Часть первая

Тайна академика Горнова

— И вы даже не догадываетесь, что так захватило Виктора? — спросил Петриченко, останавливаясь перед Верой Александровной Горновой. — Не прячет же он от вас свои книги, записки? Вы говорите, он получает много писем, целые ящики книг. От кого эти письма? Какие книги?

Вера Александровна задумалась. От кого муж получает письма? На этот вопрос она затруднилась бы ответить сразу. Письма приходят от самых разных людей, академиков, краеведов, инженеров, рабочих. А книги…

Вера Александровна помолчала.

— Представьте, я сама ничего не понимаю. Ни одной книги по его специальности! Геология, метеорология, океанография, отчеты экспедиций к Северному полюсу, а на этих днях он был погружен в чтение книги о рыбном хозяйстве. Сидел, страшно дымил трубкой и делал карандашом какие-то отметки.

— О рыбном хозяйстве? — с удивлением переспросил Петриченко.

— Да, о рыбном хозяйстве. «Смотри, говорит, один гектар пресноводного моря дает восемьсот килограммов рыбы и десять тысяч кило прекрасного мяса моллюсков, в двадцать раз больше продуктов питания, чем самые плодородные земли…» Вообще странно, Яков Михайлович, что он сейчас увлекается книгами, которые раньше не брал в руки: «Физика моря», «Морские биологические станции», «Синоптика и метеорология»…

— Физика моря, рыбы… — в раздумьи проговорил Петриченко. — И это в то время, когда нам так нужна его помощь! Ядерное горючее внедряется всюду, во все отрасли народного хозяйства, а крупнейший атомник, прославившийся на весь мир своим открытием койперита, читает о рыбах и не хочет видеть, какие дела творятся вокруг него…

Петриченко зашагал по аллее сада.

Яков Михайлович Петриченко, атомоэнергетик и математик, был ближайшим помощником Виктора Николаевича Горнова в его работах по открытию искусственного радио-элемента — койперита. Петриченко знал своего друга, как ученого, всегда стремившегося связать науку с практической деятельностью, и не мог понять и объяснить себе явное нежелание Горнова включиться в ту борьбу, которая все шире и шире развертывалась в Мира-Кумах.

Теперь он прилетел в Чинк-Урт с твердым решением увезти его с собой. Он ждал Горнова уже вторые сутки. Куда и по каким делам уехал его друг — не знала даже Вера Александровна. Таинственность, которой последнее время окружил он себя, тревожила всех окружающих.

Дом Академии наук, где последние годы жили Горновы, стоял посреди Чинк-Урт — самой мрачной и безжизненной пустыни. Он был построен так, что во внутрь не проникали ни раскаленный воздух, ни мельчайшая пыль.

Благоухающий сад внутри дома, фонтаны, цветы, бирюзовые и золотые тропические бабочки, беззвучно пролетающие над зеленью, — все это заставляло забывать, что вокруг на много километров тянется голая каменистая пустыня.

Из дальней аллеи неожиданно долетел смех Горнова и веселый крик ребенка.

Вера Александровна порывисто поднялась с места.

В аллею вбежала Аллочка, трехлетняя дочь Горновых. Обогнав отца, она подбежала к столику у садового диванчика и нажала на кнопку штепселя. В одно мгновение с высокого зеленого свода начали падать редкие капли дождя. Вера Александровна, подхватив ребенка, побежала под ближайший шелковый тент, развернувшийся над столиком и скамейкой.

Петриченко, не обращая внимания на дождь, ринулся навстречу своему другу.

— Наконец-то я тебя дождался. Где ты был? — вскричал он, обнимая его.

Горнов, улыбаясь, крепко пожал ему руку и, догнав напроказившую Аллочку, подставил ее под крупные капли дождя.

Вера Александровна остановила дождь. Тенты и зонтики свернулись. Освеженный сад заблестел мокрыми листьями.

Друзья сели на скамейку. Видя, что Горнов не спешит рассказывать о своих делах, Петриченко начал говорить о Мира-Кумах, откуда он только что приехал. Горнов молча слушал его.

О том, что творится в Мира-Кумах, ему было давно известно. Армия мелиораторов не первый год работала на строительстве водоносных шахт. Во главе стоял его воспитатель, приемный отец Измаил Ахун Бекмулатов.

Горнов знал также, что Петриченко, первый заместитель Измаил Ахуна, консультирует сейчас атомомонтаж на строительстве водоносной шахты «Шестая Комсомольская» — огромного комбината, собирающего подземные воды с площади в несколько сот квадратных километров.

И Горнов с доброй улыбкой смотрел на своего друга. Казалось, он сам готов был сорваться с места и лететь туда в Шестую Комсомольскую шахту, и в то же время он знал что-то большее и сейчас думал об этом.

— Я вижу, ты не слушаешь меня, — с грустью проговорил Яков Михайлович.

— Нет, я слушаю тебя, но…

— Но думаю о другом, — договорил за него Петриченко.

— Да, — сказал Горнов. — Ты не торопись обвинять меня, — и тень озабоченности легла на его молодое энергичное лицо.

Он взял его под руку, и они пошли по аллее. Вера Александровна поглядела им вслед.

«Что происходит в его душе? Какие сомнения мучают его? — думала она, оставшись одна. — Эта постоянная смена настроения… Почему? Он вошел в сад веселым, бодрым. А вот опять эти складки напряженной мысли на лбу. Упорство, решимость на что-то… Он стал не тот, он перестал делиться со мной своими замыслами, часами просиживает в своем кабинете, все о чем-то думает и курит. Курит как никогда…»

Наступал вечер. Спокойный голубоватый свет шел с высокого свода. Пахло магнолиями. Горнов, простившись с Петриченко, устало опустился на плетеный диванчик, рядом с женой.

— Что с тобой? — тихо спросила Вера Александровна. — Почему стал таким скрытным? Что мучает тебя?

— Ты знаешь, я работаю над новым проектом…

— Ты уже много раз говорил мне эту фразу, — с печальным упреком проговорила Вера Александровна. — Прежде, когда ты работал, ты был не таким. А теперь… Я вижу, проект тебя мучает, ты колеблешься, у тебя какие-то сомнения.

Глаза Веры, полные мучительного вопроса, остановились на лице мужа.

— Ничего нет страшного, — сказал Виктор Николаевич после недолгого молчания. — Просто я дал слово молчать, пока сам не уясню себе то, что является главным в моем проекте. Сомнения? Да, они есть. Многое для меня еще неясно…

Он подошел к фонтану и, поиграв с его тонкими струйками, снова вернулся к ней.

— Пока я скажу тебе только одно. Отец думает, что строительство рек, которые будут вытекать из подземных глубин, сейчас самое большое дело. Я понимаю его увлечение, понимаю Якова. Но только ли мелиорация и агротехника разрешат все наши разногласия с природой? Орошение земель, повторяю, большое дело. Прав отец, что отдал этому делу шестьдесят лет своей жизни. Хорошо, что люди строят каналы и арыки, садят лесозащитные полосы, сооружают дождевальные станции, стремятся вывести из подземных глубин новые реки… Но все это не разрешает основной проблемы проблемы климата. Солнце то и дело сжигает посевы, и на борьбу с этим злом мы тратим огромное количество труда, а на севере это же солнце дает такое ничтожное количество тепла, что миллионы квадратных километров земель в течение круглого года лежат под снегами, и мы миримся с этим!

— Я не понимаю, Витя, о чем ты говоришь? — сказала Вера Александровна. — Климатические, пояса и, значит, распределение солнечного тепла зависит от вращения земли вокруг солнца. Не думаешь же ты, что можно как-то повернуть земную ось?

— О нет, — усмехнувшись, воскликнул Горнов, — я не склонен забавляться несбыточными фантазиями.

— И ты считаешь, что возможно практически подойти к переделке климата?

— Да, я думаю, что можно, — медленно проговорил Виктор Николаевич. Оглянись в прошлое. Какие гигантские дела уже осуществил Советский Союз! А достижения последних лет в области атомной индустрии, мой койперит, этот новый источник энергии, разве это не раздвигает перед нами необъятные горизонты?

Теперь мы с полным основанием можем поставить перед собой проблему переделки климата — проблему грандиозную, но, я убежден в этом, вполне осуществимую… В ближайшее время я предполагаю внести на рассмотрение Правительства свой проект.

— Уже в Правительство? — переспросила, волнуясь, Вера Александровна. Но ты даже не посоветовался с отцом, друзьями. Что они скажут?

— С отцом я посоветуюсь. Мой проект очень серьезно затрагивает его дела и многое меняет в его планах. Мы должны итти с ним вместе, рука об руку.

— А если он не согласится с твоим проектом? Его план строительства продуман очень тщательно.

— Тогда… — Виктор Николаевич приостановился. — Тогда придется действовать, не считаясь с ним. Но я надеюсь, мы с ним обо всем договоримся.

Вера Александровна, скрывая беспокойство, опустила глаза. Твердость и быстрота мужа в новых замыслах ее пугали подчас. Что задумал он сделать и почему его идея должна повлечь за собой ломку плана Мира-Кумского строительства, которое столько лет успешно вел его отец Ахун Измаил Бекмулатов.

Тревога наполняла сердце Веры Александровны при мысли о предстоящей встрече этих близких для нее людей.

Среди оазисов

Когда Горнов прилетел в Бекмулатовск, Измаила Ахуна не было дома. Он улетел в пустыню, в те районы, которым более всего угрожала засуха.

Виктор Николаевич позвонил Вере Александровне, чтобы она, если хочет, прилетела к отцу.

Через два часа Вера Александровна была в Бекмулатовске. Ее обрадовала перемена, которую она нашла в муже. Он был воодушевлен, энергичен как прежде.

Ей показалось, что старые, забытые чувства и интересы, которыми жил он раньше, снова завладели им.

Проведя день в большом доме Измаила Ахуна, Горнов на утро выехал к южной границе республики, где производился монтаж атомоаппаратуры на линии дождевальных станций.

Автомобиль мчался по автостраде. Вдали проплывали острова молодого леса, ослепительно ярко белели под лучами солнца крыши домов на улицах недавно родившихся городов и аулов. Машина врезалась в бескрайние, как море, зеленые равнины, проносилась мимо фруктовых садов, мимо виноградников; в стороне тянулись поля зреющей пшеницы, а еще дальше среди тучных лугов разноцветным бисером рассыпались отары овец, и сотни коней, стремительных и диких, носились по лугам, в буйных травах выше роста человека.

Тихо шелестят колеса автомобиля.

Горнов вспоминает, что было еще недавно в этих местах. Безграничное море красных песков, с раскиданными по нему жалкими клочками саксаула, гребенщика, кызыл-джузгана. Медленно надвигались высокие барханы; шурша и извиваясь, как змеи, ползли струи раскаленного песка.

А теперь оазисы, равнины с пышными пастбищами, с полями и плантациями, там, где, как он помнил, были голые пески.

Семь лет тому назад он тоже был в рядах оросителей этой пустыни. В то время Широко развертывалось строительство водоносных шахт и скважин большого диаметра по системе Измаила Ахуна Бекмулатова.

Горнов хорошо помнит торжество и радость, которые переживали мелиораторы каждый раз, как среди песков появлялись новые водоемы, наполняемые подземными водами.

Теперь вокруг этих водоемов виднелись стройные линии дождевальных станций. Водоносные шахты, скважины и дождевальные станции были раскиданы повсюду.

Виктор Николаевич часто — останавливал машину и выходил, чтобы посмотреть работы мелиораторов и новые атомные установки.

На одной из площадок он встретил Петриченко.

— Этот водоем дождевальной станции наполняется из подземного водотока, открытого Бекмулатовым, — с гордостью сказал ему Яков Михайлович.

О Бекмулатове Горнов слышал всюду.

— В районе нынче закладывается сто двадцать новых водоносных скважин. Места, где должны быть заложены скважины, указал Бекмулатов. Он безошибочно определяет, где, сколько, на какой глубине мы найдем воду, как будто глаза его видят все, что совершается под землей, — сказал начальник самого отдаленного водхоза.

— Сеть наших каналов получает вдвое больше воды с тех пор, как по проекту Бекмулатова на снежных вершинах Ара-Тау были установлены атомные снегорастопители, — сообщил ему начальник другого водхоза.

В эту поездку Виктор Николаевич с особой силой почувствовал, как много сделал для пустыни его отец-воспитатель, какой любовью пользовалось его имя среди мелиораторов.

Место, куда приехал Горнов для консультации атомооборудования дождевых завес, было безлюдно. Мертвые пески, цепи барханов. Лишь вдали сверкали на солнце высокие, раскинувшиеся веерами трубы дождевальных станций. Горнов направился туда.

День был ясный, безветренный. Кое-где дымились барханы, и мгла красной пыли закрывала горизонт. Горячее солнце жгло пустыню.

Вблизи от дождевальной полосы чувствовалась. прохлада. Многие агрегаты уже были пущены. Медленно вращали они стометровые трубы веерообразных разбрызгивателей. Высоко в воздух летели струи охлажденной воды. Разбившись на мелкие капли, они падали вниз, играя на солнце всеми цветами радуги.

Дождевые завесы уже показали свою способность противостоять губительному влиянию засухи и суховеев, и строители спешили с монтажом еще не вошедших в действие агрегатов.

На висячих мостиках, на выступах агрегатов, всюду суетились люди. Монтировались трубопроводы, охладительные камеры, энергетические механизмы и двигатели, пульты автоматического управления, регулирующие работу этих гигантских машин.

Виктор Николаевич прошел в управление главного инженера строительного участка.

Это был небольшой дом, собранный из щитов ослепительно белого цвета. Кругом были раскиданы такие же — сборные домики.

Главный инженер был где-то на одном из агрегатов, и сидевший в управлении работник предложил Горнову подождать.

Виктор Николаевич подошел к висевшей на стене синоптической карте.

Метеорологи-синоптики и их метеобазы были сторожевыми постами на фронте борьбы с засухой. Они предсказывали направления, по которым ожидалось движение воздушных масс.

Горнов углубился в рассматривание этих сложных путей передвижения воздуха.

Стрелки ветров, раскиданные по карте, снова пробудили в нем сомнения, которые мучили его с самого того дня, когда он сел за свой последний проект.

Синие линии на карте — каналы и водоемы, зеленые пятна оазисов — это были победы, реальные дела. А то, что рисовалось в его воображении, как что-то гигантское, прекрасное, было пока мечтой.

И каждый раз, когда Виктор Николаевич смотрел на синоптические карты, ему начинало казаться, что эти стрелки ветров и цифры атмосферного давления неодолимой преградой стоят на пути к осуществлению его мечты.

Дверь приоткрылась. В комнату вошел старик, одетый в меховую куртку из мохнатого рыжего меха и такие же штаны. На голове его торчала огромного размера меховая шапка.

Густые нависшие брови, длинная взлохмаченная борода, седой беспорядочно выбившийся из-под шапки клок седых волос, одежда из меха делали его похожим на Робинзона, как изображают его многие иллюстраторы этой книги.

Старик о чем-то спросил одного из инженеров, бесцеремонно ткнув коротким пальцем в сторону Горнова я получив ответ, двинулся к Виктору Николаевичу.

Он шел, неуклюже выставив вперед левое плечо и наклонив голову, как будто преодолевая сопротивление ветра. Нависшие брови и круглые очки придавали его лицу сердитое, хмурое выражение.

— Так это вы открыли койперит? — спросил он, почти вплотную надвинувшись на Виктора Николаевича.

— Профессор, синоптик Лурье, — пояснил инженер, заметив недоумение на лице Горнова.

Лурье, не подавая руки, отступил на два шага назад, приподнял очки и несколько раз внимательно обвел Горнова взглядом с головы до ног.

— Вот никогда бы не подумал, — сказал он, вскинув бровями и широко расставив руки. — Полное несоответствие, так сказать, содержания и внешней формы. Чрезвычайное несоответствие, удивительное несоответствие, — повторил он, продолжая осматривать Горнова.

— Так наружность моя не внушает вам большого доверия? — спросил Горнов с улыбкой.

— Ну, знаете, молодой товарищ, исследователь нередко находит ценнейшие ископаемые в породах невзрачных на вид.

Старик сбоку, с хитрым огоньком в глазах, взглянул на Горнова.

— А представлял я вас все-таки не так, — прищурив один глаз, проговорил он.

— Каким же вы меня представляли?

— С бородой, в очках, со всеми привычными атрибутами мудрости… Смотрите на карту наших боев с бунтующей природой? — спросил он, помолчав. — Наши противники, как видите, не признают ни государственных границ, ни договоров о дружбе и ненападении.

Лурье указал на стрелки ветров, раскиданные по карте.

— А скажите, как думаете вы, профессор, можно ли повернуть эти стрелки ветров туда, куда нам надо?

Лурье наклонил голову и поверх очков проницательно взглянул на Горнова. Видя, что собеседник с особенным интересом ждет его ответа, старик сразу переменился. Теперь перед Горновым стоял ученый, приготовившийся делать обстоятельный доклад.

— Движения воздушных масс, как вам известно, совершаются по законам физики, — заговорил он. — Энергия, посылаемая солнцем, создает восходящие токи воздуха; области низкого барометрического давления, куда и устремляются воздушные массы.

Поставьте нагревательные машины большой мощности, — создайте эти зоны низкого барометрического давления, и местные потоки воздуха по вашей воле повернут и устремятся туда.

— Если здесь, — сказал он, ткнув коротким толстым пальцем в висящую на стене карту, — будут стоять ваши машины, то эта стрелка ветров изогнется и пойдет вот так. Природа будет, конечно, бунтовать, стремиться делать, как хочет она, но в конце концов она смирится, ибо стихийным силам, рождающим ветер, бури и ураганы, вы противопоставите не менее мощную энергию. Вот примените-ка здесь свой койперит, — закончил Лурье полушутя, полусерьезно.

Профессор-синоптик, известный своей замечательной работой «Закономерности и периодичность погоды в Европейской части Советского Союза», в эту минуту едва ли подозревал, как важно было Горнову то, что он говорил. Синоптик не подозревал также, что эта встреча свяжет его с академиком Горновым на всю жизнь.

— А теперь к делу, — сказал Лурье, повернувшись к инженеру. — Снимайте с работ всех людей, особенно тех, кто висит на ваших мостиках и лесенках.

— Почему? Сейчас тихо, никаких нет оснований.

— Вы, молодой товарищ, — сердито оборвал Лурье, — смотрите на небо, а мы смотрим на стрелки барометра.

— А что барометр?

— Барометр катастрофически падает. Через полчаса, не позже, налетит ураган. Он внесет всех, кто не скроется в надежном месте. Распорядитесь, товарищ начальник.

Смерч

Через несколько минут управление участка было забито людьми.

Горнов стоял у окна. Отсюда было видно, как на горизонте показалось темное облако. Оно быстро летелок линии дождевальных агрегатов. Со свистом и завыванием пронеслась мимо дома первая туча песка.

Облако становилось все темнее и темнее. Еще не закрытое солнце багрового цвета освещало пустыню зловещим светом.

И вдруг в одно мгновение кругом все пришло в движение.

Даль закрылась кроваво-красными, низко спустившимися к земле тучами. Мимо окон, с шумом и треском ломающегося металла пронеслась большая тень. Подхваченная бурей, тень поднялась вверх и начала кружиться вместе с тучами, с песком и с пылью.

Горнов с волнением смотрел на эту картину разбушевавшейся пустыни: перед ним вставал пережитый в детстве ураган, во время которого погибла целая разведочная партия гидрогеологов и среди них его отец.

Тогда были те же кроваво-красные, мечущиеся по пустыне тучи и вихри песка. Тот же вой и свист ветра.

Люди куда-то бежали, падали. А он, пятилетний мальчик, крепко прижался к широкой груди огромного человека. Великан шагал, увязая по колено в сугробах песка, и своей могучей грудью рассекал несущуюся на него волну.

Это был Измаил Ахун Бекмулатов.

Потом, когда пронесся мимо огромный столб и почти сразу наступила мертвая тишина, великан стал разбрасывать руками бугры песка. Он искал заживо погребенных товарищей.

Сильным рывком вытянул он из песка чью-то окоченевшую, сухую руку. В пустыне раздался дикий крик.

А он, Витя, увидев безжизненное тело своего отца, крепко уцепился ручонками за великана, который то прикладывал ухо к груди своего друга, то в отчаянии рвал на себе одежду.

И в душе Вити вспыхнула тогда ненависть, гнев и ярость, против той непонятной ему силы, которая уняла у него отца.

С тех пор прошло почти тридцать лет. Ненависти к враждующей с человеком природе он не испытывал, но с годами росла в нем страсть к борьбе со стихиями, росло и усиливалось стремление подчинить их воле людей.

— Несется смерч, — тихо произнес Лурье, подойдя к Горнову.

В наступившем полумраке грозно блеснула молния, Раздался оглушительный, сухой удар грома. Лиловая туча, с белыми рваными краями, стремительно падала на землю. Из нее потянулись вниз бешено вращающиеся воронки, а снизу поднимались такие же воронки — из песка, воды и пыли.

Огромный столб, несущийся на дом управления, беспрерывно освещался молниями. Оглушительные раскаты грома сотрясали стены.

И вот эта туча, закрывшая все небо, вдруг рухнула на землю. Неистово закружилась, заметалась и с злобным воем понеслась вращающимися столбами. Скоро свист ветра стал доноситься из отдаления.

За окном шумел ливень. Черные потоки воды, смешанной с пылью, с песком, неслись по пустыне.

Начальник участка принимал с мест тревожные донесения:

— Смерч вычерпал всю воду из водоема 34-го агрегата.

— Разрушены мастерские.

— На 41-м агрегате сорваны трубопроводы.

Все, теснясь в дверях, спешили к местам своей работы.

Горнов вышел вслед за ним. Агрегаты дождевальных станций стояли все также грозно, направив на восток — свои стометровые веера разбрызгивателей. Солнце попрежнему играло на их серебряных трубах.

Ураган не произвел больших разрушений. Несчастий с монтажниками тоже не было. Bo-время предупрежденные синоптиками, они успели укрыться в надежных местах.

Но в пустыне погибло несколько водителей машин, Песок засыпал три эшелона со строительными материалами. Пострадало несколько крупных хозяйств.

Вечером вокруг профессора Лурье собрались молодые монтажники. Он рассказывал им о смерчах.

— Причина этого явления, — говорил он, — в мощном вихреобразовании, которое происходит не у поверхности земли, а на уровне облаков. Путем трения и всасывающего действия вихревое движение распространяется вниз и образуются те вращающиеся столбы воздуха, песка и пыли, которые сегодня вы наблюдали. Диаметр столбов бывает иногда более ста метров, а высота — более километра. Сила ураганов и смерчей колоссальна. Свыше двух с половиной тысяч лет назад в Сахаре погибло от такого самума все персидское войско: пятьдесят тысяч человек были заживо засыпаны песком.

Горнов прислушался к тому, что говорил Лурье.

«Все это верно, — подумал он, — и пока мы не овладеем воздушным океаном, стихии всегда будут наносить нам удары».

В клубе мелиораторов

Над пустыней мчались тучи раскаленного песка и пыли, а здесь, в центре оазиса, было свежо и прохладно. Ветер и песок проносились высоко над вершинами деревьев. Пущенные в действие дождевые завесы охлаждали и увлажняли горячий воздух, врывающийся в оазис.

О том, что творилось в пустыне, можно было судить по виду людей, приходящих в клуб мелиораторов. Их обожженные лица, растрескавшиеся до крови губы, воспаленные глаза, хриплые голоса и покрытая мелкой красной пылью одежда, — говорили о том, что нелегко дался им этот день борьбы с разбушевавшейся стихией.

Все прибывающие, не задерживаясь, шли в душевую и освеженные выходили на террасу.

Там шел оживленный разговор.

Говорили о Шестой Комсомольской шахте.

Строительство этого огромного подземного водосбора подходило к концу. Под землей, на глубине пять тысяч метров, уже разлились водоемы, общая площадь которых была равна ста восьмидесяти квадратным километрам. Был закончен монтаж охладительных систем. Дело было только за установкой атомных насосов большой мощности. По подсчетам Измаила Ахуна Бекмулатова, вскрытые подземные водотоки должны были дать количество воды, не меньше того, что дает реконструированная Аму-Дарья.

Многие водосборы в глубине шахты были уже переполнены, и до установки насосов пришлось временно заделать целый ряд штреков.

День, когда начнут работать насосы, когда из глубины земной коры потечет по пустыне первая многоводная река, ожидался народом с большим волнением.

Все знали, что это был крупный шаг к осуществлению идеи уничтожения пустынь.

Мелиораторы уже видели перед собой будущие широкие многоводные реки и зеленые равнины, которые раскинутся там, где сейчас лежат раскаленные солнцем мертвые пески.

До сих пор подземные воды поднимались только по скважинам и из небольших шахт. Шестая Комсомольская должна была положить начало строительству шахт, из которых выйдут многоводные реки.

Внизу в парке шумел дождь. Струи воды, выбрасываемые из водонапорных труб, поднимались выше деревьев. Солнце играло в водяной пыли, на мокрых листьях деревьев.

Из глубины парка показался Горнов. Не ускоряя шага, он прошел дождевую завесу и поднялся на террасу. Юн был в коротком плаще с откинутым капюшоном. С плаща струйками сбегала вода.

— Виктор!.. Друг!.. — раздалось несколько радостных голосов. — Откуда? Каким смерчем тебя выбросило?

Многие из находившихся на террасе инженеров несколько лет тому назад были друзьями и соратниками Горнова. Они с удивлением, порою с гордостью следили за его жизнью.

Многое в ней было им непонятно, поражало своей неожиданностью.

Талантливый инженер-гидрогеолог, преданный идее своего отца, Горнов вдруг по каким-то необъяснимым причинам бросает свою специальность и вновь делается студентом. За два года он кончает институт физики, в первый же год по окончании института блестяще защищает диссертацию и получает сразу степень доктора физико-математических наук. Через три года он уже академик, а год тому назад его имя прогремело во всех концах мира.

Виктор Николаевич сел на барьер террасы, вынул короткую трубку и, не спеша набив ее, раскурил.

Скоро разговор вернулся к пустыне. И Горнов сразу почувствовал, какая жаркая борьба шла здесь с надвигающейся стихией.

На террасе были инженеры, только что прилетевшие из районов, куда хлынули с юго-востока раскаленные воздушные массы.

Они говорили о трудностях борьбы, о поражениях, которые терпят мелиораторы на многих участках.

Обида от сознания своего бессилия звучала в словах этих людей.

Борьба с засухой велась успешно лишь там, где были осуществлены планы мелиоративного устройства районов, где воды рек обильно орошали миллионы гектаров, где протянулись широкие полосы уже успевшего вырасти леса, где работали дождевальные станции. Там была победа.

Горячий сухой ветер, встречая на своем пути широкие полосы леса и дождей, вздымался ввысь и проносился над оазисом.

Но в безводных районах хозяйства не справлялись с натиском пустыни.

Об этом говорили все. Слышались тревожные вопросы: какие меры предполагает проводить чрезвычайная комиссия по борьбе с засухой? Скоро ли прибудут дождевальные машины, работающие на ядерном горючем? Нельзя ли ускорить бурение водоносных скважин? Шли споры, высказывались планы, которые, по мнению говоривших, должны были уменьшить бедствие.

Те, кто прилетели из наиболее пострадавших районов, рисовали тяжелое положение хозяйства.

Директор одной плантации, возбужденно блестя покрасневшими от бессонницы глазами, говорил:

— Когда была вода и ввысь летели каскады водяных брызг, мы не видели вреда от раскаленных ветров. Под влиянием влажной теплой погоды, которую мы сами устанавливали в районе, еще лучше спели наши апельсины и персики. Но теперь листья деревьев свернулись, они сыплются на землю сухой желтой пылью. Плоды съежились и висят на ветках какими-то дряблыми комочками. Пески надвигаются. Барханы дымятся. В воздухе стоит мгла. А на буграх, где были молодые лесонасаждения, высовываются из песков сухие ветки. И тут же торчат в небо, как дула подбитых зениток, разбрызгиватели бездействующих дождевальных машин.

— Oй-бой! — неожиданно вскрикнул молодой инженер, стоявший возле Горнова. Широким недоуменным жестом взмахнул он рукой. — Мы овладели энергией, которая создает и разрушает звезды. Звезды! В миллионы раз большие, чем наша планета! И должны признавать себя бессильными перед засухой и суховеями…

— Исатай Сабиров остается верен себе, — с усмешкой проговорил пожилой инженер. — Терпеливо ждать, когда наука и техника даст новое и более совершенное, — не в его натуре.

Исатай резко повернулся к нему.

— Ждать! — быстро заговорил он. — Я читал книги академика Горнова, я слушал его лекции и доклады о койперите. Что слышал я? Энергия, которую мы будем брать от койперита, сможет растопить льды Арктического моря, изменить климат всей нашей страны, в сотни раз увеличить наши богатства. Человек будет управлять природой, заставит ее служить нам и делать то, что требуют интересы нашего хозяйства… И я выходил с этих докладов гордым. Я переживал чувство огромной силы, могущества людей!

Исатай Сабиров смотрел на Горнова широко открытыми черными глазами.

— Я хочу познакомиться с вами поближе, — сказал Горнов, приветливо протягивая руку. — Вы обрушились на нас, ученых, с такой силой и стремительностью.

Исатай порывисто схватил обеими руками руку Горнова.

— Я не обрушился на ученых, я уважаю науку, а вас…

— Знаю, знаю, — проговорил Горнов. — Вы правы в одном: наука нередко слишком подолгу засиживается в лабораториях и медлит включиться в ту борьбу с природой, которую ведет наша страна. Вы какую работу здесь выполняете?

— Я автомеханик. Сюда прилетел монтировать опытную тучеобразовательную станцию системы профессора Хаджибаева. Если бы мы сейчас имели тысячу, две тысячи таких станций, мы образовали бы завесы дождей и насытили влагой горячие сухие воздушные массы. Но нужна энергия, много энергии.

— И воды, очень много воды, — в тон ему проговорил Горнов.

— Реки Ахуна Бекмулатова дадут нам нужную воду, — горячо сказал Исатай.

— Едва ли — проговорил Горнов, — при мощности горячих воздушных течений надо иметь очень много воды.

— Но где выход? — снова начал Исатай, видя, что его слова о новых реках не удовлетворили Горнова. — Неужели, овладев атомной энергией, мы не в силах справиться с природой даже на таком маленьком кусочке нашей планеты?

— Я думаю, что выход найдем, — задумчиво сказал Горнов.

Отец и сын

В конце дня Измаил Ахун Бекмулатов приехал домой. Отдохнув с полчаса, он прошел в свой кабинет. За время его отсутствия скопилось много почты. В одну-две минуты он схватывал содержание письма и, сделав пометку: «передать в управление», «размножить для ознакомления», «секретарю», «составить ответ» и проч., укладывал их в ящик. Из Австралии какой-то неизвестный ему инженер делился своими мыслями о применении его способа глубокого бурения в Австралийской пустыне, китайский гидрогеолог, работающий в Гори, спрашивал технический совет, механик из Караганды, приложив к письму чертежи, просил испытать его изобретение. Это письмо Бекмулатов положил в карман своей полотняной блузы. Перед сном он продумает этот чертеж.

Новаторские предложения рабочих и инженеров доставляли Измаилу Ахуну особое удовольствие. В новой смене Бекмулатов как бы видел себя возродившимся и продолжающим любимое дело.

Что не успеют сделать они, старики, доделают эти ребята.

Поездка в пустыню сильно утомила Ахуна. В такие минуты он особенно остро чувствовал приближающийся конец своей жизни.

«Только бы успеть закончить шахту Шестая Комсомольская», — думал он.

На столе, справа, лежала объемистая рукопись — его последний труд. Этот будет закончен, когда из ствола шахты мощные насосы начнут выкачивать охлажденную воду, в пустыне появится первая многоводная река, истоки которой выйдут из глубин земной коры.

Огромного роста, широкоплечий и грузный, Ахун подошел к книжному шкафу. Каждый том его трудов, каждая статья в журнале или хотя бы тоненькая брошюрка были этапами упорной шестилетней борьбы с людьми робкими, боящимися всего нового.

Вот небольшой томик, на переплете которого выгравировано: «Диссертация».

Он, молодой, никому неизвестный гидрогеолог, работающий на изысканиях в пустыне Мира-Кумы, стоит на кафедре. На него устремлены сотни глаз.

Ахун читает: «В земной коре, — в пустотах, трещинах и в грунте имеется около 1400 миллионов кубических километров воды, то есть количество, равное тому, что составляет все моря и океаны земного шара.

Эти запасы природа непрерывно пополняет. В процессе рождения вулканических пород образуются на больших глубинах новые толщи воды. Этой воды, находящейся в земной коре, вполне хватит для орошения всех пустынь. Пройдет немного времени, и человек извлечет эти воды из глубины четырех и более тысяч метров и превратит все пустыни в сочные пастбища, в цветущие сады, в плантации».

Среди слушателей раздались аплодисменты, но профессора, сидевшие в первых рядах, угрюмо молчали.

На чистом листе в конце рукописи рукой Ахуна было написано: «Диссертация признана не ученым трудом, а фантазией. Степень кандидата наук не присуждена». Ахун вспоминает, что было потом.

Он открывает номер давно не существующего журнала, находит статью, отчеркнутую красным карандашом: «Какой-то советский юноша, — напечатано в этой статье, — предлагает рыть в Мира-Кумах шахту для орошения пустыни. Глубина шахты 4–5 тысяч метров. Мы подсчитали, что один кубический метр воды этому юноше обойдется в пять тысяч долларов и созданный им оазис вернет затраченные капиталы, через 1130 лет (если не считать проценты). Пожелаем юноше успеха».

Это было шестьдесят лет тому назад. Бекмулатов только что вступал в ряды мелиораторов.

Проработав несколько лет по орошению пустынь, он увидел, что сотни новых оазисов, животноводческих хозяйств, обширные, тянувшиеся на десятки километров хлебные и хлопковые поля и бахчи, защитные лесные полосы не уничтожили пустыню. Она покрывалась зеленью лишь на полтора-два месяца. С мая-июня горячие пески вступали в свои права. Смерчами, ураганами врывались они в оазисы, в города, в заводские поселки, засыпали дороги и каналы, надвигались высокими барханами на лесозаграждения, и суховеями уносились в далекое Заволжье и на Кубань.

Водных ресурсов было недостаточно в его родном краю. Реки сделали свое дело. Нужно было изыскивать новые источники для полного орошения пустыни.

В это-то время и выступил со своей идеей Измаил Ахун Бекмулатов.

— Пустыни уничтожить можно, и мы это сделаем, — сказал он в своей диссертации.

И шестьдесят лет своей жизни он отдал, чтобы доказать это.

Та водоносная шахта, о проекте которой с такой насмешкой отозвался заграничный журнал, была вырыта.

И хотя из нее не потекла река, о которой уже тогда думал Измаил Ахун, однако поднимаемые из глубин подземные воды создали большой прекрасный оазис с парками, прудами и садами, где зрели персики, апельсины, виноград. В этом оазисе и родился новый город Бекмулатовск, куда перешло управление водным хозяйством всего края.

Старый академик снова опустился в кресло.

Виктор Николаевич открыл дверь в кабинет. Бекмулатов не пошевелился. Его широкая спина и чуть опущенная голова были неподвижны.

— Здравствуй, отец, — тихо сказал Горнов.

Старик приподнял голову. В последнее время сон, глубокий и короткий, захватывал его внезапно среди работы. Но проходила минута-другая, он открывал глаза, бодрый, освеженный.

— Витя, — проговорил старик, протягивая к нему обе руки. — Совсем забыл отца. Застрял в своих лабораториях.

Ахун поднялся с кресла. Он положил обе руки на плечи приемного сына и с гордостью и довольной улыбкой смотрел на него.

Как походит Витя на своего отца! Такой же крепкий, широкогрудый, упорный и дерзкий. И эти смеющиеся морщинки в уголках глаз. Он был забавным мальчиком. Грозил надвигающемуся смерчу кулаком и кричал: «Уйди! Не пущу!» Его забирали в охапку и уносили в палатки.

— Повидаться или дела?

— И повидаться, и дела,

— Садись, садись.

Старик еще раз обхватил сына за плечи, н, опираясь на него, грузно опустился в кресло.

— Рассказывай, как твой койперит? Почему больше не пишешь об уплотненной материи? Ждем, все ждем.

— А койперит ждет вас, инженеров, — сказал Виктор Николаевич.

— А что ему ждать? Милости просим. Давай только энергию, — все пустыни покроем зеленым покровом.

Только плохо, сынок, мое дело, старею. А хотелось бы дожить до того дня, когда по пустыням потекут многоводные реки…

Ахун перевел взгляд на стену, где висело несколько планов строительства будущих водоносных шахт и комбинатов.

— Вот работаю, через месяц срок представления плана строительства новых шахт. Думал, жизнь кончена, а жизнь новая, большая только начинается. План мой пройдет, я знаю. А тогда на тридцать лет хватит работы, умирать опять нельзя.

— Отец, я к тебе с одним проектом пришел. Посмотри! — сказал Горнов, протягивая отцу пакет.

— Ты хочешь, чтобы я сейчас просмотрел? Хорошо. Очень любопытно, чем ты занимался это время. Слышал от Веры, что ты окружил себя тайной. Посмотрим, посмотрим…

Добродушно приговаривая, Ахун развернул пакет, где лежала докладная записка Горнова.

Первые минуты он читал спокойно, несколько нахмурив седые брови, но вот широкая морщинистая шея его стала наливаться кровью.

Не отрываясь от чтения, он нажал кран сифона, стоящего в вазе со льдом, рука его дрожала. Налив воду, он залпом выпил ее.

— Так, — хрипло проговорил он и с сердцем отбросил от себя прочитанные листы.

Держась за ручки кресла, он с усилием поднялся и, выпрямившись во весь свой огромный рост, загремел:

— Ты хочешь превратить пустыни в сковороду для нагрева воды! Гениально! Да знаешь ли ты, что сотни гектаров заполярной тундры не стоят и одного га пустыни.

Лицо его покраснело. Засунув палец за ворот, он сильным рывком расстегнул сорочку и большими глотками стакан за стаканом до дна опустошил сифон.

— Отец, — проговорил Виктор Николаевич, — успокойся. Тебе вредно волноваться. Мой проект не разрушает твоих планов, он лишь…

Но старик не слушал. Громовой голос его, каким он когда-то командовал на стройках, наполнил комнату. Обнаженная грудь, покрытая черными волосами, тяжело вздымалась.

— Земли пустынь плодородны! Они тысячелетия копили свое плодородие, и всю жизнь я работал и завоевывал общее признание моей правды. Всю жизнь отдал, всю жизнь! А ты вносишь раскол. Кто мог подумать! Сын, любимый сын, в котором я видел продолжателя моего дела…

Старик опустился в кресло, закрыл рукой лицо.

Виктор Николаевич нерешительно обнял его.

— Успокойся отец. Это пока только идея, это нельзя назвать даже канвой проекта.

Ахун с досадой отодвинул его руку.

— Я не ребенок. Это не канва. Это развернутый план действия. Ты хочешь сорвать мое дело. Ты не любишь его. Ты не видишь, что дали нам подземные воды. Ты был в пустыне, ты видел, они спасли нам не одну тысячу га полей, плантаций, фруктовых садов, ценнейших опытных хозяйств. Об этой идее снова заговорила вся страна. Настало время ставить вопрос о широком строительстве водоносных шахт. Скоро будет пущена Шестая Комсомольская. В пустыне родится новая многоводная река. И в это время ты…

— Неужели ты думаешь, что я не признаю огромной пользы всего, что строят мелиораторы?

Измаил Ахун жестом руки остановил сына. Опираясь о ручки кресла, он снова поднялся во весь рост.

— Ты говоришь о переделке климата, — загремел он опять. — Но разве мы, мелиораторы, не исправляем климат? Взгляни на Кубань, на Украину, на Нижнее Поволжье. Там уже нет постоянной угрозы засух и суховеев. И это сделали мы, мелиораторы. Мы тесним мертвые пески. Меняем климат и природу Средней Азии.

Густой бас Измаила Ахуна все ширился и ширился.

И казалось, ему уже тесно было в стенах кабинета.

Перед Горновым стоял не слабый старик, еще час назад думающий о смерти, а могучий великан, каким помнил и всегда любил он отца.

— По этому пути мы шли, будем итти дальше. Он дает видимые результаты, а ты со своим проектом перескакиваешь через пять столетий…

Измаил Ахун Неожиданно резко оборвал себя и, как-то сразу ослабев, шатаясь, тяжело опустился на мягкое сидение.

Виктор Николаевич молчал. Он видел, что со стариком в этом состоянии разговаривать трудно. Но он не хотел уйти, не ответив. В его душе невольно поднималось раздражение против отца, который не хотел или не мог понять существа его идеи.

— Ты ставишь вопрос узко, — начал он сдержанно. Разве только перед нами одними стоит проблема орошения? Надо брать всю страну в целом и думать не только о своем крае. Проблема переделки климата — на очереди дня. Подземные воды не решают кардинальных вопросов. Состояние техники уже таково, что мы сможем укрощать ветры и ураганы, перебрасывать тепловую солнечную энергию туда, где она нам нужна, смирять морозы севера и жар юга.

Измаил Ахун молчал. Он не мог больше спорить. Он устал. В душе был протест, в мыслях тысячи возражений, но слабость сковала его.

«Говорить. Зачем говорить? — думал он. — Он силен, молод. Ему жить…»

Ахун слабым движением руки показал сыну на дверь.

В парке

Вера Александровна гуляла в парке. Когда до нее донесся из дома громовой бас отца, предчувствие какой-то беды сжало ее грудь. Она побежала к дому. Крик отца становился все более грозным и гневным.

Запыхавшись, она остановилась на верхней площадке лестницы.

В это время крик в кабинете неожиданно оборвался. Наступившая тишина показалась еще более страшной, зловещей. Потом заговорил Виктор.

Вера Александровна прислушалась. Он никогда не говорил так с отцом. Сперва сдержанно, сухо, затем в его словах зазвучали страсть и гнев.

Горнова порывисто распахнула дверь.

Она увидела тучное тело отца, ослабевшее и глубоко погрузившееся в кресло, лицо и шею, налившиеся кровью, распахнутый ворот широкой блузы.

Это было так страшно… Особенно страшен был этот ворот, открывший старческую высокую грудь.

Отец тяжело дышал.

— Папа!

Она подбежала к отцу. Потом повернулась к мужу, который сидел у стола, и нервно стучал пальцами.

— Витя! Что случилось?

Горнов пожал плечами.

Подставив низкую скамейку, она опустилась у ног отца и стала осторожно гладить его большую ослабевшую руку. Недоумевающий, печальный взгляд ее прекрасных глаз переходил с отца на мужа.

«Вся на стороне отца», — с горечью подумал Горнов и, взяв со стола свой проект, вышел из кабинета.

Бекмулатов открыл глаза.

— Вынь из стола круглый футляр, — проговорил он слабым голосом, — и покажи ему…

Футляр этот был хорошо памятен Вере Александровне. Он был заказан Ахуном перед отъездом Виктора Николаевича в Москву, в институт атомного ядра. В день разлуки отец вложил в этот футляр, обтянутый внутри темно-зеленым бархатом, карту Мира-Кумов и серебряную пластинку с надписью: «Милый сын, помни этот день. Вернешься, будем работать вместе. Пусть мечта наша превратится в жизнь». Этот футляр Ахун отдал сыну. Когда Виктор окончил институт, футляр стал общей семейной реликвией.

Измаил Ахун снова закрыл глаза и затих.

Вера Александровна осторожно вышла из кабинета. «Витя, наверное, в саду у тополя», — подумала она и быстро направилась туда.

В минуту раздумья Горнов обычно шел в парк и сидел возле высокого пирамидального тополя, который посадил когда-то в детстве.

Это было двадцать семь лет назад. Ему было тогда всего восемь лет. Измаил Ахун вел на этом месте, где сейчас раскинулся оазис, буровые разведки. Экспедиция искала пресную воду.

Витя, тайком от Измаила Ахуна, привез в пустыню небольшую тополевую веточку и воткнул ее в песок.

Скрывая от всех свою тайну, он терпеливо взращивал первое дерево будущего оазиса. Пески, жар и ветер доставляли мальчику много хлопот и огорчений. Не раз он находил свое деревцо почти до верхушки засыпанным песком. Руками он разгребал горячий песок, прилаживал над деревцом шалашик из веток саксаула, вспрыскивал поблекшие листья и отдавал своему питомцу воду, которую брал себе для питья. Жизнь этого деревца в то время казалась ему важнее всего на свете.

Веточка, наконец, пустила корни. В тот день, когда пз скважины вырвались струи пресной воды и весь лагерь ликовал, празднуя победу, Витя взял за руку Ахуна и повел к деревцу.

Позднее, уже юношей, Горнов, прилетая в Бекмулатовск, всегда приходил в эту глухую часть парка навестить своего питомца. Вместе с Верой они подолгу просиживали здесь на скамье против тополя и мечтали о том, как они будут строить водоносные шахты, поднимать новые реки из подземных глубин. А отец их долго, долго будет вместе с ними.

— Витя, ты здесь? — окликнула Вера Александровна, заметив силуэт возле тополя.

— Как отец?

— Он заснул. Но он так страдал. Скажи, что произошло между вами?

— Об этом долго рассказывать. Пройдемся по аллее.

Они пошли вдоль пруда. В черной воде светились звезды. Из пустыни тянуло холодом. Через густую листву кое-где проскальзывала звездочка, и опять все сливалось в непроницаемую тьму ночи.

— Тебе холодно? — спросил Виктор Николаевич, обхватив рукой плечи жены. — Но как ты дрожишь, не вернуться ли в комнату?

— Нет, нет, — проговорила Вера Александровна.

— Подожди здесь, я отыщу лодку. На воде теплее.

Виктор Николаевич свернул к отлогому берегу пруда. Парк совсем затих. Только где-то из кустов доносился свист цикады. Воздух рассекали фосфорические огоньки ночных бабочек.

Скоро послышался всплеск весел. Горнов подтянул лодку, Вера Александровна села.

Лодка бесшумно отплыла от берега.

— Теперь тепло?

— Да, да. — Вера Александровна опустила руку в воду. — Какая теплая…

— Вот об этом я и пишу в своем проекте, — сказал Виктор Николаевич задумчиво. — Пруд это маленький аккумулятор тепловой энергии солнца. Днем он поглощает эту энергию. Сейчас он отдает ее обратно. А представь себе водный аккумулятор площадью в семьсот-восемьсот тысяч квадратных километров? Какое огромное количество тепла он будет поглощать и удерживать в себе! Этим теплом можно будет обогревать почти весь север.

Еще не понимая замысла мужа, Вера Александровна спросила:

— Но как же думаешь ты переправлять это тепло?

— Не спрашивай меня сегодня, — попросил Виктор Николаевич. — Скоро, очень скоро я тебе все сам расскажу. Размолвка с отцом меня взволновала. Он сказал, что я перескакиваю через пять столетий! А мне кажется, что мы уже сейчас можем ставить такие проблемы.