Стансы читателю
Что известности случайность?
Мне милее суеты
Целомудренная тайность
Откровений красоты.
Так: с мучительным недугом
Любославья незнаком,
Лишь поэтам был я другом,
Для немногих был певцом.
И спокойным, хоть безвестным,
Я вступаю ныне в свет:
Неизвестный неизвестным
Шлет поклон и шлет привет.
Ты враждою не погубишь,
Ты хвалой не будешь мил;
Если ты меня полюбишь —
Я давно тебя любил.
«Что мне известности простор!..»
Что мне известности простор!
К сужденьям света равнодушен,
Лишь самолюбию послушен,
Люблю суровый приговор.
И тесный мир тому не тесен,
Ни в час любви, ни в день борьбы,
Кто приобщился тайне песен
И стал певцом своей судьбы.
«Под звонким сводом дерзкой думы…»
Под звонким сводом дерзкой думы,
Живет в стихах моих стальных,
Живет и плачет дух угрюмый
Моих желаний неземных.
«Зазвенел, задрожал тонкий лук…»
Зазвенел, задрожал тонкий лук,
И блеснула стрела золотая,
Зазвенела стрела, улетая,
И как песня ласкал этот звук.
В этой песне огонь обладанья,
В этой песне безумный порыв,
И безумная боль ожиданья,
И звенящий могучий призыв.
Прилетит к тебе песня, сверкая,
И блеснет пред тобой острие,
И звеня, и дрожа, и лаская,
Прямо в сердце вонзится твое.
БОГИНЯ СЛАВЫ («С тех пор, как род людской лукавый…»)
С тех пор, как род людской лукавый,
Плененный славой суеты,
Не чтит святыни вечной славы,
Не чтит святыни красоты, —
Весь день стоит она, угрюма.
Кругом и шумно, и светло,
Но неотвязчивая дума
Туманит вечное чело:
Ей стыдно за людей безумных!
Но из обители теней
На крыльях темных и бесшумных
Забвенье мук слетает к ней.
День отсиял, оно слетело, —
И ночи девственная мгла
На беломраморное тело
Покровом трепетным легла.
«Не славе я молюсь: дворцы…»
Не славе я молюсь: дворцы
Стоят на площади; не злату:
Оно покорно всем; разврату
Кадят — унылые глупцы…
Меж колыбелью и могилой,
Средь воплей черни площадной,
Нет песни, песни, сердцу милой,
И нет молитвы, мне родной!
К толпе («Твой грубый смех тебе прощаю…»)
Твой грубый смех тебе прощаю, —
Невыносим твой жалкий стон.
Не смей страдать: я умираю,
Твоим страданьем осквернен!
Чтоб нераздельно ненавидеть,
Чтоб наслаждаться без борьбы,
Эван, Эван, хочу я видеть,
Как пляшут жирные рабы!..
К вечности («Я чту незлобие твое…»)
Я чту незлобие твое:
Мое дыханье так условно
Я умираю, — в том виновно,
Мне изменяя, бытие,—
А ты, презрительно, спокойно,
Приемлешь мой последний день…
Ужель не встречу я достойно
Тобою посланную тень?
Пускай в лесу трепещут звери
И пресмыкаются в пыли:
Я отворю ей, молча, двери,
Я поклонюсь ей до земли.
Вечерний звон («Неуловимыми тенями…»)
Неуловимыми тенями,
Тяжелой мглою окружен,
Ты спишь с открытыми глазами —
Зовется жизнью этот сон…
Проснись, закрой надменно очи, —
Все чувства, вдруг пробуждены,
Блеснут во мгле тяжелой ночи, —
Зовутся снами эти сны…
Ты слышишь весть освобожденья?
Не верь: обманет этот звон!..
Там вечный сон без пробужденья,
Там вечной жизни черный сон.
Былое («Здесь ни палат, ни пепелища…»)
Здесь ни палат, ни пепелища
Мне рок угрюмый не судил;
Но вид случайного жилища —
Противней мерзостных могил.
И я ушел, певец бездомный!
Мне день приветливо светил,
Но бесприютно мир огромный
Меня как бездна поглотил.
Я долго бездну эту мерил
И ненавидел, как тюрьму,
В свое отчаянье не верил,
Но верил смеху своему.
«Я не отшельник и не тать…»
Я не отшельник и не тать —
И мир благословить я смею.
Порой хотел бы проклинать,
Но проклинать я не умею.
Я исхожу весь белый свет
И, в каждую влюбленный встречу,
Я на рассеянный привет
Мечтой внимательной отвечу.
Я родился, чтоб в мире жить,
Восстал, чтоб миру поклониться,
Его красою дорожить,
К его святыням приложиться.
«Там, над виденьями долины…»
Там, над виденьями долины,
Над пеленою облаков,
Угрюмо дремлют исполины
В холодном блеске ледников,
А здесь — неверный свет вечерний
И пляска тысячи теней,
Мольба жрецов и клики черни,
Здесь мир обманов и теней.
Так почему же, Неподкупный,
Ты судишь грешников долин
Неугасимой, недоступной,
Холодной правдою вершин?
«Верховный жрец во мгле ночной…»
Верховный жрец во мгле ночной
Стоит безмолвно у порога:
Блестит вдали, блестит земной
Сосуд губительного бога, —
Он полон девственной росы…
Разбить? Солжет сосуд разбитый:
Заутра в храм сбегутся псы
Лизать отравленные плиты…
Жрец улыбается во мгле —
И ночи мрак трепещет зыбкий
И все живое на земле
Во сне дрожит от той улыбки
ПОЭТЫ («Гордо поют победители…»)
Гордо поют победители,
Камни грызут побежденные;
Непримиренные,
Снова сойдутся воители.
Но средь немой бесконечности
Тусклых равнин мы, сраженные,
Спим, примиренные,
Сном упоительным вечности.
ОНИ. Порт-Артур («Для них все пламенные сны…»)
Для них все пламенные сны,
Владыки творческая вера;
Они противны и смешны,
Как раб, читающий Гомера;
Но в день войны их льется кровь,
Спасают землю их страданья:
Самоотверженно любовь
Творит бессмертные преданья.
Итоги («Осталось: пол-Сахалина…»)
Осталось: пол-Сахалина,
Вождей преступных имена,
Их непонятная гордыня
И, как залог народных сил,
Неоскверненная святыня
Бесславно преданных могил.
Пою героев безымянных!
Равнин Манчжурии туманных,
Ее привычных нам снегов
Они покинуть не хотели —
И безыскусственных крестов
Не заметут ее метели.
Суд («Мы — дети ваши. Пред судом…»)
Мы — дети ваши. Пред судом
Больных детей отцы неправы —
И мы покинули ваш дом
И ваши скучные забавы.
В веселый час вы рождены,
Герои позабытой чаши…
Не вы одни осуждены:
И нас осудят дети наши!
Пан («Пан безликий, скрытый тьмою…»)
Пан безликий, скрытый тьмою,
Ночью бродит по горам
И звериною тропою
Пробирается к стадам
И от страха холодеет,
Напрягая чуткий слух,
Но проснуться не посмеет
В шалаше своем пастух.
«Она печальными очами…»
Она печальными очами
Глядит с томительных страниц,
Поэта созданная снами,
Царица медленных цариц.
Она моим не внемлет пеням,
Ей не дышать, и не цвести,
И в сад по мраморным ступеням
Стопою легкой не сойти.
«Точно дверь блестит золоченая…»
Точно дверь блестит золоченая,
Догорает заход,
А за дверью ночь упоенная
Притаилась, — ждет, —
В косы тяжкие и усталые
Красный мак вплела;
Брови черные, губы алые,
Вся стройна, бела.
«В тихий час неоскверненный…»
В тихий час неоскверненный,
Я люблю вечерний звон,—
Лаской тени усыпленный,
Над полями, отдаленный,
О себе забывший сон…
Сумрак летний, златотканый…
С угасающей зарей,
Сон безвестный, сон туманный,
Кто-то тихий и желанный
Умирает над землей.
Рыбак («И было все кругом темно…»)
И было все кругом темно.
Был грозен черный вал.
Как птицы пойманной крыло
Мой парус трепетал.
Рыбак молчал, спокоен был,
Так ясно недвижим,
Что я о смерти позабыл:
Я любовался им.
Лес («Он любит ночь, немую тьму…»)
Он любит ночь, немую тьму.
Со светом он в жестокой ссоре.
Он не расскажет никому
Свое задумчивое горе.
И только тайно, по ночам,
Дрожат листы от тайной муки
И ветви тянутся к лучам,
Как умоляющие руки.
ДЕМОН-ХУДОЖНИК
He мефистофель он вертлявый,
Не бес ничтожный и лукавый:
Он злобы тяжкой бронзу влил
В слова скудельные, простые,
И формы хрупкие разбил,
И безобразные, немые,
Явились лики темных сил.
«Прочел я в книге мудреца…»
Прочел я в книге мудреца:
Природу вещий сон тревожит,
Весь мир страдает без конца,
Проснуться хочет и не может.
Я вышел в сад. Меня он звал,
Полдневным зноем упоенный:
В сияньи золотом дремал
Весь этот мир, в себя влюбленный.
«Полуувядшие сады…»
Полуувядшие сады.
Давно умолкшие фонтаны.
На помертвелые пруды
Легли вечерние туманы.
К дверям старинного дворца
Ведут широкие ступени,
Где от высокого крыльца
Ложатся призрачные тени.
Гляжу в унынии немом
В глубь умирающего сада.
Повеет холодом, — кругом
Раздастся шорох листопада —
И как увядшие мечты,
Как отзвук летних песнопений,
В изнеможеньи с высоты
Сухие, желтые листы
Скользнуть на белые ступени…
«В часы бессонницы тяжелой…»
В часы бессонницы тяжелой
Мой мозг усталый и больной
Рисует мне мираж веселый
В сияньи грезы неземной.
Лазурь небес, рабыни, розы,
Ирана пышные ковры,
Фонтана радужные слезы
И беззаботные пиры…
Мечты плывут, проходят мимо,
И дух полуночных теней