НЕОБХОДИМОЕ ПРЕДИСЛОВИЕ
В 1976 году я решил эмигрировать в Америку. Чтобы собрать деньги на отъезд, я стал распродавать свою библиотеку.
Ко мне в комнату потекла череда друзей и знакомых, а потом и чужих людей, желающих купить мои книги. Однажды ко мне пришел старый и благообразный человек. Он представился как знакомый моего знакомого, имени которого я не мог припомнить. Впрочем, в то время я уже и не заботился, кто ко мне приходил, главное было - чтобы он купил книги.
Мой гость назвался Николаем Павловичем. В глазах его жил свет давних времён, который с годами не слабеет, а усиливается. Николай Павлович выбрал несколько книг по русской истории, но, узнав цену, купил только одну. Он сказал,что у него нет с собой больше денег и что он зайдет завтра вечером забрать остальные книги. Он пришел, как и обещал, и мы разговорились. Я предложил ему выпить чаю; он с радостью согласился.
Его белые зубы звонко ударялись о чашку, и он смущенно объяснил, что ещё не привык к новому протезу.
Николай Павлович прямо спросил меня, собрался ли я уезжать. "Если отпустят", - сказал я. Он заметно оживился, узнав о моём намерении, и уже беззвучно обращался со второй чашкой чая.
В разговоре выяснилось, что он живет один, неподалеку от меня, в коммунальной квартире. По профессии он историк, и предмет его исследований - первая половина 19 века. Когда я рассказал о себе, он попросил меня дать почитать мои стихи. Я дал ему несколько листов. Он не стал читать стихи при мне, а свернул листы в трубочку, засунул их во внутренний карман пиджака и сказал, что будет читать их дома. Мне это понравилось. Он мне вообще нравился.
Не по годам стройный и подвижный, он мог сойти за мужчину средних лет, если смотреть на него со спины. Только лицо, шея и кисти рук не оставляли сомнений в его возрасте.
Через несколько дней Николай Павлович опять пришёл ко мне, и мы допоздна говорили о поэзии. Он спросил, собираюсь ли я взять с собой свои рукописи.
Я сказал, что попытаюсь переправить их через голландского посла. И тогда он попросил передать послу его рукопись. На мой вопрос, о чём эта рукопись, он предупредительно заверил меня, что в ней нет ничего антисоветского и что это - дневниковые записки конца тридцатых годов прошлого века. Записки эти были зашифрованы, и Николай Павлович работал над их расшифровкой много лет.
Особую сложность составляло то, что записки были написаны по-французски, за исключением отдельных русских слов и выражений, но безупречное знание языка помогло Николаю Павловичу довести дело до конца и, расшифровав, перевести всё на русский язык.
Я поинтересовался, чьи это записки, но он ответил, что пусть это будет для меня сюрпризом, если я соглашусь передать их голландскому послу. Я согласился.
Николай Павлович решил принести записки вечером накануне моего отъезда в Москву - тогда я уже получил разрешение и носился по городу, добывая различные справки, необходимые для получения визы.
- А почему бы Вам не попытаться издать записки здесь? - наивно спросил я его. - Ведь если они представляют исторический интерес, их могут опубликовать - полтора века обезопасят любые события.
- Заблуждаетесь, молодой человек, - возразил мне Николай Павлович, вне зависимости от того, сколько веков прошло, кумир - если он всё ещё кумир - остается неприкосновенным.
Николай Павлович опаздывал, и я уже отчаялся его увидеть. У подъезда стояло такси, которое должно было отвезти меня на Московский вокзал. До отхода поезда оставалось меньше часа. У Николая Павловича телефона не было, адреса его я не знал, и я уже решился уходить, как раздался звонок в дверь. Это был он. В руках он держал папку с тесёмками. Он тяжело дышал лифт был сломан, и ему пришлось взбираться на пятый этаж. Я положил папку в сумку, и Николай Павлович проводил меня до такси.
- Я позвоню Вам. Бог в помощь. - сказал он. прощаясь со мной.
В такси я с жадностью раскрыл папку: на первой странице было выведено крупными буквами: "А. С. Пушкин. Тайные записки 1836 - 1837 годов". Я перевернул страницу - почерк был такой мелкий и витиеватый, а в машине было так темно, что я ничего не мог разобрать и решил прочитать записки в поезде.
Моё место было на нижней полке. Напротив меня оказалась толстая баба с лицом профсоюзной активистки. На верхних полках тоже залегли чьи-то тела.
Поезд отправился без опоздания. Я взял сумку и стал протискиваться в туалет, в надежде почитать там. Но огромная очередь не предвещала спокойного чтения.
Я вернулся в купе, свет был уже потушен, и все спали. Мой ночник не работал, и я решил отложить чтение - уже было за полночь, поезд прибывал рано утром, и день предстоял тяжёлый. Я думал, что у меня будет время почитать записки до открытия Голландского посольства.
Но подъезжая к посольству, я увидел длинную очередь, вдоль которой прохаживались милиционеры. Я встал в очередь и понял, что лучше никуда не отлучаться, если я хочу сегодня попасть на приём к послу. А читать в очереди я не рискнул.
Когда посольство, наконец, открылось и подошла моя очередь войти в кабинет посла, меня осенила мысль о странных совпадениях: записки Пушкина я получил от тезки Николая Первого, и передаю я их через голландского посланника, которым когда-то был злополучный Геккерен, для отправки на Запад, куда Пушкин безуспешно мечтал попасть...
На заученную по-английски просьбу, переправить мои рукописи, посол ответил вялым отказом. Тогда я решил оставить сумку с рукописями и записками, будто по забывчивости. Я поставил её на пол рядом с креслом, на котором я сидел, и задал послу какой-то вопрос, чтобы отвлечь его внимание. Потом я догадался, что он прекрасно понимал мои намерения.
Я попрощался и направился к выходу, в страхе, что меня окликнут и попросят забрать сумку. Но никто меня не окликнул.
В Ленинград я возвращался налегке, освобожденный от груза своего и чужого творчества. Мне не терпелось увидеть Николая Павловича, чтобы взять у него копию записок и прочесть их без помех. Но Николай Павлович мне не позвонил и ко мне не зашел. У меня же не было ни времени, ни возможности разыскивать его, не зная ни фамилии, ни адреса. Да и до отъезда у меня оставалось всего несколько наполненных суетой дней.
...Через год после моего приезда в Америку я получил пакет со своими рукописями и записками Пушкина. Я сразу принялся за чтение записок и, признаться, был ошеломлён степенью откровенности в описании интимных подробностей.
Я знал, что известные дневниковые записки Пушкина заканчиваются 1835 годом, что существует легенда о его записках последних месяцев, которые он якобы завещал опубликовать не ранее, чем через сто лет после его смерти. Я читал истории об охотниках за этими записками и о преступлениях, совершенных ими, чтобы заполучить добычу.
Однако не надо было быть пушкиноведом, чтобы заметить, что записки, оказавшиеся у меня в руках, весьма далеки от пушкинского языка и стиля. Я объясняю это тем, что Николай Павлович переводил с французского и не обладал талантом стилизатора. Может быть, это даже к лучшему, что записки были написаны по-французски: перевод позволил внести современные интонации в повествование, приближая его к современности.
Так Шекспир, речь которого становится всё более чужой для каждого нового поколения английских читателей, в России по-прежнему современен, ибо язык его постоянно освежается новыми переводами. Каким бы прекрасным ни был язык писателя, он старится и умирает, и только идеи, изъявленные писателем, продолжат жить вместе с человечеством, возрождаясь в новой плоти переводов и пересказов. Посему не язык писателя, а его идеи будут стимулом для перевода его произведений в будущем. Не парадоксально ли, что наступит время, когда Шекспира в подлиннике будут читать только редкие лингвисты, а восхищаться им будут иноязычные читатели по новым переводам, и чтобы сохранить интерес к нему на его родине, Шекспира придётся пересказать английским языком будущего. Русским примером может служить "Слово о Полку Игореве", которое читаемо только в пересказах-переводах.
Вот почему французский язык записок Пушкина позволит им звучать современным русским языком не только сегодня, но и всегда.
Естественно, что после прочтения записок, у меня появилось множество вопросов, которые мне бы так хотелось задать Николаю Павловичу: где оригинал записок и как они попали ему в руки?, каким шифром они были зашифрованы?, не являются ли эти записки подделкой?, знает ли кто-нибудь, кроме Николая Павловича, о существовании записок?
И наконец, вопрос, который я задал себе: нужно ли публиковать эти записки?
Между тем я перепечатал их на машинке на случай, если придётся записки кому-нибудь показать. Это было весьма предусмотрительно, так как я вскоре уехал в командировку, и рукопись Николая Павловича непонятным образом пропала из моей квартиры. К счастью, моя машинописная копия хранилась отдельно от оригинала, и она осталась лежать на прежнем месте.
Это событие заставило меня серьезно задуматься о публикации записок. Я опасался показывать их кому бы то ни было, так как я чувствовал их "взрывоопасность" и понимал, что если записки попадут к недобросовестному человеку, он издаст их без моего ведома.
Я опасался также и того, что при издании их подвергнут "нравственной цензуре", чтобы не "опорочить" святое имя, ибо Пушкин - кумир не только в СССР, но и для всех почитателей русской литературы на Западе.
Однако, после долгих размышлений и сомнений я все-таки решил издать рукопись, полученную от Николая Павловича.
Литературная репутация Пушкина настолько крепка, что его личная репутация пошатнуть её не может, но зато обещает стать замечательным пособием для изучения человеческой природы, которая, благодаря своей неизменности, роднит нас как с прошлым, так и с будущим.
Михаил Армалинский Миннеаполис, 1986
Пушкин А. С.
Тайные записки 1836-1837 годов
Моей жене посвящаю.
* * *
Судьба сбывается - я вызвал Дантеса на дуэль. Не это ли насильственная смерть от светловолосого, которую предсказала мне немка. И я чувствую власть судьбы - я вижу, как она сбывается, но её нельзя предотвратить, ибо бесчестие страшнее смерти.
Бесчестие - это буря, выросшая из ветра, мною посеянного. Она уничтожает меня. Дантес стал возмездием судьбы за мой слабый характер. Вызвав Дантеса, я уподобляюсь Иакову, боровшемуся с Богом. Если за мной победа, тогда я опровергну Божии законы, и Пизда беспрепятственно воцарится в моих небесах.
Современники не должны знать меня настолько, насколько я позволяю дальним потомкам. Мне следует беречь честь Н. и детей пока они живы. Но я не могу удержаться, чтобы не поведать свою душу бумаге, и в этом есть неизлечимая болезнь сочинительства. Болезнь часто смертельная, ибо современники убьют меня за откровение души, за истинное откровение, если они проведают о нем.
А потомки уже ничего не смогут со мной поделать, не только со мной, но и с моими праправнуками, ибо отдаленность во времени делает самые предосудительные поступки всего лишь историей. В отличие от настоящего, история не опасна или оскорбительна, а лишь занимательна и поучительна.
Я не желаю уносить в могилу мои грехи, ошибки, терзания - слишком они велики, чтобы не стать частью моего памятника.
Лет через двести, когда цензуру в России упразднят, напечатают первым Баркова, а потом и эти записки. Впрочем, не могу я представить себе Россию без цензуры.
А значит, издадут их в Европе, но скорее всего в далекой Америке. И жутко знать наверное, что меня тогда не только в живых не будет, но кости и те сгниют.
Я смотрю на свою руку, пишущую эти строки и пытаюсь представить её мертвой, частью моего скелета, лежащего под землёй. И хоть это будущее неопровержимо, у меня не хватает фантазии чтобы вообразить его. Достоверность смерти единственная непререкаемая истина - труднее всего укладывается в наше сознание, тогда как всевозможная ложь принимается и признается легко и бездумно.
* * *
Смерть Дельвига была страшным знаком того, что последняя часть предсказания немки начала сбываться. Тогда я этого ещё не понимал, но теперь всё предстает значительным и завершённым. Кольцо, обронённое во время венчания, и потухшая свеча бесповоротно убедили меня, что из женитьбы ничего хорошего не выйдет. В конечном счёте мы сами себе предсказываем судьбу.
Чтобы совсем не упасть духом,я утешал себя предвкушением брачной ночи, первых радостей обладания Н., и молил Бога продлить их как можно дольше в моей семейственной жизни.
Жажда полного счастья влекла меня к женитьбе. Именно женитьба представлялась мне всеисцеляющим лекарством от моего беспутства и тоски.
Это была попытка убежать от себя, не способного измениться, не имеющего характера стать иным.
Н. была моей роковой удачей, которую я выторговал у её матери, пожертвовав приданым и наделав долгов. После помолвки, поджидая день свадьбы, я придумывал, как я изменюсь и как изменится моя жизнь, когда я дам клятву верности, ибо я искренне намеревался соблюдать её.
Раньше я и по пяти женщин имел на дню. Я привык к разнообразию пизд, женских повадок в ебле и всему, что отличает одну женщину от другой.
Разнообразие сие не давало моим страстям задремать, и постоянная погоня за ним составляла суть моего бытия.
Когда я впервые увидел Н., я понял, что случилось неотвратимое. Желание немедленно обладать ею было таким сильным, что мгновенно превратилось в желание жениться.
Это случалось со мной и раньше, но никогда с такой силой, никогда я не чувствовал такого восторга от своей избранницы. Когда моё предложение было, наконец, принято, я на правах жениха ухитрялся оставаться с Н. наедине. Я обнимал её и, водя рукой по грудям, царапал ногтем по платью там: где должны были быть соски, и скоро мой ноготь начинал об них спотыкаться. Н.
краснела, но руки моей не отталкивала, а лишь шептала: "Не надо, маман может увидеть".
Мать её - порядочная блядь, злобная оттого, что, кроме конюхов на Полотняном Заводе, её никто ебать не хотел. Она была не прочь подставить себя, но мне, конечно, было не до неё. Она всячески притесняла своих дочерей, держа их, как в монастыре. А я глядел на сестричек и подумывал превратить их монастырь в свой гарем. Я, жених, укорял себя за такие греховные мысли, но избавиться от них было невозможно.
Я обожал мою монашенку и шаг за шагом планировал превращение её в искусную развратницу. Но моим планам не дано было осуществиться, и, наверно, за это я люблю Н. по сей день.
Наш медовый месяц пролетел в сладостной учёбе: я учился языку, на котором говорит её тело, а Н. училась откликаться не только на мой язык. Моё упорство и её прилежание все чаще доводили Н. до восторженных стонов, звучащих для меня, как музыка.
Обладать идеальной красотой, которая вдобавок досталась тебе девственной, это самое большое счастье, что выпадает на долю мужчины. Острота его так велика, что длиться долго оно не может. Когда я погружался в мою новорожденную жену, смыкая объятия, чувствуя её шевеление, ещё не выросшее из-за стыда в поддавание, и слыша её горячее дыхание у моего уха, я испытывал состояние торжества, которое мог испытывать только Бог в момент творения.
* * *
Сколько радости было для меня вести Н. по извилистым тропинкам в саду сладострастья. Когда я впервые поставил её на четвереньки и предо мной открылись две дольки её солнечной жопки, ноги её оказались слишком длинными для меня, и мне пришлось подняться с колен, чтобы достичь пизды. Я сказал ей, чтобы она прогнула спину. Н. замешкалась и вместо того, чтобы прогнуться, выгнулась дугой. Я расхохотался её святому неведению, и она удивленно обернулась на меня, как оборачивается корова, когда к ней подходишь сзади. Я положил руку на спину моей Мадонны и нажал вниз, указывая, что от неё требовалось. Н. послушно повиновалась и, ощутив, зачем это было нужно, рассмеялась сама, не ведая, что смех вызывает конвульсии в пизде. Я потом пытался научить её сжимать мне хуй, не смеясь, а по моему указанию, но она бездарна как любовница, и мне приходится щекотать её или заставлять кашлять, чтобы её пизда ожила. Кончает она только один раз за ночь и, кончив, больше ничего не хочет. Для жены это ценное свойство, она не докучает похотью, когда хочешь спать. Но поначалу я её щекотал изрядно.
Я все время чувствовал, будто обманул природу: я, карлик с лицом обезьяны, обладаю богиней. И оценить, насколько я хорош в любви, она не может, потому что для этого нужно сравнение, упаси Бог.
В те первые дни мы договорились не утаивать даже самых сокровенных мыслей друг от друга. Я прекрасно понимал, что мне этот договор не выполнить, но я хотел воспитать в Н. чувство необходимости делиться со мной своими мыслями и желаниями. Главное, не гневаться, что бы она мне ни рассказала. Иначе, впредь она будет бояться быть откровенной. Следуя сей заповеди, я изо всех сил крепился, чтобы не выказать бурю негодования или ревности.
Н. приняла близко к сердцу наш договор, и на мой вопрос, какие были у неё любовные приключения, она повинилась. Когда ей было лет четырнадцать, она с матерью и сестрами была приглашена на бал во дворец к государю. В какой-то момент она затерялась среди гостей; к ней подошла красавица-фрейлина и прошептала на ухо, что государь хочет, чтобы ему представили Н. Моя девочка затрепетала от страха и покорно пошла за фрейлиной. Та привела её в кабинет, где в кресле сидел государь. Фрейлина представила Н. и удалилась, оставив её стоять посреди сумрачного кабинета. Государь встал с кресла, пересел на диван и усадил рядом с собой Н. Он задавал ей вопросы, а тем временем задирал ей платье все выше и выше. Н. не смела пошевелиться и старалась исчерпывающе отвечать на вопросы. Когда венценосный развратник раздвинул ей ноги, Н.
почувствовала, как "волны жара стали захлестывать" её - так она описала своё состояние. Но вдруг в дверь кто-то постучал. Государь поднялся, оправил платье на Н. и вышел из кабинета. Через минуту явилась фрейлина, которая привела Н., и отвела её обратно в залу, где танцевали гости.
Мать уже стала волноваться исчезновением Н., но когда фрейлина объявила ей, что Н. была представлена государю, успокоилась и лишь с подозрением посмотрела на дочь. Та была так возбуждена случившимся, что мать дома позвала её к себе и спросила, оставалась ли Н. с государём наедине. Н. ответила, что да, в кабинете никого, кроме них не было, но государя куда-то позвали, и они не успели ни о чем поговорить. "Ах, ты, лгунишка!", - как можно спокойнее сказал я, опасаясь, что Н. услышит скрежет моих зубов. Но жёнка ответила, что она не любит лгать и, мол, всё, что она сказала матери было правдой, а мать ей больше вопросов не задавала.
Когда Коко стала фрейлиной я запретил ей переезжать жить во дворец, чем ещё больше обозлил к себе государя.
Н. была смущена деньгами, которые подарил ей к свадьбе государь, и я запомнил это. Когда мы переехали в Царское Село, она всячески избегала встречи с государем, выбирая уединённые места для гулянья. Но гуляя вокруг озера, мы всё-таки встретились с царствующей четой, и императрица пригласила Н. во дворец. Дома Н. стала жаловаться мне на то, как ей не хочется появляться в свете.
Это мне показалось подозрительным, и я вытянул у неё вышеописанное признание.
0 порочной невинности государевых страстей я знавал давно от фрейлины, которую я лечил еблей от нервных припадков. Так что признание Н. не было для меня новостью, я знал, чего добивался, когда спрашивал её. Мне просто не хотелось узнавать, что и моя жена была его "живой картинкой". Государь дал великую клятву верности государыне и потому не ебёт никого, кроме неё. Но чтобы как-то причаститься к неприкосновенным красотам окружающих его дам, он приказывает им раздеваться и раздвигать перед ним ноги. Упиваясь открывшимся зрелищем, он дрочит и спускает на лоно красавиц и, так и не прикоснувшись к ним, покидает их. Государыня знает об этом, но не считает, что таким способом клятва нарушается.
Если многие фрейлины страдают от "невинности" отношений с государём, то Н.
заверяет меня, что она только счастлива.
Она тогда боялась возобновления царских посяганий. Я утешил её, посоветовав сказать государю, будто я такой ревнивый, что дал страшную клятву убить всякого, кто хотя бы увидит её пизду. Она потом заверяла, что ей вскоре представился случай, и она передала это царю в ответ на его желание уединиться с ней, и якобы с тех пор он больше не заговаривал об этом. Я знаю, что он боится меня, но как он будет счастлив, если я помру. Сукин сын!
Я тогда уже, в глубине души, жалел о навязанном Н. договоре откровенности, но я приготовился принимать все приятные и неприятные последствия соблюдения ею этого договора. Неведение мыслей своей жены грозит рогами, а это мне омерзительно и невыносимо. Уж я-то попользовался неведением мужей и любовался их свежевыросшими рогами, ещё не видимыми никому, кроме меня.
Раз, когда я хотел опять утвердить свою власть над телом моей красавицы, она сказала:
- Я хочу поверить тебе ещё одну сокровенную мысль.
- Что же это за мысль? - насторожился я.
- Я не хочу больше, я хочу спать, - сказала она устало.
Я облегченно расхохотался.
- Ты спи, а я возьму тебя спящую.
На том и порешили. Я ёб её, похрапывающую, стараясь не разбудить. Вот она, спящая красавица, которая от поцелуев не просыпается. Вот она, не сказка, а быль.
* * *
Однажды мы с ней побились об заклад, что она кончит, даже когда ей совсем не хочется. Мне ли не ведомо, как у женщины нежелание быстро переходит в желание, когда знаешь своё дело. Для Н. на первых порах сиюминутное безразличие было таким очевидным, что ей было не представить, как легко оно может бесследно рассеяться.
Я дал ей выпить шампанского, а потом продержался полчаса, коих хватило для неё, чтобы завыть от воспрянувшего сладострастья. Как я обожал её в эти мгновения неудержимых восторгов!
Когда она шла в нужник, я увязывался за ней, и хоть она сперва наотрез отказывалась оправляться в моем присутствии, я не оставлял её одну и мольбами, поцелуями и безвыходностью её положения заставлял уступить сначала по малому, а потом и по большому.
Запахи и звуки, ею издаваемые, всё, что из неё исходило, наполняло меня вожделением. Меня всегда поражало превращение богини в смертную женщину, но не в постели, а в нужнике. В постели многим женщинам удается какое-то время продержаться богиней, но за дверью нужника волшебство исчезает, и я избавляюсь от чрезмерного благоговения, которое часто мешает властвовать над женщиной.
У красавиц в свете вся их сила в иллюзии божественности, которую так сладостно развеять своей бесцеремонностью. 0 великое и прелестное знание!
При взгляде на самую недоступную красавицу ты твердо знаешь, что у неё между ног, и куда и зачем она удаляется из залы.
Будучи лет шести, я увидел в книге изображения обнажённых богинь. Я трясся в предвкушении, глядя на их сомкнутые колени и поистине божественные округлости бёдер. У меня шумело в голове от восторга. Но в то же время я отчетливо ощущал. что от меня утаено нечто исключительно важное. Пиздёнка Оли, которую она с готовностью показывала по моей просьбе, не связывалась в моём воображении с тайной взрослого женского тела. Я чувствовал, что у женщин должна быть Пизда, но мне никак не приходило в голову, что для того, чтобы разглядеть её, женщине надо развести колени. Когда передо мной впервые распахнулись женские чресла, я прежде всего схватил подсвечник и развеял мрак.
Я увидел лицо Истины и в то же мгновенье понял своё предназначение служить этому Божеству, поселившемуся между женских ног, и воспеть чувства, которые оно вызывает. Женщина может казаться богиней, но только потому, что во всякой женщине прячется настоящая Богиня - Пизда.
* * *
Когда я был холост, ничто не обременяло меня, кроме желания счастья, безуспешное стремление к которому делало меня несчастным. Мне стало казаться, что женитьба на юной прекрасной девушке с добрым сердцем принесет мне желанный покой и волю, которые и есть счастье. Но, увы, жизнь даёт либо покой, либо волю, и никогда вместе. Покой наступает при безропотном смирении, но тогда в нем нет места для воли. А воля толкает меня на нескончаемые приключения, а в них - какой уж покой?
Но несмотря на здравый смысл, предназначение женитьбы разгорелось во мне и вспыхивало ослепляющим огнём, как только предо мной появлялась юная красавица. Я был готов жениться немедля на ком угодно, лишь бы с ней было не стыдно появляться в свете. Оленина и Соф. не захотели иметь мужем сумасшедшего. У Н. не было иного выхода. Так Бог послал мне испытание.
* * *
Я убеждал себя, что женился хладнокровно и что мой опыт охранит меня от бесплодных надежд и наивных заблуждений. Но мои понятия о женитьбе были холодной теорией. Нельзя понять чувства - их можно только прочувствовать, ибо только чувство способно задеть сердце, и только сердце - обогатить ум.
Весь мой опыт являлся опытом любовника, а не мужа.
Моя страсть к Н. не продлилась и двух месяцев. Я знал, что страсть быстротечна, но меня никогда так не удручала эта известная истина, потому что впервые она была отнесена к моей жене.
По прошествии первого месяца, на меня уже не нападала радостная дрожь предвкушения, когда Н. раздевалась передо мной. Через два месяца я уже выучил её наизусть как любовницу, и она больше ничем не удивляла меня: я знал наперёд, какие движения она произведет, каким голосом застонет, вцепившись в меня, и как вздохнёт она в облегчении.
Её запахи не заставляли меня бросаться на неё как прежде - я перестал замечать их, будто они были мои. Дух немецкого сыра меня волновал больше, чем её запах.
Потому что напоминал мне о других женщинах.
* * *
Я заблуждался, думая, что могу вылепить из Н., что хочу. Нет, таланту научить нельзя, с ним нужно родиться. Точно так же нужно родиться для любви, а Н.
рождена для кокетства. То, что я называю изощрённостью, она называет развратом. Способность к любовным содроганиям - это ещё вовсе не любовный талант. Талант в любви проявляется в желании настолько сильном и легко возбудимом, что брезгливость и стыд исчезают совершенно. Женщины, талантливые в любви, попадают к ней в рабство. Они - прекрасные любовницы, но негодные жёны. Оказывается, и здесь нужно выбирать: между прекрасной женой и прекрасной любовницей. Для брака мой случай - наилучший, ибо имей я жену, которая талантлива в любви, а значит, дурную жену, мне было бы невозможно восполнить недостаток таланта жены на стороне. Найти же талантливую любовницу на стороне не составляет труда.
Я понимал, что для женитьбы темперамент Н. самый удобный. Будь у неё всеядный голод 3. или Р. она меня бы уморила. Но не прохлада Н., а моё безразличие к её телу - вот что оскорбляло меня. Мое сердце не могло смириться с тем, что я могу лежать с обнаженной Н. и заснуть, не желая овладеть ею. Это было невозможно, немыслимо для меня ни с одной женщиной, а Н. - самая красивая из всех моих женщин - оскопила меня. Я бесстрастно смотрел на неё и думал, что окажись сию минуту на её месте любая женщина, пусть даже некрасивая, я бы набросился на неё с похотью, которую Н. уже никогда во мне вызвать не сможет. И злоба закипала во мне на Н., и ещё сильнее тянуло меня на других женщин.
Новизна тела сильнее любви, сильнее красоты, но я не желал, чтобы она оказалась сильнее моей верности жене.
* * *
Я старался, чтобы Н. поскорее забрюхатела. Первые месяцы нашего брака, до того как в Н. влюбился свет, она изрядно тяготилась своим досугом. Я учил её играть в шахматы, дал ей читать "Историю" Карамзина, но это нагнало на неё ещё большую скуку, зато дурацкие французские романы она могла читать подолгу и с детским увлечением. Однажды я прочёл ей пару своих пьесок, но она прослушала их с таким равнодушием во взоре, что я боле не решался докучать ей своей поэзией, а она и не спрашивала.
Самое большое удовольствие она получает от новых тряпок и от комплиментов её красоте. Это меня умиляло и ничуть не огорчало. Я знал, что, когда пойдут дети, она будет занята настоящим делом. Покамест она могла заниматься вышиванием, а я - наблюдать за её красивым личиком, которое приносит мне удовольствие уже более эстетическое, чем эротическое.
Половина моей жизни, связанная с поэзией, была безразлично отвергнута Н.
Оставалась другая половина - любовь, в которой острота ощущений исчезла, а потому страсть уступила место нежности. Но только в остроте ощущений мы находим упоение.
Я, гордившийся своей славой любовника не менее, чем славой поэтической, я в семейственной жизни не находил места для своего поприща. Н. тешила моё тщеславие своей красотой, добротой и невинностью. Но невинность постепенно превратилась в кокетство, доброта - в сентиментальность, а красота стала для меня привычной и потому незаметной. Только когда все восхищаются красотой Н., я испытываю гордость, которая, увы, всё чаще превращается в ревность.
В первый раз в моей бурной жизни я стал изо дня в день засыпать и просыпаться с одной и той же женщиной. Сладость новизны всегда быстро теряла для меня свою прелесть, и я, не задумываясь, менял любовниц или прибавлял к одной другую. Я с прискорбием понимал, что женатому человеку так поступать не подобает.
Разница между женой и любовницей в том, что с женой ложатся в кровать без похоти. Потому-то брак и свят, что из него постепенно вытесняется похоть, и отношения становятся или дружескими, или безразличными, а часто и враждебными. Тогда обнаженное тело уже не считается грехом, потому что не вводит в соблазн.
Иногда я испытывал успокоение, тихую радость, глядя невинно на мою Мадонну (ведь только так и надо смотреть на Мадонну). Похоть становилась малой частью нашей жизни, большей частью было наше сожительство, полное забот и мелочей; сожительство, оскопляющее страсть. Пизда Н. непростительно, но неизбежно стала восприниматься мною как должное.
Я смотрел на кинжал, мирно висевший на стене, и думал, что и мне больше не видеть "любовного боя", не чувствовать запаха горячей крови.
* * *
Меня стали преследовать фантазии, и это было делом рук дьявола. Перед моим мысленным взором проходили женщины, которых я имел в разные периоды моей жизни. Особенно меня мучили воспоминания о тайных оргиях у 3.
Став её очередным любовником, я выеб её семь раз в первую ночь. Она сказала, что кончила за это время раз двадцать, но ничуть не устала. 3. была из тех женщин, чьё желание никогда полностью не удовлетворяется, а лишь приспосабливается к возможностям любовника. Я признался, шутя, что не отказался бы от помощников. Она серьёзно ответила, что хочет их тоже и как можно больше. Так из любовника я стал сводником, о чём давно мечтал.
Я с юности обнаружил в себе жажду наблюдателя и в борделях искал случая подглядывать за парочками, а при благоприятных обстоятельствах, и присоединяться к ним с моей сиюминутной подружкой.
3. мечтательно призналась мне, что в ней сокрыто столько возможностей, что она легко представляет себя со многими мужчинами одновременно. Но она решила начать с двух. Мы договорились, что на балу 3. укажет мне на улана, которого она приметила, но с которым не была знакома. Я должен буду предложить ему повеселиться втроём на Каменном Острове. Имя её, конечно, я должен был сохранять в строжайшей тайне. Чтобы улан не узнал её, она встретит нас голая и с маской на лице. Она не произнесет ни слова, чтобы голос её не был узнан, и при необходимости она будет говорить только со мной, шепча мне на ухо.
Когда я сказал улану, что красавица, пожелавшая остаться неизвестной, хочет провести время с ним и со мной, мне стоило немалого труда успокоить его нетерпение, чтобы дождаться назначенного часа. Я взял с него слово, что всё останется в тайне и что он согласится покинуть дачу по первому требованию.
Прислуга была отпущена, и мы прошли в спальню по плану, который мне начертила 3. Я постучал условленным стуком в дверь и распахнул её. У кровати горела одинокая свеча, которая освещала полулежавшую 3. Ноги она развела навстречу нам. Хитроумная маска делала её лицо неузнаваемым, но открывала необходимое: рот, ноздри, глаза.
Мой помощник - я буду звать его А. - произвёл звук, напомнивший радостное ржанье. Мы быстро скинули наши одежды и бросились на 3. утолить первый голод.
Через час она дала мне знак, что нам пора уходить. На обратном пути А.
восторгался содеянным и старался угадать, кто это была. Я лишь ухмылялся и напоминал ему о данном мне слове, не пытаться узнать имени нашей любовницы.
На следующий день я чуть свет явился в дом к 3., чтобы с ней по косточкам разобрать наше приключение. Но вместо радостных восклицаний я услышал лишь укоры, что А. думал только о себе, а я не следил за ним, и в результате мы действовали не слаженно, как ей хотелось, а порознь. Главным для неё было, чтобы ритм наших движений совпадал. "Я хочу чувствовать, сказала 3., - что меня ебёт один умелый мужчина со множеством хуёв, а не кобели, только и думающие, как бы побыстрее кончить".
Я оскорбился, но она заверила меня, что, говоря "кобели", она имела в виду не меня, коего она чтит прежде всего за еблю, а уже потом за стихи, но других мужчин, о которых она и хочет поговорить.
Тут она зарделась, но не от стыда, а от желания, и сказала, что хочет ещё одного.
Только теперь я должен взять на себя обязанность - руководить, задавать ритм остальным, а они должны будут подчиняться. Подчинение моим указаниям будет ещё одним условием их участия в оргии, помимо сохранения тайны.
3. разработала детальный план. Сколько горячего сока (живо представил я)
ушло у неё на обдумывание всех важнейших мелочей. Она дала мне указания, как она хочет расположить всех участников. Первый будет лежать на спине, и она сядет на него; второй должен пристроиться со спины и заполнить ей зад, а я встану перед ее ртом. Я, как дирижёр, должен руководить ритмом остальных, подавая им пример ритмом собственных движений.
Если 3. захочет, чтобы мы двигались быстрее, она сожмёт зубами мой хуй один раз. Если ей захочется замедлить наши движения, она сожмет его два раза.
Мы с ней тут же отрепетировали эти знаки. Чтобы избежать попыток со стороны мужчин завязать с ней разговор, после того как все кончат, она покинет нас, и мы должны будем уйти. На этот раз свидание было назначено в особняке её родственницы, которая вместе с семьёй уехала в поместье. Мы должны были расположиться в гостиной и запереть двери, ведущие в неё. Расчёт был на то, что, если кто из слуг вдруг появится, они подумают, что 3., опять устроила вечер.
Слуги привыкли, что 3. часто приглашала гостей на вечера и вела себя, как хозяйка дома.
Третьим участником был выбран приятель А. - назову его К. Они всегда появлялись вместе на балах и считались неразлучными друзьями. 3. выбрала его, чтобы избавить А. от соблазна рассказать о своем приключении К. и чтобы оба друга были связаны одной тайной.
На ловца и зверь бежит - я встретил А. на следующий день на Невском. Он первым делом спросил, как поживает наша общая знакомая и не желает ли она опять повеселиться. Я сказал, что она хочет, чтобы к нам присоединился К.
- Он-то обрадуется, но хватит ли всем места? - заволновался А.
- Твоя фантазия не может состязаться с её возможностями, - успокоил я его.
Вскоре мы собрались втроём в кондитерской, чтобы договориться о порядке совместного служения Венере. Я объяснил основное условие гробового молчания и предупредил, что на этот раз они должны будут ехать с завязанными глазами - З. опасалась, что они могут узнать, кому принадлежит особняк, а это наведет на её след. Потом я отругал А. за его эгоизм и начертал план их будущего поведения - полное подчинение моим командам, следование моему ритму. К.
хихикнул, но его одёрнул А., начавший понимать, что ожидается не просто очередное приключение, а редкая возможность: принести женщине огромное наслаждение. "И главное, - опять повторил я, - не пытаться узнать, кто она, ибо светские завистницы не простят ей наслаждений, которые им недоступны".
Войдя в гостиную, мы увидели 3., лежащую на ковре. На ней было одето длинное платье из тончайшего шёлка, сквозь который отчётливо проступали формы её ненасытного тела. Маска открывала жадный полуоткрытый рот. Она встала, заперла за нами дверь и приветствовала каждого из нас, жадно лизнув в губы, а потом, вставая перед каждым из нас на колени, облизывала хуй. Делала она это, как настоящее приветствие, не задерживаясь ни на одном из нас, не давая никому увлечься, а лишь удостовериваясь, что хуи стоят крепко на ногах. Мы разом поскидали одежды, и 3. сбросила с плеч платье, переступив через него, как через последнее препятствие.
Мне пришлось напомнить разгорячённому К. о его обязанностях, и он послушно опрокинулся на ковёр. 3. занесла над ним ногу и умело оседлала его. Она поманила к себе А. Он подошёл; его хуй, натянутый, как струна, подрагивал.
В руках у 3. оказалась баночка с мазью, которой она густо смазала его. Потом
3.
протянула баночку мне и согнулась над К. Ягодицы у неё были небольшие и их не пришлось раздвигать - чуть вздутое отверстие открыто просило о хуе. Я его жирно смазал, протолкнув мазь в плотную горячую глубину. 3. в благодарности сжала мой палец. Надо мной в нетерпении дышал А. Я, следуя нашему плану, вынужден был уступить ему место и переместиться к её рту. А. плавно проскользнул в неё, и она раскрыла рот от вкушённого ощущения и в то же время приглашая меня. 3. ухватила губами мою дирижёрскую палочку и дала указание исполнять наше любовное произведение медленно.
- Не забывайтесь, братишки, следите за мной, - окликнул я их, - и не вздумайте кончать, покамест наша дама сердца не кончит. Мои партнёры заверили меня, что не бросят нашу возлюбленную на полпути. 3. подняла на меня затуманенные блаженством глаза и улыбнулась с полным ртом.
Мы по пути в экипаже пополоскались шампанским, и это делало нас выносливыми.
Стал подступать конец. 3. начала вскрикивать, и вот она, дав мне почувствовать её сахарные зубки, стала двигаться быстрее, и мне уже не пришлось командовать - они стали засаживать ей, обрадовавшись дозволенной скорости. 3. громко воскликнула, будто вдруг прозрела, и застонала, но стон её прервался моим концом и необходимостью проглотить моё семя. А. и К. излились одновременно со мной.
Когда мы разомкнулись и К. выполз из-под неё, 3. повалилась на ковер, безжизненно, будто тело её лишилось остова, коим были наши хуи. Я смотрел на неё, как на наше общее творение. Время от времени по всему её телу пробегала судорога.
3. пришла в себя через несколько минут, грациозно поднялась с ковра и дала мне знать, что нам пора уходить. Мы нехотя, но быстро повиновались.
У выхода я снова завязал им глаза и усадил в поджидавший нас экипаж.
Извозчик смотрел на меня со страхом. К. пытался снять повязку до того, как я ему разрешил, и я пригрозил, что если он мне не повинуется, это будет бесчестным поступком, ибо он мне дал слово повиноваться, и я его вызову на дуэль, причем стреляться мы будем немедля. К. понял, что я не шучу, и ждал, пока я не разрешил ему снять повязку. Он даже стал философствовать, что самое благородное, что может мужчина сделать для женщины - это доставить ей наибольшее наслаждение, и он не в состоянии представить себе более рыцарский поступок, чем совершённый нами.
Я спросил моих собратьев, что можно сделать, чтобы наслаждение, полученное нашей возлюбленной стало ещё сильнее. А. предложил установить зеркала на стенах и на потолке, как он видел в одном из борделей. К. предложил пригласить цыган, чтобы они пели в соседней комнате. А я сказал, что вижу место ещё для двух собратьев: мы будем в тех же позициях, а они будут лежать слева и справа от неё, головами к её ногам. Они станут сосать её груди и чесать пятки, а она будет им дрочить. Тот из нас, на котором она будет сидеть, будет руками подпирать её в плечи, так как руки её теперь будут заняты.
К. и А. загорелись. Стали думать, кого взять в помощники. Это должны были быть непритязательные юноши, которые были бы удовлетворены такой "невинной" ролью. Мы, естественно, не хотели поступаться её горячими внутренностями, несмотря на наше рыцарство.
А. вспомнил о своих двух племянниках пятнадцати и четырнадцати лет, которые, он уверен, девственники и которые согласятся на всё, что сулит сближение с женщиной. Мы договорились, что я предложу это нашей даме сердца, а вернее, даме наших сердец.
Когда я рассказал об этом 3., она улыбнулась и поведала, что не зря избрала меня в сводники, ибо я прочёл её мысли. Она призналась, что фантазия о пяти хуях не дает ей ни минуты покоя, и что сегодня она собиралась просить меня поделиться её телом с ещё двумя. "Я знаю, что тебя не убудет со сколькими бы я тебя ни делил", - сказал я и поцеловал её в пизду.
Мы разработали очерёдность - сперва мальчикам, дать по груди и пусть присосутся. Щекотать пятки они начнут по моему знаку, когда все остальные займут свои места в её сокровенных глубинах. Для разнообразия мы решили поменять местами А. и К. Я оставался на своём дирижёрском месте.
3. умоляла меня следить, чтобы маска не сползла с её лица, если она потеряет сознание. В прошлый раз она была очень близка к этому. И хотя я всегда утверждал, что женщина может, если захочет, преодолеть своё обморочное состояние, то теперь я видел, что это может быть превыше её сил.
На этот раз мы должны были ждать её появления в квартире, которую она снимала для тайных свиданий. Она дала мне ключ. Я всем сказал, что это моя квартира, которую я держу для своих тайных свиданий. И эта ложь была так сладка, ибо они завидовали мне.
Квартира располагалась во флигеле двухэтажного дома и состояла из гостиной, столовой и спальни. На столе красовались пять бокалов и пять запотевших бутылок шампанского, только что вынутых кем-то из ледника. Мы осушили три.
Нам было велено ожидать в гостиной. Я в этой квартире раньше не бывал и неожиданно почувствовал острый приступ ревности. Было мгновенье, когда я захотел в отместку раскрыть всем имя 3., но мне удалось овладеть собой.
Мы расселись в креслах и на диванах, поспешно вливая в себя шампанское - льда мы не нашли и не хотели дать шампанскому согреться. Потом мы не выдержали и заглянули в спальню. Спальня была заполнена огромной круглой кроватью, предназначенной явно не для сна. Окно закрывала занавеска, сквозь которую легко просвечивало солнце. В гостиной у окна стоял клавир. Один из племянников А. стал играть веселую мелодию, но пальцы его заплетались от шампанского. Другой племянник, что был постарше, старался скрыть в одеждах стоящий хуй, но он выпирал через ткань, когда тот в нетерпении прохаживался по комнате. Я поднял тост за женщину, которую все мы так страстно ждём.
- Разве будет только одна? - удивился старший племянник.
- Это такая женщина, которой хватит всем, - мудро ответил ему дядя.
Мы не рассказывали подробности мальчикам, а лишь обещали, что устроим им любовное приключение. А. сказал их матери, что берёт мальчиков на прогулку.
Младший допил свой бокал и хотел наполнить его снова, но К. не позволил.
- Ты что, хочешь проспать своё любовное свидание? - спросил он.
Довод подействовал, и юноша снова заиграл на клавире. Но вдруг он оборвал мелодию, и мы услышали звук подъезжавшей кареты. Все бросились к окну. Из кареты вышла 3. На ней была такая густая вуаль, что лица не было видно.
Ярко голубое платье обнимало идущее к нам божественное тело. Через несколько мгновений дверь открылась, и я вышел навстречу 3. в прихожую.
3. откинула вуаль, явив мне красоту своего лица, которую даже маска не могла скрыть. 3. говорила мне, что даже если бы она не боялась, что её узнают, она все равно была бы в маске, потому что в ней она чувствует себя независимой от всяких приличий.
- Все с нетерпением ждут Вас, - сказал я.
Она кивнула мне и прошла в спальню. Я стал помогать ей избавляться от одежды, но она шепотом сказала мне, чтобы я шёл в гостиную, а она стукнет два раза в стенку, когда нам можно будет появиться.
В гостиной все стояли в напряженном ожидании.
- Ну, как? Идём? - спросил К., расстёгивая рубашку.
- Ещё немного терпения, друзья мои, и мы окажемся в раю.
По моему предложению мы разделись донага, чтобы не тратить время на раздевание, когда нас позовут. Мальчики стыдливо остались в нижнем белье, зачарованно уставившись на наши стоящие хуи.
Тут мы услышали два призывных удара в стенку и ринулись в спальню.
Дневной свет, проскальзывая сквозь занавеску, явил нашим очам приветствующую нас пизду. Мы бросились покрывать тело жадными поцелуями.
Но 3. отстранила нас и поманила к себе трепещущих юношей, скромно стоявших у двери. Она освободила их от остатков одежд. Из-за страха мальчишки были нетверды в своих намерениях. 3. по очереди облобызала им хуи, которые тотчас воспряли, и мальчики запыхтели. Она уложила их на кровать и устроилась между ними, упираясь на локти и держа в каждой руке по хую. А. заполз под неё и поднял руки, на которые 3. оперлась плечами. Я засунул племянникам в рот по груди и приказал: "Сосите, не останавливаясь!" К. тем временем намазывал хуй мазью, нацеливаясь в её выгнутую навстречу жопу.
- Смажь хорошенько, - предупредил я его, вспоминая наставления 3.
- Это я так, на всякий случай, у неё уже тут скользко - сама позаботилась.
Ну, с Богом, - сказал К. и, притянув её к себе, он вмял живот в её зад.
Я взял руку каждого из племянников и положил на пятки 3.: "Чешите и сосите", - дал я им последнее наставление.
3. всхлипнула и вцепилась в мой хуй. "Ладно ебём, вместе", - время от времени приговаривал я, чувствуя покусывание 3. и замедляя свои движения.
Мальчишки то и дело забывали чесать, увлекаясь собственными ощущениями, и я напоминал, шлепая их по плечам. 3., не желая, чтобы они быстро кончили, не дрочила искусно, как она это умела, а лишь сжимала хуи в кулачках. Но это не очень помогло - один застонал и стал подкидывать бедрами в жажде движения, которого 3. умышленно его лишала. Она быстро оторвалась от меня и приникла к мальчику, не дав пропасть и капле. Следом за ним закорчился и его братец, и 3.
быстро повернулась к нему, уже в воздухе словила ртом плеснувшую первую каплю и накрыла все остальные. Мальчишки сразу потеряли интерес и отпали от грудей, и мне пришлось прикрикнуть на них. Они устало принялись опять сосать и чесать.
3. вернулась ко мне, не отпуская из рук обмякшие хуёчки. Тут пришло её время, и она завыла и захлестнулась нами троими. Мне казалось, что наши три хуя встретились где-то в середине её утробы и уперлись друг в друга.
Мы сидели вокруг 3. и смотрели на неё, бесчувственно лежащую на животе, с одной ногой подогнутой под себя. Из пунцовой пизды медленно вытекало семя и стекало по ляжке на простыню. Я развёл ей ягодицы, чтобы насладиться зрелищем в полной мере. Мы успели усмотреть последние конвульсии её задней дырочки, окруженной нежными припухлостями сладострастья. Мальчики, плохо соображая, что происходит с нашей любовницей, в испуге посматривали на нас, умиротворенных и гордых собой мужчин. Младший протянул руку и пощекотал ей пятку. 3. отдернула ногу и раскрыла глаза. Она махнула рукой, давая знак, что нам пора уходить.
Вечером того же дня я и 3. смаковали наши ощущения. Её муж, как всегда, был в клубе, и мы предавались свежим воспоминаниям, зажигаясь от них и перемежая их с объятьями.
3. не выносила щекотки, но когда она приняла три хуя, щекотание пяток подавлялось более острыми ощущениями и представало дополнительным штрихом в красочной картине нашего соития.
Семя, излитое ей в зад, действовало на неё, как клизма, и она восхищалась ещё одним благотворным влиянием любви, которое так сладостно спасает от запоров.
Она уверяла меня, что может следить за ощущениями каждого хуя: чувствовать приближающийся конец одного в то время, как другой только начинает заливать её нутро, а третий уже обмякает, исторгнув последнюю каплю. Причем, если концы отделены друг от друга мгновениями, эти мгновения растягиваются для неё в бесконечность. Именно поэтому ей было необходимо, чтобы мы двигались ритмично, иначе она теряла единство ощущений.
После таких преданных стараний принести женщине исчерпывающее наслаждение, я решил подумать и о себе, благо с помощью денег это было просто. Будучи холостым, я не боялся репутации развратника, а наоборот, воспринимал её, как комплимент. В борделе я взял пять блядей и, щедро заплатив, наказал им делать, что я скажу. Первую я положил на спину и встал над ней раком, развернув пиздой к лицу. Она заглотала мой хуй и раздвинула пальцами свои опушенные губки, обнажив похотник. Две другие улеглись по бокам и сосали мои соски, а я запустил пальцы в их жирные пизды. Четвертая легла под меня сзади и лизала мне яйца, а пятая, стоя на коленях, лизала мою сраку. Последней пришлось доплачивать. Я вдруг представил на её месте старую императрицу, которая увидала меня, стоящим раком перед дворцом в Царском. И я кончил, смеясь. В хуе и в яйцах образовалась сосущая пустота удовлетворенности. Тогда я вкусил, насколько это было возможно для мужчины, что ощущала 3. Одно злило меня - мы делали это для неё с радостью и считали себя счастливцами. Кроме нас, нашлось бы множество кобелей, жаждущих поебать сообща такую сучку. А я должен был платить деньги и видеть, как бляди делали все через силу. Попасть бы в женский монастырь или к женщинам, сидящим в остроге - к изголодавшимся женщинам, но так, чтобы и убежать вовремя можно было, а то ведь заебут до смерти. Нет, с моей рожей, никогда мне не иметь вдоволь прекрасных баб. А хозяйка борделя жаловалась, тыча в меня кривым пальцем, что я развращаю её девочек, и грозилась не пускать меня на порог её дома. Но девочки вошли в моё положение и потом сами клянчили деньги, предлагая повторить все снова. но по секрету от хозяйки.
Вот какие картины вставали перед моими глазами, когда я обнимал Н. Часто я представлял её на месте 3. и острая ревность, перемешанная с не менее острым наслаждением, исторгала моё семя, принося краткое успокоение от этих фантазий. Я отгонял фантазии о 3. как наиболее оскорбительные для Н. и старался заменить их на "невинные" - я представлял себя одного, ебущего одну женщину.
Бывало, сижу у себя в кабинете и стараюсь писать, но мысли улетают к чужим женщинам, их пизды являются перед моими глазами и желание загорается во мне. И никогда в этих мечтаниях не было пизды Н., которая была так рядом, так прекрасна и так желаема всеми, кроме меня.
Когда в такие разгоряченные мечтами минуты Н. входила в кабинет, моё желание вдруг бесследно исчезало. Но чтобы прекратить удручающие меня видения, я заставлял себя кончить в Н. Мне всегда приятно и радостно на неё смотреть, но она перестала влечь, волновать меня. Я смотрю на неё как на произведение искусства, поистине, как на Мадонну, с единственным изъяном - мозолями на пальцах ног.
Н. стала для меня лишь средством для избавления от фантазий. Другими словами, я ёб жену не для удовольствия, а чтобы остаться ей верным.
Но избавиться от фантазий удавалось на недолгий срок: прибитые судорогами, они скоро выпрямлялись, как трава после дождя. Утраченное разнообразие возмещалось видениями садящихся на меня женщин: те, у которых пизда ближе к жопе, чтоб раскрыть пизду, растягивают себе руками ягодицы, а те, у которых пизда вдали от жопы, раскрывают пизду спереди, растягивая губки. Вот где проявляется женская индивидуальность.
* * *
Когда-то я думал, что божественные конвульсии - цель любви. Нет, если бы это было так, верность не была бы таким тяжелым бременем, и жена всегда бы сполна удовлетворяла мои желания. Но дело не в конвульсиях, которые можно достичь и дрочкой, а в раскрывании тайны пизды. Тайна пизды, которая перестаёт волновать от еженощного общения с женщиной, не исчезает и не раскрывает себя до конца, а переселяется в других женщин. Или иначе - у всякой пизды своя тайна и, раскрыв одну, вовсе не значит, что ты познал всю Тайну. Вот получил желанную пизду и, кажется, что словил Тайну за хвост, ан нет, она выскальзывает из приевшейся пизды и смотрит на тебя из другой.
Единственное, что возвращает тайну в её законное место - это разлука, и жена опять становится желанной, но... на одну ночь, а потом пресыщение возвращается на своё не менее законное место.
* * *
В декабре я не выдержал и сбежал в Москву. Я говорил себе, что разлука вернёт мне страсть к Н. Но разлука должна быть в одиночестве, а не в окружении цыганок, которых позвал Нащокин. Расстояние не только освежило страсть к Н., но и заставило меня забыть о клятве верности. Когда Оленька подошла ко мне, вся моя страсть, возродившаяся для жены обратилась на неё, ближайшую женщину. Она показалась мне первой женщиной в жизни, настолько свежими были мои чувства. Пизда опять смотрела на меня божественным взором.
Но насытившись ею до дна, я стал жадно мечтать о Н. Окажись она тогда рядом, я бы с новорожденной страстью бросился бы и на неё. Н. отдалилась от меня, почужела и поэтому сразу возжелалась с новой силой. Это не было для меня открытием, я испытывал это по отношению к другим женщинам, но я почему-то убеждал себя, что изведанные законы не должны относиться к моей жене, и поэтому, когда всё повторилось с ней, я понял, что теперь моя похоть польётся на каждую подвернувшуюся женщину.
Так я снова бросился на блядей. Те из них, что прослышали о красоте моей жены, укоряли меня, как же я к ним хожу от такой красавицы. Где им было понять, что красота не спасает от пресыщения, что разнообразие - это единственное, что поддерживает во мне жизнь. Кобели, влюбленные в Н., гневно или недоуменно смотрят на меня - как это я могу хотеть какую-либо бабу, помимо моей красавицы-жены. Многие писали ей записки, что готовы отдать жизнь за её благосклонность. Мы с Н. посмеивались, читая их. Но если бы влюблённые знали, как быстро проходит восторг и как по нему начинаешь тосковать, ибо, познав его, невозможно свыкнуться с его исчезновением.
Есть глубокий смысл в том, чтобы пожертвовать жизнью ради единственного обладания красавицей и тем самым избежать наступления безразличия, столь оскорбительного для недавней страсти. Смерть - это самый надежный способ сохранить верность своей возлюбленной. Я теперь понимаю причину самоубийства Ромео и Джульетты. Они действовали по наитию, без понимания, но цель была та же - не изменить возлюбленной даже после её смерти, что невозможно для молодого, красивого и живого тела.
* * *
Я наблюдаю за своими чувствами и над влиянием, которое оказывает на них привычка. Первые недели после свадьбы были заполнены бесконечным сладострастием. Все в Н. возбуждало меня - я терял разум от желания, когда чувствовал запах пота её подмышек, сладкую вонь газов, исходивших из её живота, душок мочи, смешанный с ароматом пизды, когда видел кусочек говна, который прилип к волосикам в жопе, кровь месячных, размазанную по бедрам после долгих соитий.
В Н. не находилось ничего, что могло бы вызвать во мне отвращение. В теле всё прекрасно, если в нём всё вызывает страсть. А чем сильнее желание, тем меньше оно признает брезгливость. Но через месяц, удрученный привычкой, когда Н.
случайно пёрднула в постели, я не бросился её ебать, а спокойно повернулся на другой бок. Чувства мои дремали, притуплённые привычкою.
Я помню ту первую ночь, когда мы легли в постель и уснули, не поебясь. До этого мы не пропускали ни одной ночи. С тех пор это стало случаться чаще и чаще.
* * *
Тёща моя после свадьбы слишком часто являлась в гости. Она смотрела на меня со злобной похотью. Н. призналась мне, что мать учит её не давать, если я не делаю того, что Н. хочет. Н. держала слово быть со мной откровенной, и это давало мне надежду, что её душа всегда будет открыта и близка мне.
Тёщу я однажды подловил в темном углу и прижал к стенке. Она замерла, ожидая, что же я буду делать дальше. Какое-то мгновенье я хотел залезть к ней под платье, не из желания, а из дерзости. Впрочем, желание могло быстро придти на смену дерзости, и мне не хотелось себе этого позволять. Я сдержался и сказал, что задумал:
- Сударыня, я должен Вас огорчить: то, о чем Вы мечтаете, не произойдет, - и я демонстративно от неё отстранился, - я увожу Н. в Петербург и в гости Вас не приглашаю.
Переезд в Царское Село был большим облегчением для Н. и для меня. Мы стали жить в спокойствии - без нудных родственников и без надоедливых знакомых.
Посещёние Лицея толкнуло меня на воспоминания, которые вызвали бы у Н.
приступ ревности, если б она узнала о них. Тогда, ещё верный Н., я размышлял, является ли мысленная измена истинной изменой. Я пришел к выводу, что мои жадные воспоминания изменой не являются, ибо мой любовный опыт делает мечтания ничтожными по сравнению с ним самим. У Н. - наоборот, если она мечтает о ком-либо другом, она изменяет мне, ибо знает только меня. Иными словами, мои мечты рождаются моей памятью, над которой я не властен, а её - развратными мыслями сегодняшнего дня, которым она намеренно дает волю.
Вскоре, когда я перешёл Рубикон и начал изменять Н., я перестал мучиться этим вопросом и простил все её возможные фантазии, моля Бога, чтобы только наяву она мне не изменила. Но самое страшное, что нам не дано знать, верна ли нам жена. Я никогда не узнаю, что делает Н., когда я не вижу её. В верность можно лишь верить. Когда моя вера слабеет - является дьявол ревности, и никакие доказательства верности не могут помочь, потому что в любом доказательстве разум находит несовершенство. И только возвращение веры в сердце изгоняет ревность. Но, увы, ненадолго.
* * *
Я напоминаю себе Отелло: тоже негр и тоже не ревнив, а доверчив.
* * *
Я с теплом и радостью вспоминаю мой недолгий период верности моей жёнке - он был хорош тем, что освобождал меня от волнений: появится ли утром, после посещения нужника, жжение в хуе.
* * *
Я ревную всякую красивую женщину, потому что я люблю всякую красивую женщину. А красива любая женщина, которую хочешь. Если женщина остается красивой после того, как ты в неё кончил, значит она поистине красива. Н. - поистине красива, ибо я давно перестал её хотеть, но не перестаю любоваться ею.
* * *
Верность - это борьба с соблазном быть неверным. И мне не хватило сил в этой борьбе. Почувствовав, что потакание своей слабости ведет к беде, я стал уговаривать Н. уехать жить в деревню. Я знал, что мне не устоять перед соблазном, а уединение держало бы меня у письменного стола. Когда же похоть возгоралась бы во мне, рядом была бы только Н. Дворовые девки не в счет.
Но она с её вялым темпераментом, расшевелить который мне всегда стоило немалых усилий, находила сильнейшее наслаждение в кокетстве, абсолютно для неё безопасном, как уверяла она. Её пьянит власть собственной красоты, которая ставит перед ней на колени самых могущественных мужчин в Петербурге, включая и государя. По своей благопристойности и доброте она не пользовалась красотой в корыстных целях, а лишь играла ею, как ребенок.
Если бы она лишилась постоянного преклонения, у неё бы пропал смысл жизни.
Ничто иное, даже дети, для неё не столь важны. Нет, здесь я переборщил - дети у неё всё-таки на первом месте. После рождения Машки Н. так расцвела, что от каждого следующего ребенка она ожидала прибавления красоты, а значит и усиления вожделенных чар. Но, нет же, я не хочу быть язвительным к моей жёнке. Я люблю её, просто пытаюсь отомстить ей за собственную слабость.
Впервые изменяя ей, я знал, что разрываю узы, восстановить которые невозможно. Я себя уговаривал, что, ебя блядь, жене не изменяешь. Но в тот же момент я понимал, что нарушаю брачную клятву, что с этого дня моя жизнь с Н.
изменится бесповоротно, даже если она ничего не узнает. Я твердил себе, что поэт не может жить без трепета, а в браке трепет - не жилец. Я должен был примириться с умиранием трепета, потому что таков закон. Бог не мешает нам познать его законы, но он карает нас за попытки их изменить. Мне нужно было поверить, я же вознамерился проверить. а это возможно только преступая закон.
Преступив раз, я уже не мог остановиться. Н. сначала почувствовала, а потом узнала об этом, в том числе и от меня самого. Я же опять дорвался до разврата, и если его называть грязью, то ведь и мёд, коль им измазаться с ног до головы, тоже можно назвать грязью. Но сладость его от этого не уменьшится.
Моим любимым упражнением было влюбить в себя блядь. Влюбить в себя неопытную девочку ничего не стоит (в прямом и переносном смысле), а влюбить в себя блядь, которая по профессии своей должна быть бесчувственной - это вызов мужскому искусству. Девицы обучены не кончать с гостями, и только редкие, с пылкой натурой, не могут удержаться и кончают, быстро изнашиваясь.
Но с такими не интересно. Я выбирал ту, что поопытнее и похолоднее. Я забирался с ней в постель и начинал ласкать её без спешки и добросовестно, приговаривая, как она красива и как я её люблю. Она смотрит на меня с усмешкой, с недоверием или без всякого выражения на лице, но я знаю, что ей приятно слышать эти слова. Некоторые мне подпевают, мол, и я какой красивый, и как она меня любит. Но ей-то уплачено, а я говорю бескорыстно, и потому ей слышать это приятней, чем мне.
Я ложусь у неё между ног и зализываю похотник. Она лежит с открытыми глазами, не давая себе увлечься, зная по печальному опыту, что гость скоро бросит все эти глупости, засунет ей куда-нибудь хуй и кончит. Или она лежит с закрытыми глазами и начинает притворно стонать и двигать бедрами. Но я знаю, что ещё рано. Я вставляю указательный палец в пизду и длинным ногтем поскрёбываю ей утробу. Средний палец я обмакиваю в пизду и плавно углубляю ей в сраку. Свободной рукой я тереблю сосок.
Я упорен - лижу плотно и по-разному, ища и находя её любимое движение. У неё появляется надежда: а вдруг я доведу её до конца. Блядь расслабляется, и в ней проступает женщина. Лоно её начинает напрягаться. Она приоткрывает глаза и смотрит вниз, серьёзны ли мои намеренья, и наши взгляды встречаются. Она закрывает глаза, все ещё готовая к моему предательству, но в то же время охватываемая все растущей надеждой. И наконец она чувствует близость судорог.
Она схватывает мою голову руками: нет, мол, теперь уж не останавливайся - и вздрагивает - волны находят, но никак не могут окатить её с головой. И вот она напрягается, как хуй перед концом, и пальцы мои пожимаются сочной пиздой и тугой сракой. Женщина тянет меня наверх, чтобы я кончил в неё. Она улыбается мне и зовёт опять в гости и говорит, что следующий раз даст бесплатно - это ли не объяснение в любви?
* * *
Роковое знакомство произошло тоже в борделе. Нет лучше места для потворства моей страсти наблюдать чужие наслаждения. Не является ли это самым разительным примером человеколюбия, когда чужое наслаждение вызывает во мне самом наслаждение не менее сильное.
Если ты видишь горе чужого тебе человека, то сочувствие, тобою испытываемое, не сравнится по силе с чувствами самого страдальца. Так и в радости от успехов на служебном поприще: человек, их достигнувший, будет много счастливее, чем посторонний доброжелатель, прослышавший об этих успехах. Но когда мы видим чужие любовные наслаждения, они не только вызывают наслаждение и в нас, но наслаждение наше оказывается не слабее, а подчас и сильнее, чем наслаждение участия.
Я убежден, что в мире нет прекрасней картины, чем вид хуя, ныряющего и выныривающего из пизды. А увидеть это во все глаза можно, только наблюдая со стороны. Когда ебёшь сам и отстраняешься, чтобы посмотреть на чудо, ты всегда видишь зрелище сверху - не увидеть, как твои яйца елозят по её промежности.
Можно, конечно, мудрить с зеркалами, но это не то. Кроме того, когда ебёшь, ты слишком увлечен ощущениями хуя и не можешь полностью отдаться зрению.
Поэтому, как зрелище, меня больше волнует чужой хуй, входящий в пизду, чем свой собственный. Недаром древние римляне требовали не хлеба и наслаждений, а хлеба и зрелищ.
Моя страсть к зрелищам уготовила мне знакомство, которое теперь может обернуться моей смертью.
У Софьи Астафьевны есть специальная комната, в стене которой сделан глазок. В него позволяется смотреть за особую плату. В эту комнату отправляются случайные клиенты, а частые гости могут занять соседнюю комнату и наблюдать за действом.
В тот вечер я взял с собой Нину, умелицу. Я поставил её перед собой на колени, а она знала, что делать и знала прекрасно. Пока Нина усердствовала, я прильнул к глазку, и увидел Лизу, скачущую на каком-то "жеребце". Девочки были обучены, находясь в смотровой комнате, разворачиваться рабочей частью к глазку, и ставить рядом подсвечник. Я видел бледный зад Лизы с розовым прыщиком на левой ягодице. Она согнулась над своим гостем, и её пизда со скользящим в ней хуем сверкала. Всякий раз, когда хуй вылезал из пизды, чтобы опять нырнуть поглубже, он вытягивал за собой бахромку блестящих алых внутренностей.
Погружаясь, он запихивал их обратно, в глубину.
На полу валялась форма кавалергарда.
Он кончил, насадив Лизу так глубоко, что пизда пропала из виду. Лиза соскочила с него и побежала подмываться. Тогда я увидел его лицо - это был Дантес, которого недавно приняли в гвардию и от которого все женщины сходили с ума.
Мы не были представлены друг другу, но мне раз указали на него в доме, где собрались самые прекрасные женщины Петербурга. Я стоял рядом с Н., которая тоже увидела его впервые. И у неё вырвалось: "А он действительно необыкновенно красив!". Кровь бросилась мне в голову. И в мгновенье, когда мне это вспомнилось, я кончил, а Нина глотала и глотала.
И вдруг я с озлоблением подумал о Н., которая в те редкие разы, когда я уговариваю её взять мой хуй в рот, всегда давится, откашливается и с отвращением выплевывает моё семя. Дьявольская мысль пришла мне в голову а выплюнула бы она его семя? Только один ревнивый ответ являлся мне и низвергал меня в пучину ненависти: небось проглотила бы, не поперхнувшись, да ещё губы облизала б.
Отправляясь домой, я проходил через залу и увидел пьяного Дантеса с ещё одним кавалергардом. Они пили с Лизой и Тамарой. Дантес говорил по-французски, а приятель переводил. Лиза, заметив меня, послала мне поцелуй, а Дантес обернулся в мою сторону и широко улыбнулся:
- Я бьюсь об заклад, что Вы - Пушкин.
- Не имею честь, - холодно бросил я, проходя мимо.
- 0, позвольте же отрекомендоваться, - браво вскочил он с дивана и последовал за мной. Он забежал вперед, отвесил поклон и назвался. Я кивнул и прошел в переднюю. Он, пошатываясь, двигался за мной по пятам.
- Я человек в Петербурге новый, и мне хотелось бы сойтись с Вами поближе, - сказал он.
- Это не самое удобное место для знакомства, - вынужден был ответить я.
- Отчего же? Напротив. Этот дом располагает к сближениям.
Я остановился и посмотрел на него с любопытством. Я тогда не представлял, сколько ещё его каламбуров мне предстоит услышать.
А он тем временем продолжал:
- Вот Вы - знаменитый поэт, а не задумывались ли Вы над самым великим поэтическим явлением в природе?
Мне стало интересно, что же он скажет, и я медлил уходить.
- Глядя на любую женщину, я знаю совершенно твердо, что у каждой из них есть пизда. Да-да, простой факт, но сколько поэзии в этой непоколебимой уверенности. Ведь только она даёт нам цель в поведении с любой женщиной. Не будь этой уверенности, нас бы охватила тоска, ведь женщины в обществе ведут себя так, будто у них нет пизды.
Я не смог удержать улыбки от подобия наших мыслей и сказал ему, что, когда он выучит русский, я дам ему почитать мою сказку, где уверенность, о которой он говорит, подвергнута сомнению.
Чтобы не продолжать с этим юношей разговор, который мне было неприятно вести, я наскоро простился. При других обстоятельствах и с кем-либо другим я бы с удовольствием завязал занимательную беседу, но у меня с первого взгляда сердце не лежало к Дантесу. Кроме того, после женитьбы я даже с близкими друзьями опасался обсуждать прелести ебли и пизды, что всегда было моей любимой темой разговора. Я понимал, что разговор на эти темы женатого человека вовлекает в них его жену, ибо любое замечание будет неизбежно приниматься на её счет. А имя жены должно быть неприкосновенно. Когда же я стал изменять Н., я перестал сдерживаться и в словах: я вернулся к любимым темам разговоров, упоминая других женщин. Но собеседники мои по-прежнему приписывали все Н., что я ни скажу. Теперь мне это стало понятно. Но, увы, слишком поздно.
С тех пор, встречаясь в свете с Дантесом, я всегда ловлю на себе его плутовской взгляд. Однажды он даже осмелился подмигнуть мне, но увидев гнев, полыхнувший на моем лице, больше не решается на подобную вольность. Всякий раз, когда он танцует с Н., у меня такое чувство, что он ебёт её уж слишком он уверен в наличии у неё пизды, он лишен всякого романтического сомнения. Эта мысль не оставляет меня и приводит в бешенство, поэтому я ухожу из танцевальной залы и глушу свою ревность азартом картежной игры или волочусь за красавицами.
* * *
Наблюдая за ухаживаниями Дантеса, я вспоминаю свою холостую жизнь и свою страсть наставлять рога мужьям. "Вот настал и твой черед", - говорю я себе.
Круг замыкается, былое сбывается опять, только теперь в роли мужа я, и за моей женой увиваются шалопаи, жадные до её пизды. Что они ей говорят, как уговаривают?
Я редким умным женщинам говорил, что нет ничего лучше разнообразия, что отдавшись мне, они будут ещё больше любить своих мужей освежённым мною чувством. А дурам я объяснялся в такой страстной любви, какой от мужа они никогда ожидать не могли. И я был предельно искренен и с теми, и с другими.
Я уверен в Н., и то, что в ней могут быть неуверены другие, бесит меня больше, чем её неуемное кокетство. Я вынужден признаться себе, что молва, честь, мнение света значат для меня больше, чем истинное положение вещёй. Уж лучше, чтобы Н. тайно с кем-то поеблась (но только один раз!) и чтобы об этом никто не узнал, чем сплетни и слухи о её неверности при её полной невинности.
Поэтому когда Вяземский волочится за Н., я только ухмыляюсь - свет никогда не поверит, что она прельстится таким невзрачным и неумелым мужчиной. А Дантес опасен своей красотой и наглостью - им молва приписывает победы, коих не было, но коих они достойны по понятиям света.
Ненавижу дерзость, с которою молва издевается надо мной за моею спиною. Я чувствую рога, растущие наперекор моей убеждённости, что им нет места на моей голове. Молва вносит сомненье в мою убеждённость. Сколько необозримых возможностей у Н. для измены, когда всякий мужчина у её ног. Что не дает ей воспользоваться ими?
* * *
Мне удалось убедить Н., что у Дантеса сифилис и что он заразит любую женщину, которая отдастся ему. Я учил Н., что у больных сифилисом возникают периоды временного облегчения и заразность их уменьшается, хотя совершенно не проходит. В такой период больной испытывает особенно сильную страсть.
Так я старался обезопасить Н. от Дантеса. Она верила, пока Катька не доказала ей на собственном примере, что это ложь.
Часто после долгих танцев с ним она поверяла мне, возвращаясь с бала, что у него опять было "облегчение болезни". Её глаза горели, и она с явной живостью откликалась на мои объятия. В эти минуты я думал, что должен быть благодарен Дантесу за вызванное желание, которым я так жадно пользуюсь. Дошло до того, что, когда Н. была равнодушна к моим ласкам, я ловил себя на мысли, что надо бы свозить её на бал, чтобы Дантес поприжимал её в танце и разгорячил бы для ночи со мной. Мне было противно от этих мыслей, но ничего поделать с ними я не мог, и в конце концов я стал испытывать только злорадство.
Глядя на любого мужчину, с которым она кокетничала, я злобно шептал про себя - вы все на меня работаете. Но ревность во мне продолжала кипеть. Однажды на балу я заметил, как Н., танцуя с графом Х., позволила ему трижды поцеловать руку. Когда мы приехали домой,я сорвал со стены кинжал, бросил её себе на колени и приставил его к горлу Н. "Признавайся, закричал я, - изменила ли ты с Х.!" Н. обомлела от страха, и тело её напряглось, как перед сладострастными судорогами. "Клянусь детьми, я тебе верна", - проговорила Н. прерывающимся голосом, глядя мне прямо в глаза.
Я был готов проткнуть ей горло, если бы она замедлила с ответом или отвела взгляд, и она почувствовала это. Но как я мог не поверить ей после такой клятвы?
Я спихнул её с колен, и она шлепнулась на пол. Всякий приступ ревности заканчивался у меня возникновением дикого желания. Н. лежала на полу и постанывала. "Знает уже, что я её сейчас ебать буду", - подумал я и задрал ей платье. Бедра Н. были в крови, и я удивился, как это я раньше не учуял запаха пиздяной крови. Моя жёнка выкинула.
После первых родов Н. я решил больше никогда не находиться рядом, чтобы не слышать её ужасных криков. Она кричала так, что я заливался слезами от сострадания и своей неспособности помочь ей. Я проклинал себя и ребенка, причинивших ей такие муки. На вторые роды я умышленно опоздал, а Бог всё-таки заставил меня быть свидетелем выкидыша.
В крови лежал сгусток зародыша с рыбьим личиком.
К счастью, кровь быстро остановилась, боли прекратились и через день Н.
была уже готова опять забрюхатеть.
* * *
Кровь месячных, кровь родов, кровь выкидышей - кровавые женщины. Сколько воды утекло - скажет мужчина, сколько крови - скажет женщина. Девушка теряет невинность не когда ей рвут целку, а когда у неё впервые кровь идет пиздой.
* * *
Только когда она брюхата, я чувствую покой, так как Н. заполняется приготовлениями к родам, что если не полностью вытесняет, то, по крайней мере, теснит её кокетство. Поэтому я изо всех сил стараюсь держать её брюхатой, хоть это и разоряет меня: плодя детей, я вынужден плодить долги.
Беременность Н. мне на руку также и потому, что она оправдывает мою жажду других женщин. На сносях Н. не подпускала меня к себе, потому что врачи наговорили ей, будто это вредно для ребенка. Никакие уговоры не действовали.
Я разозлился и сказал, что пойду и выебу блядь. Н. восприняла это на удивление спокойно, но потребовала, чтобы это действительно была блядь, а не любовница.
Так я впервые признался в измене и получил разрешение на блядей.
Обрадованный, я старался подсластить её согласие, уверяя Н., что бляди лишь взбадривают мои желания без всякого ущерба для моей любви к ней.