И. Г. Песталоцци

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ДЕТСТВО

(1746–1761)

Генри чудачок из страны чудаков (Школьное прозвище Песталоцци)

Иоганн Баптист Песталоцци, врач-практик, хирург и окулист. умер на 33 году жизни. Его дети — шестилетний Иоганн Баптист, пятилетний Иоганн Генрих и только что родившаяся Анна Варвара остались на попечении их матери, Сусанны Песталоцци, и преданной семейству Песталоцци служанки. Варвары Шмид.

Маленький Генрих Песталоцци воспитывался в тесно-замкнутом кругу своей семьи. О его брате и сестре мы почти ничего не знаем. Известно только, что старший брат в 1780 г. отправился в Америку и там пропал без вести, а сестра в 1779 г. вышла замуж за купца Гросса в Лейпциге. Этим исчерпываются наши сведения о них. Почти нигде, — ни в своих воспоминаниях, ни в своих статьях, переполненных автобиографическими данными. — Песталоцци не упоминает ни о брате, ни о сестре. По-видимому, это были люди без ярко выраженной индивидуальности, а может быть вообще очень далекие Песталоцци.

Зато влияние матери и прислуги Варвары, или, как он ее постоянно называет, «Бабели», было огромно, — по крайней мере Песталоцци вспоминает о них во многих своих работах.

Узкий круг семьи и школы, изредка поездки к своему деду пастору определяют жизнь Песталоцци в течение его детства и юности. Приходя из школы, маленький Песталоцци буквально замыкался в той единственной комнате, в которой жила вся семья, и большую часть времени проводил за чтением под наблюдением матери и Бабели. Он не играл на улице, как большинство детей его возраста, детские шалости, детские игры были ему чужды.

Песталоцци как он сам выражается «видел свет лишь в пределах комнаты своей матери и в столь же узких пределах своей школьной комнаты» «Настоящая человеческая жизнь. — пишет он дальше. — была для меня почти настолько же чужда, как если бы я совсем не жил в свете, в котором я жил на самом деле»

Воспитание, которое давала ему мать. характеризовалось чрезвычайной религиозностью. Каждый шаг мальчика был регламентирован на основе того или другого религиозного догмата, впечатлительный ребенок систематически отравлялся религиозным ядом.

Песталоцци был окружен исключительным вниманием и заботливостью двух женщин, посвятивших себя детям. Особенно много сделала для детей Бабели, отказавшаяся от личной жизни и целиком отдавшая себя семье Песталоцци. Из прислуги, положение которой мало чем отличалось в то время от положения крепостного раба, она постепенно сделалась почти равноправным членом семьи, организатором небольшого хозяйства Песталоцци.

Варвара Шмид поступила в услужение за несколько месяцев до смерти отца. По словам Песталоцци, отец, чувствуя приближение смерти, призвал Варвару и сказал ей: «Бабели, не покидай моей жены. когда я умру: она погибнет, дети перейдут в чужие руки, она без твоей помощи не будет в состоянии их воспитать. На это девушка ответила умирающему: После вашей смерти я не покину вашей жены и останусь при ней. если я ей буду нужна».

Семья Песталоцци жила бедно. Имелись кое какие небольшие средства, но, во всяком случае, только при условии крайней бережливости можно было сводить концы с концами. И тут роль Бабели была исключительна Для того, чтобы на несколько крейцеров дешевле купить корзину капусты или овощей, она по три-четыре раза ходила на рынок и улучала момент, когда торговцы собирались расходиться. Эта бережливость доходила даже до того, что, когда дети собирались пойти гулять на улицу или вообще хотели куда-нибудь пойти, Бабели задерживала их со словами: «Зачем без пользы портить платье и обувь, вы видите, как ваша мать во всем себе отказывает, чтобы воспитать вас, как она по целым месяцам никуда не выходит и бережет каждый крейцер, необходимый для вашего воспитания».

Мать Песталоцци, мало практичная и неопытная, стремилась создать видимость известного мещанского благополучия. Бабели торговалась из-за каждого крейцера и запрещала детям лишний раз выйти на улицу, чтобы не испортить нарядные, праздничные платья, которые по возвращении домой бережно снимались; вообще мать и Бабели из последние средств тянулись, чтобы поддержать различные обычаи, требующие довольно больших расходов, вроде новогодних подарков и т. п. Когда в семье Песталоцци бывали гости. то единственная комната в квартире искусно обращалась в гостиную».

Дом, в котором родился Песталоцци

От природы Песталоцци был слабого здоровья и рано начал обнаруживать ту исключительную впечатлительность, ту почти болезненную восприимчивость к различными явлениям жизни которые сделали его в дальнейшем человеком с обнаженными нервами. Его эмоциональность была ярко выражена уже в самом раннем детстве. Чувства, а не размышления, эмоции, а не логика, характеризовали маленького Песталоцци, так же как эти же черты впоследствии определили практическую деятельность известного всему миру Генриха Песталоцци. Десятки и сотни прочитанных книг, — сказок, романов, сборников мифов и т. п. — развили его воображение, его фантазию, и это наложило печать на все его развитие Бесхарактерное воспитание в атмосфере ласки, доходившей до сентиментальности, в атмосфере морализирования, переходившего в мистику, также способствовало тому, чтобы воспитать из Песталоцци человека мало практичного, мечтателя, фантаста, самоотверженно стремящегося к красивым, благородным, хотя бы и неосуществимым целям Маленький Песталоцци рано проявлял полное пренебрежение ко всему тому, что в данный момент его не интересовало, но зато он отдавался целиком тому, что затрагивало его чувство, что действовало на его воображение.

Все то, что требовало серьезной, постоянной, хладнокровной, рассудочной работы, тщательного наблюдения и исследования, было трудно для него. Сила Песталоцци и тогда была в области чувства, в области стремительных порывов его натуры, но не в основательном, хладнокровном расчете Он был добр до самозабвения, он был впечатлителен до истерики и слез, вспыльчив до исступления — горячее, пламенное сердце билось в этом тщедушном, слабом, некрасивом ребенке.

Он рано стал чувствовать боль, страдания других людей, он не мог пройти равнодушно мимо какой-нибудь несправедливости, мимо какого-нибудь несчастья. Его сердце требовало действия, помощи тем. кто был несчастен, кто страдал. Исключительная эмоциональность натуры, соединенная с нервозностью, воображение, доходящее до фантазерства, заставляли его делать поступки, вызывавшие общее недоумение Встретив на окраине города нищего, он отдавал ему серебряные пряжки с ботинок, так как у него в этот момент с собой не было денег. Когда он сталкивался с несправедливостью, он смело выступал против: он бешено кидался на сильнейших, он дерзко говорил правду в глаза старшим. Немудрено, что как позже во время практической деятельности, так и в юности он не знал равнодушного к себе отношения тех людей, с которыми он сталкивался. Над ним или насмехались, или его любили горячо и крепко.

Выше было сказано что Песталоцци время от времени посещал своего деда пастора. Эти помещения имели то огромное значение, что они рано познакомили Песталоцци с бытом швейцарских крестьян. находившихся тогда в исключительно тяжелом положении. Эго было время знаменитого первоначального накопления капитала, ог которого так страдало прежде всего крестьянство. Та характеристика. которую за несколько десятков лет до этого дал французским крестьянам Ла-Брюер. без особого преувеличения могла быть применена и к крестьянам швейцарским. Ла-Брюер, как известно, писал: «видишь каких-то диких зверей, самцов и самок, рассыпавшихся по полю, черных, багровых, совершенно сожженных солнцем, привязанных к земле, которую они взрывают и перепахивают с непобедимым упорством: у них как будто бы членораздельный язык, но когда они поднимаются на ноги, то у них оказывается человеческое лицо. — и в самом деле это люди. На ночь они удаляются в берлогу, где живут черным хлебом, водой и кореньями. Они избавляют других людей от труда сеять, пахать и собирать, чтобы жить, и поэтому заслуживают права не есть тот хлеб, который ими посеян».

Уже в эти годы Песталоцци проникается живейшим чувством и симпатией к крестьянам, уже в эти годы в нем предчувствуется будущий идеолог крестьянства, будущий народник со всеми его реакционными и прогрессивными чертами. Его тянули к себе крестьяне, он проводил в их семьях много времени и часто выходил вместе с ними в поле и помогал им в их работе.

В Швейцарии того времени в разных районах существовал различный политический строй. От Германии она отпала давно (1648), правление носило характер аристократических республик, но самый характер этих республик был неодинаков В Берне например, большое значение имела землевладельческая аристократия, «патриции»; в Цюрихе — строй был более демократичным, здесь большую роль играли цеха и торговый капитал.

В Цюрихе власть принадлежала «Большому совету», состоявшему из 200 представителей родовой аристократии и двенадцати цехов. Большой совет выбирал «Малый совет», а последний выделял «Тайный совет» из 12 человек, которые и правили всем кантоном.

Кантон разделялся на «фогтства», во главе которых стояли «фогты», обладавшие очень большой властью и назначаемые Цюрихом. Они — в большинстве случаев — и были злейшими врагами крестьянства, влачившего поистине жалкое существование

Небезынтересно привести некоторые факты, характеризующие положение крестьян.

Крестьянин был связан по рукам и ногам. Только коренные жители городов (бюргерство) могли принадлежать к цехам, изучать соответствующее ремесло: лишь такие ремесла, как портняжное, сапожное и кузнечное считались ремеслами крестьянскими, которые выполнять городскому гражданину было зазорно. Заниматься другими ремеслами было запрещено крестьянам. Крестьянин не мог свободно торговать продуктами, которые он произвел. Так, цены на виноградное вино устанавливал город в лице виноторговцев; крестьянин не имел права красить и белить приготовленные на дому ткани. Он принужден был носить платье из небеленого и некрашеного полотна или такого же сукна. Если же крестьянин хотел иметь платье из крашеного полотна или сукна, он должен был сперва продать свое изделие в город и затем купить его снова.

Ни один крестьянин не имел права одалживать другому деньги меньше чем из 5 %. Если он нарушал закон, то у него отбиралась половина одолженной суммы. Городские купцы занимались ростовщичеством и не хотели иметь конкурентов.

Права охоты в лесах крестьяне не имели. Крестьянин мог лишь участвовать в охоте, организуемой горожанами. Добыча, конечно, попадала в руки последних.

Дети крестьян не имели права поступать а городские средние школы. Школы же в деревнях находились в ужаснейшем положении. Там господствовал катехихис. чтению учили кое-как, а письму и счету в деревенских школах и совсем не обучали.

Феодальные путы, с одной стороны, разгул героев первоначального капиталистического накопления — с другой, характеризовали тот период. Купцы, «патриции» богатели, общее экономическое положение Швейцарии было относительно высоким, — тем тяжелее было положение крестьянства.

Впечатлительный ребенок рано почувствовал эту обездоленность, этот гнет, и в течение всей жизни мысль о бедных, о крестьянах, сочувствие к ним жили в сознании Песталоцци.

В год смерти своего отца Песталоцци поступил в начальную школу.

Швейцарские начальные школы в городе, как и вообще европейские школы XVIII в., были немногим лучше деревенских и влачили самое жалкое существование. Неудивительно, что о той элементарной школе, в котором Песталоцци вначале учился, у него осталось весьма плохое воспоминание.

Обучение сводилось к заучиванию наизусть молитв, библейских текстов, катехизисов, к обучению письму и элементарному счету- Учителя были невежественны и не пользовались у учеников никаким авторитетом. Начальная школа имела от трех до пяти классов. Песталоцци окончил школу в три года и перешел затем в латинскую с пятью классами при семилетием курсе. Таких латинских школ в Цюрихе было две (Sсhola Abbatissana и Schola Carolina)

Песталоцци обучался и в тон и в другой. Сперва в Sсhola Abbatissana до 1757 г. и в Schola Carolina до 1761 г Можно думать, что обучение а них шло более или менее нормально, так как он в семь лет кончает курс и поступает в следующую школу, так называемый Collegium Humanitatis, составлявший переход уже к действительно высшему учебному заведению — Collegium Carolinum (Каролинум). Песталоцци прошел школу относительно легко.

Он был слаб и болезнен, однако его сверстники сообщают, что во многих случаях он проявлял большое упорство и мужество. Один из биографов, отмечая его смелость, пишет: «свое мужество он доказал уже в своей молодости и тогда, когда он решительно становился на защиту слабейших учащихся или учащихся из деревни, и тогда, когда он сам резко выступал против учителя в том случае, если последний пристрастно относился к тому или другому учащемуся, и тогда, когда он во время землетрясения вытаскивав книги из качающегося школьного дома — один, так как все его товарищи вместе с учителем с криками и плачем покинули помещение».

Французская школа XVIII века

Песталоцци мужественно вел настоящую борьбу против учителей, которых он не уважал. Следующий случай, описанный им самим, достаточно характеризует его в этом отношении:

«Я должен был учиться и петь, как и все остальные дети, но не имел никакого музыкального слуха. Пьяный учитель пения Кауфман захотел меня научить правильно слышать при помощи побоев. Это меня настолько возмутило, что я вместе с другими детьми, сидящими рядом со мной, выкинул пьяного человека с моей скамьи и затем побежал к тогдашнему заведующему школой и заявил, что я никогда не вернусь в школу, если мне придется хотя бы в течении одного часа учиться у Кауфмана. Заведующий школой понял, что я прав, и разрешил мне отныне каждую среду вечером в то самое время, когда происходил урок пения, итти домой. Прямо невероятно до чего этот случай содействовал развитию моего стремления к независимости! Я получил право каждую неделю на главах у несправедливого учителя, дискредитируя его перед всеми учениками, брать подмышку мои книги в тот самый момент, когда он входил в комнату. и с криком «Vale bene, domine praeceptor»^[1], выбегать на класса».

И в то же время во всех детских играх, по свидетельству самого Песталоцци, он был самым неловким и беспомощным из всех сверстников… «Впрочем, большинство любило меня за мое добродушие и мою услужливость, хотя и знали мою односторонность и неловкость, равно как и мою беззаботность и недогадливость во всем, что меня не интересовало».

Действительно Песталоцци, будучи одним из лучших учеников, часто делал такие ошибки, которых не сделал бы самый худший ученик в классе. Это происходило от того, что Песталоцци успевал в том. что ему нравилось, успевал в том, что он любил, а к тому, что ему не было интересно, он обычно не прилагал никакого усилия. Естественно. что некоторые из товарищей стали считать его чудаком, и один из них дал ему прозвище, о котором Генрих Песталоцци вспоминает в работе, написанной через семьдесят лет, а именно один из тех, кто особенно отличался в различных проделках по отношению к Песталоцци. дал ему прозвище «Генри чудачок из страны чудаков».

Нужно думать, что обучение не было слишком глубоким и слишком серьезным в этой латинской школе. Песталоцци, как известно, даже и в зрелые свои годы, даже тогда, когда он был во главе большого педагогического института, формально не был особенно грамотным человеком, он не очень хорошо знал географию, плоховато знал математику и французский язык, и даже по-немецки писал всегда с ошибками.

На формирование его характера и вообще на формирование его мировоззрения, кроме тех влияний, которые на него преимущественно в смысле привития ему религиозности оказывала мать, чрезвычайно большое влияние оказало пребывание в тех школах, в которые он перешел после окончания латинской школы; именно там складывается мировоззрение Песталоцци, именно там впитывает он передовые идеи своей эпохи и получает тот основной интеллектуальный багаж, которым пользуется в дальнейшей своей литературно-практической деятельности. Можно условно примять, что детство Песталоцци кончилось после выхода из латинской школы, и в следующие годы мы перед собой видим человека, живущего общественной жизнью и живо реагирующего на самые разнообразные события как в литературной, так и в политической области.

ГЛАВА ВТОРАЯ

МОЛОДЫЕ ГОДЫ ПЕСТАЛОЦЦИ

(1761–1769)

«Слушайте и запомните навсегда, что только полнейшее уничтожение тиранов спасет от того, чтобы они больше не вредили» Песталоцци

Переход в Collegium Humanitatis явился крупным событием в интеллектуальной жизни Песталоцци. Это учебное заведение, представлявшее собою что-то вроде старших классов гимназии или подготовительных курсов к высшей школе, среди своих педагогов имело несколько бесспорно очень живых людей, весьма образованных, весьма популярных у своих учеников. Из них в особенности надо отметить Бодмера и Брейтингера.

Эти два имени были широко известны и за пределами Швейцарии, главным образом в Германии. Они возглавляли в литературе т. н. «цюрихскую школу», боровшуюся против педантизма известного Готтшеда (1700–1766), немецкого (германского) писателя, критика и историка литературы, узкого рационалиста и сторонника поучающей, морализирующей литературы («лейпцигская школа»). Бодмер и Брейтннгер выступали в защиту «сердца» против «рассудка» (рационализма), за творческую фантазию, оправдывали введение чудесного в художественную литературу, ратовали за Мильтона и Клопштока. Победа оказалась на стороне цюрихцев. Характерно, что литературная борьба эта велась с обеих сторон с необыкновенной яростью и в таком стиле, что Шлоссер (известный немецкий историк) должен был характеризовать ее в следующих весьма выразительных словах: «нельзя достаточно надивиться грубости и дикости эпохи, в которую несколько лет сряду можно было вести такие пошлые и дикие споры». И тот и другой по отзыву Песталоцци, были мало практичные, хотя и воодушевленные самыми наилучшими намерениями люди: «независимость, самостоятельность, благотворительность, способность к самопожертвованию и любовь к отечеству» были их лозунгами.

«Нас фантастически учили. — продолжает дальше Песталоцци. — искать самостоятельность в словесном знакомстве с истиной, не давая нам живо почувствовать потребность в том, что было необходимо для упрочения нашей внутренней и нашей внешней домашней и гражданской самостоятельности. Дело доходило до того, что мы еще в детстве воображали себя прекрасно подготовленными поверхностными школьными знаниями великой греческой и римской общественной жизни и маленькой работе в одном из швейцарских кантонов».

Влияние этих профессоров-литераторов на их слушателей было огромно Именно их влиянием следует объяснить то, что Песталоцци всегда был врагом рационализма, по крайней мере теоретически.

Под их руководством Песталоцци с увлечением занимается древними языками, философией, много читает, знакомится с новыми идеями в педагогике, в частности с сочинениями Руссо который тогда только что опубликовал свой знаменитый роман «Эмиль или о воспитании» Идеи Руссо особенно восхищали молодого Песталоцци Руссо клеймил современную культуру, требовал воспитания, сообразного с природой, заставлял своего героя воспитываться в деревне, вдали от города, среди крестьянства, предлагал обучать Эмиля ремеслам и т. п Все это очень соответствовало настроениям Песталоцци. Одновременно образы классической древности, рассказы Плутарха все более и более экзальтируют впечатлительного юношу, который уже в это время становится тем фантазером-народником, которым он был в течение большей части своей сознательной жизни. Симпатии к угнетенному крестьянству выражаются в форме крайнего патриотизма. фетишизирования идеи родины, любви к народу, причем под последним Песталоцци прежде всего понимает всех бедняков, всех угнетенных господствующими классами.

Один из сверстников Песталоцци рассказывает о том. что Песталоцци ему как-то сказал: «любовь к отечеству и восстановление прав подавленного населения так волновали мое сердце в юности, что я готов был пойти на всякие средства, чтобы освободить его, и я легко мог в то время стать убийцей тех. кто казался мне в тот период деспотом»

С этого момента Песталоцци начинает принимать участие в политической жизни страны. В это время (1762–1767) в Швейцарии было неспокойно. С одной стороны, глухое недовольство деревни городом, недовольство, которое очень настойчиво выражалось в течение XVIII в в крестьянских восстаниях то в том, то в другом кантоне; с другой стороны, резкие противоречия в самом городе между патрициатом и нарождавшейся городской буржуазией, противоречия между ремесленниками и остальными группами города. Все это в течение второй половины XVIII столетия создавало большое оживление среди швейцарской интеллигенции: образовывались различные политические кружки, появились различные политические журналы, живо обсуждались литературные проблемы и т. д. Цюрих был на первом месте. Недаром он получил тогда прозвище «Афип на Лиммате»^[2]

Швейцария была страной по преимуществу земледельческой, однако в городе, отчасти в связи с бегством гугенотов из Франции, принесших с собою в Швейцарию более высокую промышленную культуру, довольно интенсивно развивалась промышленность. На востоке и северо-востоке развивается хлопчатобумажная промышленность, в Цюрихе и Базеле — шелковое производство, на западе — производство часов и т. п. Естественно, что в городе особенно обострилась борьба против феодальных привилегий городской аристократии, фактически удержавшей в своих руках власть Таким образом оппозиционное и порою революционное движение в Швейцарии питается как недовольством деревни, так и теми противоречиями, которые развертываются в городе.

В соседней Франции общественная жизнь, конечно, была белее насыщена событиями; там острее сталкивались классы, острее шла борьба со старым; там возникали мощные философские, литературные и политические группировки, отражавшие бурный порыв буржуазии к господству; там действуют десятки крупнейших мыслителей, писателей и политиков, поднятых волной классовой борьбы до высот бессмертия: Вольтер. Руссо. Гольбах. Гельвеций. Ламетри, Монтескье и мн. др. придают своей деятельностью необычайный блеск этой эпохе; «третье сословие» объединяет все живые силы страны, трепещут феодалы — дворяне и епископы, явно шатается трон короля.

В Швейцарии, даже в Цюрихе — по сравнению с этим кипением— политическая жизнь течет тихо. Но небольшой тонкий слой оппозиционных власти демократов там имеется, он питается французской философской и политической литературой, он отражает происходящее во Франции, так как известная почва для революционного брожения есть и в Швейцарии.

Цюрих, находящийся в немецкой Швейцарии. естественно тяготеет к Германии, культурно он весьма связан с ней. Однако политическое влияние передовой Франции было сильнее того что в этом отношении давала отсталая Германия, хотя и сильная своими мастерами художественного слова, мастерами эпохи «бури и натиска» (Гете. Гейдер. Шиллер. Лессинг. Клопшток и т. д).

Песталоцци был связан с оппозиционными кругами города и в то же время он, как мы уже видели выше, чувствовал себя ближе к крестьянству Поэтому не удивительно, что Песталоцци на шестнадцатом году своей жизни примыкает к оппозиционным кружкам, из которых особенно яркую политическую установку имел кружок основанный Бодмером в 1762 г. под названием «Гельветическое общество у «Скорняков», называвшийся тая потому, что собрания общества происходили в помещении цеха скорняков. Члены кружка в широкой публике получили название «патриотов».

Общество находилось под сильнейшим влиянием идеи Руссо, и не случайно оно образовалось в том году, когда по приказу парижского парламента был разорван палачом и публично сожжен «Эмиль» Руссо. Главною своей целью общество ставило улучшение и поднятие нравственной, политической и экономической жизни страны. Члены общества собирались еженедельно и обсуждали доклады из области истории, политики, морали, педагогики. Между прочим, в это время в обществе обсуждались следующие вопросы: «о происхождении, росте, правах, свободах и роли в государстве нашего родного города», «человек природы», «о необходимости ликвидировать наказания», «о политическом воспитании», «основы политического благополучия», «о цюрихском воспитании», «о духе общественности в нашем государстве» и т. д.

Естественно, что господствующая партия аристократов Цюриха была весьма недовольна деятельностью этого общества. Бодмер в одном из писем сообщает: «я заслуживаю своей деятельностью кислые физиономии наших аристократов».

Деятельность Песталоцци и патриотов не ограничивалась только заседаниями кружка и литературными выступлениями. Кружок неоднократно выступал практически, активно борясь с людьми, которых он считал преступными. Так. в 1763 г. по инициативе друзей Песталоцци Лафатера и Фюссли, членов кружка Бодмера, было начато громкое дело против ландфогта (Landvogt) Гребеля. Преступника Гребеля, его вымогательства, взяточничество, ограбление крестьян были широко известны, однако его поддерживали патриции из Цюриха, и он оставался безнаказанным. Выступления «патриотов» привели к суду, в результате которого Гребель был осужден Однако цюрихские власти нашли, что Лафатер и Фюссли занимались не тем, чем нужно, и рассматривали их тоже как обвиняемых Впрочем, дело для них прошло благополучно, а кружок «патриотов» получил широкую известность.

Год спустя, в 1764 г., они подняли дело против цехового мастер» Бруннера, обвинявшегося в ряде преступлений. По-видимому Бруннер был сам убежден в своей виновности, так как он бежал из Цюриха. Тем не менее, хотя виновность его была очевидна, власти заочно оправдали Бруннера.

Не менее громким было выступление «патриотов» против пастора Готтингера. в результате чего Готтингер был на два года отстранен от своей должности. Однако и тут не обошлось без неприятностей для «патриотов». Два члена кружка, поднявшие дело, были арестованы, а третий, «патриот» Шмид, имел большие неприятности со стороны властей и долго находился под их подозрением.

Именно в это время разыгралось известное «женевское дело», толчком к которому был тот же «Эмиль» Руссо. После того как «Эмиль» Руссо был сожжен в Париже, магистрат женевской республики поспешил последовать примеру Парижа и сжег «Эмиля», а заодно с ним и «Общественный договор». Один из женевцев, — капитан Пикте, в частном письме выразил резкое осуждение поступку Женевского совета, правившего городом. Копия этого письма попала в руки совета, и Пикте был присужден к тюремному заключению. Городская буржуазия воспользовалась этим случаем, как поводом для нападения на аристократов: было выставлено требование не только отмены приговора над Пикте, но и отмены приговора над «Эмилем» Руссо.

Аристократия оказала сопротивление. Начались столкновения между городской буржуазией и аристократами. Аристократы, почувствовав шаткость своего положения, обратились за помощью в Цюрих, Берн и Францию, «чтобы спасти отечество». Из Цюриха, Берна и Франции отправились «посредники», которые в течение очен.» длительного времени разбирали тяжбу между буржуазией и аристократами. За этой борьбой следила вся Швейцария. Представители Берна и Цюриха поддержали швейцарскую демократию. Тогда Франция устами герцога Шуазеля заявила что она прерывает всякие отношения со Швейцарией, высылает всех женевцев из Франции и требует, чтобы Цюрих и Берн немедленно послали свои войска в Женеву и примерно наказали зачинщиков и «демагогов». Однако ни Берн ни Цюрих войск не послали. Франция закрыла границу. прекратила всякую торговлю. — но Женева осталась спокойной. порядок в ней не был нарушен, инцидент был впоследствии исчерпан путем мирных переговоров.

Женевское дело вызвало сильнейшее возбуждение в Цюрихе. Аристократы хотели во что бы то им стало послать войска в Женеву, однако демократические круги населения были настолько резко настроены против этого, что совет города так и не решился этого сделать.

Во всех этих событиях Песталоцци принимал самое живейшее участие. В то время он был экзальтированным поклонником Руссо. Как только появился «Эмиль», он, по его словам, до энтузиазма увлекся этой «мечтательной книгой».

«Я сравнивал воспитание, полученное мною в доме моей матери, а также в той школе, которую я посещал. с тем, что Руссо предлагал и требовал для воспитания своего Эмиля. Домашнее и общественное воспитание всего света и всех сословий представлялось мне в каком-то безусловно искалеченном виде и против этого жалкого состояния его по-моему следовало искать и можно было найти универсальное целебное средство в высоких идеях Руссо И вновь ожившая благодаря Руссо идеалистически обоснованная система свободы пробудила во мне фантастическое стремление я более широкому, плодотворному для народа кругу деятельности».

В «женевском деле», которое разыгралось именно из-за Руссо, Песталоцци, как было сказано, принял самое живое участие. Вернемся, однако, на время к его школьным занятиям.

Из Гуманитарной коллегии весной 1763 г. Песталоцци поступает в «Коллегиум Каролинум», имевший три класса — филологический с годичным курсом философский с полуторагодичным и богословский с двухгодичным курсом. В отличие от своего брата Баптиста, который не окончил Гуманитарной коллегии, Песталоцци шел как в этой Коллегии, так и в Каролииуме нормально. Каролинума он все же не окончил. Он пробыл в нем от весны 1763 г. до осени 1765 г., т. е. всего 2½ года. Он прошел только два курса — первый филологический и второй философский. В декабре 1765 г. он должен был перейти в богословский класс после соответствующего экзамена. На экзамен этот Песталоцци не явился и поэтому должен был бы быть оставлен в философском классе.

Кто-то из биографов писал, что Песталоцци не пришел на экзамен из страха провалиться. Это предположение неверно, так как абсолютно не вяжется с общим обликом Песталоцци того времени, обликом молодого, смелого, оппозиционно почти революционно настроенного юноши. Другое объяснение: Песталоцци в это время был болен; возможно, болезнь и была поводом для неявки на экзамен. В одном из писем к невесте, написанном в июле 1767 г., Песталоцци, говоря о своем здоровее, сообщает, что в течение последних двух лет он страдает лихорадкой, которая неоднократно принимала за это время тяжелые формы. Следовательно, именно с 1765 г. Песталоцци начал болеть.

Но это могло быть только поводом. Мы уже видели что Песталоцци со всей энергией включился в общественно-политическую жизнь того времени и именно в этот период начал активно выступать и как литератор, и как участник оппозиционного кружка «патриотов». Более верным является предположение, что настроение молодого Песталоцци и участие в общественной жизни, в которую он кинулся с обычной для него яростью чувств, резко противоречили содержанию обучения в богословском классе. Песталоцци видел перед собой другой путь служения народу. Он был тогда ярым поклонником Руссо: несмотря на всю свою религиозность, врагом клерикализма и церковности, он стремился к практической деятельности, а потому перспектива пробыть еще целых два года за богословскими занятиями не могла привлекать Песталоцци.

Песталоцци в молодости

Немаловажное значение имело и то обстоятельство, что еще в начале того же самого 1765 г, в конце которого он покинул Каролинум, Песталоцци принял участие в журнале «патриотов», носившем своеобразное название — «Напоминатель». Этот журнал сплошь и рядом выражался «эзоповским языком». Он принужден был во избежание цензурных гонений писать о разных нейтральных вещах, о событиях в древнем Риме и в древней Греции, пытаясь между строк протаскивать оппозиционные и даже революционные идеи. Невольно напрашивается сравнение с «эзоповской» литературой дореволюционной России: и тогда почти все революционные и оппозиционные писатели прибегали к иносказательному, напоминающему басни (Эзоп— древне-греческий баснописец) языку. Так во многих случаях писал Салтыков- Щедрин, Некрасов, Чернышевский— почти все крупные писатели царской России. Неудивительно, что журнал этот просуществовал всего два года. В нем мы находим бесспорно принадлежавшую Песталоцци статью под названием «Пожелания», где в замаскированной форме «пожеланий», большей частью в ироническое форме, делались намеки на события, происходившие тогда в Швейцарии и в частности в Цюрихе. Так, например, в «пожелании», помеченном № 39, Песталоцци пишет: «Я желаю, чтобы появились политические сатиры на новомодные учения о государстве, которые вырвали бы из сердец наших граждан идеи свободы и права». Совершенно очевидно, что Песталоцци намекает здесь на «Общественный договор» Руссо, причем иронический оборот этой фразы безусловно ясен.

Не менее характерна и другая работа, написанная, вероятнее всего, в том же 1765 г. — «Агис». Она была напечатана в «Линдауском журнале». Хотя эта работа сопровождалась указанием на то. что никакого отношения к современным событиям описываемое не имеет, что это перевод и комментарии речи Демосфена, все содержание этого будто бы «перевода» с совершенной очевидностью говорит о вполне современной установке «Агиса». Агис — это молодой спартанский царь, погибающий в борьбе за лучшее будущее своей страны.

Следующее весьма характерное для настроения Песталоцци место находим мы там, где описывается смерть Агиса. «Леонид становится царем Спарты, тиран убьет тебя (Агиса)!.. От руки тирана ты должен погибнуть! — Слушайте, люди, не убивающие всегда тиранов, а рекомендующие их только изгонять, слушайте и запомните навсегда, что только полнейшее их уничтожение спасает от того, чтобы они больше не могли вредить».

Несколько дальше Песталоцци поясняет это в следующих словах: «Леонид был изгнан, и если бы Агис его не спас, то Спарта была бы застрахована от его возвращения, а теперь вместо этого — уничтожение навеки законов Ликурга, рабство Спарты и твоя смерть, Агис, как следствие твоей мягкости. Ах, какое следствие подобной сантиментальности!»

Песталоцци, стремящийся отдать свою жизнь народу. Песталоцци, призывающий к убийству тиранов, не мог сесть на скамью студентов богословия и заняться толкованием священного писания. Поэтому, если болезнь и сыграла какую-нибудь роль, то лишь роль повода к уходу из Каролинума. По существу в Каролинуме тогдашнему Песталоцци нечего было делать.

Вернемся теперь к участию «патриотов» и Песталоцци в «женевском деле», поведшему к закрытию кружка и почти полному прекращению политической деятельности его членов. В связи с известным уже нам событием была составлена подпольная прокламация под названием «Крестьянский разговор». Эта прокламация была сочинена неким Мюллером, юным богословом и домашним учителем, прочитана на собрании кружка и, нужно думать, им одобрена. Основное содержание прокламации — призыв к крестьянам и цюрихским войскам отказаться итти на Женеву, если их туда пошлют. Как было сказано выше, в то время (1767 г.) имело место «посредничество» Франции, Цюриха и Берна.

Приведем конец «Крестьянского разговора»:

Крестьянин говорит: «И теперь мы должны итти туда и подавить их силой». Это было бы гнусностью, позором перед богом и честью. После этого нельзя было бы верить никакой власти! Что бы сказал мой старый добрый дед. если бы он еще жил! И если это так, пусть меня лучше разорвут на части, чем я сделаю хотя бы один шаг по направлению к Женеве. Клянусь богом я не пойду, и этим все сказано!»

Нет ничего удивительного, что это произведение окончательно вывело из себя цюрихские власти, и они обрушились со всей силой на кружок. «Патриоты» где к тому времени Песталоцци играл одну из руководящих ролей, убеждали Мюллера явиться к властям и открыто заявить о своем авторстве. Достоинство кружка «патриотов», по их мнению, этого требовало. В связи с этим Песталоцци несколько раз посетил Мюллера: Мюллер же после этих разговоров предпочел скрыться. Дело представили так, что «патриоты», в том числе Песталоцци и Лафатер, в особенности первый, уговорили Мюллера бежать и помогли ему в этом. Песталоцци был арестован и находился под арестом трое суток, после чего был отпущен, так как никаких доказательств его соучастия в деле Мюллера не могли найти. Однако их судили, «возмутительное» произведение было присуждено к сожжению палачом, Мюллер лишен сана и навсегда изгнан из Швейцарии. В случае его появления на территории Швейцарии, он должен был быть немедленно арестован.

Кружок «патриотов» обязали оплатить расходы на покупку дров для сожжения рукописи. Двое из «патриотов» потеряли свою стипендию в Каролинуме. Песталоцци и те, кто вместе с ним был арестован, должны были возместить расходы по их содержанию во время ареста.

Все эти постановления не укротили «патриотов» и, несмотря на то, что они находились в положении людей преследуемых, они всем своим поведением подчеркивали свою солидарность с Мюллером. В одной на старых рукописей рассказывается, что в тот момент, когда производилось торжественное сжигание произведения Мюллера Песталоцци вместе с другими товарищами находился на балконе расположенного по близости дома: молодежь вела себя при этом весьма непринужденно: демонстративно хохотали, громко разговаривали.

Все это происходило в начале 1767 г. Этот год в жизни Песталоцци имеет особое значение. В начале его он был арестован, в середине года он потерял ближайшего друга — Блюнчли, в конце Анна Шультгес стала его невестой. Тогда же он окончательно выбирает профессию и начинает к ней готовиться, проходя, так сказать, ученический стаж в области сельского хозяйства у известного бернского патриция и сельского хозяина Чиффели. По некоторым сведениям, Песталоцци весной этого года начал было заниматься юридическими науками, предполагая посвятить себя карьере юриста. Если даже это и верно, то его занятия правом были очень непродолжительны. Тогда же он вступает в купеческое сословие, что давало ему право гражданства в Цюрихе.

Песталоцци рассказывает, — правда, в сочинении, написанном через 60 лет. — что на него чрезвычайно повлияли предсмертные слова его друга Блюнчли, который за несколько часов до смерти сказал ему следующее: «Песталоцци, я умираю, ты же, став самостоятельным, не бросайся ни в какие предприятия, которые могли бы быть для тебя опасными при твоем добродушии и доверчивости. Ищи спокойного, тихого поприща и, не имея около себя человека со спокойным, хладнокровным знанием людей и вещей, не пускайся в рискованные предприятия. неудача которых чем-либо могла бы быть для тебя опасна».

Это будто бы и толкнуло Песталоцци к тому, чтобы поселиться в деревне среди народа. — правда, на положении относительно крупного собственника, — и помогать народу, организуя его обучение и содействуя увеличению его заработка. Он хотел, по его словам, «незаметно оказывать благодетельное влияние на окружающих». Этот план ему так понравился, что он «внезапно принял решение посвятить себя земледелию». Так как Чиффели пользовался в качестве сельского хозяина большой известностью, его имение считалось образцовым, то Песталоцци решил пойти к нему в науку и действительно пробыл у него в имении с 7 сентября 1767 г. до начала июня 1768 г. За это время он перечел много сельскохозяйственных книг, изучил теорию сельского хозяйства, много практически работал. «Я ушел от него. — пишет он. — великим сельскохозяйственным мечтателем со многими грандиозными и верными взглядами и надеждами относительно земледелия в той же мере, как я прибыл к нему в качестве мечтателя горожанина со многими грандиозными и правильными городскими познаниями, взглядами и надеждами».

В 1768 г он организует покупку 30–40 гектаров земли в местности, которая всеми считалась весьма неплодородной, но которая могла быть, по мнению Песталоцци сделана плодородной. Как выяснилось впоследствии, Песталоцци был в своих предположениях совершенно прав. Действительно почву оказалось возможным улучшить, и через 25–30 лет после покупки это имение стало приносить значительный доход, но для того чтобы добиться этого нужно было иметь, кроме капитала на покупку, еще и капитал на ее эксплуатацию и мелиорацию. Капитала у Песталоцци не было. Поэтому Песталоцци сразу же оказался в относительно тяжком положении. Землю он купил совместно с неким банкиром Шультгесом. предоставившим ему довольно большой кредит. Этот Шультгес был дальним родственником его будущей жены Анны.

С земледелием Песталоцци намеревался соединить торговлю скупаемыми продуктами домашней промышленности крестьян, кроме того он организовал раздачу пряжи (хлопка) крестьянам, получая от них обратно на известных условиях готовые изделия. Таким образом Песталоцци хотел сразу же соединить торговлю, земледелие и промышленность в своих руках.

Таким образом, молодой народник, хотевший помочь крестьянам. начал с того, что стал одним из эксплоататоров того же крестьянства. В этом отношении Песталоцци разделил судьбу многих других утопистов: Томас Мор создал коммунистическую утопию и был первым министром у короля. Роберт Оуэн был ярым пропагандистом социализма и обращался к королям за помощью в осуществлении своих утопий, а раньше и сам был совладельцем фабрики и т. д.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ЛЮБОВЬ

«Я потерял все силы, все спокойствие и завишу теперь целиком от Вас». …«Хотя я буду нежнейшим супругом. и все же останусь равнодушным к слезам жены, если увижу, что она хочет удержать меня от исполнения обязанностей гражданина». (Из письма Песталоцци к невесте)

В кружок цюрихских «патриотов» входило несколько девушек. Среди них своей красотой и образованностью выделялась Анна Шультгес. Песталоцци встречался с ней неоднократно, издали восхищался ею. но никогда не пытался обратить на себя ее внимание. Она казалась ему стоящей настолько выше, что он и не мечтал о какой-либо близости. Кроме того она была старше Песталоцци почти на восемь лет. Ему было 20–21 г., ей уже 28–29.

Песталоцци ближе узнал Анну во время болезни общего их друга — Блюнчли, и с этого момента между ним и ею завязывается оживленная переписка, которая почти целиком дошла до нас. Блюнчли, один из «патриотов», немного старше Песталоцци, известный а кружке Бодмера «од именем «Меналька», был очень близок с Анной. Каковы были эти отношения, сейчас сказать трудно. Ясно только одно, что они были дружескими, что Анна долго оплакивала потерю друга. Песталоцци посылает ей письма, в которых сначала пишет о Блюнчли. но уже в четвертом письме он говорит о своей любви. Так как эти письма чрезвычайно ярко характеризуют Песталоцци, мы приведем некоторые выдержки из писем, написанных летом 1767 г… вскоре после похорон Блюнчли, когда Песталоцци был особенно потрясен красотой Анны.

Он пишет:

«Мадемуазель! В те дни. когда я чувствовал приближение смертного часа нашего друга, в мои одинокие часы обращался я к нему с своими мыслями; и в тот вечер, когда Вы мне рассказали о Вашем посещении его, я понял, что Вы чувствуете так же, как и я. И я пошел к себе и написал Вам на память о нашем умершем мои переживания, связанные с его потерей. Я осмелился послать их Вам. Я давно бы прочел Вам их, если бы мне удалось Вас встретить наедине.

Вы простите мне мою смелость. Это — отражение во мне красоты Ваших действий и истинное уважение к той дружбе, которая Вас связывала с умершим. Я решился написать Вам об этом. Моим единственным желанием было сделать что-либо для Вашего успокоения, если бы ему было суждено сегодня или завтра умереть. Я обещаю Вам: все мною написанное никто не увидит без того, чтобы Вы не узнали об этом.

Ваш Г. П.

В этом письме речь идет по-видимому о том послании, которое до нас не дошло и было целиком посвящено Блюнчли. Это письма дальше фигурирует под названием «Памятник Менальку», о его содержании можно только догадываться.

Прошло немного времени, и ват четвертое письмо Песталоцци пишется совсем по-другому, но, конечно, в том же сантиментальном стиле, который так характерен для эпохи.

«Мадемуазель! Я напрасно ищу покоя. Мои надежды потерян». Наказанием за мою необдуманность будет вечная печаль. Я решился Вам удивляться, с Вами беседовать, Вам писать и думать о Вас, переживать Ваши чувства, Вам говорить о них. — Я должен был знать слабость моего сердца и знать, на какие опасности я иду. — Что я должен теперь делать? Должен ли я молчать и пребывать в тихой печали моего сердца, и не говорить, и не ждать, не надеяться на какое-либо облегчение в моем страдании?

Нет. я не хочу молчать! Для меня будет легче, если я буду знать, что я не смею на что-нибудь надеяться. Но на что надеяться? Нет, я не смею надеяться! Вы видели Меналька, и тот человек, которого Вы полюбите, должен быть похож на него. А я? Кто я? Какое расстояние! Я уже чувствую дыхание смерти от ужаснейших для меня слов, что я не похож на Меналька, и что я поэтому не достоин Вас. Я знаю, я заслуживаю такого ответа, я его получу, я не жду ничего другого, но тем не менее я должен Вам писать, я должен Вам рассказать о моей печали, я должен Вам еще раз просить, как о милости, чтобы Вы мне сами сказали, как далеко я стою от великого Меналька, и как далеко, как ужасно далеко я стою от надежды добиться хотя какого-нибудь участия ко мне в Вашем сердце. Целые дни я брожу без работы, без занятий, без дум, вздыхаю ищу развлечения и не нахожу его; я беру Ваше письмо, прочитываю его, читаю его снова, мечтаю, надеюсь и снова теряю все надежды. Я обманываю нежно заботящуюся испуганную мать рассказами о какой-то несуществующей болезни. Я бегу на свидание с друзьями, но вот уходит моя веселость, я запираюсь в самой маленькой, в самой темной комнатке, я кидаюсь на постель, в не нахожу сна, не нахожу спокойствия. Я сам не узнаю себя. Я целые дни думаю только о Вас, вспоминаю о каждом слове, которое Вы сказали, о каждом месте, где и Вас видел. Я потерял все силы, все спокойствие и завишу сейчас целиком от Вас. О, каким маленьким, каким достойным презрения я должен казаться Вам в тот самый момент, когда я ищу Вашего внимания к себе. Три раза я начинал писать письмо и три раза я уничтожал его. Это письмо я не хочу уничтожать. Я считаю своим долгом сейчас говорить. так как молчать для меня невыносимо.

Вы знаете мое сердце. Вы знаете, как далеко оно от всякого лицемерия. Вы знаете мою застенчивость. Вы знаете также, как много мне нужно преодолеть в себе, чтобы решиться на этот шаг. Больше я не хочу оправдываться перед Вами.

Благостное небо! Помоги мне в спокойствии дождаться ответа и Вы, дорогая Шультгес, спешите вернуть меня самому себе. О часы ожидания, минуты, остающиеся до решения! — Мое сердце бьется! — Как я перенесу это? — Мое счастье, мое спокойствие, все будущее, и сам — все целиком зависит от Вашего ответа!

Спешите, я прошу Вас, ответить хотя бы кратко

Вашему П.»

На это письмо, написанное в страстном порыве. Песталоцци не скоро получил ответ. Он отдал его своему приятелю Каспару. — брату Шультгес, а этот разорвал конверт, прочел письмо и не передал его по назначению, так как считал, что это поведет к неприятностям и для Песталоцци и для сестры. Тогда Песталоцци написал грубое письмо Каспару с требованием отдать немедленно письмо по адресу. Кончает он свое резкое и необычайно (для него) решительное письмо к Каспару следующими словами: «Я требую от тебя, чтобы ты отдал немедленно письмо. Я решился не отступать от моего требования. Не откладывай своего ответа на долго, иначе я должен отыскать такие пути переписки с мадемуазель Шультгес, когда я не буду бояться, что кто-нибудь будет вскрывать мои письма».

Каспар отдал письмо Анне. Анна ответила Песталоцци очень сдержанно. Она писала:

«Я надеюсь, что Вы примете эта строки так, как я хочу, чтобы Вы их приняли. Я не хочу никого заставлять страдать. То, что Вы страдаете, я знаю, поверьте мне. Мой брат передал мне о таких вещах, которые меня вполне убедили в том, что Вы весьма беспокоитесь. Как неожиданно! Как поразительно чуждым кажется мне все это. но я хочу об этом молчать. Я только хочу, чтобы та глубокая рана, которая произошла благодаря потере нашего и в могиле дорогого Меналька, и то беспокойство, которое у Вас сейчас, Вы не воспринимали слишком тяжело. Оплакивайте нашего дорогого друга, он заслуживает нашей памяти. Никакая печаль не может быть слишком глубокой.

Но не имейте плохих мыслей о Вашем еще живущем друге Каспаре. Он знал свою очень чувствительную сестру и правильно поступил… Я хочу Вас заверить. что он действнительно Ваш искренний друг.

До свидания».

Песталоцци уже в следующем письме признал, что он слишком грубо поступил с Каспаром. что он его очень любит, что он не имеет никаких плохих мыслей о нем Он удовлетворился тем, что Анна ему разрешила писать Его письма приобретают относительно спокойный тон. В свою очередь ее письма становятся мягче, она уже говорит о том. что его письма производят на нее сильное впечатление, что тот, кто так пишет, должен глубоко чувствовать и т д. Пока что все содержание ее писем вращается вокруг смерти Блюнчли и его достоинств. Однако подписывается она уже по-другому — Ваш искренний друг. Характерный постскриптум имеется о одном из писем: «Я не могу Вам выразить, как сильно трогает меня Ваша забота о незапятнанности моей чести. Я надеюсь, что Ваши намерения известны сейчас только богу и Вам Ведь Вы знаете то, что отсюда может произойти».

Здесь Анна говорит об отношении к Песталоцци со стороны своих родственников. Действительно, они и слышать не хотели о том, чтобы Песталоцци (этот «черный Песталюц») сделался женихом их дочери. Шультгес были одним из богатых домов Цюриха и отдать свою дочь за бедняка Песталоцци, да к тому же еще с весьма сомнительной репутацией «патриота», почти революционера, они не желали.

По-видимому в промежутках между письмами время от времени Песталоцци встречался с Анной. По крайней мере все интимнее становятся его письма. Он уже давно оставил холодное «мадемуазель», а начинает письма «мой дорогой друг», и даже больше: «моя возлюбленная».

Для характеристики самого Песталоцци чрезвычайно важно то письмо, где он говорит об их будущей жизни, о том, на что он зовет свою будущую жену:

«Я должен сознаться. — пишет он, — что мои обязанности к жене будут всегда подчинены обязанностям к моему отечеству, и хотя я буду нежнейшим супругом, я все же останусь равнодушным к слезам жены, если увижу, что она хочет удержать меня от исполнения гражданских обязанностей. Жена моя будет поверенной моего сердца и соучастницей моих самых сокровенных намерений, и вместе со мной она будет единственной воспитательницей моих детей. Великая честная простота будет царствовать в моем доме, она будет настолько велика, насколько это требует строжайшее воспитание моих детей… Дорогая Шультгес, моя жизнь не обойдется без важных и опасных шагов. Я никогда не забуду моего первого решения всецело посвятить себя служению родной стране. Я никогда не буду молчать из боязни людей, если только увижу, что польза моего отечества требует моего выступления. Я забуду свою жизнь, слезы моей жены, моих детей, только бы быть полезным своей родине. Мое сердце принадлежит моей родине, и я решусь на все, чтобы хоть немного смягчить горе и нищету в моем народе. Какие будут результаты моих опытов и способен ли я довести до конца мои начинания, сказать трудно. Я обязан предупредить мою возлюбленную о тех опасностях, которые ожидают меня…

Мой любимый, мой дорогой друг! Я чистосердечно говорил о моем характере и о тех обстоятельствах, в которых мне придется жить. Мой друг, подумайте обо всем этом. Я имею те недостатки, о которых и Вам сказал, и наверное еще больше. Если те черты, о которых сказать было моим долгом, Ваше доброе отношение ко мне не уменьшат, то по крайнем мере Вы оцените мою простоту и не сочтете неблагородным. что я недостаток Вашего знания о моем характере не использовал для достижения моих намерений Подумайте теперь, дорогая, можете ли Вы такому человеку, с такими недостатками, человеку в этих условиях подарить Ваше сердце и быть счастливой. Мой дорогой друг, я люблю Вас всем сердцем, с огромной страстью, и каждый шаг, которого от меня требует мой разум, стоит мне очень много. Я боюсь, моя дорогая, Вас потерять, если Вы меня увидите таким, каков я на самом деле. Я часто хотел молчать, но, наконец, я преодолел самого себя. Как я Вас ни люблю, однако Вы, друг мой, должны быть уверены в том, что я хочу взаимности и Вашей любви только в том случае, если Вы со всей ясностью поверите в то, что Вы будете счастливы в моих руках».

В этом письме Песталоцци перечислял все свои недостатки. Он хочет предупредить свою жену решительно обо всем, чтобы ничто не оказалось для нее неожиданным. Между прочим, в этом же письме он говорит о своих взглядах на воспитание детей. Это. кажется, одно из первых мест, где мы находим педагогические высказывания Песталоцци.

«Друг, Вы уже знаете мои мысли относительно воспитания, и это действительно, моя дорогая Шультгес, те принципы, от которых я решился не отступать ни на один волос. Мои сыновья должны будут, получая самое тщательное умственное воспитание, трудиться в поле, и от меня не должно произойти ни одного бездельника».

Здесь явно чувствуется Руссо. Стоит только вспомнить знаменитое положение в «Эмиле»: каждый праздный человек — вор»

На это действительно замечательное письмо Анна ответила очень подробно, причем в свою очередь говорит о своих недостатках.

Она протестует против тона самобичевания, которым проникнуто письмо Песталоцци, и находит, что все что он себе ставит в вину, может быть точно также приписано и ей. Она решительно соглашается с его взглядами на воспитание: «Друг, — пишет она, — мы совершенно едины с Вами в мысли, что город вовсе не является таким местом где можно достигнуть поставленных целей: «Мои дети должны работать в поле!» Какое возвышенное решение! Вы могли бы с полным правом одновременно сказать: «жена, которую я себе ищу, должна это тоже делать»! Хотите ли Вы быть ее учителем?»

Анна совершенно согласна с Песталоцци и в том, что их личная жизнь должна быть подчинена интересам родины. «Что касается того, что Вы сказали относительно Вашего патриотизма. — пишет она — то Вы сделали совершенно правильный вывод: Вы знаете, что я всегда высоко ценила в юноше истинную ревность в отношении государства, ценила тех юношей, которые, истинно заботясь о его счастии, смеют делать то, на что трусливые мямли совершенно не способны. Например, в те дни^[3] мне Ваша страстность понравилась больше, чем я это Вам показала. Если бы наступили большие события, слишком большие для моего понимания. я замолчала бы совсем. Тогда моим делом было бы сделать все для того, чтобы ободрить и поддержать моего мужа настолько, насколько это в моих силах».

Это письмо Анны говорит о том что хотя нет еще ее прямого согласия быть женой Песталоцци, она тем не менее стала к нему близкой. Это письмо интересно еще и в том отношении, что в нем Анна говорит об их будущей жизни и дает обещания которые она действительно исполнила. Во всей дальнейшей жизни Песталоцци она была его единственным, никогда не изменившим ему другом другом, который поддерживал его и ободрял в самые тяжелые минуты его жизни, в минуты самых рискованных его предприятий, в минуты разочарования и даже отчаяния, в которое так часто впадал страстный и бурный Песталоцци.

Вскоре после этого письма они обмениваются новыми письмами, где в самой сантиментальной и торжественной форме дают слово быть вечно верными друг другу.

Переписка продолжается и в течение времени, когда Песталоцци проходил свои «ученический стаж» у Чиффели. и тогда, когда он поселился в маленькой деревушке Мюлиген близ своего будущего имения. В 1768 г он начал работу на своем участке и стройку дома, который был закончен (и то невполне) только в 1771 году.

Осенью 1769 г., несмотря на самый решительный протест семьи банкира Шультгеса. Анна обвенчалась с Песталоцци и ушла на дома родителей к нему, в деревушку Мюлиген, получив в приданое от матери только один клавесин. Несколько лет спустя отношения между Песталоцци и его тещей улучшились, однако от родных жены он никогда не получал той поддержки, в которой он, благодаря постоянному недостатку в деньгах, нуждался.

Несмотря на то. что дом Песталоцци не был готов, он начал хозяйничать на своем участке более или менее регулярно именно с 1769 г. Этот год и отмечает начало нового периода в жизни Песталоцци, периода, в течение которого он был прежде всего сельским хозяином и промышленником, одинаково неудачливым и в сельском хозяйстве и в промышленности, постоянно обманываемым благодаря своей исключительной доверчивости и постоянно выпутывающимся из долгов, так как основного капитала для развертывания своего предприятия он не имел.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ПЕСТАЛОЦЦИ — СЕЛЬСКИЙ ХОЗЯИН И ПРОМЫШЛЕННИК

(1769–1774)

«Если бы а был князем, я привлек бы Песталоцци в качестве советника по делам крестьян и улучшения их положения, но я никогда не вверил бы ему ни одного геллера денег. (Лафатер о Песталоцци)

До января 1771 г. Песталоцци с женой, а несколько позже и с маленьким сыном, прожил близ своего имения в Мюлигене Он продолжал строить дом, начал свое хозяйство с разведения марены, сдавал на переработку хлопок и затем продавал готовые изделия. Он соединял в себе теперь, как и в течение всех следующих десяти лет, сельского хозяина, промышленника и коммерсанта. Он все больше и больше знакомится с жизнью крестьян, среди которых он жил. Но своею деятельностью он не был удовлетворен. Почти ничего из того, что он поставил себе задачей, выполнено не было. Пока что он никак не помог крестьянам: ничего, кроме прочувствованных бесед, дать этим беднякам он не мог. Больше того, он объективно, поскольку ему пришлось быть в роли купца, был одним из эксплуататоров того же крестьянства. Надо отметить, что последнего он ни тогда ни позже не понимал.

Песталоцци никогда не был социалистом даже в том смысле, в каком мы называем социалистами Т. Мора и Кампанеллу, одними из первых создавшими утопические повести о том общественном строе, в котором не будет частной собственности, не будет эксплуатации человека человеком. Песталоцци был далек от этого. Никогда и нигде он не сказал ни слова против частной собственности, хотя он отлично понимал, как это видно из его позднейших сочинений, что собственность является источником многих бед и преступлений. Напротив, он считал, что именно через собственность, через укрепление этой собственности может выйти из своего тяжелого положения швейцарское крестьянство. Ему никогда не приходило в голову, что лишь путем уничтожения эксплуататоров бедняки могут коренным образом улучшить свое положение. Ему казалось и тогда и позже, что путем разумных сбережений, путем соответствующего образования, и именно профессионального образования, каждый может обеспечить себе возможность приобретения той или иной собственности, которая создала бы условия сытой и культурной жизни. Неудивительно поэтому, что он не видел ничего дурного в приобретении участка, постройке барского дома, в своих коммерческих операциях и т. д. И то сказать — в этом отношении он «шел в ногу с веком», а дух века был за укрепление собственности, за собственность буржуазную против собственности феодальной. Не разделяя и не понимая взглядов материалистов XVIII в., резко выступая против материалистических и антирелигиозных тенденций своей эпохи, он в то же время разделял полностью принцип священности и неприкосновенности частной собственности.

Песталоцци начал свою работу в деревне с большим воодушевлением. Ему удалось собрать, как было уже сказано выше, достаточное количество средств, половину он получил от банкира Шультгеса, остальное дала ему мать, у которой некоторые сбережения к тому времени еще оставались. Он поднимался рано утром и бежал за несколько километров в Нейгоф (Новый двор), так назвал он свое именье. Он проводил целые дни на стройке, в полях, вел разговоры с крестьянами и выслушивал отчеты управляющего. — некоего Мерки, первостепенного плута, обманывавшего и обкрадывавшего Песталоцци, и лишь поздним вечером возвращался к жене. Ои проявлял большую энергию; весь свой необузданным темперамент, все свое горячее серд-це он вкладывал в новое дело, мечтая о том будущем, когда он станет образцовым хозяином для всего крестьянства, когда он из этого центра поведет огромную культурную работу.

Когда говорят о Песталоцци, обычно представляют себе тот портрет, который был сделан с него тогда, когда ему было больше 50 лет. Некрасивое лицо человека усталого и исстрадавшегося, глубокие морщины, пронизывающие все лицо, страдальческий взгляд «отца Песталоцци». Он не был красивым и в молодости, он впечатлителен. но не истеричен, порывист, но не груб, страстен, но не впадает в то исступление, которое так характеризует его на склоне лет. В тот период, когда ему было 23 года, он еще не знал неудач ему кажется все легко преодолимым, он горяч, смел и весел. Он любим, жена понимает его стремления, она им сочувствует, они вместе проводят долгие деревенские вечера, обсуждая до деталей будущую жизнь в Нейгофе. Они оба из кружка «патриотов» Бодмера, оба мечтают о деятельности для народа, оба чрезвычайно религиозны, хотя не особенно заботятся об исполнении церковных обрядов.

Дни, проведенные в Мюлигене, — одни из лучших дней в жизни Песталоцци. Он еще не знает тех разочарований и тех ударов, навстречу которым он тогда шел. Неприятности, сперва небольшие, потом крупные, начались однако довольно скоро. Банкир Шультгес пожелал узнать, как используются его деньги, и направил двух экспертов для изучения положения дел в имении Песталоцци. То, что эксперты увидели, — а они прибыли в ненастную, туманную погоду, когда кругом была сплошная грязь, — не вызвало у них никакого энтузиазма. Почти голые каменистые поля с редкими всходами посеянных растений, неоконченная, почти аристократическая, в итальянском вкусе, дача, наглый проходимец в качестве главного управляющего, — все это вместе взятое дало им основание написать банкиру Шультгесу самый резкий отзыв о положении дела и предложить ему взять деньги из предприятия. Банкир не замедлил последовать их совету. Это было первым крупным ударом для Песталоцци.

Он приехал в Нейгоф развернул свою деятельность, средства были ему необходимы, он не мог благодаря их отсутствию поставить свое предприятие так, как ему хотелось бы, он стал нуждаться в деньгах, он вынужден был обращаться ко всем своим родным и знакомым за деньгами, а неудачи начали следовать одна за другой. Из посева, не только благодаря неподходящей почве, но и благодаря общему в этой местности неурожаю в течение двух лет подряд, ничего не выходило, коммерсантом Песталоцци был плохим, он не умел, да и не хотел выжимать деньги из крестьян, пользуясь их тяжелым положением, его коммерческие поездки в другие города, которые он время от времени предпринимал, также не давали ему большой выгоды. В результате к концу 1773 г дела Песталоцци находились в совершенно запутанном состоянии.

И. Г. Песталоцци

Однако не это больше всего убивало Песталоцци. Тяжелее всего было для него и для его жены то. что он не выполнял того главного, за чем он пошел в деревню, за чем он пошел в «народ». Он не дал пока что ничего конкретного этому народу, и это было источником нарастающего недовольства самим собою, тяжелых приступов самокритики и самобичевания. Он обвинял себя во всем, считая, что исключительно благодаря его неумению все это не дает тех богатых результатов, на которые он вначале надеялся.

В 1773 г., в самом его конце, Песталоцци, несмотря на всю тяжесть тех обстоятельств, в которых он оказался, решился тем не менее ка смелый шаг, который материально поставил его в еще худшее положение, однако дал ему, хотя бы в течение некоторого времени, то удовлетворение, которого он искал.

К 1774 г. Песталоцци был уже вполне общественно сложившимся человеком. У него были свои взгляды как в области политической, так и в области педагогической. Он еще не выступал в качестве практического деятеля в области воспитания, он пока еще целиком во власти педагогических идей Руссо, но он уже набрасывает схему целой педагогической системы в дневнике, который он в этот период, в самом начале 1774 г. ведет, описывая жизнь своего трехлетнего сына. Хотя этот эксперимент, о котором мы сказали выше, не является в узком смысле педагогическим или школьным, тем не менее полезно, прежде чем перейти к рассказу о нем, познакомиться с дневником Песталоцци, чтобы представить себе, как величайший педагог XIX столетия разрешал педагогические проблемы за 25 лет до своего выступления в качестве профессионального педагога.

Одно предварительное замечание. Хотя дошедший до нас дневник Песталоцци относится к периоду между 27 января и 19 февраля 1774 г., следовательно к тому времени, когда он еще не занимался специально вопросами педагогики, тем не менее он свидетельствует о большой начитанности в области вопросов воспитания и образования. В нем нет ссылок на Коменского, Руссо, Базедова, этих корифеев педагогической мысли, которые в тот век «просвещения» были у всех сколько-нибудь интересующихся воспитанием на устах; известно, например, что учитель Песталоцци Брейтингер был восторженным поклонником Коменского и Базедова. В юности Песталоцци находился под сильным влиянием многих идей Руссо. Он не принимал его религиозной концепции, хотя в своей нелюбви к официальной церковности он был близок к знаменитому женевцу: зато основные педагогические мысли Руссо он тогда разделял полностью. Некоторые из этих идей получили у него свое дальнейшее и углубленное развитие: так, например, он не только принял идею трудового воспитания, которая имеется у Руссо, но он пошел дальше, связав обучение с производительным трудом, он не только вслед за Коменским и Руссо признал идею природосообразности воспитания, но и построил, исходя из нее, свою систему воспитания и обучения. Он не только признавал совершенно правильным требование свободной дисциплины, которая получила у Руссо форму дисциплины естественных последствий, но показал, как эта дисциплина создается в процессе того или другого действия.

Надо отметить, что в этом дневнике не чувствуется главного отличия воспитательной системы Песталоцци от педагогической теории Руссо. Мы говорим о социальности его педагогики в противовес индивидуальной и индивидуалистической педагогике Руссо. Впрочем, иначе и быть не могло. Книга Руссо посвящена воспитанию одного ребенка, изолированного от вредных влияний «цивилизации». Песталоцци писал о своем трехлетнем Жакели, также изолированно воспитывавшемся в его семье. И хотя идея социального воспитания, как показывает его знаменитый нейгофский эксперимент, начало которого относится к тому же 1774 г. (даже, может быть, в его предварительной стадии к концу 1773 г.). уже созревала в сознании Песталоцци, она не получила своего отражения в дневнике, поскольку речь шла о воспитании единственного сына Песталоцци. Возможно, что в этом сказалось и нечто иное. Песталоцци мечтал об общественном воспитании бедняков В течение всей своей жизни он не бросал мысли о создании специального воспитательного учреждения для детей бедных, где последние могли бы получать трудовое коллективное воспитание. Для детей состоятельных людей он не предлагал этой системы и не проводил ее на практике. Может быть и не случайно, что в тот самый момент, когда он вынашивал идею своей воспитательной коммуны для бедных, он в то же время своего собственного сына воспитывал совсем по-другому.

Приведем несколько выдержек из его дневника.

«27 января. Я показал ему воду, легко сбегавшую вниз с горы. Я прошел несколько шагов вниз, он последовал за мной и сказал воде: «подожди меня, вода, я сейчас приду опять»… Мы следовали за водой, и я повторял ему несколько раз: вода сбегает с горы вниз».

Я назвал ему животных, как например: «собака и кошка звери» и наоборот «дядя, тетя, Клаус — люди».

После этого я спросил: «что это такое — бык, корова, теленок, мышь, наш Клаус, юнгфрау Ротт, слон, пастор?» Он на это отвечал в большинстве случаев правильно, и если он отвечал неправильно, то этот ответ сопровождался во всех случаях смехом, показывавшим, что у него было сознательное намерение сказать неправильно».

В этих строках несомненно чувствуется влияние Руссо, требовавшего изучения природы не по книгам, а непосредственно. В то же время здесь предчувствуется теория Песталоцци, которая получила у него потом такое значение — теория «элементарного» обучения, т. е. та теория, которая кладет в основу всего воспитания и образования наблюдение (созерцание) основных «элементов», будь то «элементы» природы, техники или нравственности. Но об этом позже.

«30 января Было довольно скучно заниматься с ним азбукой, однако я себе взял за твердое правило определенную часть времени ежедневно так его занимать, чтобы ом работал хотя бы даже против его желания. Я решил в самом же начале заставить его почувствовать всю необходимость этой работы. Я не давал ему другого выбора, как или проводить эту работу, или же столкнуться с моим недовольством, или с наказанием в виде заключения. Только после лишения свободы он становился покорным После этого он занимался весело и оживленно».

Как видно из этого отрывка, Песталоцци очень рано начал обучать своего ребенка чтению и не стеснялся прибегать к наказанию, чтобы заставить ребенка заниматься скучным и неинтересным для него делом. Форма этого наказания напоминает то, что было в свое время рекомендовано Руссо. В связи с этим небезынтересно привести отрывок из записей от 19 февраля, где он довольно подробно говорит о послушании и свободе. Здесь он стремится пойти дальше Руссо: «Мы должны связать то, что разъединил Руссо» (т. е. свободу и послушание) Песталоцци понимает трудность достижения дисциплины при свободном воспитании и требует от воспитателя тщательной подготовки к этому труднейшему делу. «Твое дитя должно быть возможно более свободным, пользуясь всякой возможностью сохранить свою свободу и спокойствие… Все, решительно все, чему ты можешь учить по (реально-осязаемым) следствиям внутренней природы вещей, должно изучаться без помощи твоих слов. Пусть он смотрит, слушает, отыскивает, падает, встает и ошибается — но никаких слов там, где возможны поступки, где возможно действие; что он может сделать сам, пусть делает сам. Пусть он будет всегда занят и деятелен, но не подавлен тобой. Ты увидишь, что природа обучит его лучше, чем люди». Вопросы воспитания таким образом связываются с идеей природосообразности. По этому поводу в записи от 13 февраля мы находим следующее место: «в свободную аудиторию целостной природы ты поведешь своего сына, ты будешь его учить на горах и в долинах… и в эти часы свободы пусть природа учит больше, чем ты… Если он (сын) почувствует. что природа в данный момент учит его, ты должен с твоим (педагогическим) искусством неслышно итти рядом; в тот момент, когда птица увлекательно чирикает и червяк ползет по листу. — прекрати свои словесные упражнения: птица, червяк учат лучше, учат большему. Молчи».

Эта идея последовательности, законченности обучения, к которой Песталоцци обращался неоднократно в течение своей педагогической деятельности, также находит свое отражение в этих коротких записях.

14 февраля он записывает следующее: «Фюссли сказал мне; «все, что Вы делаете, должно быть цельным. От «а» не переходи в «б», пока «а» не изучено полностью, и так во всем; не торопись итти вперед, оставаясь при первом, пока оно не проработано до конца, и ты избежишь беспорядочной рассеянности». Порядок, точность, законченность, совершенство… как живо чувствую я, что мой характер во время моего первоначального воспитания не был так развит! Именно по отношению к моему ребенку надо избежать опасных попыток следовать за живостью его духа, удовлетворяясь блестящим быстрым движением вперед и забывая благодаря этому блеску, многих ослепляющему, отдельные недостатки, отсутствие развития там, где будто бы идет развитие! Не забудем: все полностью и ничего слишком рано! Порядок, точность, законченность, совершенство!.. Ни одного шага вперед, пока не заполнены все пробелы

Таким образом в момент, когда Песталоцци находился в очень тяжелых материальных условиях, когда его имение грозили поминутно продать с торгов за долги, он находил в себе силы, чтобы, с одной стороны, внимательнейшим образом заниматься воспитанием своего сына, а с другой — приступить к социальному воспитанию детей бедняков. Действительно можно поверить ему, когда он говорит: «я должен сильно страдать, чтобы итти выше»… В моменты наиболее тяжелых переживаний, когда ему приходилось особенно плохо, он находил в себе силу, чтобы круто подняться вперед. Так было в 1774 г… так бывало с ним не раз.

ГЛАВА ПЯТАЯ

СОЦИАЛЬНО — ПЕДАГОГИЧЕСКИЙ ЭКСПЕРИМЕНТ

(1774–1780)

«(Воспитание будущего)» для всех детей известного возраста соединять производительный труд с обучением и гимнастикой, причем это будет не только методом повышения общественного производства, но единственным методом создания всесторонне развитых людей». (К. Маркс)

«Нельзя себе представить идеал будущего общества без соединения обучения с производительным трудом молодого поколения: ни обучение, ни образование без производительного труда, ни производительный труд без параллельного обучения и образования не могли бы быть поставлены на ту высоту которая требуется современным уровнем техники и научного знания». (В. И. Ленин, т. II, стр 388)

Все ждали, что Песталоцци, бросив свои затеи, переселится в город и займется тем, чем заниматься полагалось — какой-либо службой. Правда, Песталоцци так и не окончил высшей школы, мало читал, несколько одичал, писал с ошибками, был, по общему мнению, лишен приятных светских манер, речь его была порывиста и порою криклива, порою невнятна и даже бессвязна — все это не предвещало большой карьеры, однако это было лучше, чем барахтаться а деревне, все больше и больше увязая в долгах.

И тогда, когда всем казалось совершенно бесспорным и очевидным полное крушение чудачества Песталоцци, он не только не покинул Нейгофа, но затеял новое дело. дело, доставившее ему новые страдания, внешне кончившееся еще более тяжким провалом, дело, о котором он потом всю жизнь не мог забыть, к которому он всегда возвращался. дело, побуждающее нас с величайшим вниманием изучать работу этого «чудака», хотя в сравнении с тем что создается у нас а Стране советов — это было небольшим и неверным в своей теоретической основе экспериментом.

Песталоцци создал целое учреждение, названное им «учреждением для бедных», которому он отдал свое имение, самого себя целиком. «Трезвые» люди отвернулись от него окончательно решив, что они имеют дело с неисправимым идиотом, зато нашлись многие друзья, люди с большим чутьем и с большим пониманием тех задач, которые ставил себе этот «идиот».

Как ни странно этот период жизни Песталоцци весьма мало освещен документами. Главный материал для понимания нейгофского опыта дан в сочинениях самого экспериментатора. Поэтому об «учреждении для бедных» можно узнать только путем внимательного изучения всех работ Песталоцци. Он пишет о своем институте и в романе «Лингард и Гертруда», и в главной педагогической работе «Как Гертруда учит своих детей», и в предсмертной «Лебединой Песни», и во многих других местах. И он верен себе — во всех случаях он говорит о нейгофском эксперименте почти в одних и тех же словах. Можно с уверенностью сказать, что в этот опыт он вложил самое дорогое, самое заветное в своей жизни, это, если позволено так выразиться, — стержневая идея его деятельности.

План Песталоцци был настолько же прост, насколько он был утопичен. К себе в дом Песталоцци взял несколько десятков сирот, беспризорных в возрасте от 8 до 15 лет. обучал их письму, чтению, начаткам естествознания. географии и т. п., одновременно давая им работу в прядильной и ткацкой мастерских, на «фабрике»^[4], специально для этого выстроенной, а летом, кроме того, — в поле и огороде.

Таким образом, Песталоцци ставил задачу объединить обучение с производительным трудом — промышленным и сельскохозяйственным.

Но для чего это было нужно? Что двинуло его на этот весьма тяжелый опыт, который вверг его в неописуемые страдания и следствия которого ощущались в течение половины его жизни?

Была ли это филантропия — спасание бедных и беспризорных? Ведь именно так зачастую оценивался нейгофский опыт в многочисленных биографиях Песталоцци.

Было ли это, наоборот, спасание собственной фермы, находившейся в чрезвычайно тяжелых материальных условиях? Некоторые из биографов дают на этот вопрос положительный ответ.

Конечно, ни то, ни другое. Ничего в жизни не ненавидел Песталоцци больше, чем показную филантропию, чем всяческое проявление лицемерия. И уже совершенно чужда была Песталоцци мысль устраивать свои личные дела посредством организации необычайной важности опыта, основную идею которого в течение всей своей долгой жизни он считал безусловно верной. Будь это так, — никогда не решился бы Песталоцци на ту широчайшую пропаганду своего дела, на ту предельную публичность, в условиях которой оно протекало. И вообще, если бы только последнее предположение оказалось хоть в какой-либо мере правильным, то надо было бы признать, что мы создали себе образ совсем не того Песталоцци, каким он был на самом деле, и вся его последующая деятельность, все теоретические и художественные выступления говорят против этого допущения. Он исходил из других, нам уже отчасти знакомых предпосылок.

Песталоцци прежде всего хотел найти путь к решительному улучшению тяжелого положения крестьянства. Как демократ и народник, он остро чувствовал, как невыносимо страдало беднейшее крестьянство. И в старой борьбе городского патрициата, городской аристократии с крестьянами Песталоцци, как уже мы видели раньше, безоговорочно стал на сторону последних. Он понял также, что простой пропаганды, простого участия недостаточно, нужно было найти какие-то иные, при этом реальные пути. Но этот путь он увидел не в том, чтобы бороться со своими угнетателями, и не в том, чтобы бросить землю и уйти на работу в промышленность. По его мнению, лишь соединив занятие земледелием с промышленностью, крестьянство могло найти выход из того тупика, а котором оно находилось. А для этого надо уже с детства соответствующим образом подготовить крестьянина, чтобы он, не помышляя об уходе со своего участка, в то же время имел второй, может быть даже основной заработок от занятий промышленного характера. Это «профессиональное» образование должно начинаться очень рано, должно носить сугубо практический характер и итти параллельно с общим образованием Песталоцци казалось, что он нашел выход для «бедных», что этот путь единственный, и в это он твердо верил до конца своей жизни. Он неоднократно отмечает, что лишь благодаря его неумелости, неопытности опыт кончился полным провалом.

«Я хотел, — пишет он тридцать лет спустя, — воспитать в детях бедных знания сельского хозяйства, промышленности и домашнего хозяйства, но сам ничего не понимал во всех этих вещах. Учреждение требовало организованности, которая сама по себе обеспечивала бы достижение поставленных целей. Но именно этого во мне не было и быть не могло».

За всем этим, — за обучением земледелию, промышленности, домашнему хозяйству — Песталоцци видел нечто большее. Все это само по себе не имело бы для него значения, если бы не подчинялось некоторой высшей цели. Этой высшей целью для него было воспитание человечности, а все остальное являлось только средствами для достижения этой цели. Идеалист, религиозный человек, Песталоцци в данном случае был только последователем.

Его практические рассуждения весьма наивны. В «обращении к друзьям человечества и покровителям о поддержке учреждения, имеющего задачей дать работу и воспитание бедным детям на ферме», обращении, с которым Песталоцци принужден был обратиться к тогдашней швейцарской общественности уже на первом году существования «учреждения он с самого же начала выдвигает положение о том, что для него «уже давно очевидна возможность даже для маленьких детей при небольшой работе — при благоприятных условиях — заработать средства на свое содержание». Два года спустя в письме к некоему Чартеру он доказывает тот же тезис «Совершенно бесспорно, что промышленное использование детей легко связать с их воспитанием: мы видим, как рано городские дети начинают шить и вязать, а деревенские — прясть. Начиная с шестого года жизни они могут быть использованы в промышленности… Эта способность зарабатывать средства к жизни должна быть в воспитании бедных использована настолько рано, насколько это позволяют разумные педагогические принципы». Это же письмо Песталоцци наполняет арифметическими выкладками, которые должны были доказать, что и с финансовой точки зрения это — дело бесспорно осуществимое. Здесь одна из основных ошибок Песталоцци. Нельзя было строить учебно-воспитательное учреждение на основе самоокупаемости, применяя почти исключительно детский труд. Он не мог изолировать своего учреждения от общих условий производства и рынка. И Песталоцци в этом убедился на жестоком опыте — ему пришлось прибегнуть к ростовщикам и банкам, окончательно запутывая свои дела.

Отметим попутно, что капиталистическая промышленность широко использовала детей на производстве. Основоположники марксизма считали привлечение детей к производству тенденцией прогрессивной и благотворной (при условии соединения производительною труда с обучением), «сколь ни отвратительны способы и формы, о коих эта тенденция при господстве капитала осуществляется» (из резолюции первого конгресса I Интернационала).

Песталоцци собирал сирот и беспризорных, находя их всюду и не отказывая никому. Это не означало, конечно, того, что он не считал свой метод подходящим для остальных крестьянских детей. Напротив, в своем романе *Лингард и Гертруда», написанном вскоре после крушения нейгофского эксперимента, он описывает очень подробно, как должен быть применен этот метод в сельской школе. Обратился он к беднейшим и потому, что всегда стремился помочь тем. кому особенно скверно жилось, и потому, что толпы детей, без крова, без семьи, бродяжили тогда по Швейцарии, и потому, что подобный опыт ему не разрешили бы ни в какой тогдашней школе. В городскую школу он не пошел, он был всегда связан с крестьянством, был выразителем чаяний трудового крестьянства Швейцарии. Отсюда и типичная мелкобуржуазность всей философии «опыта». Особенно ярко это видно из первого письма в Чарнеру, где он высказывает свое основное положение о необходимости воспитывать детей крестьян именно для крестьянской жизни, а не для какой-либо другой, например для жизни в городе, причем бедный должен знать, что ему придется в бедности прожить всю свою жизнь.

«Бедный, — пишет он, — должен воспитываться в бедности. Воспитание бедных требует глубоких, точных знаний о потребностях, недостатках и особенностях положения бедного класса и знания деталей их вероятного положения в будущем. Друг человечества должен спуститься в самую бедную хижину, должен увидеть бедняка за его ежедневным делом в его темных комнатах, его жену и ребенка в кухне, полной дыма: это — хижина, в которой должен жить его общественно-воспитанный сын, это кухня, в которой будет вести хозяйство его жена… (Поэтому) комната, где воспитываются дети, должна возможно более походить на ту комнату, в которой придется жить впоследствии воспитываемым, ребенок должен в своей тесной комнате рабочей учиться сообразовать свою работу с желаниями других: его постель должна быть бедной, у него одного и с другими вместе: ему должно быть безразлично — мягче или тверже она, а этого никогда не будет, если у него одного будет мягкая и теплая постель…»

Одним словом, организатор подобного учреждения для бедных должен так построить дело, чтобы те «умения, которые воспитываются у детей, были бы наиболее вероятным источником отыскания средств к жизни в тех условиях, где им придется жить в будущем».

Шире ставит вопрос о воспитании Песталоцци в другом месте (в 1782 г.): «человек должен искать основных принципов своего обучения в своем основном труде, и голое умственное обучение не должно предшествовать работе его рук, он должен свое обучение вывести из своего труда, поэтому обучение детей должно концентрироваться вокруг его собственного труда и должно быть нм так ограничено, чтобы ни учитель ни ученик не могли от него слишком далеко отойти. Мой читатель! Мир полон бараньих голов, несомненно благодаря той глупости, с которой оторвали детей в их детские годы от работы и привели их к книгам, и несомненно, несомненно, несчастья старости многих людей подготовлены теми знаниями, знаниями чуждого, бесполезного, ненужного, непереваримого, однобокого, знаниями бедных отражений, которые они получили в юности».

Воспитателю, по мнению Песталоцци, тем легче организовать соответствующим образом дело, что дети бедняков, т е. трудящихся, в отличие от детей богатых ставятся самими тяжелыми условиями их жизни в более благоприятные, с точки зрения успеха их воспитания, условия.

Нейгоф

«Низшие сословия, — пишет Песталоцци в своей «Лебединой Песни» (1826), — и даже самая низшая ступень последних, бедный, лишенный собственности народ, сами собой побуждаются неизбежной потребностью поддержания их жизни к тому, чтобы приложить руки ко всему, что дает им хлеб, и даже при недостатке технических умений, они тем не менее до известной степени хорошо или по крайней мере сносно к этому подготовляются и образовываются…

Этого не бывает с высшими сословиями… Они в этом не нуждаются и в их положении нет для этого никаких побуждений и средств. Жизнь не понуждала их хотя бы на минуту подумать о том. откуда, собственно говоря, получается самый хлеб».

И в другом месте: «я убедился, что нужда и недостаток воспитывают в ребенке бедняка то существенное, присутствие чего в каждом воспитаннике безусловно для каждого воспитателя необходимо, а именно: внимательность, способность напрягать силы и преодолевать препятствия при помощи тех условий, в которых бедняк живет постоянно».

Точного описания своего «учреждение» ни сам Песталоцци, ни его современники нам не оставили. Однако, судя по тем отдельным штрихам, которые разбросаны в его сочинениях и письмах, — условия работы были очень не легки. В сочинении, написанном через двадцать пять лет («Как Гертруда учит своих детей»), он так характеризует этот период своей жизни: «Я жил годами в кругу более чем пятидесяти нищих детей: я делил с ними в бедности мой хлеб; я сам жил, как нищий, для того чтобы научить нищих жить по-человечески». Он работал с утра до вечера, его жена была его деятельной помощницей. Дисциплина в «учреждении» поддерживалась, главным образом, ею.

Один из хорошо знавших работу в Нейгофе учителей — Губер — так характеризует роль жены Песталоцци в организации «учреждения»: «Госпожа Песталоцци прекрасно выполняла свои обязанности по управлению хозяйством, по надзору за обучением и трудом; она вносила в распоряжения твердость, проникнутую любовью и достоинством: се боялись, уважали, любили. Всюду, куда касались ее руки, дела шли по ее желанию».

Сам Песталоцци, напротив, и тогда не проявил себя организатором. Где он проявлял свой авторитет, — так, — по словам того же Губера, — отнюдь не царили ни порядок ни спокойствие: ребята, правда, были спокойны в присутствии учителя, они его боялись, так как он постоянно приходил в гнев и тогда был суров к виновным. Но лишь только он поворачивался к ним спиной — малые и старые смеялись над ним: никакой серьезной дисциплины не существовало».

Основным видом производительного труда, которому учились вместе с обучением письму, чтению и т. п., было пряденье хлопка, тканье на ткацких станках, одним словом — текстильное дело. Второстепенным производством было производство сельскохозяйственное, для девушек — шитье, вязанье, работа на кухне и т. п.

Учили детей и кое-каким предметам общеобразовательного порядка. Однако Песталоцци не считал эти предметы главными в своей школе. Во всяком случае, в сравнении с городской школой чтению и письму следовало уделить меньше времени. Кроме того, Песталоцци не считал неправильным, если дети учились читать и писать не на седьмом году, как в городской школе, а на девятом, так как для воспитания — в его понимании — время не было потеряно.

Самый ход обучения, вероятно, был таков, как он впоследствии был описан в «Лингарде и Гертруде». По крайней мере, и он сам и его современники об этом говорят прямо.

Посмотрим, как описывается обучение детей в этом романе.

Учитель — лейтенант Глюльфи — всех учеников своей школы разделил на три отделения: а) для детей состоятельных крестьян и не имеющих долгов. б) для детей состоятельных, но обремененных долгами и в) для безземельных бедняков. О первых двух отделениях лейтенант заботился очень мало, так как они должны были находиться там, где протекает деятельность их родителей, т. е. на полях и лугах, у хлевов и амбаров», где они и готовятся к своей будущей профессии. В школу они приходили только для того, чтобы там осмыслить свою внешкольную деятельность. Но основное внимание, лейтенант уделил третьему отделению, т. е. тому, которое по социальному составу детей больше всего напоминало Нейгоф.

Лейтенант полагал, что дети этого отделения должны были с самого же начала зарабатывать свой хлеб. Поэтому, первыми пособиями в его школе оказались прялки, ткацкие станки и т. п. С утра до поздней ночи сидели дети за работой, которую или они сами выбрали или выбрали за них родители. При этом они могли наблюдать работу учеников других отделений, что должно было гарантировать их от односторонности и ограниченности. Покончив со своими дневными уроками, дети имели право брать и другие работы с тем, чтобы изучить какую-либо иную ветвь промышленности с известным совершенством. Для того чтобы познакомить детей с мелким земледелием, учитель устроил при школе небольшой садик. У каждого ребенка было по три грядки, где он мог сажать, что хотел; тот. кто выращивал у себе наилучшие овощи и в наибольшем количестве, получал премию: этой работе посвящались преимущественно вечерние часы. Были у них свиньи, кролики и овцы, за которыми они ухаживали. Они учились обращаться с льном или коноплей от момента посева до того момента, когда они в виде тика или полотна попадают в руки портного или швеи; точно также с шерстью — от стрижки овцы до приготовления платья.

Надо думать, что в «Учреждении для бедных» Песталоцци ставил дело аналогичным образом. В своих отчетах о деятельности его учреждения, которые он публиковал в журналах то в виде писем к Чарнеру. то под другими названиями. Песталоцци подчеркивает, что режим его школы является благодетельным для детей — и в нравственном и в физическом отношениях. Так, в отчете 1778 г. он сообщает о девушке, которую намеревались отправить в дом для душевнобольных; в Нейгофе она оправилась благодаря тщательным уходу и руководству. Однако дети, привыкшие к нищенской жизни, с трудом поддавались влиянию новой для них среды, многие убегали, забрав с собою одежду и кое-какие вещи, но зато оставшиеся резко исправлялись, становились деятельными членами коммуны Песталоцци и даже его помощниками. В этом деле социального перевоспитания много вредили родители, часто видевшие в Нейгофском институте место, где можно поживиться, и отдавали своих детей или живших у них сирот на время, чтобы очень скоро потребовать приодевшегося и несколько поправившегося ребенка обратно При этом делалось это не прямо, а через самих детей. Приходили матери и начинали плакать над ребенком:

— Несчастное дитя, неужели ты теперь работаешь целый день?

— Дают ли тебе, по крайней мере, есть?

— Не лучше ли пойти нам вместе домой?

Эти вопросы или им подобные быстро приводили ребенка к плачу и требованию вернуться домой. Между тем, все расчеты Песталоцци, такие ясные и оптимистические, пока они были на бумаге, рушились уже благодаря этой текучести состава воспитанников: как только они немного выучивались и их продукция могла быть источником некоторого дохода, они уходили, их место занимали новые, которых нужно было снова учить, одевать, приучать к распорядку, и очень часто с тем же результатом.

Сизифов труд! Но Песталоцци не сдавался.

Некоторые из его друзей высказывали предположение, что проще можно было бы достичь необходимой выучки, посылая детей на фабрики (мануфактуры), которые в это время были распространены в Швейцарии. Песталоцци решительно против этого. «Справедливо говорится. — пишет Песталоцци, — что дети на фабриках в скверном воздухе используются как машины, ничего не слыша ни о нравственности ни о долге, где их тело, голова и сердце одинаково подавлены… Избави вас боже от того, чтобы мы считали подобные условия подходящими для воспитания бедняков»…

«Фабрика не годится для того, чтобы стать действительным местом воспитания, так как она зачастую требует такой работы, которая сводится к весьма немногим движениям руки… Напротив, промышленно-воспитательное учреждение требует развития различных способностей и навыков, там нет места никакой односторонности».

Песталоцци отклоняет работу на производстве, так как она развивает только некоторые, выгодные — в данный момент — для предпринимателя стороны человека, она не ставит себе задачи всестороннего развития, а это требование выдвигается Песталоцци, как одно из основных, уже теперь. Это еще не наше требование политехнизма, так как мы представляем политехнизм как «часть коммунистического воспитания», а во всей деятельности Песталоцци, конечно, ничего коммунистического не было (от коммунизма он был дальше, чем даже Томас Мор или Томазо Кампанелла. а тем более аббат Морелли). Однако эти высказывания Песталоцци ставят его в ряд предшественников нашей политехнической школы, школы Маркса и Ленина. В нашей стране мы используем в педагогических целях работу детей на производстве; эта работа вводит детей во все главные отрасли производства, а не делает их рабами той или другой специализированной операции. Песталоцци не сумел понять прогрессивного значения привлечения детей к фабричному производительному труду, и политехническая школа, наша советская политехническая школа, выросла не из «домов для бедных детей», а именно из фабричной системы, как пишет об этом Маркс. Однако то, что Песталоцци впервые поставил на реальную почву вопрос о соединении истинного производительного труда с обучением, опередив тем на многие годы своих современников, ставит его в наших глазах очень высоко.

Песталоцци начал новое дело свое в тот момент, когда его материальное положение было исключительно плохо Но вера в правильность намеченного мм пути была настолько велика, что он с необычайной энергией кинулся за его организацию, обращался к десяткам людей и, наконец, нашел новых друзей, принявших самое горячее участие в деле. Среди них одним из первых нужно назвать Исаака Изелина (1728–1782), сыгравшего в жизни Песталоцци исключительную роль. Изелин — секретарь Большого совета города Базеля, был известен и за пределами Швейцарии своими философскими и педагогическими сочинениями. Сам склонный ко всякого рода утопиям, весьма образованный представитель эпохи «просвещения», поскольку она отразилась в Швейцарии, он почувствовал незаурядность Песталоцци и приходил к нему на помощь в самые тяжелые для Песталоцци моменты. Он горячо поддерживал Песталоцци в деле организации «учреждения для бедных», сам занялся пропагандой нового дела, нашел большое количество подписчиков среди базельцев. В числе сочувствующих эксперименту Песталоцци были и Лафатер, старый знакомый Песталоцци, и книгопродавец Фюссли и мн. др.

Родственники отнеслись к предприятию Песталоцци, как к новому чудачеству, к новой глупости, что буквально выводило их из себя.

Один из Шультгесов, а именно Иоганн Каспар, пастор в Нейенбурге, писал своему брату Генриху, булочнику в Цюрихе:

«Я заклинал Песталоцци отказаться от своего беспочвенного плана — воспитывать детей на деньги, собранные по подписке, но заняться более серьезными делами и понять указание Провидения — воспитать самого себя и своих близких».

На это «пасторское» письмо Шультгес-булочник отвечает более конкретно:

«Песталоцци воображает, что если его план воспитания бедных покинутых детей Бернской области найдет успех у господ из Берна, то он сумеет при помощи достаточной поддержки путем подписки улучшить свое положение. Однако, по моему мнению, он связывает себе руки слишком большими обещаниями. Крепким орешком обернется Песталуцу (вульгарное на Песталоцци) это дело — учить детей читать и писать».

От этих людей Песталоцци не мог ждать ни понимания, ни помощи.

Почти шесть лег бился Песталоцци, как рыба об лед. По существу, все было против него: и его собственная непрактичность, и отсутствие организаторского таланта (он никогда не знал середины в отношении к людям: или он им беспредельно доверял, или он бешено их ненавидел), — его постоянно обманывали люди, которых он приглашал к себе на службу, и глухое противодействие местных властей, и основная порочность всего предприятия (оно не могло окупиться трудом детей), и текучесть детского состава, и сельскохозяйственные неудачи (два года подряд град побивал все посевы), и неумение торговать и т. д.

Песталоцци проводил целые дни с детьми, он был их учителем, отцом, братом, другом, товарищем. Он отдавал всего себя, от надежды переходил к тяжелому и почти буйному отчаянию, снова оживал и снова кипел в этом мире, где было пятьдесят человек, из которых только два-три человека понимали его.

При поддержке таких друзей, как Изелин, такой жены, как Анна, он продержался почти шесть лет. Срок немалый, если принять во внимание все трудности ведения Нейгофского института для бедных детей.

Песталоцци, наконец, сдался. В 1780 г. «Учреждение для бедных» было ликвидировано. Детей распустили, долги с помощью друзей кое-как были уплачены, однако не совсем — они долго еще висели тяжелым грузом на всем хозяйстве Песталоцци; Песталоцци в течение восемнадцати лет не пускается ни в какие «авантюры», превратившись в нейгофского отшельника. Но воспоминание об «Учреждении для бедных» преследует его всю жизнь — до самой могилы, воспоминание о неисполненной прекрасной задаче жизни, задаче, оставшейся неразрешенной только благодаря его собственной беспомощности, собственному неумению — иных причин неудачи Песталоцци так и не увидел.

Как незажившую рану пронес Песталоцци это воспоминание — через славу романиста, через признание его заслуг революционной Францией, через мировую популярность реформатора школьного обучения. Он расценивал свою неудачу в Нейгофе как невыполнение своего долга перед народом, потому что почти вся его практическая деятельность после этого (за исключением краткого периода работы в Стансе и Бургдорфе) была далека от прямой, от непосредственной помощи беднейшим, крестьянам-беднякам, а в этом он видел смысл своей жизни.

Крушение нейгофского опыта было для Песталоцци не крушением отвлеченной теории, но крушением всей жизни, — оно было трагично в своем существе.

Характерна заметка в дневнике прочитанных книг— 1785 г. — через пять лет:

«Профессиональное образование есть основа для достижения всех этих трех (основных А. П.) целей (воспитания А П)… Если бы захотел бог, я мог бы в тиши провести мое предприятие, думая о ближайшем и современном и забывая все остальное… Но этого и не хватает мне, бедному, который привык больше мечтать, чем действовать».

А действовать он хотел больше всего.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ПЕСТАЛОЦЦИ — ПИСАТЕЛЬ

(1760–1796)

«Своей деятельностью я хотел повлиять на глубоко меня волновавшее положение народной культуры моего отечества и при помощи таланта (литературного), который во мне теперь признавали, обосновать народное счастье путем народной правды». (Песталоцци)

Учреждение для бедных было закрыто. Песталоцци находился буквально на пороге нищеты. Он употреблял отчаянные усилия, чтобы выпутаться из долгов. Еще в ноябре 1779 г., следовательно еще до закрытия «учреждения», он продал около 10 гектаров своего участка вместе с надворными постройками своему брату Баптисту. Судя по некоторым данным, брат землю получил, но денег не заплатил. Несколько позже он продаст «фабричные» постройки брату жены и еще 5 гектаров пахотной земли. Это были последние отчаянные попытки сласти свое предприятие, но скоро стало очевидным. что долги превышают все состояние Песталоцци, что с каждым днем существования приюта он запутывается все больше, и Песталоцци остался один с тяжело больной женой в опустевших комнатах своего дома. Все даже самые близкие люди, родственники и друзья признали его окончательно погибшим.

Я в своем доме, — пишет Песталоцци, — имел много друзей, но почти у всех них потерял и последнюю искру доверия Они любили меня, но в общем не надеялись на меня. Среди всех окружавших меня были а ходу слова, что я погибший человек и что мне нельзя больше помочь. Дело доходило до того, что лучшие мои друзья, подавленные этим общим суждением и полные сострадания, как только замечали меня на одной стороне улицы, переходили на другую, чтобы не быть вынужденными терять слова, которые им самим причиняли боль, а мне не могли помочь, так как, думали они, мне вообще уже нельзя помочь. Книгопродавец Фюссли, бывший почти единственным человеком, с которым я мог откровенно поговорить о своем положении, говорил мне в это время, что мои старые друзья считали почти решенным делом, что а кончу свои дела или в госпитале, или даже в сумасшедшем доме.

Но Песталоцци недаром говорил, что страдание идет для него на пользу, В самые тяжелые моменты своей жизни он нашел в себе силы. чтобы подняться и подняться так, что спустя 5–6 лет после гибели его «учреждения для бедных» о нем заговорила вся образованная Европа.

Он стал писателем.

Вряд ли, конечно, его можно было назвать писателем-профессионалом. однако с 1780 до 1798 г он главным образом занимался тем, что писал и печатал свои книги.

За эти 18 лет им написана большая часть произведений. В этот период он написал такую большую вещь, как роман «Лингард и Гертруда» (1781–1787), в 4 томах, большой комментарий в диалогической форме к первому тому «Лингард и Гертруда» — «Кристоф и Эльза» (1782), заново переработал роман «Лингард и Гертруда» в 3 томах (1790–1792), наппиал ряд публицистических и философских статей, из которых наиболее известными являются следующие: «Вечерний час одного отшельника». «О законодательстве и убийстве детей», «Да или нет?» и другие статьи, посвященные французской революции, «Мои исследования относительно природы и человеческого рода» и др.

В начале этого периода он издает маленький журнальчик «Швейцарский листок», в конце — уже в период швейцарской революции — он редактирует официальный орган нового правительства «Гельветический народный листок». В это время он вступает а непосредственное общение с целым рядом крупнейших мыслителей Европы, и его имя, как писателя-моралиста проповедника нового отношения к беднякам, крестьянству, становится широко известным.

Его материальное положение в продолжение всего этого периода остается весьма неблестящим, хотя некоторый скромный минимум ему обеспечен. Он живет то в Нейгофе. то в Цюрихе и в других местах Швейцарии. Он часто совершенно одинок, так как жена болеет и живет в Цюрихе а сын Яков учится с 1783 г. а Кольмаре, т. е. даже не в Швейцарии.

Как же начал свою литературную работу Песталоцци, что толкнуло его на это? По его мнению, это произошло случайно. Однажды, уже после гибели «учреждения для бедных», когда благодаря стараниям его друзей он начал понемногу выпутываться из долгов, он «в веселый час» написал небольшую статью, высмеивающую попытку цюрихских властей придать городской страже военный блеск» Эта статья называлась: «Забавная повесть о превращении кривых, запыленных, нечесаных городских стражей у наших ворот а пряных, причесаных и вычищенных». Эта статья попала к брату упомянутого выше Фюссли, художнику, который, внимательно прочитав ее. нашел талантливой. Он сказал книготорговцу: «Этот человек может себе помочь, если захочет У него есть талант писать так, чтобы в переживаемое нами время привлечь к себе известный интерес. Передайте ему это и скажите ему от меня, что он может, если захочет, стать писателем».

Когда это суждение было передано Песталоцци, он с той страстностью, которая его всегда, а в особенности в начале нового дела, характеризовала, принялся за писание небольших рассказов Как он сам говорит, ему сперва казалось маловероятным, что из него может выйти писатель, ибо «под гнетом судьбы я так опустился, что сразу не мог написать ни строчки, не сделав при этом ошибки, и считал себя совершенно неспособным к этому делу, что бы ни говорил Фюссли».

Первоначально ни один из рассказов не понравился автору. Наконец, он натолкнулся на сюжет «Лингарда и Гертруды», рассказ о котором, по утверждению Песталоцци, «сам собою развился», хотя автор и не имел никакого предварительного плана Роман был закончен почти в один присест «Через несколько недель явилась книга, — рассказывает автор, — хотя я собственно не знал, как это случилось. Я чувствовал ее значение но лишь как человек, который во сне чувствует цену счастья, о котором он только что мечтал. Я едва сознавал, что не сплю».

Песталоцци показал рукопись одному из своих друзей, друг этот нашел сочинение интересным, однако признал, что написано оно не очень грамотно, нелитературно, а потому его нужно передать кому-нибудь для литературной обработки. Песталоцци на это согласился; нашли какого-то литератора и дали ему для обработки 3–4 первых листа этой книги. Через некоторое время литератор возвратил листы в переработанном виде. Песталоцци пришел в ужас, когда увидел, во что превратилось его сочинение: «это была чисто богословско-студенческая работа, которая исказила естественную картину крестьянской жизни, как она была просто и безыскусственно изображена мною в ее неприкрашенном, но верном виде… Он заставил крестьян в трактире говорить деревянным языком школьного учителя, что не оставило моей книге ни тени оригинальности».

Он обратился к известному нам Изелину, у которого нашел восторженную оценку работы. Изелин немедленно списался с издателем а Берлине, который принял к изданию книгу, заплатив автору по луидору за лист, и книга довольно скоро вышла в свет. Это была первая часть четырехтомной работы. Через некоторое время Песталоцци приступил к продолжению романа и в течение шести лет вышли остальные три части.

Роман «Лингард и Гертруда» имел большой успех, во всех журналах появились весьма положительные оценки, все календари и альманахи были переполнены выдержками из этого романа, кстати сказать, не подписанного автором. Экономическое общество в Берне тотчас же после появления книги присудило Песталоцци премию и большую золотую медаль. Злополучный автор не мог продержать этой медали у себя даже несколько дней, он поспешил ее продать, так как роман, принеся ему известность, денег дал ему очень мало.

Перечитывая сейчас его произведения и в частности его роман, мы не можем признать, что Песталоцци, обладал большим художественным дарованием. Роман изобилует длиннотами, невыносимо слащав и сантиментален. Однако роман «Лингард и Гертруда» заслуживает того, чтобы с ним познакомиться ближе. Это социальный роман, где вопросам воспитания уделено много места, но вопрос о народном просвещении является только одной из социальных проблем, здесь затронутых. Кроме того, этот роман автобиографичен в том смысле, что устами положительных его героев Песталоцци высказывает свои самые заветные мысли.

Центральными фигурами романа являются Гертруда, жена каменщика Лингарда, образец матери и воспитательницы, помещик Арнер, стремящийся создать новую деревню путем ее оздоровления во всех отношениях, и, наконец, пастор Эрнст, представляющий, с точки зрения Песталоцци, идеал высоконравственного служителя религии, воспитывающего народ, но не погрязшего в церковных обрядах. Эти трое с помощью учителя Глюльфи, бывшего лейтенанта, ставят себе задачей создать новый народ, новых людей, изменяя те общественные и отчасти экономические условия в которых жила тогда швейцарская деревня.

Гертруда у помещика Арнера

Фабула романа очень проста. Гертруда воспитывает своих детей, воспитывает своего мужа отрывая его от кабака и создавая из него дельного работника, воспитывает своих односельчан, показывая пример трудолюбия и высокой моральности. Она является деятельной помощницей помещика и пастора в деревне, через нее и через некоторых близких к ней женщин помещик и пастор влияют на всю деревню.

Всем этим добрым намерениям противодействуют некоторые темные силы, как в самой деревне в лице сельского старосты (фогта) и содержателя трактира Гуммеля, так и при дворе герцога в лице некоего Гелиодора, являющегося наперсником доброго, но безвольного Герцога. Само собою разумеется что и при дворе находятся также идеальные личности, понимающие идеи Арнера и помогающие ему, разоблачая происки Гелиодора. Таков, например, министр Биливский.

Гертруда, Арнер, пастор, Биливский, Глюльфи и некоторые другие персонажи романа Песталоцци высказывают мысли Песталоцци решительно обо всем на свете: и о религии и о воспитании, и о суеверии, и о труде, о воровстве и половом влечении, о бессмертии и истине и т. п. Конечно, как и следовало ожидать, в этом романе много отведено места воспитанию. Недаром на памятнике Песталоцци в Ааргау написано между прочим: «Народный проповедник в Лингарде и Гертруде». Действительно, Песталоцци своей задачей в этом романе поставил показать, как должен быть воспитан народ, какие должны быть учреждены законы, чтобы можно было обеспечить всему населению и прежде всего беднякам сытую, счастливую жизнь. Как мелкобуржуазный утопист. Песталоцци не видел другой силы, кроме власть имущих, и полагал, что только таким путем т. е. путем реформ, идущих сверху, можно создать новую, лучшую жизнь в народе. Трудно, конечно, было от него ожидать чего-либо иного. Если даже полвеком позже зачинатель английского социализма Оуэн и знаменитый утопист Фурье одинаково надеялись на власть имущих в отношении осуществления их утопии, то тем более естественно было ожидать этого от Песталоцци. Ему казалось таким естественным: убедить князей, герцогов и помещиков в том, во что он верил, внушить им правильные идеи в отношении народа, и тогда, тогда — все пойдет как нельзя лучше.

Для нас этот роман имеет то значение. что устами Арнера, пастора, Биливского и других автор высказывает свои мысли, пропагандирует свою систему взглядов. Подобно многим другим утопистам Песталоцци обставляет свое сочинение большим количеством конкретных расчетов. которые должны были создать видимость чего-то реального, чего-то легко осуществимого.

«Было ясно как день, — пишет Песталоцци. — что деревня, которая с земледелием соединяет промышленность и так умело пользуется своими сбережениями, как делают это города при хорошем управлении и дома горожан при умелом руководстве, что такая деревня может составить капитал, процентами с которого можно погашать все подати, лежащие на земле… Ясно было, что при помощи этого неизмеримо увеличиваются силы государства, достигается упрощение всех государственных налогов: права человечества обеспечиваются за низшим классом; получается народное образование, соответствующее потребностям промышленности, и увеличивающееся благосостояние… Ясно было. что единственно возможный путь для осуществления чего-либо, действительно облагораживающего людей, основывается на разумной подготовке народа к промышленной деятельности».

Здесь, как мы видим, Песталоцци повторяет и свою старую мысль о пропаганде профессионального образования среди крестьян с тем, чтобы, подготовив их к работе в промышленности, сделать этим самым их зажиточными и независимыми. Это действительно лейтмотив всей повести. Идеал крестьянской женщины. Гертруда достигает исключительных результатов а устройстве своего дома, главным образом потому, что она организует пряденье у себя на дому. Помещик стремится насадить в деревне различные ремесла с той же целью; наконец лейтенант Глюльфи в своей школе соединяет обучение с производительным трудом. В романе осуществляется то, что так неудачно пытался провести в жизнь сам Песталоцци.

«Лингард и Гертруда» дает полную возможность представить систему общественно-политических и педагогических взглядов Песталоцци. В соединении с другими работами этого периода, как, например, со статьями и рассказами, напечатанными в Швейцарском листке», с «Кристофом и Эльзой», а также с «Вечерним часом одного отшельника», этот роман может служить основой для полной идеологической характеристики Песталоцци в 1780–1789 гг… т. е. в период, предшествовавший Великой французской революции.

Попробуем на основании этих работ показать основные черты мировоззрения Песталоцци в это время.

Какого класса черты характеризуют мировоззрение Песталоцци? На этот вопрос нетрудно ответить и на основании того, что нам уже известно о деятельности Песталоции, и на основании его работ.

Решительно всегда Песталоцци выступал на стороне и в защиту эксплуатируемого крестьянства. С мыслью о помощи ему он направился в деревню, ради него он строил «учреждения для бедных», его роман представлял собою наивный и утопический план освобождения крестьянства от эксплуатации, от нищеты и бесправия. С этой мыслью он начал свою деятельность, этим же и кончил. Ему не всегда удавалось добиться того, чего он хотел, но от этого не может измениться классовая характеристика Песталоцци.

Как типичный идеолог того класса, с чьей судьбой он хотел связать свою судьбу, он не был последователен и всю свою жизнь метался между реакцией и революцией. Он разделял бесспорно реакционное убеждение о том, что «все зло идет от города» и что восстановление многих старых добрых патриархальных обычаев в крестьянской среде является одним из условий оздоровления крестьянства. Он считал главной задачей крестьянства укрепление его мелкой собственности и находил что это можно лучше всего сделать тогда когда крестьянин приобретает соответствующее его положению образование. Приспособляясь к новым условиям, он хочет застраховать крестьянина от разоряющего проникновения во все поры сельской деревни хищного торгового капитала; он не понимает однако, что этого совсем не достаточно для того, чтобы спасти крестьянство. Он глубоко ненавидит богатых. ненавистью бедняка-крестьянина, который мечтает о том чтобы стать самому зажиточным и самостоятельным хозяином. Во всем его романе богачи изображены как враги тех улучшений, которые вносит благодетельный Арнер, который наделен чертами какого-то необыкновенного героя. Он умеет найти яркие образы я своих статьях и в своих беллетристических эскизах, стремясь завоевать для бедных симпатии «человечества», т. е. главным образом состоятельных классов. Он не замечает при этом, что его выступления должны вызвать со стороны этих последних только возмущение и ненависть.

Вот, например, в своем «Швейцарском листке» 24 января 1732 г. он публикует статью, где в образной форме едко издевается над аристократией.

Это — «сцены с натуры провинциальной Франции», как предусмотрительно пытается замаскировать свой замысел Песталоцци.

Сцена первая изображает пышный богатый дворец некоего маркиза и двор перед ним. На дворе стоит женщина, с ней дети. Женщина молит одного из служителей маркиза отпустить арестованного за браконьерство мужа. Служитель неумолим, женщина и дети плачут. Выходит прислуга и несет пойло для охотничьих собак. Дети кидаются к ней и просят ее дать это пойло им вместо собак. Прислуга уступает их просьбам. Голодные дети быстро пожирают болтушку для собак.

Сцена вторая: Внутренность дворца, богатая обстановка. Маркиз… граф. аббат, гости. Ведется салонный разговор о борьбе в Америке. о борьбе против рабства, о сочувствии всех этой освободительной борьбе, ибо, как выражается аббат, «без свободы человеческая жизнь ничего не стоит». Маркиз с этим совершенно согласен, все прославляют освободительную войну в Америке Но вот одна из приглашенных прерывает этот разговор возгласом: «Боже мой, что же происходит у нас во дворе!» Все общество кидается к окну.

Сцена третья: Снова двор перед окнами замка. Дети, накинувшись на собачье пойло. отравились этой едой, часть из них без чувств, остальные стонут от боли. Мать не знает, что с ними делать. В это время входит дворецкий, который по поручению маркиза выясняет, что произошло Он возмущен тем, что здесь допустили шум, что дали есть детям и собирается выгнать всех со двора. В это время его зовут в дом.

Четвертая сцена: Снова зал во дворце. Маркиз и все остальные возмущены тем, что какая-то крестьянка ворвалась во двор замка. Они утешают девушку, поднявшую крик, причем маркиз, извиняясь перед гостями, говорит:

— Да, это большое несчастье, что нельзя даже в наших замках совершенно застраховаться от таких случаев Кроме того допущена очень большая ошибка, окна выходят во двор, надо было бы их вывести в сад.

Аббат и остальные гости с ним совершенно согласны. Аббат замечает при этом:

— Из-за этой черни мы совершенно забыли о наших победах в Америке и о борьбе Америки за свою свободу.

Входит дворецкий и докладывает о том. что произошло во дворе. Маркиз возмущен:

— Это же бесчеловечно кормить детей такими вещами! Заключите под арест прислугу, которая накормила детей, на 24 часа, а эту дрянь выбросьте немедленно со двора и пусть привратник не смеет пускать никого во двор.

Гости одобряют решение маркиза, один из них — граф, поддерживая хозяина, говорит:

— Ведь крестьяне бесспорно рабский народ!

— Совершенно на положении скота. — вторит ему маркиз.

С ним совершенно согласен аббат:

— Да. крестьяне не имеют никакого понятия ни о правах ни о свободе.

— К тому же они не имеют совершенно денег, — замечает граф.

Кончается сцена восклицанием маркиза:

«Нет… Однако… призываю небо в свидетели, какая же все-таки разница между этими людьми и американцами!

На это аббат сочувственно восклицает:

— Это чудовищно!

Тогда один из служителей, стоящий сзади той самой девушки, которая подняла шум, говорит тихо, про себя:

— Не так чудовищно, как твоя бесчеловечность, несчастный поп!

Одна из приглашенных слышит сказанное, поворачивается к служителю и смеется сочувственно. Служитель бледнеет и прячется в дальний угол зала. Она подходит к нему: «Я тебя понимаю, возьми эти деньги для женщины и скажи ей, чтобы она завтра утром пришла в аллею замка» и т. д.

Приведенная нами большая выдержка, конечно, не говорит в пользу драматического дарования Песталоцци, но зато не оставляет никакого сомнения относительно его социальных и политических взглядов в этот период. Он всем сердцем на стороне крестьян, и в пределах возможности, имеющейся у него в пределах цензурных, он гневно наделяет аристократию и прислуживающего им попа самыми отвратительными чертами. Однако и тут он не может удержаться от того, чтобы показать возможность появления а этой среде людей, чувствующих по-другому. В этом смысле очень характерна последняя сцена между одной из приглашенных аристократок и служителем. Песталоцци не перестает и тут надеяться на самих власть имущих, на самих аристократов. Да и кто же, как не аристократ в «Лингарде и Гертруде», им наделен всеми чертами добродетели? Вспомним Линера. Он — аристократ, но он понял нужды крестьян и хочет им помочь.

Выше мы сказали, что Песталоцци является идеологом крестьянства, но какого крестьянства? Не кулаческого, это мы уже видели. Он против богатых крестьян, против богачей, он их изображает врагами всякого прогресса в деревне, но его нельзя несмотря на все его симпатии с беднякам, причислить к идеологам нарождающегося в деревне пролетариата. Он считает существование пролетариата в деревне, появление бедняков-крестьян большим несчастьем. Вот это и заставляет его всячески выискивать средства для того, чтобы бедняки-крестьяне стали самостоятельными, завели бы собственное хозяйство, научились бы тому или другому ремеслу, связались бы с промышленностью. Если можно так выразиться, через индустриализацию. конечно весьма относительную, деревни, он хочет найти путь для улучшения их положения, но не для того, чтобы защищать интересы беднейших крестьян в качестве особого слоя, в качестве особого класса: он стремится в тому, чтобы эти бедняки возможно скорее перестали быть бедняками, стали зажиточными и независимыми, однако не настолько, чтобы эксплуатировать других, чтобы быть источником страдания для остальных крестьян. Выражаясь современным термином, это — типичная середняцкая точка зрения и, проводя некоторую аналогию, можно сказать, что Песталоцци был идеологом и защитником интересов крестьян-середняков, причем стремился помочь им тогда, когда они были эксплуатируемы аристократией и крестьянами-кулаками, и тогда, когда они опускались до положения бедняков в силу своего невежества, бесправия, беспомощности.

Все остальные литературные, педагогические и политические работы Песталоцци подтверждают этот вывод с несомненностью.

Такова классовая характеристика мировоззрения Песталоцци. Однако эта характеристика была бы не полной, если бы мы не остановились еще на двух моментах, проливающих яркий свет на всю его деятельность и неразрывно связанных с тем, что было сказано. Мы говорим о его религиозности и о его глубочайшей вере в огромную силу воспитания.

О религии Песталоцци было написано немало. Почти в каждом его произведении можно найти соответствующие строки. Его бог — это бог морали, бог мудрости, бог долга, бог любви, бог бедных. Он в терминах религиозных выражает свои требования к жизни и миру. В его мировоззрении есть кое-что от пантеизма. Поэтому он не может не презирать то алчное и хищное поповство, с которым ему приходилось встречаться. Недаром он говорит о клерикализме в главе, посвященной суеверию и идолопоклонству. Для него клерикализм — это «служитель суеверия». По его мнению, клерикализм питает порок, а торжественность христианского богослужении он называет «торжественностью идолослужения». Истинное же служение богу означает — «предотвращать заброшенность людей, устранять страдания и мудро влиять на общественную жизнь людей, лишать силы фантазерство, господствующее в их жизни».

Его пастор больше всего боится поповской болтовни. Ему кажется, «проповеди связаны с болтовней, которой люди должны остерегаться как самого смертельного яда». Поэтому его пастор не исполняет требования всегда произносить проповеди а произносит их только тогда, когда к этому есть прямая необходимость.

Несмотря на эту относительную независимость от традиционной церковности, его религиозность — объективно реакционная черта. В тот век борьбы против феодализма во всех его видах, в частности борьбы против феодализма христианского атеизм значительной части французской буржуазии был явлением весьма прогрессивным. Материалисты XVIII в. во многом нам близки и сейчас, когда дело идет о борьбе против суеверий и мистики, религии и поповщины. Песталоцци, выражавший идеологию среднего крестьянства, воспринял его реакционные черты, в частности его патриархальную религиозность. Он был против материализма и рационализма «века просвещения» и поэтому не случайно в его работах встречаются довольно резкие выпады против идеологии «просветителей». «Просвещение» которое было тогда лозунгом передовой буржуазии, Песталоцци называет «фантомом времени». По его мнению, «оно может принять такое направление, что низвергнет человека в состояние, близкое состоянию первобытной дикости. Тогда даже религиозное фантазерство в сравнении с этим просвещением действительно может показаться небесным светом, который блестит среди дыма страшного земного пожара».

Третьей характерной чертой мировоззрения Песталоцци в то время является его отношение к воспитанию. В «Лингарде и Гертруде», в этом социально-педагогическом романе, много страниц посвящено организации воспитания в деревне. В форме беллетристической Песталоцци пытается здесь оправдать свой нейгофский эксперимент, выдвигая те же самые идеи, те же самые формы воспитания. Его лейтенант Глюльфи организует свою деревенскую школу на тех же основаниях, на которых было организовано дело самим Песталоцци в Нейгофе.

С точки зрения советской педагогики, конечно, такой способ обучения не является рациональным. Производительный труд детей должен происходить либо в обстановке школьных мастерских, либо на предприятиях. Соединять в классе обучение тканью или прядению с обучением грамоте и счету дело конечно мало рациональное… Здесь важно само провозглашение принципа соединения обучения с производительным трудом, принципа, разделявшегося всеми утопистами и углубленного затем Марксом и Энгельсом. Классовое обоснование соединения производительного труда с обучением у Песталоцци было конечно иное, чем в советской школе. Тем не менее ему принадлежит честь упорного защитника этой идеи. идеи, которой он был верен в течение всей своей жизни, несмотря на то, что практически он пытался ее проводить только однажды, именно в Нейгофе.

О воспитании в широком понимании слова Песталоцци говорит чуть ли не ка каждой странице своего романа. Деятельность помещика и пастора для него — это деятельность воспитательного порядка. На обложке романа так и написано: «Лингард и Гертруда. Опыт упрощения основ образования народа». Перевоспитать крестьянство — вот задача, которую наш писатель себе ставил и в литературе и в жизни.

Нет необходимости знакомиться со всеми работами Песталоцци. Многие из них чрезвычайно устарели, многие изложены очень темно и запутанно. Как философ и мыслитель он не отличался способностью ясно, законченно выражать свои мысли. Поэтому одну из его самых крупных работ: «Мои исследования о естественном развитии человечества» нельзя назвать таким произведением, которое содействовало бы развитию и углублению философском мысли, несмотря на то, что в ней встречается немало удачных и даже глубоких мест.

Некоторые из биографов Песталоцци хотели сблизить его с Кантом, зачисляя Песталоцци в последователи этого философа-идеалиста. Вряд ли это верно, вернее то, что с своей темной и путаной философии Песталоцци был оригинален, хотя и не создал никакой системы Конечно, в основном он — идеалист. Это не мешает ему высказывать такие положения, которые говорят о его диалектических способностях. Вот что, например. он говорит о среде и ее влиянии на человека в упомянутых выше исследованиях».

«Я скоро увидел: обстоятельства делают человека; но тоже скоро увидел я: человек делает обстоятельства. Он имеет в себе силу многообразно гнуть их по своей воле. Делая это. он сам принимает участие в образовании самого себя и во всех обстоятельствах, действующих на него». Если в этом положении, несомненно, чувствуется некоторая идеалистическая переоценка свободной воли отдельного человека, то в то же время эта установка логически ведет к признанию личного активизма одним из важнейших моментов развития человека.

Литературная деятельность Песталоцци сделала его имя известным всей читающей интеллигенции тогдашней Европы. В особенности хорошо знали его в Германии, но его известность вышла за пределы Швейцарии и Германии. Наиболее замечательным результатом этой известности было провозглашение его, по предложению Гюаде, французским Законодательным собранием 26 августа 1792 г. гражданином Франции, вместе с такими людьми, как Бейтам, Джордж Вашингтон, Клопшток, Костюшко, Шиллер и др.

Этот чрезвычайно характерный факт произвел сильное впечатление на Песталоцци. Он реагирует на него целым рядом статен, большей частью не появившихся тогда в печати, но дающих нам богатый материал для суждения о его отношении к революции.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ПЕСТАЛОЦЦИ и РЕВОЛЮЦИЯ