ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА

В первое издание книги «Ограда» были включены лирические стихи, частью напечатанные в «Весах», «Вопросах» Жизни», «Золотом Руне» и других журналах, а также в сборниках «Цветник Ор», «Белые Ночи» и др. в 1904—1906 гг., частью же появившиеся в печати в первый раз.

Автор выбросил в первом издании из числа своих стихотворений того времени те, в которых он усматривал несамостоятельность формы, либо недоделанность, недостаточную для других выявленного, подлежащего высказыванию лирического материла. Только одна пьеса, написанная чужою строфой (отрывок I), открытой Бальмонтом», была сознательно оставлена в сборнике.

Настоящее, второе издание «Ограды» печатается без нескольких слабых («Она моя душа» и «В эти ночи») или выпадающих, по несоответствию с заданием, из книги произведений («Тихо шел», «В городе», «У Летнего Сада»), по тем или другим причинам, нашедших себе место в первом издании, и с добавлением объемлющего книгу стихотворения, Noel, законченного автором в марте 1917 года.

Если допустима самооценка, то автор позволяет себе указать, что по его мнению лучшее стихотворение в книге – «Мой Дух» (из отдела «Лунные Эльфы»). ­

Стихи

Here once, through an alley Titanic Of cypress, I roamed with my Soul, – Of cypress, with Psyche, my Soul. E.Poe.

ЭТО ТЫ

…Чтобы с каждым нахлынувшим новым мгновеньем Ты шептала: Опять? Ах, опять это ты! К. Бальмонт

«Одетая солнцем опушка…»

Одетая солнцем опушка,

И утра стыдливый покой,

И кл о нится ивы верхушка

Над радостно-зыбкой рекой.

Над зоркой открытой поляной

Древесный всклокочен навес;

Лазурными тайнами пьяный,

Весь в таинстве шелеста лес.

Чуть тронуты розовой краской

Изгибы зеленой каймы,

И — трепетной скрытые маской —

Капризно призывны холмы.

Всегда неразлучные — мы —

— Пускай это кажется сказкой —

И в сонности мягкой зимы,

И в поступи осени вязкой,

Завязаны нитью чудес,

Блуждаем с улыбкой румяной

Все там, где нахмуренный лес

Граничит с беспечной поляной.

Разгадана яви людской

Нелепая, злая ловушка —

И радужен утра покой,

И рядится в солнце опушка.

ЗАВЯЗКА

Я не знала тебя, я не знала;

Ты был чужд мне, смешон, незнаком;

Я бездумно, бесцельно бросала

За ограду цветок за цветком.

Трое вас было в саде соседнем, –

Я седьмой уронила цветок;

С этим лишним, ненужным, последним;

К вам упал мой ажурный платок.

Ты, с какой-то забавной опаской,

Подбежав, поднял оба с земли;

Залились неестественной краской

Опушенные щеки твои.

Осторожно ты подал соседке

Чуть душистый платок кружевной.

Наклоняясь на перила беседки,

Я смотрела, какой ты смешной.

А теперь… я весь день в лихорадке,

Не услышу ль неловкую речь;

Не удастся ль – за шторой, украдкой,

Как проходишь ты в сад, подстеречь.

UND ER

Und er… Stephan George

Вокруг все было так необъяснимо дивно,

Как будто снизошли на землю небеса.

Приветом сказочным манили в глубь леса,

И птиц неведомых звучали голоса

Так обольстительно, так ропотно-призывно,

Что мнилось: шаг еще, и в чаще чудеса,

На берегу реки, струящейся извивно…

И только ты одна… ты мне была противна.

Ты глушь вплетала в новь неп о чатой поры

Своей фигурою, и шутками, и смехом.

Я не хотел служить бессмысленным утехам.

Я не хотел твоей бесчувственной игры.

Но отчего теперь – целую прах горы,

Где крепнул голос твой, отброшен зычным эхо?

«На памяти моей горят, как пламень, ярко…»

На памяти моей горят, как пламень, ярко

Те дни блаженные, – о, как немного дней! –

Когда по вечерам бродил я рядом с ней

В аллеях древнего задумчивого парка.

Грозила осень. Было под веч е р не жарко,

И по ночам сиял Юпитер все властней,

И каждый вечер клал все более теней

На длинный ряд аллей таинственного парка.

Мы шли. Я наблюдал – молясь и не дыша,

Как оставлял след на всем ее душа,

И я молил ее последнего подарка:

«Будь в осень иногда душой со мною здесь, –

И буду я как парк – тобой исполнен весь,

Бродя в безмолвии поблекнувшего парка».

1903

ЗА РЕЧЬЮ

Подступает предслезная дрожь,

Срыв звенящего голоса…

Чуть колышется светлая рожь,

Отделяется колос от колоса.

Манит в тень удлиненную стог

Сена слабо душистого.

Изнемог. Подошел и прилег.

Барабанит кузнечик неистово.

Подошла. И присела. И взор

Затенила ресницами,

Оглядев желтоватый узор,

Испещренный согбенными жницами.

Вновь затворы опущенных вежд

Светозарно раздвинула.

Взором, полным бесплотных надежд,

Отуманенным взором окинула.

Не колыхнется спелая рожь.

Колос ластится к колосу.

Подступила предслезная дрожь.

Близок срыв напряженного голоса.

СТАНСЫ

«Вновь увидав ее, к которой, так мятежно…»

Вновь увидав ее, к которой, так мятежно

Волнуяся, рвалось все существо мое;

Которую познав, постиг я бытие,

В одной узрев весь мир, раскрывшимся безбрежно;

В которой видел я мерцание свое

Преобразившимся так радужно и нежно, –

Вновь увидав, вновь увидав ее,

Я должен был сюда явиться неизбежно,

Вновь увидав ее.

«Явиться в те места, где оба наши сада…»

Явиться в те места, где оба наши сада

Один с другим слились, как с нею красота,

И между ними ввысь воздушно поднята

Была волнистая дощатая ограда;

И где была она прозрачна и чиста,

Где былью облеклась волшебная баллада, –

Явиться в те места,

Где в каждый миг влилась небесная услада.

«Теперь уже весна. С берез, дубов и елок…»

Теперь уже весна. С берез, дубов и елок

Давно фата зимы на землю сметена;

Пусть на земле слепит покрова белизна –

Под ним, истонченным, отчетливо слышна

Гульливая струя, она буравит полог,

А солнце сверху жжет, а день так дивно долог…

Теперь уже весна,

Сосна и кипарис льют аромат с иголок.

«Недвижимо стою я долго пред решеткой…»

Недв и жимо стою я долго пред решеткой,

Воспоминаний рой творит мечту мою;

То в ветре аромат ее волос я пью,

То в ветках лик ее рисуется мне чёткий.

То слухом уловив журчащую струю,

Я грежу, что ручей звучит ее походкой.

Недв и жимо стою,

Не чуя времени, сияющий и кроткий.

«Вернутся ли они, – дни Августа, не Мая…»

Вернутся ли они, – дни Августа, не Мая, –

Когда – она и я – бродили мы одни,

То молча, то в речах всю душу изливая;

Когда зажглися нам бессмертные огни,

И воплотилась в нас вся Тайна мировая? –

О, эти вечера! О, сказочные дни!

Вернутся ли, вернутся ли они,

Дни несказанного исполненные рая, –

Вернутся ли они?..

ДВА ОТРЫВКА

В саду

Четыре месяца назад

Здесь были ты и я,

Исполнив каждый шаг и взгляд

Блаженством бытия;

Я говорил: «Тебе я брат,

И ты – сестра моя».

День тот был праздником у всех:

И травы, и цветы

Околдовал твой светлый смех

И хвои, и листы

С игрою солнечных утех

Заворожила ты.

Любовно сон земной храня,

Мы не стремились ввысь.

К земле таинственно маня

Сосна с сосной сплелись.

И – что же? все же в блеске дня

Мы с неземным слились.

Раздвинув полог голубой,

Свободны стали мы;

С царевной князь, и раб – с рабой,

Мы вышли из тюрьмы;

Со стражей был недолог бой –

И взорваны холмы.

Когда прозрачных капель звон

Нам пал, струясь, в лицо, –

Нас не заставил, помнишь, он,

Спасаться под крыльцо.

Был мир – наш храм; земля – амвон;

И радуга – кольцо.

Весной по роще, взгляд во взгляд,

Бродил с тобою я;

Надела свадебный наряд

Природа, рай тая;

И выси пели: «Он – твой брат!» –

Тебе, сестра моя.

На выставке

Когда, из города гонимы,

Свой путь направили одни мы

В обетованные края, –

В нас были так неуловимы

И зов, и пламя бытия;

Мы были точно херувимы

В раю безгрешном – ты и я.

Но перед тем, по бездорожью,

Цветочной выхоленной ложью.

С тобой упились мы полно:

То не был луг с волнистой дрожью,

То не был миг, где все – одно,

И те часы нам волю Божью

Исполнить было не дано.

Тогда, роднясь с семьею лилий,

Мы не без тягостных усилий

Вдыхали пряный аромат;

Тогда предчувствия томили,

И в бое сердца бил набат,

И звуки чуждые рябили

Сквозь музыкальный водопад.

В цветах заслышали мы вместе

Змеиный шип ползучей мести

За оскорбленные мечты,

За то, что ими крыл невесте

Жених провалы пустоты;

За то, что воздух нес им вести,

Что в нем отрава жгучей лести,

И в ней мы никнем – я и ты.

ЯМБЫ

Я посетил страну святую. –

Как дорог мне здесь каждый куст!

Не всем ловлю, люблю, ревнуя,

След поцелуя

Ее кристально-чистых уст.

И весь я твой, земля родная.

Тебе одной мои мечты.

И мне чужда крася иная: —

Селенья рая

Прекрасны не были как ты.

И вижу я, восторжен, светел,

Что он — Властитель, он — Господь.

Из всех земель — тебя приветил,

Своими знаками отметил,

Тобой свою соделал Плоть.

И чую: в творческом подъеме

Предсозерцая бытие,

Он восхотел в воздушном доме,

Троих нас слить в единой дреме:

Тебя, земля; меня; ее.

Май 1904

КОШМАР

И только он стоял перед тобою,

Когда ты мне в тот вечер открывалась;

Конечно, я вполне владел собою,

Хотя на части сердце разрывалось.

Я говорил!.: «О, да! Он маг и властный,

И ты напрасно мыслишь, что изгнала

Его из сердца»… Речь, мольбою страстной,

Звуча, меня всего изобличала.

Мы разошлись. Был черен ночи полог.

Я проскользнул к себе неслышной тенью.

И лег. И спал. И был мой сонь так долог,

И все одно, давящее виденье.

В моих ушах твои стояли речи,

И видел я тебя одну сначала.

Но близость новой, неизбежной встречи

Внутри меня смущенье предвещало.

Да, вот и он. Ни ужаса, ни мысли.

Вдвоем в глухом томительном безлюдьи.

Мы друг пред другом грудами нависли,

Один с других сцепилися грудь с грудью.

И был твой лик подернут черной мглою

Нам мир предстал бесформенным хаосом.

И он стоял извечною скалою.

И я стоял несозданным утесом.

Упругих мышц безмерное усилье.

Сверканье глаз. Дрожанье губ бескровных.

Из недр души несметное обилье

Мы навлекли сокрытых сил духовных.

И лишь одно в сознании не тухнет,

Все существо сковавши в напряженье:

Прорвется ль шаг, родится ли движенье —

И я погиб, иль он громадой рухнет.

И длился, длился бой наш напряженный,

Бой существа, без мысли, без отчета.

…Я пробудился — весь изнеможенный,

Весь трепеща от холода и пота.

Когда ж потом, твоим отдавшись чарам,

С тобой бродил я в утреннике парка, —

Ты помнишь как мучительно, как ярко

Я сам тебе почудился кошмаром?

АНАНКЕ

Ah, Seigneur! Donnez moi la force et le courage De contempler mon coeur et mon corpus sans degout Ch.Baudelaire.

СОНЕТ

Мой Боже! я стою у вечного предела

И смело произнес мое моленье вслух:

Дай сил мне вынести и мой ничтожный дух,

Не меньше сдавленный и мерзостный, чем тело.

Пергаментом лица безжизненных старух

В его зеркальности правдивой отблестело

Все то, что на челе надменном тяготело,

И от чего мой плод довременный был сух.

Когда вокруг Тебя столпившиеся люди

Насытились вполне, и семь кошниц укрух,