К ФРОНТУ

1. ШПАНА

Тишину улиц вспугнул стук копыт. Въехавшие остановились на площади, у церкви. Старший внимательно оглядел единственную длинную улицу села и отдал приказание окружавшим его всадникам. Те быстро разъехались вдоль улицы, а старший проехал шагом к окраине села.

В селе от избы к избе забегали конные и пешие. Захлебываясь, лаяли во дворах собаки, высыпала на улицу детвора.

— Пыли-то сколько гонит за собой бригада. Ох, чорт, жара, — сказал, остановив лошадь на окраине села, старший квартирьер бригады.

— Да, такая уж украинская жара да пыль. Дён через двадцать дышать будет нечем. Пекло, — отозвался красноармеец.

Из ползущего по селу облака пыли выделились силуэты всадников, донеслись звуки оркестра.

— Комбриг наш сегодня сердитый страсть, — пробасил старший квартирьер.

— А што так?

— Да все из-за шпаны проклятущей. Вот набрали их из Ростова да по дороге, а теперь хоть караул кричи. Толку никакого, а неприятностей по горло. Вчера опять двое растерли лошадям холки, а один стащил у хозяйки полотенце да кусок мыла. Ну, хозяйка, известное дело, пожалилась комбригу. Вот теперь он и едет темней тучи, — ответил старший.

— Начнутся бои, что будем делать со шпаной? Пользы ни на грош, а мороки не оберешься, — мотнул головой красноармеец. — Отправить их надо в тыл, нехай домой идут, как знают, — добавил он.

— Да куда им итти-то? Под одну гребенку всех не пострижешь. Там есть ребята подходящие. Есть у кого отцов белые постреляли в шахтах. Нельзя выбросить-то, — в раздумье проговорил старший. — Поеду доложу комдиву, как разместил бригаду, — скороговоркой бросил он и, поправив кубанку, поскакал к ехавшему впереди бригады всаднику.

— Первый полк размещается налево вдоль улицы, а второй — направо. Занимать халупы под ряд. Наряд в патрули второго полка. Лошадям спины осмотреть. Ординарцев для связи в штаббриг прислать. Штаб у церкви в центре села, — передавал приказ командирам полков встречавший их по улице адъютант штаба бригады.

Пятидесятикилометровый марш, пекло не в меру для весны щедрого солнца, пролезшая во все поры кожи пыль остались позади.

Кони, почувствовав в облегченном вздохе всадников, в отпущенных подпругах седел близость отдыха, заржали, заторопились. В свежем предвечернем воздухе четок каждый звук, скрип открываемых ворот, лай собак, запрятавшихся под избы, и крики: «ну, стой, стой, корежат тебя черти, ну…», плеск воды у колодцев, смех и фырканье умывавшихся бойцов. Бригада расположилась на ночлег и дневку после утомительного перехода.

Май пригоршнями разбросал цветы. Свежая зелень трав, угловатые ветви яблонь и белая дымка вишен говорили об отдыхе и прохладе.

Усталь похода как рукой сняло. Одиночками и группами высыпали из дворов на улицу бойцы. Кое-где заговорили наперебой «трехрядки». Не торопясь, шел вечер.

— Товарищ Нагорный, сил больше нет. Разреши это дело прикончить как-нибудь.

Говоривший стоял у стола на крыльце лучшего дома села. За столом сидел, что-то отмечая на карте, командир бригады Нагорный.

Нагорный поднял глаза от карты.

— Ну, что ты от меня хочешь? Не я ли еще в Ростове говорил всем вам, что я против собирания мальчишек в полки, что нам нужны бойцы, а не сосунки. А вы в один голос: «Куда им деваться мы за ними будем смотреть, мы… мы…» Ну вас к чертям. Возитесь теперь. Я решил плюнуть на это дело. Поважнее работа предстоит…

Нагорный снова уткнулся в карту и закричал:

— А бросать их, как щенят, я вам не позволю. За каждого ответите. У тебя в полку двенадцать да во втором шестнадцать. — Повернувшись к сидевшему сзади адъютанту он отчеканил: — Приказ напиши, что за каждого ответите. У тебя в полку двенадцать, да во вто-миссары полков. Точка.

Плавин помялся несколько минут, потом с досадой напялил на затылок кубанку и пошел от крыльца. Громкий окрик Нагорного остановил его.

— Стой! Чего это ты сразу надулся? Давай-ка подумаем. Знаешь, что мне в голову пришло? Что если взять их всех во взвод да и собрать при мне? А?

Плавин не понял и, недоумевая, переспросил:

— Как при тебе?

— Очень просто. Охрана штаба бригады и неприкосновенности личности командира ее. — Он раскатисто захохотал. — А? Вот тут мы их взнуздаем. Петренке поручу заниматься с ними политикой, да и сам буду. Ребята будут довольны — как же, «личная охрана», ответственность — и будут на глазах у меня. Ну, что вы скажете? — спрашивал командир бригады, поворачиваясь то к Плавину, то к Петренке.

Плавин смотрел с минуту на командира, будто не понимая, потом радостно засмеялся и с размаху хлопнул ладонью по столу.

— Вот это да! Золотая у тебя голова, Нагорный. Здорово придумано, В полках-то они без надзора: где своруют, где стащут, да еще матом приправят. А здесь чего лучше. Гляди только, как бы всамдельнишний взвод не получился. — Последние слова он произнес, иронически улыбаясь. Нагорного задела насмешка.

— Брось ехидничать. Стыдно будет, голуба, если у меня получится, а у вас-то не получилось. Петренко, — повернулся он к адъютанту, — приказ чтобы был готов через десять минут. Собрать всех ребят завтра в штаб.

Прощаясь с Нагорным, Плавин спросил:

— Так что, товарищ комбриг, с завтрашнего для разрешите к штабу пост не ставить, так как у вас «личная охрана»?

Нагорный хлопнул по плечу командира полка.

— Смейся, смейся. А я потом посмеюсь. Кричали: «мы… мы…», а сами в кусты.

Ночь. Угомонилась улица. Улеглась беспокойная пыль. Досталось ей за день. Потоптали ее приехавшие гости, что разметались теперь в молодом крепком сне по хатам, сеновалам, клуням и повозкам. Тихо…

Изредка проедет патруль, окрикнет неугомонного коня дневальный, да тявкнет дворняжка, осипшая от встречи постояльцев.

2. СТАРШИНСТВО

— Играй подъем, — зевая и потягиваясь, расталкивал спящего трубача дежурный по полку.

— Да вставай, чертушка. Как крот, глаз не продерет от сна. Давай труби, чтоб в ушах полопалось. И так опоздали. Почесывая грудь, трубач вышел на крыльцо.

Тра-та-тат-ра-тара, — вздохнула медная труба.

— Что спишь-то? Какой к дьяволу это сигнал? Курам на смех. Играй, как полагается, — ворчал дежурный.

Теперь звучней и ладней пропела труба. Трубач сыграл в обе стороны улицы по два раза. Звуки пробежали от дома к дому и потерялись где-то на окраинах села.

Трубачу сначала ответили лаем собаки, кое-где загорланили петухи, а потом из конца в конец села заговорили сигналы эскадронных трубачей.

Солнце встало во весь рост. Высохла роса на зелени. Село проснулось хлопаньем дверей, скрипом и визгом открываемых ворот. Начался день. Во дворах сотни рассыпали:

— Но, но… сатана, вывалялась, шкура…

— Прийми, ну…

— Осади, Милашка…

Соломенные жгуты, щетки и скребницы заходили по спинам лошадей.

Через полчаса после подъема ржание и фырканье лошадей, окрики и смех людей разбудили сон узенькой речушки. Лошадей повели на водопой. Ординарцы, хваставшие, что они раньше самого комбрига знают все канцелярские секреты, принесли на речку слух о каком-то особенном приказе, полученном из штаба. Часа полтора гуляли догадки по полкам. Одна нелепее другой.

После обеда по эскадронам объявили о сборе в штаб бригады всей молодежи, не достигшей восемнадцати лет.

«При штабе бригады будет взвод личной охраны для особых поручений», — читали в приказе.

— Выдумали тоже — личной охраны… особых поручений. Они тебя охранят, на ходу подметки режут, — смеялись старые бойцы.

Были и такие разговоры:

— Чего мальчишек мучат? Тут они с нами не пропадут, да и помощь от них кое-какая есть: лошадей, глядишь, почистят, снаряжение уберут, сбегают, куда пошлют. Зря забирают их из полков.

Неохотно собирались и сами ребята. В полку одиночками они не бросались в глаза. Можно было и полентяйничать без наказания и нашкодить.

— Там в штабе замучают посылками да нарядами, — ворчала «шпана».

Что ни говорили, как ни оттягивали час разлуки с эскадронами и полками, а приказ командира бригады надо было выполнять.

Часов в шесть вечера перед штабом бригады собралось двадцать восемь юнцов. Подъехали к штабу с двух сторон и построились в две шеренги. Солидно покрикивали на коней, басили и сплевывали — чем не заправские взрослые бойцы?

Из окна поповского дома, что рядом со штабом, выглянуло сморщенное лицо старухи-попадьи.

Кто-то из ребят заметил старуху.

— Глянь, ребята, какая кикимора смотр нам делает. Старорежимный генерал, — захохотал он.

Забыв о солидности, кричали и хохотали:

— Дай ей нюхательного…

— Соли на хвост…

— С лысой горы…

В крике и хохоте не заметили, как на крыльцо штаба вышли командир и комиссар бригады.

— Что я тебе говорил? Вот, посмотри на молодцов. Не собрали бы теперь, так пришлось бы разогнать через неделю, — недовольно проговорил Нагорный.

Военком передернул плечами:

— Верно, Игнат Митрофанович. Я теперь и сам вижу, что правильно сделали. Но работку себе задали большую, помяни мое слово, большую.

Из шеренг кто-то заметил вышедших.

— Командир… военком… — пробежал шопот, — ш-ш-ш-а… тсс… тсс…

Крики и говор моментально оборвались.

Шеренги быстро подравнялись и выжидающе глядели на стоящих у входа в штаб.

Командир бригады спустился с крыльца и сделал несколько шагов к середине первой шеренги. За ним прошел и военком.

Всадники провожали глазами идущих.

Из окон штаба выглянули любопытные физиономии штабных писарей и связных ординарцев.

Нагорный внимательно ощупывал серыми глазами стоящих перед ним. Взгляд его заставил каждого оглядеться, одернуться.

Многие вспомнили, что сегодня утром плохо почистили лошадей, не оттерли ржавчину на стременах. Десяток рук в шеренгах невольно пробежал по поясам гимнастерок, по гривам лошадей.

— Подпруга перекручена, натрешь, — указал комбриг одному из передней шеренги.

— Ковка никуда. Копыто погубишь, — сказал другому.

— Почему ствол винтовки тряпками заткнул? А потом разорвет при стрельбе, если в горячке забудешь вынуть тряпку, — обратился к стоявшему в центре.

— А сколько дней лошадь не чистил? — крикнул он левофланговому курносому мальчугану с округлым веснущатым лицом.

Еще раз внимательно осмотров шеренгу, командир бригады сказал:

— Вот что, хлопцы, из вас может быть толк, а может получится банда. Все зависнет от того, как вы себя будете вести. Мы с военкомом решили собрать всех вас при себе, чтобы взяться за приведение вас в надлежащий красноармейский вид.

В эскадронах вы порядком натворили чудес, побезобразничали вволю. А среди вас на ряду с хулиганами есть очень сознательные ребята, которые понимают, какое огромное дело делают они вместе со своими отцами, братьями и старшими товарищами. Многие из вас пошли сюда, чтобы драться с белогвардейской сволочью, с тем, кто в шахтах, рудниках Горловки, Юзовки и в других, расстрелял ваших отцов. Вот эти сознательные ребята и должны помочь нам вырастить из вас настоящих бойцов Красной армии.

За ним выступил комиссар:

— Молодежь! Сыны шахтеров, дети пролетариата! — выкрикнул он. — Вы так себя вели в полках, что мы думали вас совсем отправить из бригады. Словом, позорили и полки и бригаду, позорили всю нашу Красную армию. Вот завелись несколько стервецов, словом, сволочи несознательные, и напакостили всем. Кому напакостили? Рабочему классу, своим отцам и братьям. Что было вчера на походе? — Комиссар вытер выступивший на лбу пот и оглядел шеренги. — А вот что было, — продолжал он, бросив на землю потухшую «козью ножку», — взяли да заехали на хутор, стащили кринку с молоком. Кто — неизвестно, но молодые ребята, как доказывала баба, у которой стащили. Ну, ты выпей, подлец, молоко, а зачем воровать? Зачем? Чтобы потом мужик говорил: прошла Красная армия Буденного и грабиловку устроила? Так, что ли?

А сегодня ночью, что наделали? Весь погреб разорили. Утащили на грош, а шкоды сделали на сто целковых. Утром прибежала баба, кричит: «Куру украли!» Что же это такое происходит? Я вас спрашиваю? — комиссар кричал, размахивая руками с пудовыми кулачищами.

Из шеренг на говорившего, не мигая, смотрели двадцать восемь пар глаз.

«Забрал ребят в руки, молодец», — подумал командир бригады, глядя на ребят и раскрасневшегося оратора.

— Железной метлой гнать из рядов наших таких мерзавцев. Продают шкуры пролетарскую революцию. Нож в спину рабочему классу загоняют.

Долго говорил комиссар. Рубил словами наотмашь. Захватил и закружил притихшие шеренги.

Комиссар закончил выступление призывом создать из собравшихся образцовый взвод.

Комиссар бригады, выждав минуты две после «ура», скомандовал:

— Особый взвод во двор штаба, справа рядами, шагом марш.

Четырнадцать пар втянулись во двор и слезли с лошадей. Растерянно топтались, не зная, что делать, куда себя деть.

— Что же, как бараны, на новые ворота смотрите? — обратился к группе старший по годам, крепкий подросток в кожаной куртке и слегка сдвинутой на затылок кубанке.

— Слышали, что говорилось? Доигрались. Побарахолили, ну, а теперь — отец дьякон деньги на кон. Амба. Получай по заслугам.

Наперебой заговорило несколько человек.

— Это видно будет…

— Давай, расседлывай…

— Разводи коней. Чего, сгрудились?..

Из ближайшей к говорившему в кожаной куртке группы кто-то крикнул:

— Гришин! Командуй, кому куда…

Поддержали еще несколько человек:

— Ну, давай, давай, Гришин.

Гришин выжидал чего-то, посматривал на группу ребят, стоявших у забора и сарая.

Они столпились около приземистого парня с залихватским рыжим чубом, с глазами на выкате. Дружно гаркнули сторонники рыжего:

— Ваську Сыча за старшего… Какой такой Гришин?.. Не знаем. Сыча… Ваську Сыча…

Гришин и Сыч стояли друг от друга в тридцати-сорока шагах.

Сначала делали вид, что крики их не касаются. Потом медленно и одновременно посмотрели друг на друга. У Гришина в глазах спокойствие и уверенность, у Сыча — нескрываемая вражда.

За Гришина кричали две трети взвода, но сычевская компания работала каждый за пятерых и имела в этом гаме определенный перевес.

— Гри-и-шина…

— Сы-ы-ча…

— Гри…

— Сыча, Сыча…

Знакомый голос разогнал крик:

— Что случилось, чего кричите?

В воротах стоял комбриг.

Все моментально замолчали. Никто не отвечал комбригу.

Он перевел глаза от сычевской группы на окруживших Гришина.

— Ну, в чем же дело?.

— Вот тут спор пошел, кому быть за старшего, — смело выпалил кто-то из ребят.

Командир бригады улыбнулся.

— Бот в чем дело-то. Старшего кулаками хотели выбирать. Так, так. Ну, говорите, какие у вас кандидаты?

Закричали все сразу.

— Гришин…

— Сыч…

— Гришин…

— Сыч, Сыч…

Командир бригады не нуждался в показе конкурентов.

За кандидатов говорили расположение групп, кольцом охвативших своих избранников, да и петушиный вид обоих.

Однако он приказал.

— Гришин и Сыч, вперед ко мне шагом марш.

Оба вызванные вышли и остановились перед командиром бригады.

— Каждый из вас расскажет, кто он, откуда, как попал в часть, что делал до сих пор в эскадроне, а мы послушаем.

Ребята с двух сторон подвинулись еще ближе. Все притихли и настороженно ждали.

Гришин и Сыч молчали. Командир бригады обратился к Сычу:

— Начинай ты первый.

Сыч буркнул?

— Почему я первый? Пускай он говорит, — и мотнул головой в сторону Гришина.

Командир бригады твердо отчеканил:

— Нет, говори ты первый, а потом скажет Гришин.

Сыч что-то пробурчал под нос, потоптался на месте и нехотя сказал.

— Отца и матерь не помню. Они померли, я маленьким был. Меня взяла тетка к себе. Она ходила поденно работать — белье стирала…

Из группы сторонников Гришина раздались голоса.

— Чего же ты заливаешь? Тетка-то торговкой была… купчиха, что ли?

Сыч съежился, поглядел исподлобья на ребят, продолжал:

— Купчиха, — передразнил он, — когда работы нет, так торговала спичками. Когда пришли красные, я пошел в эскадрон. Вот и все, — похлопывая по сапогам плеткой, закончил Сыч.

Кругом молчали. Ничего не сказал, пристально посмотрев на Сыча, и командир бригады.

— Говори теперь ты, Гришин, — обратился он ко второму кандидату.

— Я из шахтеров. Шахтерами были и дедушка, и отец, да и до них еще их родители. В Горловке всегда работали, я там и родился. В одиннадцать лет пошел о отцом в шахту. Начал саночником, а в прошлом году, перед тем как итти сюда, ходил в забой. Отца белые убили. Мать померла, а дом сожгли. Когда пришли наши, я ушел к буденновцам. Все время во втором полку, в третьем эскадроне. Я окончил, товарищ комбриг, — сказал Гришин, высоко закинув голову и глядя, на командира бригады широко раскрытыми глазами.

— А чего же ты не скажешь, как взводного от смерти спас? — крикнул чей-то голос.

— Давай рассказывай, чего же ты?

Гришин взглянул на командира бригады. В глазах этого большого, крепкого, как дуб, человека, мелькала улыбка. Комбриг кивнул Гришину головой.

— Тут ничего особенного и не было, — начал Гришин. — Ходил наш эскадрон в атаку. Мне взводный приказал около себя держаться, говорил, как бы тебя не прикокнули белые. Я и держался. Взводного хотел срубить один офицер белый. Я был сбоку. Ну, и ударил его шашкой по руке. Больше ничего и не было, — краснея, смолк Гришин.

— Чего ж ты про комсомол, не говоришь? — кричали Гришины сторонники. — Ты ж комсомолец.

— Чего ж говорить, это все и так знают.

Нагорный, казалось, не слушал Гришина. Глаза его были сужены задумчивостью. Вдруг он поднял их на мальчика и, шумно вздохнув, произнес:

— Не все ты сказал про себя, Гришин. Не все. А не помнишь ли ты, как к твоему отцу ходил товарищ с черной длинной бородой? Он потом прятался у вас на чердаке, а ты ему носил шамовку, а от него разносил листовки по шахтам.

Гришин даже приземился, пристально всматриваясь в лицо командира, вслушиваясь в его голос.

— Забыл ты, Колька, как прибежал предупреждать бородатого дяденьку, что к вам в дом стучат сыщики, и как помогал бородачу спуститься в соседний двор. Много ты, парень, забыл… Ты…

Комбриг так и не кончил начатой фразы. Одним прыжком бросился к нему Гришин.

— Дядя Игнат, дядя Игнат…

На великую радость ребят и дежурных ординарцев Гришин повис на шее у комбрига, а тот облапил его своими сильными ручищами.

— Ура, ура! — громыхнули двадцать молодых глоток.

— Ура! — подхватили стоявшие у ворог ординарцы.

Комбриг бригады махнул рукой.

— Чего крик устраиваете? Отставить.

Крик смолк. Командир бригады показал рукой Гришину на место рядом с одиноко стоящим Сычом. Когда Гришин встал туда, комбриг обратился к ребятам.

— Ну, теперь слышали обоих, решайте, кому быть за старшего. Нет у нас в Красной армии выборности, но нет и взводов малолетних. Раз решили сделать такой взвод, так нарушим еще раз закон. Пусть у вас еще будет выборный командир.

Несколько минут молчали ребята, а потом, за исключением двух-трех, рявкнули одно:

— Гришина… Кольку… шахтера…

Комбриг, улыбаясь, мотнул головой.

— Так, так… Ну, Гришин, будь за взводного. Только смотри, головой отвечаешь за всех. Давай пожму тебе руку. Как ты вырос-то за эти годы. Совсем мужиком стал, — говорил комбриг, встряхивая протянутую ему мальчишескую руку.

— Ну, давай командуй, — приказал комбриг.

— Взвод, десять к забору налево, десять направо, а остальные прямо, прибивай коновязь, расседлать коней! — стараясь басить, крикнул Гришин.

Ребята двинулись исполнять приказание.

Гришин повернулся к улыбающемуся комбригу и сказал:

— Дозвольте мне Сыча в помощники взять. Обидно ему как-то.

Комбриг согнал с лица улыбку.

— Не нравится он мне что-то. Ну, да бери, да только посматривай.

— А вы сами, дядя Иг… товарищ комбриг, скажите, — поправился Гришин.

Комбриг крикнул:

— Помощником взводного назначаю Сыча.

Расседлывавший коня Сыч повернул на крик голову и опять что-то промычал себе под нос.

Во дворе закипела работа. Стучали поленами по вколачиваемым для коновязи распоркам и кольям. Тащили охапки сена, снимали седла, растирали соломенными жгутами лошадиные спины.

На село спустилась ночь. От реки потянуло прохладой. Заунывно, однообразно запел рожок.

3. ПРОШЛОЕ

Лошади напоены и накормлены. Оружие и седла вычищены и в порядке лежат у стен амбара и дворовых построек. Большинство ребят заснуло. На крыльце в «помещении» взводного на соломе лежали четыре человека: Гришин, Сыч, Воробьев и Котов. Все четверо не спали и вполголоса рассказывали друг другу о себе.

Говорил Сережка Воробей. Смачно сплевывая через перила крыльца в темноту, рассказывал, не торопясь и немного на распев.

— Тут как раз подошла буржуйская война. Ну, отца, значит, забрали. Мне тогда как раз сполнилось двенадцать годочков. Мать туда, сюда, маялась сердешная несколько месяцев, а потом с горя и запила. А нас двое: еще сестренка махонькая была. Ну, та скоро на тот свет отправилась. Где ей было продержаться на наших харчах! Мать спилась в конец и домой но неделе не заглядывала. Меня сначала тетка подкармливала. Ейный мужик вместе с моим отцом на заводе работал. Дальше и тетке стало невмоготу: сама еле концы с концами сводила. Тут-то я и начал газеты продавать. Ребята посоветовали. Ничего сначала было. Тяжело целый день-деньской бегать, но на пропитание зарабатывал. Матери нет и нет. Придет пьяным-пьяна, отоспится и опять прощевай на неделю, а то на две. Квартирный хозяин видит, что деньги за подвал не плачены, взял да и запер нашу квартиру. Вещи все за долг пошли ему, а меня не пустил. Холода наступили. Я туда, сюда — ночевать негде. Ребята сказали: «Айда в теплые края». Взял и поехал.

В темноте чей-то голос добавил:

— Зайцем на «Максиме»?

Сережка обиженно хмыкнул:

— Зачем на «Максиме»? Зайцем оно верно, но не на «Максиме». На кульерском, под спальным.

В темноте кто-то, довольно хихикнув, сказал:

— Ишь ты, с удобством.

— Ну, да, — довольно ответил Сережа. — Прямо приехал в Сочи, — продолжал он. — Что делать? День прошел, второй прошел не жрамши. Кишка с кишкой разговаривали. Давай шамовку доставать. На базар, значит, пошел. Целый день таскал одному фрукты. Ни яблока, ни грушку без спроса не взял. Кончил работу, а он мне яблоко одно да пятак денег сунул. Я-то думал, на худой конец полтину даст. Сказал ему: мало, мол, куда пятак годится? Он ответил: «Ах, мало? Так на прибавку». Да как даст мне по шее раз, другой. Сам бил и сам же кричал: «Жулик, яблоки воровал!» Я сдуру убежал да и пятак его потерял. Голодный ходил всю ночь.

Утром пошел опять да базар. Смотрю, робя, а он самый, вчерашний, что бил-то меня, торгует на тележке. Зло меня взяло такое, что и не сказать. Часа, почитай, три следил за ним. А как заговорился он с соседом, я подобрался да хвать у него шкатулку с деньгами — и ходу. До самого Мацеста драпал, чуть не сдох от запала. Сел, пересчитал деньги — 25 целковых. Дён десять жил на них, дока дошел до Гагров, да и там еще хватило. Ну, потом и пошло и пошло.

— Словом, жуликом стал, — задумчиво произнес Гришин. — Вот оно, какая была наша жизнь.

Молчали, тяжело вздохнул Сережка.

— А дальше что было? — спросил Гришин.

— Дальше? Дальше известно дело: стал воровать, день сыт, два нет. Час бьют, а три дня бока болят. Тут революция подошла. За это время пожил хорошо. Кругом митинги. В карманы лезь без пропуска. Все рты разинули. Ворам революция — малина.

— Вот это да. Дураков учить, — ухмыляясь, промычал Сыч.

Гришин поежился:

— Барахло ты, Сыч. Людям радость, избавление пришло, а он их грабил.

— Да я и сам потом понял, что вроде сволочь оказался, — продолжал Сережка. — Совесть стала мучить. Осень семнадцатого года пришла. В Москве был я тогда. Шел на «дело» утром. Смотрю, рабочие стоят, очередь на Красной Пресне. Подошел и я — оружие дают. Один старик винтовку взял и меня спросил: «А што же ты? Не хочешь свое дело защищать, што ль? Я старик, а вот иду, — тебе, молодому, и подавно надо».

Не помню, как взял и я винтовку. Пошел со стариком. Три дня был с ним вместе. Он мне все рассказывал, почему и отчего. Убили старичка-то на Тверской. Я с тех пор и дерусь за советскую власть. Много частей прошел, а под Воронежем пришел в конную.

По селу пробежал петушиный крик. Захлопал крыльями и заорал петух где-то около крыльца.

— Чорт горластый. Кш… Кш… Чтоб ты сдох, — ругался Сыч.

Сережа сплюнул, чиркнул спичкой и закурил потухшую в начале рассказа самокрутку. Все замолчали. Воробей затянулся махрой и обратился к лежащим:

— Ну, давай, кто еще будет врать? Уговор был всем рассказывать про свою жизнь.

Гришин повернулся к Сычу, лежащему отдельно от троих у входа в избу.

— Мою жизнь вы слыхали. Сам рассказывал, да комбриг прибавил. Теперь твой черед, Сыч. Ты давеча мало сказал.

Приглушенным голосом ответил Сыч:

— Я последним буду, пускай Ванюшка Котов рассказ делает.

Ванюшка, приподнявшись, сел.

— Ну, я, так я. Такая выходит планида сегодня на рассказы, — слегка окая, заговорил Котов.

— Я, выходит, как будто сродни Гришке. Все сродственники мои — шахтеры. Меня мать сразу лампоносом родила. Жрать было нечего, один отец работал, ну, и я пошел в шахту… Отца забрали на службу в четырнадцатом году, остался я один работать. Мать больная. С хлеба на воду перебивались три года. Отец так и не вернулся. Мать схоронил. Остался один. Буденновская армия проходила, я бросил работать и пошел с вами. На том и сказу конец. История-то моя короткая. Давай-ка ты теперь, Сыч, — повернулся Котов в сторону лежащего Сыча.

— Ну, начинай врать, Сыч, — вставил Воробей.

Сыч пробурчал что-то невнятно.

— Ты что ж, заснул, что ли? Раздери зенки и открывай плевалку. Давай, Сыч, — пристали к Сычу Котов и Воробьев.

Громко зевнул Сыч.

— Пристали, банные листы. Тут спать до смерти хочется, а они рассказывай, да рассказывай. — Сыч замолчал.

Раздался голос Гришина:

— Сам тянешь, расскажи, да и конец в воду. Раз уговор был, так ты сполняй его.

Сыч громче обычного начал рассказывать:

— У меня все самое обыкновенное. Почитай, и сказать-то нечего. Мы крестьяне воронежские. Земли было, что только себя закрыть, хозяйства никакого. Работали на чужих людей. Отец батрачил, мать побиралась, а я свиней пас. Ну, революция пришла, я смылся на фронт. Ну, что же больше сказать? Все.

Гришин внимательно слушал Сыча, скинув прикрывавшую его попону, и спросил:

— А чего ж ты плел, когда тебя комбриг спрашивал? Путаешь ты што-то… А тетка где же тут?

Сыч не сразу ответил.

— Подумаешь, а что за птица комбриг-то? Я его не спрашивал, кто он да откуда. Ну, и сбрехнул, что в голову пришло. Сам-то он кто такой? Мож быть, он афицер или помещик? Вон у него рыло-то какое, в три дня не объедешь.

Быстро встал Гришин.

— Ты говори, говори, да не забрехивай, — с дрожью в голосе закричал он. — Про себя плети, что хочешь, твое дело, а командира бригады не тронь. У нас его все знают кругом на десятке шахт. Он старый революционер, в ссылке был. У нас в шахте скрывался. При белых от расстрела сколько спас шахтеров… Офицер, — передразнил Гришин Сыча. — Помещик. Это ты про себя скажи. В двух соснах путаешь.

Гришин сел, натянул сапоги и, сходя с крыльца, сказал:

— Иду на лошадей досмотреть.

Сплюнув, сказал Воробей:

— Зря ты, Сыч, хреновину порешь. Пра зря.

Котов поддержал товарища:

— Да-а, не того.

— Не того, не того. Вы, как ослы, уши развесили и хлопаете ими. Комбриг Гришина. Гришин комбрига. Подумаешь, целуются: «За старшего будешь, Гришин, а Сыч помощник». Давай мне десять таких Гришиных, я их с… смешаю. Я не то, что…

Раздались шаги возвращающегося Гришина.

— Ну, давайте спать, завтра рано вставать, — оборвав недоговоренное, пробормотал Сыч.

— Спи, ребята, а то завтра осрамимся: в первый поход будем в седле носом клевать да лошадям спины побьем, — ложась спать, приказал Гришин.

Через десять минут все четверо заснули.

Над селом повисла тишина.

Неслышно поднялся лежавший у входа в избу и на четвереньках сполз с крыльца. Прокравшись через двор к амбару, отыскал кого-то среди спавших там десяти ребят и осторожно растолкал.

— Пойдем-ка за амбар. Пара слов есть.

Разбуженный покорно поплелся за амбар.

Пошептавшись, оба крадучись вернулись на свои места.

Горизонт чуть заметно подернулся серенькой полоской. Село досыпало последние минуты предрассветного сна.

4. У ЦЕЛИ

Полоса за полосой, меняя краски, светлел горизонт.

Когда широкая серая полоса, как обручем, перехватила купол неба, горизонт сразу порозовел. Несколько минут, и… запылали концы крыльев ветрянок, разбросанных за селом на горке, засветлились пожарищем верхушки рощи, заголосило село криками петухов, ревом скотины, ржанием сотен коней, рожком пастуха, чириканьем, свистом, пением птиц.

— Подъем, подъем. Дневальный, буди взвод. Дневальный!

Гришин на-ходу загонял непослушные ноги в сапоги.

— Дневальный! Спит. Ну, не стервец ли несознательный? — расталкивая спящего дневального, кричал Гришин. — Первое дневальство — и спать… Эх, служильщики, в рот вам кляп. Сыч. Котов, Воробьев, будите своих ребят. На водопой.

Через забор из штабного двора свесилась всклоченная голова дежурного для связи. Заспанные глаза обшарили двор.

— Что балаболите, несуразные, мать вашу… Вот поленом ошарашу, стервецы.

На дворе прыснули молодцы задорным смешком.

— Бачите, якись чертяко. Дивитесь, хлопцы… Хватай его за чепрыну да нахиляй сюда.

К забору подошел Гришин.

— Марш на водопой. Тихо чтобы.

Крик и смех прекратились.

— А ты, товарищ, зря мать-то кроешь. Просто надо бы сказать, и точка, — обратился он к обладателю всклоченной головы, ошарашенному дружным нападением ребят.

— Гляди, старшой, — совсем обозлился дежурный, — я тебе по черепушке один раз стукну, стерва.

Ребята остановились.

— Стукни только. Мы из тебя кишки враз выпустим. Тоже стукальщик нашелся.

— Проходите без остановок, — скомандовал Гришин. — Я сам договорюсь с ним. — Вот что, товарищ, катись отсюда колбасой, а то пойду сейчас и скажу комбригу, как ты хорошему нас учишь.

— Скажешь? Погоди ты у меня. Попадешься, стервец, я с тобой поговорю. Последние слова долетели уже с другой стороны забора.

Через час взвод, обогнав тянувшиеся но дороге полки, выдвинулся в голову колонны.

Гришин несколько раз оглядывался назад, проверяя, в порядке ли идет взвод, не рысят ли задние, не выехал ли кто из ребят из строя.

Кроме Гришина поведением взвода интересовался и командир бригады.

И он повертывался раза два в седле, окидывая взглядом тройки взвода.

— Гришина к комбригу вперед! — крикнул ординарец для связи.

Гришин толкнул лошадь и галопом подъехал к комбригу.

— Как дела, молодое начальство?

Гришин рассказал.

— Хорошо, что все идет на лад, а насчет ординарца я скажу начальнику штаба, что бы он приказал ваш взвод ставить подальше от ординарцев. Предупреди своих ребят, что мы находимся в пятидесяти верстах от фронта. Сегодня возможен налет на нас авиации противника. Надо, чтобы не стрелял никто и чтобы не было паники. Понял?

Гришин мотнул головой.

— Не стрелять и без паники, — повторил командир бригады.

— Слушаюсь, — козырнул, осадив назад лошадь, Гришин.

Скоро взвод знал о могущей произойти встрече. Ребята сосредоточенно поглядывали на небо.

По небу бежали кудрявые облачка, слепило глаза солнце.

Как и бывает обычно, когда бдительность взвода да и всей колонны усыпили спокойная синева и блеск солнца, раздался крик:

— Аэроплан, аэроплан!

Вместе с криком, раньше чем в сознании определилась необходимость действий, в уши застучал рокот пропеллеров.

Навстречу колонне в тысяче метров высоты летели три неприятельских самолета. Колонна проходила в это время редкими рощами.

— Стой, — раздалась команда.

Как вкопанные стали лошади. Всадники вросли в седла. Повозки в хвосте колонны прижались к деревьям.

— Авось не заметят, — билась у тысячи людей одна мысль.

Подлетев к центру колонны, самолеты начали отходить вправо, описывая круг.

— Не заметили, — вздохнули в колонне.

— Шагом марш! — донеслась команда. С шутками, с песней и гармошкой двинулась колонна вперед.

Не прошли и одного километра, как на голову колонны из-за леса коршунами бросились самолеты противника. Совсем близко впереди грохнул разрыв бомбы.

— Вправо и влево к деревьям и стоять, — пробежала, команда.

— Налево за мной! — крикнул Гришин.

Закричал сзади раненый.