Моторы» всё подходили. Пилот продолжал воздушную карусель, как хозяин, распределяя косяки между рыбаками.

– Ну, кажется, все ловят, – осматривая флот, проговорил про себя Орлов.

– Смотри! – вдруг крикнул механик, показывая рукой в сторону своего борта. Пилот тотчас резко «переложил» самолёт на правое крыло и, сбавив обороты мотора, скользнул вниз к одному из судов.

– Что делаете?! – кричал он рыбакам. – Косяк аламаном режете!

Но ловцы не могли слышать его, и концы аламана сходились всё ближе, а косяк уходил…

Орлов с досадой направил самолёт на другой косяк.

– Смотри! – Ковылин показал пилоту на зеленоватого цвета «мотор».

– Шукай на нём! Костя Шукай! – И пилот и механик вместо слова «да» обменялись кивками головы.

Костя Шукай – это настоящий аламанщик, пилоты его любят. От него косяк рыбы не уйдёт.

Самолёт был в вираже над зелёным «мотором». А судно медленно подходило к распухшему аламану, будто готовому лопнуть от обильного улова кильки.

Широко расставив ноги, Костя стоял с запрокинутой назад головой, следил за самолётом. Когда самолёт оказался над ним, Костя быстро, одной рукой, указал на полный аламан, а другую руку поднял вверх, показывая пилотам большой палец.

Весь флот был занят напряжённой работой.

На палубах многих моторных судов уже виднелись груды блестевшей на солнце кильки. Довольны ловцы: косяков много! Приятно было и лётчику наблюдать плоды своего труда.

– Ну, ловите! На сегодня косяков вам хватит! – будто объяснившись с рыбаками, проговорил Орлов, разворачивая самолёт в обратный путь.

Самолёт удалялся от рыбацкого флота, плавно парил под ровное жужжание мотора. В голубом небе, словно огромные белые грибы, повисли кучевые облака. Их тени тёмными пятнами легли на море. Они стремительно бежали навстречу самолёту.

Орлов на минуту почувствовал, что ему как будто и делать стало нечего. Быстро, привычным взглядом окинул приборы, и, устало расправив согнутую спину, погрузился в мечтания. Он смотрел, как уходили под крыло тени облаков, столь похожие на косяки кильки. А ведь вначале эти тени путали его: нелегко их отличить от настоящих косяков. Путают лётчика и просвечивающие со дна моря водоросли, подводные камни…

– Ты что смеёшься? – вдруг спросил его Ковылин. – А Орлов, продолжая смеяться, показал ему огромный «косяк». Ковылин глянул и тоже залился смехом…

Они вспомнили, как однажды указали этот «косяк» рыбакам. Аламанщики точно обметали его, а «косяк», словно просочившись сквозь мелкую ячею аламана, остался невредимым на месте. И по сей день он стоит, не поддаваясь облову. Это большой подводный камень.

– Нет, теперь уж нас на этом не проведёшь! – весело сказал Орлов.

ОСЕННИЙ ПРОМЫСЕЛ ТЮЛЕНЯ

Над морем, будто потолок, низко нависли тёмные, рыхлые облака. Ветер срывал свисавшие косы облаков, бешено гнал их навстречу самолёту. Налетая, они бесшумно раскалывались, окутывали самолёт, на миг скрывая вспененный Каспий.

Орлов, сидя за штурвалом, вёл машину к далёким лежбищам тюленя. По пути он внимательно следил, как там внизу на встревоженных волнами реюшках промышляли ловцы, окольцовывая неводами рыбьи косяки. Вдали маячили на якорных цепях огромные пловучие заводы, вокруг которых жались моторные и парусные рыбницы с уловом. Казалось, судам преграждали путь к заводам ставные невода. Они длинными гигантскими заборами возвышались над водой. Рыбаки на подчалках подъезжали к ним и выбирали из котлов-ловушек рыбу.

Куда ни посмотрит Орлов, повсюду – упорный будничный труд морских рыбаков.

А вон впереди дымит мощный буксирный пароход. Хлопая тяжёлыми плицами, он ведёт в Астрахань четыре гружённых рыбой плашкоута. Над ним самолёт развернулся и полетел к противоположному берегу.

Полил дождь. Длинные мутные нити протянулись к воде, затуманив всё. Стало мрачно. И вдруг на потемневшем фоне заблестел белый парус, за ним – второй, третий… И вот уже их много.

Пилоту не хотелось отрываться от этих белых радующих глаз полотнищ. Но самолёт всё уходил вперёд, и они исчезли внезапно, как и появились.

Дождь перестал, как обрезал. Раздвинулся тесный круг горизонта, открыв необъятную морскую ширь.

Далеко позади остались огромные, раскатистые, тёмнозеленые глубьевые волны. Уже давно их сменили мелкие, частые, быстро бегущие белоглавые барашки. Вода на отмелях замутилась, как в реке.

Маскируясь под цвет моря, поодиночке, словно всплывали на поверхность небольшие песчаные островки, называемые на Каспии «плешинами». Ещё немного – и впереди показался низкий безлюдный берег. Растворяясь в серой дымке, тянулся он далеко на восток – к Кара-Кумам.

Орлов сменил курс.

Самолёт, пропуская разбросанные круглые, как блины, «плешины», уверенно летел к тому островку, куда был направлен флот тюленщиков.

Вот и островок с залёжкой тюленей. «А где же флот? Неужели охотники не напали на неё?» – подумал пилот, осматриваясь вокруг.

Море было пустынным. Лишь два огромных беркута, хищно раскинув крылья, повисли над «плешиной», словно охраняя её покой.

Самолёт стал кружиться над островком, и только теперь Орлов понял, что произошло… Тюленебойцы уже закончили здесь промысел, проворно «обеловали» убитых тюленей, погрузили суда и уплыли за новой добычей, оставив «плешину», усыпанную ободранными тушками тюленей.

«Быстро управились», – подумал Орлов, провожая глазами дикий островок.

Несколько минут полёта оживили картину. Косым белеющим угольником блеснул на горизонте одинокий парус. В стороне от него, также неожиданно, всплыл другой, за ним – третий и, наконец, показались вся флотилия тюленебойцев.

Пятнадцать судов дружно направлялись на поиски новой добычи. Впереди, как вожаки, ритмично выкидывая вверх дымовые кольца, шли моторные суда, увлекая за собой парусные лодки.

Самолёт поравнялся с ними. На их палубах лежали ещё не убранные в трюмы толстые «хоровины»[5] тюленя.

Наступил полдень, хотя об этом нисколько не напоминало осеннее однообразие серого дня.

Пилот спешил.

Мелькнуло последнее судно флотилии, и вновь под самолётом раскинулся морской простор. Временами на поверхности воды показывались тюлени и тут же быстро уходили вглубь, оставляя за собой вспененные круги.

Всплеск, белый круг, чёрная спина, опять всплеск… Тюленей появлялось всё больше, ещё больше ныряющих чёрных точек – и вот перед взором лётчика возник чёрный живой остров.

«Колхозный островок», – определил Орлов и, боясь спугнуть чуткого зверя, отвернул в сторону.

Флотилия, завидев самолёт, встала на якоря и ожидала его.

Орлов издали заметил флагманское моторное судно и произвёл посадку около него.

Перейдя с самолёта на палубу флагмана, пилот и его пассажир, представитель треста, пробирались по скользким жирным тушам тюленя. Всё было пропитано этим жиром: и палуба, и надстройки, и одежда людей. И даже лица охотников лоснились жиром. Орлов легко узнал среди тюленщиков невысокого, сухопарого начальника экспедиции Сергеева.

Поздоровавшись, они пошли в кубрик.

Сергеев, сняв любимую форменную фуражку с золотистым «крабом», неловко приглаживал свои «экспедиционные» усы, и в знак того, что он готов слушать, смотрел на Орлова серьёзным взглядом карих глаз.

– Усы-то побольше стали, – улыбаясь, начал Орлов, зная, что этим досаждает Сергееву.

– Ладно, вернусь, тогда сбрею. Говори, где ещё тюлень залёг.

– Есть ещё залёжка, – поворачиваясь к морской промысловой карте, висевшей на стене, и показывая пальцем в её верхний угол, продолжал Орлов. – «Колхозный островок» чуть ли не сплошь покрыт тюленем. А вода с западной стороны островка, словно кипит – столько там тюленей ныряет.

– Вот как, – медленно проговорил Сергеев, – и, всё ещё смотря на карту, что-то прикидывал про себя. Ну, спасибо, Петро, – наконец, перекинул на лётчика довольный взгляд. Покручивая ус, он продолжал: – Порадовал ты нас! Ветерок бы так продержался с берега, тогда «плешинку» не затопит, дело будет.

– А сколько с первой «плешины» взяли? – спросил Орлов.

– Тринадцать с половиной тысяч голов, – с довольным видом, нарочито растягивая слова, ответил Сергеев.

– Ого! – удивился лётчик. – И как же это случилось?

– Ну как, очень просто: окружаем и уничтожаем, – невозмутимо говорил Сергеев.

На этом разговор и окончился бы, но пассажир самолёта был очень любопытен.

– Позвольте, товарищ Сергеев, как это вы так делаете: окружаете и уничтожаете? – заинтересовался он. – Расскажите, как было дело. – И, протирая толстые стёкла очков, приготовился слушать.

Сергеев не любил входить в подробности.

– Как дело было? – переспросил он и медленно закурил, видимо, готовясь что-то сказать ещё. Но тут в открытую дверь, пригибаясь, вошёл высокий человек в обычной одежде тюленщика.

– А, Черноусов! Проходи, проходи, – весело проговорил Сергеев и подумал: «Вот кстати».

– Это наш молодой бригадир, – представил его Сергеев.

Григорий Андреевич Черноусов не совсем походил на молодого, но бригадиром на промысле он был впервые. Рыбачит он с детства, и морская стихия нисколько не согнула его. Он стоял стройный, широкий в плечах, с ясным добродушным взглядом. Сняв шапку, он обнажил овеянный морскими ветрами морщинистый лоб, на который скатилась прядь седых волос.

Приветствуя собравшихся в кубрике, Григорий Андреевич особенно долго жал руку разрумянившемуся Орлову.

– Спасибо тебе, – благодарил он пилота. – Показал ты нам богатую залёжку тюленя. Колхозники будут помнить её.

– Было бы за что, Григорий Андреевич, – чувствуя неловкость, отговаривался Орлов. – Бей, пожалуйста, и ещё вам залёжку не хуже той нашёл.

– Вот он и есть герой этого боя, – указал Сергеев на Черноусова. – Кто, как не он, лучше расскажет об этом. Давай-ка, Григорий Андреевич!

– Эх, не мастер я говорить-то, – усаживаясь на край табуретки, неохотно начал бригадир.

– Ну, вот мы все, к примеру, будто здесь стояли, а до «плешины» почти добрый, десяток километров. В бинокль смотрели и увидели столько зверя… – Черноусов ненадолго замолк и, приложив руку к лицу, продолжал: – не перечесть… Решили, что дальше не пойдём. Спугнём тюленя, тогда весь в воде будет. «Ночью надо осторожно, подобраться и окружить плешину, – предложил нам Сергеев. – А ты, Черноусов, – говорил он мне, – осторожненько поезжай к «плешине». Как стемнеет, будешь нам маячить, а то ночью и не заметим, как мимо проскочим».

На реюшке и подчалке впятером мы отплыли. Чем ближе подходили к «плешине», тем становилось мельче и мельче. Вдруг – стоп! – реюшка села на меляк. Оставив на ней двоих тюленщиков, я на мелководном подчалке с остальными людьми поплыл дальше.

Вскоре вновь встали на мель. «Плешина» была рядом, и мы старались не выдать себя ни единым звуком. Стемнело. Я поднял на мачту фонарь, подняли фонарь и на реюшке. Целясь на наши огни, ночью должна была подойти остальная группа охотников и к рассвету окружить «плешину».

Но восточный ветер, тянувший с берега, начал усиливаться. К полуночи он стал сильным и быстро угонял воды. Было уже светло, когда мы втроём стояли у свалившейся на бок лодки. Море ушло, отрезав нашим путь к «плешине».

Что было делать? Охотничий азарт и любопытство не давали нам покоя. Потянулись мы к «плешине». Без шума ползли к залёжке тюленя. Увидев её, я, признаться, даже оробел. Думаю, вдруг спугнём, тюлени-то ведь зубастые и чуть ли не в центнер весом каждый. Сомнут!… Эх, думаю, понесла меня сюда нелёгкая. Хоть бы Мишка Водовской был тут рядом со мной. Привык я ходить на бой тюленя под его командой. Сам боюсь, и знаю, что тюлень труслив. И вот одна мысль в голову пришла… Мы тихо вернулись к лодке. Забрав вёсла, шесты, палки, поползли обратно к залёжке. Подвинемся на десять-пятнадцать метров и лежим, как мёртвые. Зверь не чует нас и не беспокоится. А мы опять дальше… Наконец, подошли чуть ли не вплотную. Забили вёсла, повесили фуфайки, обрывок паруса. Словом, чучел наделали. Видя это, тюлени зашевелились, начали отсюда пятиться. А мы переползли и проделали то же самое с другой стороны. Наконец, так всех тюленей и окружили.

«Ну, начнём», – мигнул я своим молодцам. Подползаем – крайние тюлени дремлют. Раз их колотушкой по носам. И опять лежим, как мёртвые. Посмотрим, уж эти готовы, всё спокойно. Мы снова крайних бьём. Вот уже образовался и барьер из убитых тюленей. Теперь остальным не перелезть через эти преграды. Живые тюлени стали жаться в центр круга, полезли друг на друга… А мы-то всё бьём и бьём…

– Потом подошли и все наши охотники… Дальше вы рассказывайте, – обратился бригадир к Сергееву.

– Продолжай сам, – махнул рукой Сергеев.

Передохнув, Черноусов продолжал:

– Вскоре лежала уже огромная груда недвижимых тюленей. Тринадцать с половиной тысяч штук мы насчитали. Теперь опять нужна была сноровка и дружная работа. Следовало кучи разобрать и этим спасти тюленьи шкуры и жир от «загара». Затем у нас пошли в ход ножи. Люди, как заведённые, полосовали зверя, отделяя шкуру со слоем жира от тушки. Надо было спешить: приближалась ночь. Все шкурки счалили, оставили их на островке на якорях. Ведь вдруг подует ветер с моря, вода поднимется, тогда всё как есть смоет и пропадёт наш труд. А пока, сколько осилим, тут же берём – чалим по сотне шкурок на «куканы» и по воде буксируем к своей стоянке, грузим на рыбницы. Вот и всё, – закончил Григорий Андреевич и, как бы в доказательство того, что рассказ окончен, провёл по губам своей огромной, дублёной морозом ладонью.

– Ну, нам пора, – заторопился Орлов. – Вы уж извините, время у нас в обрез, – и встал.

– Ничего себе, Григорий Андреевич. Только сказать легко: всё. Втроём напали на такое стадо морского зверя! Это же риск, геройство, – говорил поражённый пассажир.

Григорий Андреевич молчал.

– Ничего, впереди ещё много геройского труда будет, – говорил за него Сергеев. – Видите, у нас ещё груды неубранных «хоровин», – показал он на заваленные палубы. – Ночь будем работать, а завтра – на бой. Время упускать нельзя!

Белый гидросамолёт с рёвом проскочил меж утюговатых рыбниц. Волны с силой ударялись о его борта, разлетаясь в мелкие брызги. Наконец, набежала сильная волна и отбросила гидроаэроплан, как мяч. Набирая высоту, самолёт описал над флотом круг и, удаляясь, быстро исчез в хмуром осеннем небе. А тюленщики всё ещё смотрели ему вслед. Самолёт сейчас был им дорог, как свои сильные рабочие руки.

НЕОЖИДАННЫЙ ЛЕДОСТАВ

Автомашина быстро проскочила последнюю улицу города и, вырвавшись на степной простор, затерялась в предрассветной темноте. Лучи сквозь щель прикрытых фар желтовато-тусклым пятном падали на дорогу, ведущую к аэродрому. Налетавшая холодная струя будто омывала лица людей, сидевших в кузове, снимала с них следы недавнего сна.

Вскоре под напряжённый гул мотора машина тяжело взобралась на бугор и, спустившись с него, остановилась. Люди, как по команде, спрыгнули на прихваченную морозом землю. Одни тут же быстро направились в небольшой кирпичный дом. Другие поспешили к ещё неясно рисовавшимся во мгле контурам самолётов.

То было суровое время военной осени тысяча девятьсот сорок первого года.

Рыбаки передавали жёнам и сёстрам свои суда, расставались с любимым делом, покидали родной Каспий, уходили на фронт. Проводив родных, женщины смело поднимали паруса, ведя суда на суровый морской промысел.

Прерывали заслуженный отдых престарелые деды, садились в парусники – реюшки. Шли меж поросших камышом берегов, в море.

И, как всегда, Каспий снова наполнился тысячами различных рыбацких судов. Только всюду на них были женщины, старики, подростки.

Стояла глубокая осень.

Днём и ночью, не успокаиваясь, бурлило побуревшее море. Холодные, отяжелевшие волны с шумом обрушивались на рыбацкие суда, легко их вскидывали на свои пенистые горбы. Лодки, качаясь, казалось, чертили мачтами по низко ползущим с берега, сеющим дождь облакам.

Ни холодные дожди, ни штормы не могли сломить волю рыбаков, их стремление добыть в эти последние предзимние дни больше рыбы.

Каждый день в воздухе над ними гудел знакомый самолёт. Он доставлял газеты, бюллетени с прогнозом погоды.

То тут, то там на палубы лодок падали сброшенные лётчиками вымпелы. Почти на лету подхватывали их проворные руки рыбаков.

– Тепло, будет ещё тепло, половим, – прочитав– бюллетени, говорили довольные сообщениями лётчиков ловцы.

Потягивающий с юга тёплый ветер, оправдывая прогноз, бодрил тружеников моря.

Но вдруг ночью он стих, и на Каспий ворвалось холодное дыхание норд-веста.

Ветер разорвал висевшую над морем подушку облаков, и небо усеялось холодными, мерцающими звёздами.

В глубь моря рвались, сдерживаемые якорями, реюшки и высокие стойки. Вода стремительно уходила из-под них, суда днищами ударялись о грунт и садились на мель. К утру поверхность моря покрылась тонким молодым льдом.

Море просило помощи…

У авиаторов – боевая тревога. В штабе, почти не смолкая, трещал телефон.

Перед авиацией была поставлена задача: разведать ледовую обстановку и направить самоходный флот к пострадавшим парусным рыбницам.

Приехав необычно рано, лётчики проводили предполётные расчёты, а бортмеханики готовили к вылету своих воздушных «каспийских коней» – самолёты-амфибии.

Когда утихли резкие звуки опробываемых моторов, самолёты змейкой стали выруливать на старт.

В ясное небо пробивались первые лучи восходящего солнца. И приземистые лодки, сверкая крыльями, взлетали одна за другой. Пробный круг над аэродромом – и самолёты веером разошлись в разные стороны.

– Ну, скорее, скорее же заканчивайте, – прокатился требовательный голос на опустевшей стоянке. – Сколько же можно ждать? – наседал всё тот же голос.

– Видишь, что мы не сидим, – отвечал ему обиженным баском бортмеханик Ковылин и, не отрывая взгляда, продолжал прикручивать гайки к только что заменённому цилиндру.

– Ты что тут, Орлов, раскипятился?

– Да как же, Иван Петрович, – жаловался Орлов подошедшему инженеру с добрым, исчерченным морщинками лицом, – в море, сами знаете, что творится, а тут с мотором развозились…

– Горяч ты больно, Орлов, горяч – и ни к чему, – отвечал инженер. – Какую же ты помощь окажешь рыбакам, коли полетишь на неисправной машине? Тебя же и придётся спасать!

– Так-то оно так, – согласился Орлов, – всё же надо побыстрей. Задание-то аварийное!

– Вот мы раньше, бывало, в гражданскую на «фарманах»…

– Ну, опять вы, Иван Петрович, про старинку, – перебил инженера Орлов, зная его склонность к воспоминаниям.

– Ну, не хочешь – не слушай, а всё же дай ребятам спокойно поработать, – и, улыбнувшись, инженер стал осматривать мотор.

Сдвинув на затылок шапку, механик сосредоточенно орудовал ключом. Ветер теребил спадавшую на лоб белую прядь волос. Механик замасленной рукой часто отбрасывал её в сторону.

По бокам, помогая ему, работали два моториста. Изредка они подносили ко рту руки, онемевшие от холодного металла. Орлов посмотрел на старательно работающих людей с красными лицами и почувствовал неловкость за высказанный им упрёк. Медленно и молча он отошёл к деревьям, положившим на лётное поле длинные тени. Всё также молча сев на камень и закурив, он припоминал, милые сердцу знакомые морские картины. Тогда, весной, раздувались паруса гружённых рыбой приёмных судов. Накренясь, чуть ли не черпая бортами воду, неслись юркие реюшки. Отстреливаясь дымными кольцами, плавно шли моторные рыбницы. Рыбаки обтягивали косяки рыбы, и подчалки на волнах качались, заполненные уловом.

Особенно ему запомнились люди, работавшие у одного распорного невода. Этот невод охватил большой косяк. Орлов сел вблизи и подрулил к одной из лодок. Наблюдая за работой, он видел, как дружно трудятся и седобородый старик и подростки, лихо стягивающие концы невода. Невод ещё не был сведён, и косяк уходил в эти ворота. Но нет, рыба не уйдёт, труд не должен пропасть! Две девушки быстро пошли в студёную воду. Стоя в набухшей одежде, они часто били вёслами по воде, и испуганная рыба кидалась обратно в невод…

Звук заработавшего мотора быстро поднял Орлова.

– Наконец-то, – облегчённо проговорил он.

Самолёт в воздухе. Под ним проносятся замёрзшие озёра, мелкие речушки и упорно сопротивляющаяся морозу Волга. На ней ветер, перекатывая волны, ударял в борта окутанных паром пароходов и в бегущие на надутых парусах рыбницы, с которых свисали длинные сверкающие сосульки.

Вот и море. Скучное и омертвевшее. Тонкий, прозрачный, как стекло, лёд сковал разбросанный кругом флот.

Продолжая полёт от лодки к лодке, Орлов видел полуспущенные на мачтах маяки – сигналы бедствия. Ловцы, борясь со стихией, спасали свой флот. Разбивая чем только можно впереди себя лёд, проталкивались по разводинам, собирались в караваны. Разворачивали лодки на ветер, ставили впереди мачты, шесты, вёсла, тем самым предохраняя суда от порезов движущегося льда.

Беспорядочно разбросанные рыбацкие суда с кое-где беспомощно трепетавшими на ветру парусами, подымали у Орлова тревогу, звали быстрее помочь морякам. Впереди, где сверкала вода, извивалась белёсая кромка льда. Она, как замкнутая гигантская западня, опоясывала скованный льдом флот. Вдали стояли чёрные столбы дыма: пароходы пробивались вперёд, старательно грызли ледовую кромку.

Самолёты, снижаясь и лавируя вдоль разводин, проводили пароходы к рыбницам. Так, действуя, вместе, они освобождали флот из ледового плена. Уже за кромкой другие пароходы собирали освободившиеся суда и уводили их длинными караванами. Много спасли судов и немало их было ещё во льду. Меляки непроходимыми барьерами преграждали путь. Мороз неотступно усмирял метавшиеся волны, придавливая их льдом, уводя кромку всё дальше на юг. Отступая, ушли последние пароходы. Опустело море. Только недвижимыми остались лодки, размётанные над синей студёной гладью. Одни стояли небольшими стайками, другие застыли, сцепившись бортами по две-три, а на отшибе виднелись одиночки. Всюду на них были рыбаки. Не день и не два им предстояла борьба со льдом-резуном.

Две недели ожидали рыбаки дороги на берег, две недели, рискуя, летали лётчики над тонким, острым льдом.

Но разве думает лётчик об опасности? Орлов видел лодки и на палубах рыбаков, размахивающих шапками. И разве можно думать о себе, когда люди ждут помощи?!

… Самолёт, точно направленный пилотом, низко пролетает над самыми мачтами. Рыбаки, успев подхватить сброшенную продовольственную посылку, приветливо машут, провожая его.

– Осталось две, – докладывает Орлову бортмеханик, когда он разворачивает самолёт к стоявшей в стороне отдалённой лодке. Она с каждой минутой стремительно приближается. От самолёта отрываются две посылки. Вираж – и самолёт повторно пролетает над лодкой.

На ней, держа в руках посылки, мелькают фигуры двух стариков. Кланяясь, они взглядом благодарности провожают самолёт, прижимая к груди подарок.

Удаляясь, Орлов невольно обернулся: на чуть скренённой лодке попрежнему виднелись белые обнажённые головы. «Всё благодарят», – подумал Орлов, и ему невольно хотелось перекричать гудящий мотор: «Деды, зачем вы это, не надо!»

«Быть может, эти старики, – представляя их былую жизнь, думал Орлов, – были глубоко тронуты заботой советского правительства о живом человеке, о них, простых рыбаках. Быть может, в прошлом они не раз попадали в беду, спасались, кто как мог. Неоткуда было ждать помощи рыбакам, и они нередко гибли в море.

Тогда одна надежда на господа бога лелеяла души рыбаков, да порой представлялась гибнущим людям сказочная помощь в виде чудесного «ковра-самолёта». Ушло, как туман, рассеялось то мрачное время… Знают теперь и хорошо знают рыбаки, что ныне, в сталинскую эпоху, рыбака не оставят в беде. И в этом убеждать их не надо. Они своими глазами видят прилетающие к ним стальные птицы, своими руками поднимают сброшенное с них продовольствие, видят идущие к ним пароходы…»

…Впереди показался аэродром. Мотор приглушён. Самолёт, планируя, бесшумно скользит к земле. Орлов, как бы дополняя прерванные размышления, с восторгом крикнул в тишину:

– Да, в наше время не дадим погибнуть рыбаку!

СНОВА ЗИМА

Зима. Воды Северного Каспия покрылись толстым льдом.

Рыбаки не прекращали промысел. Пересев со своих парусников в низкие развалистые сани, они, как говорят каспийцы, «выбегали» в море. Далеко от берега устанавливали коши – жильё во время подлёдного лова.

От кошей рыбаки уходили всё дальше в море. Там прорубали во льду лунки, опускали в воду аханы[6] и к вечеру возвращались в свои станы.

Сотни кошей раскинулись от Гурьева до Кизлярских берегов. Тысячи бесстрашных ловцов рыбачили на зимнем Каспии.

От Мангишлакских глубоких незамерзающих вод приплыли к кромке льда зверобои. Пробираясь по разводинам в глубь ледяных полей, они искали скопления тюленя.

Из форта Шевченко вылетели самолёты, чтобы направить зверобоев к местам тюленьих залёжек.

Давно остались позади растаявшие в дымке возвышенные берега полуострова Мангишлак. Впереди, освещённые солнцем, ослепительно сверкали сплошные льды. Орлов, щурясь, смотрел на летящий справа самолёт Рожкова.

Машины плыли в небе, будто корабли по тихому озеру.

И вдруг – неожиданный упругий рывок. Ещё и ещё рывки, и самолёты, сдерживаемые ветром, повисли над разводиной. Они то кренились с крыла на крыло, то взмывали, то проваливались вниз.

Внизу тёмносиняя вода вздувалась пенистыми пузырями.

Стремительно, змейкой неслась по льду гонимая ветром снежная пыль. Из тёмных разводин на лёд выбрасывалась волна и, расползаясь, терялась на его поверхности. В воздухе ходила, словно в море, невидимая мёртвая зыбь. Самолёты повернули обратно и скоро снова приземлились в форте.

– Вот так морюшко! Здесь погода, как погода, а там, что творится, – возмущался Орлов, вылезая из самолёта.

– Гляди и тут засвистит, – спокойно отвечал Рожков. – Это же Каспий!

– Да, – сказал Орлов, – как видно, сегодня отработались. – И, направляясь к автомашине, добавил: – Штормяга в море наломает льдов…

– Наломает, так наломает, что же поделаешь, – следуя за Орловым, не унывал Рожков.

Всю ночь норд-вестовый ветер шумел на Северном Каспии. Волны с грохотом раскатывались по песчаной косе, вытянувшейся вблизи посёлка Баутино. Вихрями поднималась пыль. Песок, ракушка – всё бешено неслось, кружилось и барабанной дробью било в окна…

Тишина разбудила Орлова.

Он быстро поднялся и стал трясти спавшего напротив него Рожкова.

– Коля, вставай… Слышал, что было ночью?

– Нет, не слышал. Наверное, посвистывало, – сквозь дремоту отвечал Рожков.

Кто-то постучал в дверь. Орлов, сутулясь, вышел. Быстро вернувшись, он уткнулся в лист бумаги. Рожков видел, как его широкие брови плотно сошлись у переносицы. По набежавшей на высокий лоб товарища суровой морщинке Рожков понял: случилось что-то.

– Случилось что? – поднимаясь, спокойно спросил он.

– Я так и знал, – хмурясь, отвечал Орлов, и сбил рукой пробор в мягких, как пух, волосах. А Рожков уже вскочил и схватился за радиограмму.

– «Немедленно вылетайте поиски отнесённых рыбаков», – читал он вслух.

… Бортмеханики счищали с моторов нанесённый за ночь песок, готовили машины к полёту.

– Так вместе и полетим, – давал последние указания Орлов. – Будем видеть друг друга и полосу широкую просмотрим.

– Так не только рыбаков, даже иголку можно найти, – острил Рожков.

– Внимательней следи и найдём, – твёрдо ответил Орлов.

Самолёты, тяжело набирая высоту, удалялись на Север Каспия.

…Не узнать сегодня море. Сменило оно свой наряд. Там, где были ровные ледяные поля, где садились самолёты, – нынче всё было в трещинах, разводинах. Всюду плавали мелкобитые льдины и высились нагромождённые за ночь ледяные бугры.

Всё чаще встречались обломки льдин с выбитыми «порядками» сетей. Проплывали оторванные ледовые поля с наезженной санной бороздой и брошенными кошами. Около них – разбросанное сено, торчащие шесты, свёрнутые паруса, чернеющие, погасшие жарники. Всюду следы жизни, но рыбаков не видно. Где же они?

Впереди, среди ледяного хаоса, желтела полоса воды. То была большая разводина, порвавшая связь рыбаков с берегом.

Вдали, на горизонте, Орлов увидел белую с изломами кромку льда, соединённую с берегом. «Там делать нечего, это «стоячая утора», – подумал он и сменил курс.

Теперь самолёты летели над битыми льдами. Лётчики тщательно всматривались в каждую точку.

Вдруг Орлов резко повернул влево. За ним и Рожков. Оба самолёта приближались к темнеющим предметам, и вскоре пилоты увидели на дрейфующей льдине лошадей, запряжённых в сани, и людей, толпившихся вокруг них.

Низко пролетев над рыбаками, самолёты костылями зачертили по гладкому льду, как бы расписавшись в своём прилёте.

Рыбаки бежали к самолётам. По их оживлённым лицам можно было определить, что настроение у всех бодрое. Видимо, им не раз приходилось быть в беде й не раз выручали их лётчики. Сорок три рыбака, окружив своих воздушных друзей, горячо расспрашивали их.

Рыбаки были из разных сёл – из Володаровки, Макова, Ямного, но общая беда сроднила их.

Зимние дни коротки. Орлов спешил. Кто знает, сколько ещё таких рыбаков бедствует в море. Оставив ловцам продуктовые посылки, специально приготовленные для них, самолёты снялись со льдины.

Вскоре лётчики заметили ещё пару метавшихся по льдине лошадок. Тотчас сели.

– Чьи будете? – спросил Орлов расположившихся на санях пятерых рыбаков.

– Цветновские, – хором отвечали ловцы.

Орлов рассказал им о том, как пройти к только что найденной большой группе и соединиться с ней.

Пилоты взлетели и, показывая путь манёврами самолёта, свели цветновцев в один лагерь.

Вечером они были в Астрахани, в кругу друзей-пилотов, которые также обнаружили не одну группу рыбаков, попавших в ледовый «относ».

Спасением рыбаков руководил созданный в Астрахани штаб. На другой день штаб приказал лётчикам проверить положение льдин, где находились рыбаки. Была надежда, что течением и ветром оторванные льдины будут прижаты к неподвижному льду. Лётчики, выполняя приказ, непрерывно следили за льдинами, доставляя в ледовые лагери продукты, одежду, фураж, дрова и даже сено.

Орлов и Рожков нашли «свою» льдину с рыбаками, несколько отнесённую южнее. За ночь она уменьшилась, в ней появились две извилистых трещины.

Самолёты опустились. И тут же они оказались в кольце знакомых рыбаков.

– Ну, товарищи, и стрельба у нас ночью была, – запыхавшись, рассказывал пилотам первым подбежавший, худощавый, с приплюснутым лицом молодой рыбак. Запахивая ватник и кивая головой на трещину во льду, он продолжал: – Бабахнуло, как из орудий…

– Лёд-то так и напирает на нас, – говорили другие рыбаки. – Перевозить бы нас на берег надо…

С востока течение всё несло большую массу льдов. С треском ломались ледяные поля, с грохотом громоздились бугры.

Оставлять рыбаков на льдине было опасно. Орлов доложил в штаб и получил приказ: вывезти рыбаков на «стоячую утору».

Орлов и Рожков садились на пловучей льдине, забирали людей и на кромке у кошей высаживали их.

В лагере оставалось всё меньше и меньше людей. И вот уже там только два рыбака и бортмеханик, принимавший самолёты на пловучий аэродром.

Подбросив корм лошадям и повесив на шесты фонари, чтобы льдина была приметной ночью, люди покинули её.

Двенадцать рейсов совершили Орлов и Рожков, двенадцать раз они «сажали» свои самолёты на пловучей льдине, и затем у кошей.

– Ну, всё, – облегчённо сказал Орлов, вылезая из самолёта.

Навстречу ему шёл Рожков. Обоим было легко, будто они сбросили с себя тяжёлую ношу.

– Устал, Коленька? – снимая шлем, спросил Орлов.

– Что ты, нисколько, – вытирая платком лоб, ответил Рожков.

К ним подошли бортмеханики.

– Ну, славно машины поработали сегодня, – улыбаясь, говорил им Орлов.

– Так и должно быть, – с гордостью отвечал его механик и, обтирая замасленную руку, доложил: – Горючего осталось только до дома.

– Ну, и хорошо, сейчас летим, – успокоил его Орлов.

– Домой? Да что вы, подождите, – вмешались в их разговор рыбаки.

– Обедать с нами, – вразнобой выкрикивая, приглашали они лётчиков.

– Не откажемся, ребята, – и Рожков кивком головы указал на окутанный паром и дымом котёл.

– Ой, и горячая у тебя голова, – говорил Орлов, прикладывая ладонь ко лбу Рожкова. – Кажется, Коленька, ты и впрямь устал…

– Да разве можно отказаться от каспийской рыбацкой ухи!

– Пошли! – и Орлов, махнув рукой, нырнул в кош под приподнятый рыбаком парус.

Все уселись в тесный круг.

Молодой коренастый парень с загорелым от мороза и ветра лицом ставил перед каждым чашку, над которой клубился аппетитный пар.

Вместо стола в центре, на высокой подставке, лежала добела выскобленная квадратная доска. На ней были разложены ломти хлеба и ложки. Эта обстановка по-своему была хороша и приятна. Многие только что прибыли сюда из «относа».

– Ну, сынки, кушайте, простынет уха-то, – угощал лётчиков сидевший напротив старик.

Орлов выбрал из сочных кусков белорыбицы две-три ложки ароматной жижи, попросил разбавить её: уж слишком густо.

– Густо, говоришь, сынок, – вытирая поджиренную ухой бороду, вновь заговорил старик. – Это хорошо, что густо, на здоровье вам. Молодые-то вы ещё какие, а страсть, что делаете, – и, многозначительно покачав головой, продолжал: – Рыбаков-то наших из «относа» привезли, и глазом моргнуть не успел, как все были здесь. – И, качая головой, он молча усердно заработал ложкой. Вдруг он опять заговорил: – Бывал, бывал и я в «относах», сам выходил. – И, замолкнув, повёл ложкой от себя, как бы стараясь показать когда-то проделанный им путь.

Завязалась беседа на другую тему, но старику хотелось закончить своё, и он продолжал:

– Не хвалюсь, нужда заставляла… А сколько товарищей тогда в «относе» погибло… Да, – прихлёбывая, продолжал он, – это понятно: на «относном» льду рыбак, как пленник. Каждый старается оттуда бежать. Хочет льдина – расколется, рассыплется – и всё ко дну. Хочет – наскочит на другую, бугор навалит. До сих пор помню, как однажды тридцать человек льдом завалило. В ту пору мы ранней весной на реюшках в море вышли. Ещё плавали льды и бугры стояли. Самая пора для хороших уловов была. А тут, как на грех, подула моряна, потащила льды к берегу. Деваться некуда, мы под бугор прятаться «побежали». Там уже десятка три реюшек скопилось. Стояли мирно. Вдруг под утро такой треск и гром пошёл, будто бугор взорвался. Посыпались в лодку льды, слышались отчаянные крики. А когда рассветало – десять реюшек не досчитались. Бегаем вокруг – и ни единого звука, только высоченный бугор встал на этом месте…

В разговоре прошёл весь обед. Лётчики, поблагодарив, уходили.

Старик подошёл к ним с вопросом:

– Сынки, рыбачков-то спасли, а как же коней?

– Будем летать, следить за льдиной, подкармливать их, – затягивая шлем, ответил Орлов.

Старик с тоской смотрел в юношески весёлое лицо лётчика своими бесцветными глазами.

Орлов, дружески похлопав по плечу озабоченного старика, уверенно продолжал:

– Не горюй, дед, эти кони ещё не раз промчат рыбаков по ледовым дорогам Каспия!

ВСЕ СПАСЕНЫ

В жизни авиаторов, обслуживающих каспийских рыбаков, много неожиданностей. Мне припоминается одна из осенних путин. Тёплые дни, притихшее море и всюду, куда ни кинь взор, – паруса, паруса…

В такие погожие дни пилоты, летая над рыболовецким флотом, направляют его на обнаруженные рыбные косяки. Ловцы берут тогда богатые уловы, а разведчики отыскивают новые скопления рыбы.

И вдруг ночью, будто подкравшись, обрушивается верховый – холодный северо-западный ветер. Его леденящие струи порывами летят по морю. Вода густеет, на поверхности пятнами всплывает «сало», а к утру от берегов, устремляясь дальше в море, фронтом движется ледовая кромка. Рыбаки, опасаясь её, поспешно отступают на глубь…

Ранние неожиданные заморозки словно бросили вызов каспийским лётчикам. Им предстояло выполнять ответственную работу, которая по плечу слаженному, дружному коллективу. Моторист, техник, инженер, борт-механик, ещё на земле подготовляя самолёт к полёту, заложат основы успеха работы по спасению пострадавших в море людей, а пилоты завершат её.

…Мигающий свет то озарял, то погружал во мрак озабоченное лицо командира Черных. Он объяснял авиаторам задачу, изредка пристукивая кулаком о стол, будто фиксируя сказанное. Кратка была его речь. Но каждый пилот понимал всю ответственность, возлагаемую на него.

С рассветом, треща моторами, на старт поползли приземистые лодки. Вот, подняв за собой полоску пыли, теперь медленно оседавшую, в воздух поднялась «амфибия», пилотируемая Евгением Сидякиным. За ним стартует пилот Василий Вязанкин. Небольшие интервалы – и другие самолёты, оставляя аэродром, скрываются в хмуром небе.

Вскоре покинул землю и наш тяжёлый корабль.

Под крылом пронеслись желтоватые в извилинах ещё незамёрзши жилы рек, позолоченные морозом буйные камышовые заросли, подёрнутые льдом озёра и, наконец, открылся ветреный Каспий, на котором нам предстояло произвести глубокую разведку.

Неведомая картина предстала перед членами экипажа, впервые попавшими в море, – вторым пилотом Константином Цыплаковым, бортмехаником Петром Поповым и радистом Анатолием Задорецким. Сильный ветер врывался в раскрытые упругие паруса реюшек, приёмок и гнал их по всклокоченному, словно кочковатому, морю – то ловцы вели свои суда вдоль ледяной кромки к Главному банку – каналу, ведущему в Волгу.

Хлеставшие волны обмерзали на бортах лодок, и они, убелённые льдом, походили на стаи лебедей.

На много десятков километров растянулись караваны судов, совершавшие смелый переход.

Как ни быстро шли рыбаки, лёд всё же настигал их. Некоторые решительно пробивали судами ледяной панцырь и, вырываясь на простор, продолжали путь. А к тем, кто застревал, лётчики направляли пароходы.

– Что за бесстрашный народ рыбаки, – удивлённо сказал бортмеханик. – Идут, идут вперёд, и лёд им ни по чём.

В стороне над кромкой прозрачного льда скренилась реюшка. Подлетев, мы увидели, что её срезало льдом. Обитатели судна пытались выйти к берегу. Но лёд рушился. Два рыбака вынуждены были, чтобы удержаться, лечь на него.

«Как помочь им? – подумали мы. – На воду не сядешь: самолёт сухопутный. С воздуха не подхватишь. И сброшенная посылка не спасёт».

Немедля мы повернули в Гурьев.

А там на аэродроме стояла амфибия Андрея Ивановича Осипова. Старый морской волк второй десяток лет встречается со своенравным морем. Вначале летал бортмехаником, а затем стал пилотом всё на том же гидроплане. Внимательно выслушав нас, он сказал:

– Спасибо. Сейчас полечу.

Только и услышали от него. Но мы верили, что сама работа красноречивее оратора скажет за Осипова.

…Мы взлетели вслед. Кружась, наблюдали, как лётчик, дорожа жизнью рыбаков, искал пути спасения их. Во льду зияла единственная небольшая разводина со ступенями, похожими на опрокинутую лестницу. Гидросамолёт прочертил по воде длинные белые усы пены, и снова поднялся. Так пилот прикинул раз, ещё раз и сел. Боковой ветер разворачивал нос самолёта, как флюгер, поперёк разводины. Обламывая тонкий лёд, пилот с бортмехаником Сызрановым, проталкивали самолёт и подбирались к лежащим на льду рыбакам.

«Труден будет взлёт, – подумали мы, – маловата разводина. Не одно желание, но и тонкое мастерство нужно приложить, чтоб льдом не срезать днище самолёта…»

Вечером, когда зажглись огни, пилоты вновь собрались в своей комнате, поделились впечатлениями, составили донесения.

Вскоре карта Северного Каспия заполнилась значками. Жирно очерченная синяя линия тянулась по местам, где на море проходила ледовая кромка. Красные точки указывали на зажатые во льдах суда. Взглянув на карту, легко было определить, что происходит на море.

Командир подвёл итоги лётного дня, отметил нечёткости, мешающие дальнейшей работе, и поставил в пример действия пилота Андрея Осипова, перевёзшего с моря гибнущих рыбаков.

Возвышенные чувства наполняли меня, выгоняя усталость, радостно было видеть спокойные весёлые лица товарищей, в которых отражалась сила коллектива, способная побороть стихию.

* * *

… В одну ночь образовался на море лёд и быстро спустился от берегов к югу. Но креп он слишком медленно, не давая возможности производить посадку даже лёгким «амфибиям».

Маленькие «амфибии» и большие воздушные корабли продолжали вести наблюдения за ледовой обстановкой, снабжали рыбаков продуктами.

Как-то раз, находясь с экипажем в разведке, я направлял самолёт от одной знакомой лодки к другой. Подлетая, подавал сигнал, а бортмеханик Попов сбрасывал посылки.

– Слева ещё, – сказал мне Цыплаков, указывая на лодку.

– Приготовить две посылки, – подал я команду.

Тем временем самолёт быстро сближался с лодкой.

Мы ясно видели, как у её кормы на льду показался человек и точно подпрыгивал, перебирал ногами.

Пора было бросать посылку. Я нажал на сирену и… тут же крикнул:

– Отставить!

Но две посылки уже шлёпнулись у кормы, где на шесте обвисли обрывки материи вместо человека. Когда-то эти обрывки были подняты над лодкой, как сигнал бедствия.

Быстро оправившись от столь неожиданного самообмана, мы поняли, что рыбаки покинули лодку и их непременно надо найти.

Впереди, на пути к берегу, зияла огромная разводина, а перед ней чернело несколько мелких. У одной из таких разводин мы заметили двух рыбаков. Сбросили им посылку, в которую вложили записку: «На берег выйти нельзя, ожидайте, к вам сядет маленький самолёт».

Зная, что в этом районе летает пилот Василий Вязанкин с бортмехаником Семёном Красновым, мы стали разыскивать их. На одном из островов нам удалось их встретить. Сбросили вымпел. Вязанкин прочёл: «Следуй за нами, на льду рыбаки, необходимо людей снять, лёд вполне надёжен».

…. Самолёт летел со сравнительно небольшой скоростью и, чтобы не потерять его, нам беспрерывно приходилось кружиться около «амфибии».

Но вот и рыбаки. Пилот раз-другой пролетел надо льдом, оценивая его надёжность, и сел.

Это была первая посадка Вязанкина на лёд и первая в зимнем сезоне.

– Ну как, страшновато садиться на лёд, ведь это не земля? – спросили мы его впоследствии.

– Когда за мной наблюдают, ничего не страшно. Помощь обеспечена, – ответил Вязанкин.

– А кого ты спас? – поинтересовались мы.

– Отца и сына Искалиевых, приёмщиков Урало-Каспийского треста.

* * *

Автомашина, стоя на месте, бросала яркие лучи фар.

В светлой полоске, разбившей темноту холодной ночи, суетились люди. Одни, перегнувшись, внимательно разглядывали шасси самолёта, другие, взбираясь на высокие стремянки, работали на моторе.

Самолёты, прилетая на базу, тщательно осматриваются техническим составом. Тут же устраняются мелкие дефекты. А когда необходимо заменить непригодную деталь, то самолёт выходит из строя на день и больше.

Вот и сейчас бортмеханики и авиатехники готовили машины к утреннему вылету. Две из них имели серьёзные неисправности. Останавливать самолёт на день-два нельзя, его с нетерпением ожидают рыбаки.

– Нет, не можем мы допустить простоя самолётов,– сказал инженер гражданской авиации Марков, всматриваясь в густеющие сумерки, за которыми он будто видел море, подёрнутое льдом, и рыбаков, собравшихся на скренённых лодках.

– Будем работать ночь, а самолёты выпустим, – вновь заговорил инженер, – обращаясь к стоявшему рядом с ним технику звена Воронину.

… В темноте мелькали огоньки переносных ламп, слышался звон металла, говор работающих людей.

В свете фар внезапно появилась фигура Маркова, проверявшего работу техников.

– Ну, как дела? – обратился он к авиатехнику Бабушкину.

– Всё в порядке, – ответил тот и спустился на землю, уступая ему стремянку.

Пока инженер проверял работу, Бабушкин и работавший с ним авиамоторист Есин отогревали руки. Тут же вынырнул из темноты Воронин и доложил инженеру, что машины его звена готовы к полёту.

Захлопали, затрещали моторы. Их рокот словно торопил медленно уходившую длинную декабрьскую ночь.

И как только рассеялись сумерки, на старт поползли самолёты. Каждый авиатехник подолгу смотрел на удалявшуюся в море машину. И когда она исчезала в багровом небе, облегчённые, будто с них сняли тяжёлую ношу, они бодро шли к опустевшим стоянкам, приготовляя всё необходимое для встречи самолётов.

* * *

Под Гурьевом на море лёд окреп. По нему катили санные упряжки, сюда садился даже самолёт. Но в полутораста километрах к юго-западу лёд был слабым. В течение нескольких дней большие и маленькие самолёты кружились над рыбаками, сбрасывали посылки, указывали путь к ближайшим островам. Рыбаки тянулись вереницей с наскоро сделанными чунками, на которых лежали их вещи.

Однажды пилоты увидели во льду длинную, но не широкую разводину. Командир Черных произвёл на неё посадку. Вслед сел и пилот Пётр Креминский. Самолёты подрулили к острым ледяным окрайкам. Бортмеханики Михаил Иванов и Андрей Байкин, причалив самолёты, принялись долбить лёд. Удар, второй – и на лёд, как из скважины, хлынула вода.

– Вот, – механики показали пилотам выломанный кусок льда.

– Тонковат. Сантиметров десять, а надо минимум пятнадцать, – рассматривая ледяшку, оценивающе проговорил Креминский.

– Ну что ж, используем эту разводину, – ответил Чёрных и, посмотрев на быстро подходивших рыбаков, добавил: – Ловцы давно ждали этого часа.

Вскоре пилоты оказались в кольце всё прибывавших рыбаков. Каждый из них первым хотел приветствовать посланцев с «Большой земли».

После короткой тёплой встречи пилоты, усадив в кабину по одному рыбаку, оттолкнули самолёты от края льдины.

Взревели моторы, окутанные пеленою брызг.

Обледеневшие самолёты бороздили воду. Они всё больше обмерзали и не могли взлететь. Два раза останавливали моторы. Люди, энергично работая, сбивали с самолётов лёд, но и повторные попытки взлёта были безуспешны.

– Взлечу, буду садиться на лёд, – высадив из самолёта рыбака, сказал Черных пилоту Креминскому. – Если всё будет в порядке, садись и ты, только не сближайся.

Облегчённый самолёт с трудом взлетел. Креминский и его бортмеханик Байкин в обмёрзших комбинезонах, словно осыпанных рыбьей чешуёй, напряжённо следили за посадкой.

Вот самолёт коснулся колёсами льда. Секунда, другая… И вдруг раздался треск.

– Газу! – крикнул что есть духу Креминский, будто его могли услышать на самолёте.

Но экипаж почувствовал это сам, и самолёт снова взмыл, описывая круги над рыбаками.

– Сяду на ту белёсую полоску, там лёд покрепче будет, – сказал Черных.

– Этот выдержит, – подтвердил механик.

Вскоре самолёт стоял на льду. Неподалёку сел второй.

Опасаясь за прочность льда, лётчики отошли от машин навстречу рыбакам.

Позднее вечером самолёты приземлились на берегу, доставив первых двух рыбаков. На следующее утро из Астрахани прибыли ещё лёгкие самолёты под управлением пилотов Андрея Осипова, Александра Медведева, Ильи Яфасова, Григория Гептнера, Евгения Ильина, Петра Кучерявого.

Немедля Черных дал пилотам указания и повёл «эскадру» в море.

Садиться всем самолётам сразу было нельзя. Сев первым на ледяной аэродром, Черных принял очередной самолёт, отправил его и принял второй. Потом, оставив на льду для обслуживания бортмеханика Семёна Охотина, он взял на борт рыбака, взлетел, влившись в «воздушный конвейер».

Наш корабль доставил бензин на берег моря, где базировались самолёты. Там авиатехники Иван Пога и Григорий Фокин быстро обслуживали прилетавшие с моря самолёты и, сделав всё необходимое, вновь отправляли их.

Поднявшись, мы увидели внизу движущийся «воздушный мост». Одни самолёты летели в море, другие – на берег, доставляя рыбаков.

– А движение-то, как в Москве на улице Горького! – в шутку сказал бортмеханик.

Всё меньше и меньше оставалось внизу людей. Вот самолёты забрали последних ловцов и на льду одиноко темнели рыбацкие суда.

Все рыбаки, до единого, были найдены, спасены и благополучно доставлены в свои колхозы.

* * *

– А как же быть с рыбаками на Жёстком? – спросил бортмеханик замполита после окончания беседы о предстоящих выборах в местные Советы.

– По нашей Конституции, товарищ Охотин, – отвечал замполит, свёртывая конспект, – голосуют все граждане, достигшие 18 лет, кроме лишённых по суду и умалишённых. Нет сомнения, на острове Жёстком рыбакам создадут условия и они проголосуют.

– Это мне ясно, товарищ замполит. – Не об этом я беспокоюсь. – Там более ста человек зазимовало. У них свой избирательный участок есть. Но как мы обслужим его. Остров зарос камышом, а на лёд и воду не сесть.

– Да, это сложное дело, – задумчиво произнёс замполит. – Тут надо поискать возможности: до выборов остались считаные дни.

– Есть такие возможности! – с места крикнул я, вспомнив метод приёма донесений «кошкой».

– Надо будет, товарищ замполит, на остров сбросить бюллетени и описать, как нужно подвесить урну, а мы её с воздуха «кошкой» подцепим – и в район.

Командование одобрило мой план и тотчас же мы приступили к испытанию.

На аэродроме установили два шеста, меж ними протянули верёвку, на которой привязали тяжёлую колодку. Первый заход был неудачен. Якорёк сдёрнул колодку, но конец не выдержал и он вместе с колодкой полетел на землю. Привязали якорёк (кошку) на более крепкую верёвку, и опыт удался.

Настал день выборов. Хоть он для нас был и рабочим, но на аэродроме всё выглядело празднично. Люди были приодеты, на зданиях развевались флаги, пестрели плакаты, голосистый динамик разливал весёлую, бодрящую музыку.

Один за другим взлетали самолёты. Я поглядывал на быстрый их бег, ожидая задания.

– Берите погоду, – наконец, сообщил мне диспетчер, – звонили из района, просят забрать урну с бюллетенями. На острове проголосовали все.

– Ну вот, Семён Семёнович, сейчас и полетим. Своевременно потревожился ты о рыбаках, они исполнили гражданский долг. Надо не подкачать, доставить их голоса на избирательный участок, – сказал я бортмеханику, когда он доложил о готовности машины.

– Не подкачаем, командир, – уверенно ответил он, приготавливаясь к запуску мотора.

…Прошёл час, как мы покинули землю. Позади остались широкие и узкие речушки дельты с лохматыми, заросшими камышом берегами, под нами были обширные, подёрнутые водорослями меляки взморья, а впереди, на горизонте, показался остров – наша цель.

– Вот это меня и беспокоило, – сказал я механику, указывая на шесты, меж которых была натянута верёвка.

Рыбаки всё сделали по-своему, подобротнее, покрепче и установили вне плоскости ветра. Надо было определить, с какой стороны пролететь, чтобы сдёрнуть верёвку, не потащив за собой шесты.

– Ну, Семён, приготовься, делаю заход. Смотри, если верёвка не сдёрнется, бросай свою.

Механик спустил за борт «кошку», которая тащилась за самолётом, взлетая то вверх, то вниз.

Снижаясь, я вёл машину на цель. Но вот меж шестами якорёк подскочил, не зацепив урну. Видя это, люди сбежались под верёвку, желая помочь нам. Руками и сами приседая, они показывали нам, чтобы спуститься ниже.

Боясь зацепить людей, пришлось подняться выше и выбрать якорёк. Наконец, на земле поняли, что они мешают и удалились.

Повторяем заход. Вот самолёт проскочил на уровне шестов и содрогнулся. Я быстро оглянулся назад и увидел внизу урну. Она волочилась, крутясь и цепляясь за макушки камыша.

Набирая высоту, я плавно разворачивал самолёт над маленьким островком, боясь уходить в море. Вдруг сорвётся урна, не выдержит тонкий лёд и всё пропало. Пока я исполнял все предосторожности, механик, тяжело дыша, подтянул урну и, быстро перекинув в кабину, грудью прижал её, словно пойманную рыбину.

Я сразу почувствовал облегчение, будто сам тянул её, и, одобрительно кивнув механику, взял курс на берег.

ЗЕМЛЯКИ

Резкий, слегка дребезжащий голос репродуктора облетел ожидавших пассажиров. Они вмиг встрепенулись, засуетились, услышав о начале посадки, и дружно направились к самолёту.

Среди них шла Агриппина Васильевна, сгорбленная старушка, с лицом морщинистым, загорелым, с выражением растерянности на нём. Она впервые собиралась добраться до дому самолётом. Взойдя по лёгкой металлической лесенке, робко осмотрела просторную кабину, незнакомых людей и осторожно села подле молодой женщины. Беспокойно оглядывалась на дверь, словно кого-то ожидая и, перекинув взгляд на молодое бледно-болезненное лицо соседки, тихо её спросила:

– Зина, а не сойти ли нам, морем-то спокойнее будет?

– Не волнуйся, мама, всё будет хорошо, – ответила дочь, глядя на неё большими, глубоко запавшими чёрными глазами. Старуха, уловив в них искреннюю убеждённость, успокоилась.

Вдруг под левым крылом раздался оглушительный хлопок, второй, и мотор ровно заработал. Следом закрутился винт и у другого мотора.

Старушка, вздрогнув, вновь оглянулась на дверь, и увидела лётчика, быстро проходившего в пилотскую кабину. Она только и успела рассмотреть рослую фигуру и строгое, со шрамом через левую бровь, казалось, давно знакомое лицо.

«А ведь где-то встречала я этого паренька», – подумала Агриппина Васильевна. И мысль эта целиком овладела ей. В памяти стал смутно возникать чей-то, казалось, близкий образ.

– Ну, скоро полетим, – веско произнёс один из пассажиров.

Старушка поспешно туже затянула на голове клетчатую косынку. «Полетим? Скоро? Нет, ни за что не гляну». Она осторожно отодвинулась от светлого квадратного стекла и испытующим взглядом обвела кабину.

Зина, заметив это, невольно улыбнулась и откинулась на спинку кресла.

Тем временем самолёт побежал по аэродрому, слегка подпрыгнул на неровностях, и, покинув землю, плавно устремился ввысь.

Агриппина Васильевна почувствовала толчки, ухватилась было за кресло и, прикрыв глаза, подумала: «Никак, полетели».

Но, вот опять всё также стало спокойно и только по-прежнему гудели моторы.

– Видно так показалось, – облегчённо вздохнув, сказала она и посмотрела на пассажиров.

Ни тревоги, ни страха, а попрежнему спокойные лица видела она, и тем успокоилась.

Под крылом самолёта проносились то озёра с густо заросшими камышом берегами, то крутые извилины рек, где к воде склонялись вётлы. Мелькали желтеющие бугры, облепленные квадратами серых коробок-домов, огромные поля камышовых дебрей, над которыми метались стаи птиц, и, наконец, заблестело осеннее ветреное море.

Зеленоватые волны растянулись, как меха гигантского баяна. Ветер неустанно сводил и разводил их могучие рёбра и представлялось, словно не моторы гудят, а море – грозное и сильное.

Самолёт, будто мёртво, висел в прозрачном спокойном воздухе. Внизу рябило море. Монотонно пели моторы. Клонило в сон. Многие из пассажиров смыкали отяжелевшие веки.

Одни сидели, поглядывая в окно, другие читали, а тех, что спали, Агриппина Васильевна считала счастливцами: проспят и страха не почувствуют. Ей тоже хотелось непременно уснуть. Она крепко сжимала веки, но сна не было. Напряжённое состояние, шум и лёгкое вздрагивание самолёта отгоняли его.

«Нешто, пока не поздно, забрать Зину да пересесть на моторную рыбницу», – подумала она и опять глянула на худенькое бледное лицо дочери.

«Только не вздумай, Васильевна, морем, – вдруг вспомнились напутственные слова зятя, – двое суток болтаться после операции Зине не легко. Самолётом, непременно самолётом, один час и дома будете…»

«Ну, ладно, – решительно заключила Агриппина Васильевна, снова посмотрев на дочь. – Будь по-твоему».

Вдруг Зина, как бы разбуженная взглядом матери, резко вскинула голову так, что дремота вмиг отлетела.

– Ну, как самочувствие, мама, как полёт?

– Вот когда полетим, скажу, а пока всё присноравливаюсь, как это лететь-то буду…

– Поздно, мама, думать об этом, поздно. Посмотри– ка, что под нами? – загадочно сказала дочь и, глянув на часы, добавила: – Уж скоро дома будем.

– Как до-ма бу-у-дем? – с дрожью в голосе повторила мать и недоверчиво, с испугом посмотрела на дочь. Но любопытство взяло верх над страхом и она осторожно, словно подходя к краю высокого обрыва, придвинулась к окну и поглядела вниз.

– Батюшки! – всплеснула она руками. – Да неужто… – и снова прильнула к прохладному стеклу.

Под крылом, на зеленоватой воде, как в ночном небе месяц, желтея, плыл остров Кулалы.

– Батюшки! – удивилась она. – Да маленький-то он какой. А домики-то, – показывала она на северный конец острова, где распластался в несколько домов посёлок: – ну, как есть спичечные коробки. Зина! Зина! – продолжала она, – ведь когда-то здесь мы жили. Помнишь?

Посёлок быстро удалялся, сливаясь с морем, а старушка присела на корточки, прикрыла ладонью глаза и сквозь узкую щель меж пальцев продолжала наблюдение.

– Мамаша, зачем это глаза закрыли, что страшно? – спросил удивлённый её перемене сосед.

– Так лучше видно, сынок, – повернув голову, пояснила она и снова увидела пилота со шрамом над бровью. Проходя мимо, он негромко сказал: «Родина!», – и показал рукой вниз. Она уловила лишь это слово и больше ничего не разобрала.

От новых впечатлений у ней кружилась голова, перед глазами проносились, сменяясь одна за другой, знакомые с детства картины… Ещё быстрее промелькнула в памяти прожитая на острове долгая жизнь.

Восьмилетней девочкой она впервые смело спрыгнула с небольшого парусника, доставившего её семью на этот затерянный в море клочок земли. С тех пор прошло шесть десятков лет. Вся большая трудная жизнь рыбачки протекла на узком, но длинном, усыпанном мелкой ракушей острове. И вот он лежит перед ней весь, как на ладони.

Недолго любовалась землёй Агриппина Васильевна. Самолёт уносил её вперёд, откуда навстречу выплывал огромным кораблём обрывистый угол полуострова Мангишлак. Вдоль его отвесных стен пенились набегающие волны.

Самолёт накренился на левое крыло, описывая круг. Заметив, что крыло круто провалилось вниз, а море будто покосилось и одним краем вздыбилось к небу, старушка отпрянула от окна. Сидевший напротив тучный пассажир в костюме песочного цвета заметил это.

– Крепись, мамаша! – ободряюще, мягким голосом крикнул он. С видом бывалого авиационного пассажира, сверкая улыбкой на круглом, как луна, лице, пояснил: – Вираж делает самолёт. – И его накренённая ладонь описала круг.

– Да я это так, – смущённо ответила старушка, чувствуя, что её слегка прижимает к сиденью какая-то сила.

На вираже она видела, как внизу пробежали песчаная коса с параллельными улицами посёлка, изогнутая дугою бухта, на которой чернело несколько рыбацких судов. В последний раз мелькнул обрыв берега, где море омывало разбросанные у подножья глыбы, и перед глазами бескрайней серой скатертью раскинулось Мангишлакское плато.

Шум моторов стихал. Самолёт планировал. Вот земля совсем рядом. Отчётливо мелькают голубоватые кустики полыни. Секунда, другая – и самолёт, пробежав по земле, остановился недалеко от домика с плоской крышей. Один за другим во всю мощь рявкнули моторы и, словно захлебнувшись, умолкли. Открылась дверь. Пассажиры, не спеша, выходили под раскалённый поток полуденного солнечного света.

Агриппина Васильевна больше не походила на ту робкую старушку, что шла в самолёт на посадку. Она приободрилась и уже весело смотрела на попутчиков.

Сойдя вместе с дочерью с машины, она устроилась на чемодане под тенью крыла большого транспортного самолёта.

Между тем у самолёта остановилась машина. Шумно открылась дверца кабины, из которой торопливо выскочил человек и, прихрамывая на правую ногу, направился к самолёту.

– Товарищ Лукин! Товарищ Лукин! – кричал шофёр, держа в руке букет цветов, но Лукин не обернулся.

– Зина! Наконец-то! – проговорил Лукин и, поцеловав жену, обратился к тёще: – Ну, спасибо тебе, Васильевна, всё же рискнула.

– Ради детей и к чертям на кулички пойдёшь, только бы вам хорошо было.

– А-а! Семён Петрович! – бесцеремонно прервал семейный разговор тучный пассажир в костюме песочного цвета. – Здравствуйте. – И, протягивая Лукину руку, продолжал: – К вам на завод с поручением из Главка. А вы что, своих встретили?

– Да, да, – как-то рассеянно проговорил Лукин, – знакомьтесь. Моя жена, а это наша мать, Агриппина Васильевна.

Агриппине Васильевне явно не понравился не в меру разговорчивый субъект. Желая избежать его, она осторожно за рукав отвела зятя в сторону и спросила, указывая на стоящих у мотора людей:

– Семён, который из них лётчик?

– Все они лётчики. А старший из них командир корабля, Петров, вон тот, – и он взглядом указал на высокого блондина со шрамом, пересекающим левую бровь.

– Будя тебе, Семён, – отвернувшись, с обидой проговорила Агриппина Васильевна. – Всё смеёшься. Это аэроплан. А ты мне – корабль. Ни трубы, ни мачты, ни палубы у него…

– Васильевна, так это же воздушный корабль, понимаешь, а всё это называют пятым океаном, – продолжал он, указывая рукой на небо. Старушка пристально посмотрела в голубоватую высь, где со стороны моря стайками летели белые курчавые облака. Над берегом они редели и, удаляясь в степь, исчезали в знойном необъятном небосводе. Но вот она снова мельком взглянула на лётчиков и, прикрыв глаза, стала напряжённо припоминать, где она видела лицо пилота со шрамом через бровь.

– Семён, – задумчиво обратилась она. – Позови-ка пилотов к нам. – И, подумав, добавила: – Посидим, поговорим, чайку попьём.

– Ну, Васильевна, – с напускной обидчивостью проговорил Лукин, разведя руками, – я тебя не узнаю. Да разве гостей только чаем поят?

– А ты для скромности так и скажи, чайку, мол, попить, а там и без тебя знаю…

Агриппина Васильевна видела, как Лукин, левой ладонью обхватив свой ремень, бойко разговаривал с экипажем, что-то показывая в её сторону. Они все громко смеялись. Потом тот высокий, со шрамом через бровь, крепко пожал ему руку. Лукин, возвращаясь, прихрамывал на правую ногу.

– Ну как ? – поспешно спросила она.

– Жди гостей, Васильевна, – ответил Лукин, – с разведки вернутся и пожалуют.

* * *

Сгущалась вечерняя свежесть. С моря тянуло прохладой.

Агриппина Васильевна хлопотала вокруг стола, и её сосредоточенное лицо озарялось лучами заходящего солнца.

– Прогудели давно, а всё не идут. И Семён как стал директором, так всё днюет и ночует на заводе. – И, посмотрев на необычно красный закат, подумала: «Ох и ветрище завтра будет».

– Опять Семёну забота, – продолжала она рассуждать. – Приёмок-то с рыбой к заводу пристало, будто штормом всех прибило сюда. И всё надо вовремя разгрузить, не промешкать. Скорей освободит приёмки, они быстрее новую рыбку подвезут. И годовой к Октябрьским завод закончит. Как обещали, досрочно. Семён – голова. – расставляя тарелки, восхищалась она зятем, – изловчится. Да и люди заводские подстать ему. Эх, погодка бы удержалась. Помоги им господь.

Сказав, она ещё раз пристально посмотрела на красневший горизонт и, тяжко вздохнув, заключила:

– Нет, не отправит завтра Семён приёмки. Разве порт пустит в шторм. Нет, не даст им отхода…

– Бабушка! Идут! Идут! – вдруг раздались звонкие голоса с шумом влетевших внучат.

– Тише, тише, мать-то испугаете, – прижав к себе две светлые головки, сдерживала она детский порыв.

Первым вошёл Лукин и, пропуская гостей, проговорил:

– Заждалась, Васильевна. Ну, извини, сама знаешь, путина не ждёт, упустишь – догонять труднее будет. Знакомься, это Петров, – и, похлопав его по плечу, продолжал: – Думаю, ты его запомнила.

– А как же, помню, он капитан корабля.

– Да не капитан, а командир, – поправил Лукин. – Капитаны, Васильевна, у нас на моторных рыбницах.

Все рассмеялись, а Лукин продолжал знакомить:

– Остальные – все его помощники: второй пилот, бортмеханик, радист, словом, весь экипаж.

Агриппина Васильевна, слушая зятя, смотрела на пилотов, и все они казались ей одинаково молодыми, сильными со свежими жизнерадостными, добродушными лицами. Затем она подошла ближе к ним и сказала просто:

– Сынки вы мне, я так и буду вас звать. Проходите, миленькие сыночки, садитесь.

Вскоре вышла из соседней комнаты Зина, поздоровалась и села к столу.

– Так что же, выпьем, Васильевна, за твоё воздушное крещение, – поднимаясь, предложил зять.

– Значит, впервые летели, – не удивляясь, просто сказал Петров, обращаясь к Агриппине Васильевне. – Так пусть полёт ваш будет не последним.

– Первёхонький разок, сынок, первёхонький, – отхлебнув из большого блюдца чай, отозвалась Васильевна. И, украдкой, изучающе разглядывая его, продолжала:

– Как говорится, нужда меня на самолёт посадила. Коли бы Зина была здорова, то, Семён, и наказы твои не помогли бы, обязательно бы морем поехала. Век по нему, родному, плавала, а вот под старость довелось и сверху на него полюбоваться.

Из глубины посёлка донёсся отдалённый ритмичный стук двигателя. Вскоре комната озарилась мигающим светом. Агриппина Васильевна пристально посмотрела на большую электролампу, которая, как маяк, навела её мысль на далёкое туманное прошлое.

– Летим, и вдруг Кулалы, – говорила она, – маленький, узенький, как серпочек, лежит. А ведь это моя земля. Всю-то жизнь почти там прожила. – И Агриппина Васильевна заметила, как Петров при последних словах особенно насторожённо стал её слушать.

– И деток неплохих вырастила, – вставил Лукин.

– Вырасти-ка вот! Знаешь, как одной-то всех на ноги поднять? Чтобы делала, коли не власть наша советская?

Петров, подогреваемый любопытством, с ещё большим вниманием следил за разговорившейся Агриппиной Васильевной, и только тут он заметил орден, висевший у неё на груди. Над лучистой золотой звездой в бордово-красной планке Петров прочёл драгоценные слова «Мать-героиня».

А она, тяжело вздохнув, как бы с укором сказала Лукину:

– Да и тебе бы не больше, как быть на побегушках…

– Власть советская – это же ты, Васильевна… – медленно поднимаясь и краснея, Лукин обвёл рукою вокруг стола: – Народ! Понимаешь, весь наш народ! Народ породил эту власть. Не одну битву он выдержал за неё. Вечно будет он ею дорожить. – И, сжимая в широкой ладони ремень, Лукин продолжал: – Немало людей полегло. Всё ради чего? Чтоб мирным трудом народ жизнь украшал свою. Чтоб не было больше войны. Чтоб спокойно доживали отцы и такие же, Васильевна, как вы, наши матери. – Затем, смахнув проступившие на лбу капельки пота, садясь, тихо закончил: – Вот так твои Николай и Андрей в тяжёлый 1942-й отдали себя, лишь бы Родина жила.

Не хотела Агриппина Васильевна будоражить Лукина. Кому, как ни ей, известно его безрадостное детство. Кто, как ни она, перестрадала за него и за детей своих, гнувших спины на хозяев рыбных промыслов…

У неё это вышло так случайно. И вот он опять, затронутый нечаянно обронённым ею словом, упомянул о минувшем несчастье людей. Напомнил ей о погибших сыновьях, горькие воспоминания переполняли её сухую грудь. Клокотали в ней, подпирая к горлу, обжигающие комья, душили и выжимали слёзы из давно выплаканных глаз.

– Хватит, Васильевна! – подняв наполненный бокал, сказал Лукин и предложил гостям выпить.

А когда горечь воспоминаний улеглась, Агриппина Васильезна спросила:

– Что это на самолёте ни качнёт, ни тряхнёт тебя, словно в горнице сидишь?

– Это вам, Агриппина Васильевна, повезло, – отставляя тарелку, объяснял Петров. – Самолёт, так же как и корабль на море, качает. Бросает вверх, вниз, в стороны, а если поблизости гроза, то тут уж держись…

– Одним словом, Агриппина Васильевна, по-нашему это болтанка называется, – не отрываясь от тарелки и усердно работая ножом, вставил второй пилот Вася Сиваков.

Все обратили внимание на его склонённую над тарелкой голову с редкими русыми на косой пробор волосами. А он, не шевельнув ею, продолжал:

– Вот над морем, скажем, или ночью, рано утром, вечером и в хмурый пасмурный день с моросящим дождём, самолёт летит спокойно, как в молоке, по-авиационному говоря. Но в ясный знойный полдень, когда по небу разбросаны белые, пышные кучевые облака, – он поднял своё со вздёрнутым носом лицо, – вот тут-то воздух, как бурливый океан.

– Нет, всё не то, – старательно обдувая блюдечко с чаем, – возразила Агриппина Васильевна, – плох ваш океан. Говоришь, качает, а волны не видно. Да и убиться можно, высотища-то, страсть какая. Вот на море, как поднимем, бывало, с мужем парус, да как пустим реюшку по зелёным волнам, она, будто птица, только брызги в сторону. Простор, простор какой, аж на душе широко и весело!

– Да так и утонуть можно, глубина-то какая, опасно, – подшутил Лукин.

– Ну, ты не злоязычничай!

– Виноват, Васильевна, – смущённо ответил Лукин и, взяв со стола блюдо с жарким, попросил: – Продолжай, Васильевна, продолжай!

– Бывало, ветер к западному берегу льдины с залёжками тюленя натащит. Становится слышно, как белки, словно грудные дети, плачут. Залёжка почти домой пришла. Тут всем селом на лёд выбегаем. Прыгаем через трещины. Лезем через торосы. И страх, что льдина может от берега уйти, и тяжесть пути – всё забываешь, лишь бы с добычей вернуться. Этим мы, бабы, с ребятишками занимались. А мужчины далече в море на чунках выходили. День и два их ждём. Привезут тюленя, отогреются. Тем временем мы им крутых, крутых – вот с эту тарелку, лепёшек настряпаем. Уходя, они их вот так, – и Агриппина Васильевна, встав, ловко положила тарелку на грудь и запахнула полой кофты, – это, чтоб на морозе она у тела грелась… И снова ждём. – Вздохнув, она как-то скорбно произнесла последние слова. – Однажды ночью шторм занялся. На острове оставались дети да женщины. А ветер так завывал в чердаках, аж по коже мороз пробегал. Поднялась и зашуршала ракуша. Хлопали ставни, я вышла прикрыть их и не увидела огня маяка. Небо, остров и море, казалось, стали одной тёмной ямой. «Что будет, что будет?» – думала я. К утру затихло. На берег все бегут, бегу и я. Мелькают бабьи платки и быстрые ребячьи ноги. Слышу крики. Лёд оторвало! Лёд от берега пошёл!

Петров сидел, будто на горячем стуле. Он порывался встать и что-то сказать. Но все, увлечённые рассказом старой рыбачки, не замечали этого.

– Смотрю, – продолжала Агриппина Васильевна, – вместо льда синеет вода. Сердце так и сдавило, а ноги, как не мои, не идут, подкашиваются. Вдали чуть-чуть виднеется полоска льда. Вдруг вижу: невдалеке от берега льдину несёт, а по ней человек бегает. «Кто? Не мой ли?» – каждая рыбачка подумала тогда. Все с тревогой глядим и топчемся на промёрзшем песке, а помочь не можем. А он покружился, покружился у края, да и хлобысь в воду. Только ахнуть успели мы, а он уж поплыл.

– Лодку! Лодку! – раздавались голоса. Быстро спихнули и подобрали его. Сосед мой оказался.

Петров не выдержал. Вскочил и крикнул на всю комнату:

– Отец, отец то был мой!

В наступившей тишине комната будто сразу опустела. Агриппина Васильевна неуверенно повернулась к Петрову, протягивая перед собой руки, медленно переступая и пошатываясь, направилась к нему. Петров вмиг очутился рядом с Агриппиной Васильевной, и она, припав к нему на грудь, задыхаясь от волнения, заговорила:

– Петюша! Родной мой. – И, нежно поглаживая его мускулистые руки, продолжала: – Вот ты, разгадка моя. Ну, вылитый Тимофей… и ростом удался в отца. Зина! Земляк наш, какая встреча! С земляком ведь летели-то. Тебе, нет, не вспомнить его, совсем ты крошкой ещё была, когда покинули они остров. А Петюш… – она хотела сказать: Петюше – и поправилась: – Петру Тимофеевичу седьмой годок тогда шёл. – И старушка, будто нечаянно, легонько пальцами коснулась рубца на его брови.

– Полно, Агриппина Васильевна, – подведя её к столу, смущённо отговаривался Петров. – Называйте меня, как и раньше. А это ещё на острове… с детства он у меня…

– Вспоминаю, вспоминаю, как тебя льдиной тогда хватило, – и, сочувственно покачав головой, спросила: – Ну, что отец, матушка? Живы ли? – интересовалась она.

– Давно, в один год умерли, – тихо ответил Петров. А нас с сестрёнкой в детдом определили. Затем лётное училище и армия довершили моё воспитание. И вот, как видите, Агриппина Васильевна, я здесь перед вами. На родине, на Каспии. Буду летать, указывать ловцам рыбные косяки, помогать им в минуты опасности, – и он усадил землячку на стул.

Агриппина Васильевна улыбнулась ему и, переведя свой взгляд в далёкий угол комнаты, в раздумье заговорила:

– То один, то другой в ту пору возвращались рыбаки. А мой так и не пришёл, – почти шопотом закончила она, и было видно, как задрожали её сжатые сухие губы, а на глазах заблестели слезинки.

– Ну, опять ты, мама, – ласково сказала Зина.

– Нет, я так, уж, видно, просто от старости. – И, чтобы скорей забыть тяжёлые воспоминания, она снова завела речь про самолёт.

– Вот в ту пору, хотя бы самый маленький самолёт! Я бы на его хвосте полетела. Только бы найти, помочь. И жил бы, жил мой Егорыч! – И, скорбно покачав головой с прямым пробором седых волос, спросила:

– Скажи-ка, Петюша, когда же построили-то первый самолёт?

– Давно, Агриппина Васильевна, – вставая за спинку стула, будто для доклада, отвечал Петров. – Ещё в 1882 году русский моряк офицер Можайский построил первый в мире самолёт. Аппарат его поднялся в воздух, и человек впервые полетел, как птица. То было время рождения авиации. Но царизм мял и душил творческие силы народа. Великое изобретение было так же отвергнуто, как и многие другие. Старая Россия не могла создать своей авиации. Только Октябрьская революция положила начало советскому самолётостроению. После разрухи в стране поднималась индустрия, росла авиационная промышленность. И вот, дорогая моя землячка, когда только завершилась первая пятилетка, товарищ Сталин сказал: «У нас не было авиационной промышленности. У нас она есть теперь», – и Петров, посмотрев в её задумчивое лицо, громко закончил:

– Да, Агриппина Васильевна, сейчас уж не тревожатся за свою судьбу такие, как твой Егорыч! Рыбаки воочию убедились, что наша авиация сильна!

– Да, да, – повторила она, находясь ещё под впечатлением слышанного, – это хорошо.

– А теперь меня послушай, родной. Старики вот всё говорят: мне осталось только на самолёте полетать, да и помирать можно. А я сейчас скажу: нет. Слетала и жить хочется. Хочется жить и видеть, как наши соколы на луну или там ещё на какую звезду первыми полетят.

– Живите, дорогая Агриппина Васильевна! Живите! На радость вашим детям… Всем нам. Живите! И вы увидите, что это будет! Непременно будет!