РЕТИФ-ДЕ-ЛА-БРЕТОН

1

„Быть может, вы видели редкую книгу Ретифа „Cœur humain dévoilé“ или слышали о ней? Я теперь прочитал ее, и, невзирая на все, что в ней содержится отталкивающего, плоского и возмутительного, получил большое удовольствие. Ибо мне еще не встречалась столь сильно чувственная натура, а разнообразие выведенных образов, особенно женских, жизненность и реальность в описании, характерное в нравах и изображение французских национальных свойств в известном классе народа должны заинтересовать. Для меня, имеющего столь мало случаев черпать извне и изучать людей в жизни, подобная книга, к категории которой я причисляю также Челлини, имеет громадную пенность“.

Так характеризует Шиллер в своем письме к Гёте от 2 января 1798 г.^[1] многотомную автобиографию Ретифа-де-ла-Бретон „Monsieur Nicolas, ou le Cœur humain dévoilé“. Великий немецкий писатель, несомненно, имел основание отмечать реализм описания в автобиографии Ретифа и ставить „Месьё Никола́“ рядом с такими произведениями, как „Жизнеописание“ Бенвенуто Челлини. Действительно, в мировой литературе трудно найти другой автобиографический памятник, более близкий жизнеописанию знаменитого итальянца по своей непосредственности и доходящей порой до цинизма откровенности. Автобиография Ретифа, наряду с некоторыми другими, дошедшими до нас, материалами, и дает возможность, без существенных пробелов, проследить его жизненный путь.

Никола́-Эдм Ретиф^[2] родился 23 ноября 1734 г. в нижнебургундской деревне Саси. Его отец принадлежал к зажиточной крестьянской верхушке, к местной сельской буржуазии. Неудивительно поэтому, что детство его любимого младшего сына, первенца от второго брака, протекало счастливо и беззаботно. С пятилетнего возраста он уже посещал школу, познакомившую его, правда, только с латинскими книгами, которые он выучился читать не понимая, и с кнутом, которым сельский учитель не скупился пользоваться для вразумления нерадивых, по его мнению, учеников.

В октябре 1746 г. отец отвез двенадцатилетнего мальчика в Париж и поместил в янсенистском детском пансионе, находившемся под руководством одного из его старших сыновей от первого брака. Долго оставаться в пансионе Никола́, однако, не пришлось. Через год, в результате волны репрессий против янсенизма, его брат оказался принужденным покинуть вместе с ним Париж. Вскоре, с согласия родителей, он поселился с Никола́ в деревне Куржи, в трех километрах от города Оксера, в доме другого старшего брата — сельского кюре. Братья должны были обучать Никола́ латыни, с тем чтобы он мог в дальнейшем поступить в семинарию в Оксере.

За три года, проведенные им в Куржи, мальчик превратился в юношу. Это были годы, когда он испытал свою первую, настоящую юношескую любовь, описанию которой посвящены многие страницы его автобиографии, относящиеся к этому периоду. Это были годы, когда развивающийся юноша, живя в мире грез, строил воздушные замки о своей будущей жизни, женитьбе на любимой девушке и т. п. Но одновременно это были годы серой, скучной и подчас тяжелой жизни под бдительным надзором двух сухих фанатиков янсенистов, стремившихся подавить в юноше не только всю жизнерадостность, все свойственные его возрасту стремления, но и жажду знания и всякое проявление его природных способностей. Неудивительно, что это приводило к постоянным конфликтам между братьями, а после того, как в руки его менторов попала написанная им поэма фривольного содержания, положение Никола́ в Куржи стало совершенно невыносимым, так что отец, в конце концов, принужден был забрать его к себе домой в Саси.

Крушение планов, связанных с духовной карьерой младшего сына, заставило богатого крестьянина искать других путей, чтобы вывести его в люди. С этой целью в следующем, 1751 г. он определил его учеником в одну из крупных провинциальных типографий — типографию Фурнье в Оксере. За четырехлетний период ученичества Никола́ не только обучился типографскому делу, но и пополнил свое литературное образование. В Оксере он впервые оказался окончательно избавленным от всякого контроля и получил: возможность пользоваться обильной литературой. Именно в этот период он познакомился с французскими классиками, с образцами иностранной литературы, с произведениями знаменитых современников. Этому самообразованию содействовало и то обстоятельство, что в доме Фурнье, женатого на дочери друга его отца, он занял положение не рядового ученика, а члена семейства. И в городе, не в пример другим ученикам, Ретиф проник, через посредство хозяйки, в круг местного „высшего“ буржуазного общества. Правда, он общался в то же время и с представителями общественных низов, что объяснялось не только его близостью по работе с типографскими рабочими, но было связано и с его разгульным образом жизни — уже в эти ранние годы он зарекомендовал себя местным Дон-Жуаном. Его любовные похождения и явились, в конце концов, основной причиной, заставившей его покинуть гостеприимный Оксер. Окончательно запутавшись в своих любовных делах, он оказался принужденным летом 1755 г., вскоре после окончания срока ученичества, „обратиться в бегство“ и: отправиться искать счастья в Париж.

В столице молодой человек без связей и знакомств очутился, естественно, на самом низу общественной лестницы. Он оказался „просто рабочим“, переходящим из одной типографии в другую, чтобы тяжелым трудом добывать себе скудные средства к существованию. По собственной характеристике, в первые годы своего пребывания в Париже он жил как автомат, работавший в будние дни и отдыхавший по воскресеньям. Теперь он вращался исключительно в среде своих сотоварищей по работе. Место же дам и барышень „из общества“ заняли гризетки, мелкие артистки и проститутки. Однако постепенно улучшилось и его материальное и его общественное положение. В 1764 г. он стал уже фактором и фактически заведующим одной из крупных парижских типографий. Такого положения он достиг благодаря приобретенной им за 13 лет работы высокой квалификации, превратившей его в одного из лучших специалистов типографского дела своего времени.

Но Ретифу не было суждено мирно заниматься своей профессией. Уже в следующем году в его жизни произошел крутой перелом: из типографского рабочего он превратился в литератора. В своей автобиографии он подробно описывает начало своей литературной деятельности, непосредственные причины и поводы, побудившие его взяться за перо. Первые литературные опыты Ретифа относятся к юношеским годам, когда он сочинял в невероятном количестве любовные стихотворения, писал целые поэмы и даже пробовал свои силы в области романа. По-настоящему же он взялся за перо лишь в тридцатилетнем возрасте, в 1765 г., когда почувствовал способность написать роман не хуже печатавшихся в типографии, где он работал. Вначале его попытка потерпела фиаско, но уже в следующем году он закончил свое первое произведение „Добродетельная семья“ („La Famille vertueuse“). Благодаря своему положению фактора ему легко удалось отпечатать первый опыт своего пера.

Вырученная от продажи издания неслыханно большая для него сумма в 780 ливров вскружила голову молодому писателю. Не привыкнув долго раздумывать, он сразу же принял решение отказаться от должности фактора и заняться исключительно литературным трудом. Но и на этом новом поприще ему на первых порах пришлось очень тяжело. Его произведения, которые он неутомимо составлял одно за другим и с громадным трудом и мытарствами проводил через цензуру, не приносили в первое время сколько-нибудь приличного и регулярного дохода, так как начинающего, безвестного писателя, без всяких связей и общественного положения, постоянно обманывали как книготорговцы, так и компаньоны, с которыми он вступал в соглашения для издания своих сочинений, не говоря уже о контрафакциях, наносивших ему большой материальный ущерб. В результате, несмотря на то, что он сам принимал активное участие в печатании своих произведений, подчас даже занимаясь набором в типографии, в первое десятилетие своей литературной деятельности он жил в нужде, с трудом перебиваясь.

Перелом наступил лишь в 1775 г., после опубликования его романа „Развращенный крестьянин, или Опасности города“ („Le Paysan perverti, ou les Dangers de la ville“). Успех этого романа, на который обратили внимание, правда, не в особенно благожелательном смысле, даже в высших литературных сферах, сделал имя Ретифа известным в широких кругах читающей публики. С материальной стороны успех романа также оказал решающее влияние на судьбу доселе неизвестного писателя, обеспечив выгодный сбыт его дальнейшим сочинениям. Под знаком улучшения материального и общественного положения и проходит поэтому для Ретифа пятнадцатилетие между появлением „Развращенного крестьянина“ и революцией. Последующие опубликованные им произведения, особенно многотомное собрание новелл „Современницы“ („Les Contemporaines“), которые, по утверждению Гюльдони, были в то время „известны всему свету“, закрепили его литературный успех. В восьмидесятых годах его имя становится известным не только во Франции, но и за границей. Он приобретает горячих поклонников не только на родине, но и в других европейских странах, особенно в Германии и Швейцарии. У него завязываются связи с литературными кругами и знакомства не только в интеллигентской, но и в буржуазной и аристократической среде. Правда, он так никогда и не проник в качестве равноправного члена в высшие литературные сферы, хотя посещал некоторые литературные салоны, в том числе салон графини Богарне, будущей свойственницы Наполеона. Правда, им по большей части интересовались снисходительно-свысока, как оригинальным и эксцентричным писателем „из народа“, что особенно относится к его „друзьям“ из среды аристократии. Но все же он приобрел в этот период и подлинных, ценивших его, друзей, в том числе и среди литераторов. Из его литературных связей интересно отметить его знакомство с автором знаменитой трилогии Бомарше и его тесную дружбу, основанную на взаимной литературной симпатии, с реформатором театра, автором „Картин Парижа“ Луи-Себастьяном Мерсье. Среди его знакомых и друзей восьмидесятых годов мы встречаем также и будущих представителей и вождей левых общественных течений эпохи революции. Мы имеем в виду не только более или менее случайные знакомства (как, например, знакомство с будущим якобинцем Колло-д’Эрбуа), но, прежде всего, длительные и близкие отношения, связывавшие Ретифа с одним из основателей „Социального клуба“ Никола́ Бонневиллем и с известным участником заговора Бабёфа, автором „Манифеста равных“, Сильвеном Марешалем.

Революция оказалась для Ретифа роковой, о точки зрения его личного благосостояния. В период революции он не только потерял, главным образом в результате падения ассигнатов, скопленные им сбережения, но и лишился своих литературных доходов. Его сочинения, широко расходившиеся в восьмидесятых годах, часто несколькими изданиями, не находили теперь, в бурные революционные годы, никакого сбыта и залеживались у него на дому. Он оказался отрезанным от своих европейских читателей, а в самой Франции, среди колоссальных социальных сдвигов, напряженной классовой борьбы и грандиозных исторических событий, никто больше не интересовался его многотомными произведениями. Из известного писателя он превратился в никому не нужного, почти всеми забытого старика.

Годы революции проходят поэтому для Ретифа под знаком борьбы за существование. Вначале он пытается поправить свои дела, обзаведясь маленькой домашней типографией, но она лишь ускоряет его разорение. В 1794 г., в шестидесятилетнем возрасте, он поступает корректором в типографию „Бюллетеня законов“. Согласно декрету конвента, в январе 1795 г. он в числе прочих литераторов получает единовременное пособие в размере двух тысяч ливров, но одновременно лишается надежды на постоянное материальное обеспечение вследствие провала его кандидатуры в организованный в том же году Национальный институт. В 1796 г. Ретиф обращается к директории с призывом о помощи. В 1797 г. он выставляет свою кандидатуру на получение кафедры истории в центральной школе департамента Алье, а в апреле следующего года поступает на службу в министерство полиции, где скоро переводится на работу в „черный кабинет“, в отдел перлюстрации, в качестве переводчика с испанского. На этом месте, обеспечивающем ему средства к существованию, Ретиф остается до середины 1802 г., когда его увольняют.

Таковы известные нам, главным образом, по архивным данным, внешние факты его жизни в период революции. В последний период его жизни ему оказывала, правда, поддержку его старая знакомая Фанни де-Богарне, поддерживавшая его также и морально, поскольку лишь в возродившемся салоне бывшей графини, ставшей свойственницей генерала Бонапарта, он, почти всеми забытый, продолжал чувствовать себя писателем. В самые же последние годы, по сообщению его друга, поэта Кюбьер-Пальмезо, он находился под неустанным уходом и наблюдением своих близких. Но и сам Кюбьер вынужден признать, что он и в эти годы жил в условиях, весьма близких к нужде. Разбитый подконец параличом, Ретиф скончался 3 февраля 1806 г., на семьдесят втором году жизни.

2

Литературное наследство Ретифа поистине колоссально. Им написано свыше сорока произведений — около двухсот томов. Большинство этих произведений — произведения беллетристические. Ретиф всегда был известен, прежде всего, как беллетрист. Необходимо поэтому, хотя бы кратко, охарактеризовать его с этой стороны, тем более, что его художественное творчество органически связано с его общественными воззрениями и идеалами.

Даже в счастливую пору своей жизни, в период наибольшей своей известности, Ретиф пользовался репутацией представителя низшей, третьесортной, „бульварной“, как выразились бы мы теперь, литературы. Весьма характерна в этом отношении позиция знаменитой „Литературной корреспонденции“ Гримма, Мейстера и их сотрудников, рассылавшейся в рукописном виде высокопоставленным подписчикам всей Европы и державшее их в курсе литературных, театральных, политических и светских новостей Парижа. „Корреспонденция“, снисходя иногда до упоминания некоторых произведений Ретифа, склонна бывала подчас признать в нем даже дарование, но одновременно упрекала его за слишком нескромную кисть, вольную композицию и особенно за выбор „низких“ героев. Примерно так же отзывались о Ретифе и другие представители высшего литературного света, как, например, Метра́, считавший даже возможным в своей „Секретной корреспонденции“ издеваться, играя словами, над бывшим социальным положением писателя, или знаменитый критик Лагарп, упрекавший Ретифа за плохой стиль и вкус и причислявший его к самым плохим писателям.

Представители официального литературного мира, а также их многочисленные столичные и провинциальные подголоски имели, несомненно, основание проводить резкую грань между собой и Ретифом. Действительно, как в области формы, так и в области содержания между салонной литературой эпохи и произведениями Ретифа лежала целая пропасть. На фоне французской литературы второй половины XVIII столетия: произведения Ретифа выделялись описанием жизни и быта низших классов и своим безыскусным и необработанным стилем.

Все художественные произведения Ретифа основаны на жизненных фактах. Все его повести и романы имеют, как он сам выражается, „базу“, взятую из реальной жизни. Без подобных „баз“ он вообще не был в состоянии творить. Он не только не скрывает этого обстоятельства, но и сам старательно указывает, а иногда и документально обосновывает „базы“ своих произведений. Это не значит, конечно, что ему не было знакомо творческое вдохновение. Но, как он сам отмечает, не в сочинении басен, а в описании жизненной правды находил он удовлетворение своей творческой потребности^[3].

Стремясь к описанию жизненной правды, Ретиф должен был, естественно, обращаться прежде всего к хорошо знакомым ему фактам, в первую очередь к фактам собственной жизни. А жизнь его, со всем своим разнохарактерным опытом и, в частности, бесчисленными и разнообразными любовными приключениями, действительно давала обильные материалы для творчества. Поэтому большинство его произведении построено на автобиографических материалах, а некоторые представляют прямо простой пересказ эпизодов его жизни, без всяких добавлений и прикрас, без всякой „романизации“, как он выражался. В результате часто стирается грань между его художественным произведением в собственном смысле слова и автобиографией, так что подчас его романы носят, по его собственному признанию, характер обыкновенного дневника.

Не довольствуясь, однако, пересказом фактов и приключений собственной жизни, он искал и другие реальные „базы“ для своих произведений. Прежде всего он стремился получить, от кого только мог, интересные житейские материалы. Не ограничиваясь знакомыми, он обращался со специальными призывами ко всем своим читателям, предлагая поставлять ему бытовые материалы для его произведений, сообщать интересные житейские факты, пересылая „канвы“ для его новелл. Но главным образом он базировался на материалах, собранных путем собственных систематических наблюдений. А наблюдения эти он делал не случайно и непроизвольно. Регулярно и систематически собирал он необходимые ему, как выразился бы Золя, „человеческие документы“. По сообщению его друга Кюбьер-Пальмезо, он имел обыкновение, возвращаясь по вечерам домой, записывать все, что видел и слышал за день, а потом публиковать все это. Он сам тоже свидетельствует, что каждое утро записывал то, что видел накануне, и использовал эти записи для своих произведений. В течение десятков лет бродил он каждую ночь по Парижу в целях сбора „человеческих документов“. В результате этих систематических наблюдений и возникло одно из самых интересных и в то же время наиболее оригинальных его сочинений — „Ночи Парижа“ („Les Nuits de Paris, ou le Spectateur nocturne“). Трудно даже точно охарактеризовать это многотомное произведение, — собрание ли это повестей, объединенных под одним названием, очерки, или хроника. В нем описывается все, что удалось наблюдать автору в его ночных похождениях, описывается при этом не в „романизированном“ виде, а в виде зарисовок с натуры. Знакомясь с этим произведением, читатель как бы погружается в повседневную жизнь предреволюционного Парижа. Вместе с автором он бродит по парижским улицам, наблюдая самые различные бытовые сцены — уличные инциденты, любовные свидания, драки, пьянство, поимку воров, пожары, народные празднества, свадьбы, похороны и т. п. Вместе с автором он посещает бани, игорные дома, бильярдные, кабаки, театры. Таков характер этого оригинального произведения, придающий ему большую историческую ценность, как своеобразному дополнению к знаменитым „Картинам Парижа“ Мерсье. Но для оценки Ретифа как художественного писателя „Ночи Парижа“ любопытны в другом отношении. Если, как мы видели, описание эпизодов собственной жизни выливается у него в большинстве случаев в простой их пересказ, стирая грань между художественным произведением и автобиографией, то использование собранных им „человеческих документов“, — как это особенно наглядно видно на примере „Ночей Парижа“, — принимает у него часто форму простого их воспроизведения, без художественной переработки, форму простого репортажа.

Этим самым, однако, обусловливается оценка Ретифа как писателя, его места и значения во французской литературе. В литературоведении распространено мнение о Ретифе как о предшественнике натурализма XIX столетия^[4]. Не упуская из виду всей специфичности известного под этим названием литературного течения связанного своим возникновением и развитием с иной эпохой, следует все же признать, что выдвигаемые Ретифом в его произведениях восьмидесятых годов литературные принципы и его метод собирания материалов, несомненно, в известной мере предвосхищают теорию и практику натуралистической школы XIX века^[5]. Хотя в XVIII столетии имелись традиции реалистического романа, романа Лесажа и Мариво, хотя сентиментализму, под несомненным влиянием которого Ретиф начал свою литературную деятельность, и в частности школе Руссо, эволюционировавшей от сентиментализма к романтизму, не было чуждо стремление к изображению повседневной жизни, однако Ретиф со своими литературными методами и приемами, несомненно, занимает своеобразное место во французской литературе XVIII столетия. Методы эти и приемы не дают, однако, права характеризовать его как натуралиста в современном значении этого слова. В своем творчестве он, несомненно, стремится к реалистическому отображению действительности, к социальным обобщениям, к изображению социальных типов, к вскрытию типичного в социальных явлениях, как в этом мы сможем далее убедиться на примере его лучшего романа „Развращенный крестьянин“. Другое дело, что это его стремление находится в определенном несоответствии с его художественными возможностями и что поэтому, иногда возвышаясь до подлинного художественного реализма, он нередко, особенно во втором периоде своей литературной деятельности, ограничивается, по существу, лишь копированием внешних черт современной ему действительности, вскрывая ее сущность не художественными, а логическо-рассудочными средствами. Воспроизводя действительность почти без всякой художественной переработки, низводя свои произведения до уровня автобиографической записи или простого описания, он часто лишает их вследствие этого художественной ценности. Отсутствие художественной отделки находит свое отражение и в его стиле. Фотографируя действительность, он воспроизводит язык улицы, наречия и народный говор. Его произведения полны не только неологизмов, но и вопиющих нарушений элементарных правил грамматики. Таким образом, и его стиль не только не способствует повышению художественной ценности его произведений, а, наоборот, еще более снижает их художественный уровень. По художественной ценности и значимости своих произведений Ретиф остается поэтому лишь второразрядным французским писателем XVIII столетия.

Ретиф выделялся, однако, на фоне современной ему литературы и своей тематикой. Представители современной ему аристократической литературы вообще игнорировали народ. Представители буржуазной литературы иногда опускались до народа. Ретиф же в своей литературной деятельности исходил от общественных низов, с которыми был органически связан в течение всей своей жизни. Это свое отличие от прочих писателей он сам ясно сознавал и специально подчеркивал. „Из всех наших литераторов, — отмечает он в своем дневнике, — я являюсь единственным, знающим народ“. В своих произведениях он описывал, главным образом, низшую общественную среду, в которой сам вращался, жизнь и быт которой хорошо знал, в первую очередь — крестьянство, городские низы и городскую мелкую буржуазию. В этом он не только не видел ничего предосудительного, но и сознательно ставил перед собой задачу описания быта низших общественных слоев. Приступая, например, к своему произведению „Школа отцов“ („L’École des pères“), он специально подчеркивает, что является первым крестьянским писателем. В одном из своих писем он указывает, что низшие слои еще не имели своего бытописателя, что хотя в Париже знают нравы каффров, готтентотов, негров Сенегала и прочих дикарей, но ни один писатель не занимался нравами предместий Сен-Марсо и Сен-Жак, населенных самыми бедными людьми, — он же рисует их со всей возможной точностью. Составляя свой лучший роман „Развращенный крестьянин“, он сознательно ставил себе целью „описать …в натуральном виде нравы низших сословий, а что касается нравов высших слоев, отослать к книгам, где они описаны“.

Это не значит, конечно, что в его произведениях не изображается высшая среда и не обрисовываются представители крупной буржуазии и даже аристократии. Но представители высших общественных слоев выводятся в большинстве случаев на фоне жизни и быта низших классов, при этом часто в качестве лишь второстепенных действующих лиц и большей частью как отрицательные типы, как развратники и птиметры. Герои же и героини его произведений обычно не принадлежат к общественным верхам, что и понятно, так как героем столь многих его произведений является он сам, героинями — его близкие и знакомые, а действие разыгрывается в той среде, в которой он сам вращался. В его повестях и романах мы видим не только быт зажиточных мелкобуржуазных слоев и крестьянства, в них выводятся и мелкие ремесленники, кустари, рабочие, беднота и городское „дно“, что во французской литературе XVIII столетия представляло, несомненно, явление исключительное. В этом отношении рядом с ним можно поставить разве только его друга Мерсье.

Уже самый факт преднамеренного описания Ретифом нравов низших общественных слоев свидетельствует о том, что его произведения были глубоко тенденциозными. Тенденциозность его произведений видели и отмечали его современники, которые определяли свое отношение к нему, руководствуясь, в первую очередь, этим обстоятельством. Если литературные представители „высшего света“ травили его именно из-за выбора им „низких“ героев, то его демократически настроенные читатели, как это видно, например, из его корреспонденции, превозносили его произведения именно вследствие их социальной целеустремленности. И сам Ретиф неоднократно подчеркивал, что высшей целью его творчества являлась для него общественная польза. „Несущественно, — указывает он, например, в своем дневнике, — чтобы я был лощеным писателем, — необходимо и существенно, чтобы я был полезным гражданином“.

Накануне великой буржуазной революции многие литераторы чувствовали себя прежде всего „гражданами“ и не боялись тенденциозности в своих произведениях. Но лишь очень немногие в эту эпоху выражали настроения и интересы общественных низов. Одним из самых демократических писателей XVIII века и является Ретиф, стоящий на крайнем левом фланге современной ему литературы. Как „плебейский“ писатель, он противостоял не только современной ему аристократической, но и буржуазной литературе. Этим объясняется и характер его творчества и презрительное отношение к нему, как к „бульварному“ литератору, представителей высших литературных сфер (отношение, сохранившееся отчасти вплоть до наших дней). Поэтому, лишь исходя из этой характеристики творчества Ретифа как демократического „плебейского“ писателя, можно правильно понять и оценить его роль и значение в истории французской литературы. Но тем самым мы подошли уже к вопросу о его месте в истории общественной мысли XVIII века, так как Ретиф-писатель настолько неотделим от Ретифа-мыслителя и реформатора, что его художественные произведения не только отражают его общественные воззрения, но и служат подчас непосредственной цели обоснования его общественных проектов.

3

Общественные воззрения и идеалы Ретифа нашли свое выражение в проектах двоякого рода. В его многочисленных произведениях мы, прежде всего, встречаем ряд проектов, предусматривающих организацию различного рода ассоциаций, объединяющих отдельные категории граждан в условиях существующего общественного строя. С другой стороны, мы находим проекты, посвященные коренной реформе всего общественного строя в целом, перестройке всей общественной структуры на новых началах. Проекты первого рода, опубликованные в большинстве уже в семидесятых годах и являющиеся в известном отношении первой ступенью в развитии общественных идеалов писателя, можно разбить на три категории: проект сельской общины, проекты городских ассоциаций и проект производственной ассоциации типографских рабочих.

Проект сельской общины, или ассоциации, помещен Ретифом в конце романа „Развращенный крестьянин, или Опасности города“, вышедшего в свет в 1775 г. и, как мы уже знаем, создавшего в свое время довольно широкую известность дотоле неведомому писателю-типографщику. Роман этот, основанный в значительной мере на автобиографических материалах и воспроизводящий, по свидетельству самого автора, все им виденное, пережитое и перечувствованное, рисует историю гибели попавшего в город молодого крестьянина, — „то, что случается каждый день“. Молодой крестьянин Эдмонд отсылается родителями в город на обучение к живописцу, дабы приобрести там состояние и стать впоследствии опорой своих сестер и молодых братьев. На первых порах, однако, ему приходится очень тяжело. Очутившись в городе „в качестве ученика и крестьянина“ на самом низу общественной лестницы, превратившись „как бы в раба“, познав „унижение и чувство собственного ничтожества“, он сразу же начинает тяготиться своим общественным положением. „И на что мне, — восклицает он в одном из своих писем, — добиваться положения, как здесь выражаются, если предварительно мне нужно унижаться и отравить низкими занятиями самые прекрасные дни моей жизни!“ Тем более, что город открывает перед ним новые, неведомые ему ранее, перспективы. Сколько в нем соблазнов! Но трудящиеся, однако, не пользуются благами жизни. Очень и очень скоро Эдмонд на личном опыте убеждается в истине, которую усиленно разъясняет ему в своих письмах его друг Годе. Раньше существовали рабы. Теперь рабов юридически нет, но существует то же крайнее неравенство. Все богатства сосредоточены в руках трети людей, от милости которых зависят другие две трети. Очень скоро Эдмонд убеждается, что не трудящийся, а бездельник является хозяином, властелином животного мира, и совершенно естественно, что он приходит к заключению, что в современном обществе, как и в первобытном, существуют пожирающие и пожираемые. „Постараемся же, мой друг, — пишет он Годе, — держаться, как ты мне однажды сказал, в разряде пожирающих, роль пожираемых создана лишь для слабых и дураков“. Вот тут путь, на который вскоре, еще до сознательного выражения этого взгляда, вступает Эдмонд. Он вскоре инстинктивно уясняет себе, что если он не желает остаться в ряду эксплоатируемых, то нужно самому стать паразитом, нужно, во что бы то ни стало, любыми способами и любой ценой, пробиться в ряды господствующих классов. И именно в этом и заключается причина причин „развращенности“ Эдмонда. Именно отсюда и проистекают „безнравственность“ и преступления Эдмонда, на истории которых и построен весь роман.

Итак, перед попавшим в город молодым крестьянином открываются отнюдь не радужные перспективы. Ему суждено пребывать на самом низу общественной лестницы, если только он не пытается „незаконно“ протиснуться в высшую среду, что толкает его на путь „безнравственности“ и преступлений, оканчивающийся в большинстве случаев катастрофой, низвергающей несчастливца, даже несмотря на его искреннее раскаяние, в разряд деклассированных элементов. Если и встречаются молодые люди из сельских местностей, указывает автор в предисловии, которые имеют успех в больших городах, то это по большей части коварные, хитрые, лицемерные субъекты и, следовательно, опасные для общества. Состояние, достойно нажитое в городе, отмечает он далее, является главным выигрышем лотереи, где сто тысяч теряют, а один выигрывает.

Такова установка романа. Эта установка, несомненно, „руссоистская“. Противопоставление неиспорченной деревни испорченному городу, указание на почти неизбежную гибель, ожидающую там крестьянина, это „руссоистские“ тезисы^[6]. Но „Развращенного крестьянина“ ни в коем случае нельзя рассматривать лишь как продукт литературного влияния — влияния идей Руссо. Недаром Ретиф указывает, что он в этом романе воспроизвел то, что видел и чувствовал.

Непосредственный вывод из романа ясен сам собой. Для крестьянина губительно бросать деревню и идти в город. В своем дневнике Ретиф сам ясно указывает, какую непосредственную цель он ставил себе при составлении этого произведения. „Пусть мой „Крестьянин“ будет написан, чтобы показать сельчанам счастье их положения и побудить их оставаться в этом положении. Необходимо остановить поток, несущий всех в столицы, а не ухаживать, составляя роман, за более сильным“. Но перед ним невольно возникал вопрос, — достаточно ли для достижения этой цели, для пресечения этого „потока“ в города, только одного описания невзгод и несчастий, постигающих там крестьян? Он прекрасно сознавал, что дело шло не об отдельных фактах, вызванных случайными причинами, а о целом общественном явлении, и что, следовательно, для его пресечения надлежало устранить и те объективные причины, которые его вызывали. Какие же это причины? Слишком часто в деревне испытывают нужду, указывает он в самом романе. Развернутый ответ на этот вопрос мы находим, однако, не в „Развращенном крестьянине“, центр тяжести которого лежит в описании безрадостной перспективы, ожидающей крестьянина в городе, а в изданном почти одновременно, в 1776 г., и являющемся в этом отношении как бы дополнением к роману дидактическом произведении „Школа отцов“ („L’École des pères“), которое автор по собственному свидетельству, тоже составлял от полноты сердца и в котором он тоже передал то, что видел и слышал, описывая под инициалами S*** и N*** свою родную деревню Саси и соседнюю деревню Нитри, родину своего отца.

В конце первого тома этого произведения старик крестьянин, живущий со своей семьей старым патриархальным укладом, рассказывает о судьбах своей родной деревни N*** (Нитри)^[7]. Он сравнивает предыдущую эпоху с современной. Как резко все изменилось за последние десятилетия в его родном селе по сравнению с днями его молодости! Насколько в предыдущую эпоху его деревня была счастливее, чем теперь! Жители владели землей почти всего своего округа. Каждый обрабатывал свою землю и имел необходимый для сельского хозяйства домашний скот. Крестьяне жили в довольстве, и у них был лишний хлеб для окрестных бедняков. Они вели счастливый, добродетельный образ жизни. Но у этих хороших отцов оказались плохие дети. В этом повинна торговля, которой занялись жители, забросив обработку земли. Торговля не только испортила их нравы, но и обобрала их. Это произошло следующим образом. В их области выгодна аренда. Сеньоры сдавали обычно земли в аренду лишь состоятельным жителям. Вследствие повышения цен на хлеб фермеры наживались. Накопленные деньги они стремились употребить на приобретение земельных участков. Раньше они помещали свои сбережения в земельные фонды в окрестных местностях, но за последние сорок лет они начали скупать земли своих занявшихся торговлей односельчан. В результате земли, принадлежащие с незапамятных времен крестьянским семьям, попали по низкой цене в руки этих богачей. Приобретая землю, фермер стал отказываться сам от аренды или, но крайней мере, стал делать своих детей прокурорами либо адвокатами в городах, оставляя каждому из них в наследство хорошее имение, составленное из участков тридцати семейств, наследники коих принуждены были, чтобы существовать, брать в аренду те самые земли, которыми их предки владели на правах собственности. „Таким образом пять или шесть фермеров приобрели половину нашего округа и населили N… половниками вместо жителей. Теперь сок наших земель мы несем буржуа соседних городов — детям, зятьям и племянникам фермеров“. Теперь две трети деревни состоят из жалких лачуг. Раньше же можно было видеть цветущие дома. Они были куплены фермерами вместе с землей, но так как новые владельцы в них не нуждались, а половники, которым была сдана земля, имели свои жилища, то дома эти были оставлены на произвол судьбы. „Дети тех, которые в них обитали, без имущества и без пристанища, покинули местность и сделались или слугами в городах, или нищими, или, быть может, чем-либо еще хуже“. Разбогатевшие же фермеры, бывшие раньше такими же крестьянами, стали гордыми, надменными. Для их детей уже нет больше достойных жен и мужей в родной деревне. Они не хотят даже, чтобы их родственники исполняли простые деревенские работы; им подчинена вся деревня, от них зависят даже такие лица, как школьный учитель. Такова печальная судьба прежде цветущей деревни Нитри, таковы постигшие ее „за последние сорок лет“ несчастья.

Описанный Ретифом процесс развития капитализма во французской деревне XVIII столетия вполне подтверждает и, в свою очередь, подтверждается всеми данными исторической науки, добытыми на основании изучения архивов, первичных наказов, свидетельств современников. Исторические данные свидетельствуют о необычайном ускорении и усилении примерно с середины XVIII столетия расслоения французского крестьянства и о быстром экономическом росте сельской буржуазии. Все чаще вырисовывается фигура богатого фермера — крупного арендатора, приходящего в деревню не только извне, но и выходящего из среды самого крестьянства и стремящегося, по мере возрастания своей экономической мощи, не только нажиться на аренде, но и расширять свои собственные земельные участки. Исторические данные свидетельствуют также о перерастании сельской буржуазии в городскую, о стремлении разбогатевшего крестьянина покинуть самому или в лице своего потомства деревню и перебраться в город. Мы знаем также, что рост сельской буржуазии сопровождался усиленной пауперизацией крестьянства.

Проведя в деревне свое детство и молодость в переломный период тридцатых-сороковых годов и впоследствии не порывая связи о родным селом около двух десятков лет, Ретиф действительно мог видеть и чувствовать эти колоссальные социальные сдвиги в деревне, сдвиги, побуждавшие его не только описывать проистекавшие отсюда пагубные следствия, но и искать средства для их пресечения. Отысканию средств для процветания деревни, для разрешения крестьянского вопроса посвящены, в сущности, почти все его основные реформаторские проекты. Первым такого рода планом и является помещенный в конце; „Развращенного крестьянина“ проект сельской общины, представляющий, таким образом, как бы практический вывод из романа, его „мораль“, его итог.

Проект этот, связанный с романом не только логически, но и фабульно, изложен в виде описания общины, организованной всеми близкими Эдмонда, устрашенными его несчастной судьбой, в целях предохранения навеки своих детей „от неизбежной заразы городов, а также от нужды, которую слишком часто испытывают в деревне“^[8]. Ассоциация эта основана на общности имуществ. Каждый член общины имеет в собственность обстановку, белье и платье, которое одинаково для всех, — предоставлен только выбор цвета и фасона. Одновременно, однако, указывается, что каждая семья получает в полную собственность часть пахотной земли, виноградника и луга и, кроме того, имеет право выпаса после покоса на всех общинных лугах. Домашние животные принадлежат всей общине, но распределены для пользования среди отдельных членов. Все члены общины одновременно и одинаково работают: занимаются земледелием, виноградарством, в дождливые дни чинят сельскохозяйственные орудия, заготовляют тычины для лоз, зимой молотят зерно и т. п. Ленивые унижаются и наказываются, а трудолюбивые, активные и искусные отличаются и награждаются. Питание жителей общины обобществлено. Все жители проводят также вместе все свободное время. Мужчины, женщины и дети развлекаются, каждый сообразно своему возрасту. Посреди деревни находится солидное здание. В нем помещается, прежде всего, общинная пекарня, рядом — большая зала на тысячу человек — общинная столовая, с другой стороны — комната для правосудия. К столовой примыкает общинная рига, куда свозится зерно после сбора урожая. Наверху, над столовой и ригой, находятся амбары для пшеницы, ржи, ячменя, овса, гороха и чечевицы.

Кроме общественного фонда, делающего всех жителей равными, каждый имеет, однако, свой личный доход или прибыль, состоящую как из заслуженных наград, так и из денежных остатков, образующихся в результате продажи хлеба и других продуктов, после вычета государственных налогов и общинных расходов. Этот остаток разделяется поровну между всеми членами общины, если только кто-нибудь не лишается своей доли полностью или частично за какой-нибудь значительный проступок. Этот личный доход жители употребляют на покупку книг, мебели и других предметов или земельных участков вне предела общины, или же вкладывают его в торговлю, но при условии, что не должна страдать обработка их участков, которые они должны обрабатывать лишь с помощью своих детей. Многосемейные члены общины имеют, однако, право предоставлять своих детей в распоряжение жителей, не имеющих достаточно, рабочих рук, получая за это часть личного дохода последних.

Такова организация этой сельской общины, или ассоциации, имеющей целью предотвратить разложение деревни и пресечь движение в города.

Этот проект Ретифа принадлежит к целой группе ассоциативных проектов, встречающихся во французской литературе второй половины XVIII столетия, вроде проекта Фегэ в его известной статье о моравских братьях в „Энциклопедии“, планов друга Ретифа — Мерсье и т. п. Общая черта всех этих проектов — стремление путем объединения отдельных групп граждан оградить их от нужды, бедности, лишений и жизненных превратностей. Появление подобных проектов в эту эпоху, эпоху быстрого развития капиталистических отношений как в городе, так и в деревне, вполне понятно. Они отражали объективно, независимо от различных подчас субъективных намерений и замыслов их авторов, стремление мелкобуржуазных слоев, страдавших от развития товарно-денежного хозяйства и капиталистических отношений, обеспечить условия своего существования. Это стремление находило свое выражение в ассоциативных проектах двоякого рода. С одной стороны, вырабатывались планы ассоциаций чисто потребительского характера, базирующихся лишь на совместном домашнем хозяйстве. С другой стороны, возникали проекты, носившие уже в известной мере характер основанной на паевых началах мелкобуржуазной кооперации. Если, однако, сравнить все эти планы с проектом Ретифа, то сразу станет заметным одно существенное между ними различие. Все подобного рода планы предусматривали, по существу, ассоциацию лишь городских жителей. Проект же Ретифа — это ассоциация крестьянства. Это проект сельской общины, с элементами сельскохозяйственного кооперативизма. Он представляет своеобразную идеализацию старых общинных распорядков, сохранившихся во французской деревне старого режима, в соединении с задачей кооперирования крестьянства в области сбыта, в целях борьбы с эксплоатацией деревни со стороны торгового капитала, которая особенно чувствовалась в таких винодельческих районах, как Бургундия.

Внимание, уделяемое Ретифом современной ему деревне, вполне понятное в связи с его крестьянским происхождением, не означает, однако, что в своих реформаторских планах он не стремился улучшить условия существования и городских мелкобуржуазных масс, тоже страдавших от капиталистического развития. Этой цели посвящен ряд ассоциативных проектов Ретифа, опубликованных в семидесятых-восьмидесятых годах в различных его сочинениях^[9]. Все эти проекты весьма схожи друг с другом и построены на одних и тех же принципах. Группа городских жителей объединяется, делает общим свое имущество и поселяется вместе. Члены ассоциации продолжают индивидуально заниматься своей профессией, будь то торговля, ремесло или интеллигентский труд, доходы же свои складывают для ведения совместного домашнего хозяйства. Эти ассоциации Ретифа носят, таким образом, исключительно потребительский характер и принадлежат к группе потребительских ассоциативных проектов второй половины XVIII столетия, не идя, по существу, дальше старого идеала потребительских общин. Вследствие этого его проекты подобного рода представляют для нас гораздо меньший интерес.

Этого нельзя сказать, однако, про последний ассоциативный план Ретифа, опубликованный в 1789 г., среди приложений к одному из его основных реформаторских произведений „Метеорографу“, о котором нам еще предстоит упомянуть. План этот изложен в форме письма к сотоварищам автора — типографщикам, которому предшествует письмо парижскому мэру Бальи. В письме к „господину мэру Парижа“ автор указывает, что он в совершенстве знаком с типографским делом и поэтому решил оказать услугу государству в этой знакомой ему области. Он составил план превратить в граждан, посредством маленькой собственности, ничего ни у кого не отнимающей, около четырех тысяч рабочих этой полезной профессии. Источник национального благосостояния заключается в мелкой собственности, а основа чести — в гражданской добродетели. Одни лишь типографщики-подмастерья прозябают в обществе, как негры-рабы, ни с чем не связанные. Поэтому души большинства этих несчастных иссушены отчаянием и унынием. Им на помощь он и хочет придти. Далее следует „Письмо об учреждении типографии рабочих, предназначенной наделить типографщиков-подмастерьев собственностью, которая превратила бы их в граждан и была бы способна как помочь им во время недугов, так и дать честное обеспечение в старости“^[10].

Устав этой типографии, состоящий из двадцати четырех статей, выдвигает следующие принципы ее организации и функционирования. Сумма, необходимая для организации типографии, выручается путем продажи акций. Каждый типографский подмастерье имеет право приобрести акцию, стоимостью в 300 ливров. Он может также приобрести несколько акций, если останутся непроданные, и, наоборот, составив группу, подписаться на одну акцию с компаньонами, т. е. приобрести лишь часть акции. Стоимость акций может быть выплачена в один или несколько приемов, вплоть до взносов в размере всего 24 су в неделю, — деньгами или работой. Рабочие-подписчики имеют право продавать свои акции другим рабочим по вольной цене, поскольку между акционерами составляется акт о совладении и акции превращаются в собственность. Первые взносы в счет распространенных таким образом акций предназначаются на снятие помещения и приобретение печатных станков, шрифтов и всякого рода других необходимых материалов. После приобретения необходимого оборудования, уплаты всей его стоимости и расчета по всем обязательствам (общая стоимость типографии оценивается автором в пятьдесят тысяч экю) типография приступает к функционированию. К работе в типографии допускаются исключительно рабочие, подписавшиеся на акции, при этом в первую очередь — наиболее старые подписчики. Все рабочие с момента начала работы в типографии получают заработную плату с еженедельными вычетами в счет погашения стоимости приобретенных ими акции, в случае если они не уплатили наличными за три месяца. В течение первых шести лет прибыль вкладывается в предприятие. После же того, как предприятие поставлено на ноги, приступают к распределению прибыли, часть которой отчисляется на поддержку больных и стариков. Управление типографией сосредоточено в руках директора, фактора, нескольких доверенных лиц и комитета в составе десяти членов, из коих пятеро выбираются из числа работающих в типографии акционеров, пятеро — из числа неработающих. Каждые шесть месяцев, в ближайшие после двадцать первого июня и двадцать первого декабря воскресенья, созываются общие собрания акционеров, где комитет десяти дает отчет о состоянии дел и вносит предложения, однако, лишь с информационной целью, так как решение зависит от директора, доверенных лиц и самого комитета. На каждом подобном собрании переизбираются пятеро членов комитета десяти. Касса находится в ведении комитета и проверяется раз в месяц, по требованию ста акционеров. Владеющий несколькими акциями пользуется и соответствующим количеством голосов.

Таков этот новый ассоциативный проект Ретифа, самый своеобразный и самый интересный. По своим общим социальным целям и тенденциям проект этот, правда, мало чем отличается от предыдущих. Борьба против развивающихся капиталистических отношений в промышленности в нем также мыслится в чисто мелкобуржуазном духе. Начиная от провозглашения принципа, что источником национального благосостояния является мелкая собственность, и кончая конкретным содержанием проекта, построенного на идеале превращения рабочих в собственников путем совместного владения предприятием на правах акционеров, — все в этом проекте носит яркий отпечаток мелкобуржуазных настроений, чаяний и целей. Но при всей общности мелкобуржуазных целей и стремлений всех ассоциативных планов Ретифа проект „типографии рабочих“, несомненно, занимает среди них особое, оригинальное место, будучи посвящен рабочему вопросу, в том виде и поскольку он вообще мог ставиться во французских условиях конца XVIII столетия.

Проект этот, — продукт исключительного в условиях эпохи жизненного опыта автора, — носит, естественно, единичный характер в литературе XVIII века, в которой в области положительных требований, касающихся рабочих, мы встречаем в основном лишь предложения организации общественных мастерских. Лишь с тридцатых годов XIX столетия, в условиях расцвета капитализма и развивающегося пролетарского движения, во Франции распространяются, в связи с пропагандой Бюше, идеи производственных рабочих ассоциаций. Тем ценней и интересней для нас этот безвестный проект Ретифа, пытавшегося в начале революции выступить в защиту интересов рабочих своей профессии.

4

Всеми рассмотренными выше ассоциативными планами не исчерпываются, однако, реформаторские проекты Ретифа. При всем своем разнообразии планы эти являются лишь проектами частичных реформ, рассчитанных лишь на определенные слои населения. Но понятно, что подобные частичные планы должны были вскоре перерасти, даже в случае их простого комбинирования, в реформу всех основ существующего строя. Поэтому неудивительно, что в восьмидесятых годах мы встречаем уже у Ретифа и проекты коренной реформы всего существующего общественного строя в целом. Проекты последнего рода можно разделить на две категории: те, которые, по существу, направлены лишь против старого режима и не идут дальше требований всего третьего сословия, и те, которые носят более радикальный характер.

Для нас представляют в первую очередь интерес проекты второго рода. Первым подобным проектом Ретифа является его специальное произведение — „Андрограф“, появившееся в 1782 г.^[11]. Судьба этого произведения чрезвычайно знаменательна. Его опубликование прошло настолько незамеченным, и, не получив никакого распространения, оно превратилось вскоре в такой уникум, что библиографы совершенно ошибочно считали его даже конфискованным цензурою. В единственном, появившемся на страницах журнала „Esprits des Journaux“, отзыве „Андрограф“ зло высмеивался, причем автор рецензии заявлял о своем намерении не читать больше ни одного произведения Ретифа за исключением „Морографа, или Реформированного сумасшедшего“, в котором тот изложил бы собственную историю. Подобное отношение к „Андрографу“ весьма показательно. Проекты Ретифа, посвященные вопросам реформы общественного строя, или замалчивали, или высмеивали. Игнорировали их по большей части и его литературные друзья и поклонники.

„Андрограф“, как указывается в подзаголовке, является проектом регламента, предлагаемого всем нациям Европы для осуществления всеобщей реформы нравов, в целях достижения счастья человеческого рода. Проект исходит из того положения, что идеалом явилось бы установление общественного строя, основанного на общности средств и имуществ. Однако практически проект предусматривает лишь осуществление „рода равенства“, если и не между всеми гражданами, то хотя бы между различными классами. В этих целях осуществляется ассоциирование всех граждан в общины-корпорации. В этом и заключается неоднократно упоминаемая в проекте „общность“, устанавливаемая в результате реформы. В деревнях организуются сельские общины, производится равный раздел земель, и каждый житель получает участок для обработки, а также наделяется соответствующим количеством скота. В городах в отдельные корпорации объединяются ремесленники, торговцы, негоцианты и лица умственного труда — литераторы, работники искусств, врачи, адвокаты, а также дворянство и духовенство. Во главе каждой общины-корпорации стоит бюро, состоящее исключительно из пожилых лиц. Члены отдельных корпораций сносятся друг с другом не непосредственно, а через посредство своих корпораций. Так, например, заказы даются не отдельным ремесленникам, а бюро их корпорации, причем заказчиками тоже являются не отдельные граждане, а другие корпорации. Точно так же требования на товары направляются не отдельным торговцам, а в их бюро, которое и выполняет их быстро и аккуратно, без обмана и удорожания. Каждая корпорация снабжает путем обмена другие и, в свою очередь, снабжается такими необходимыми предметами, как, например, орудия производства. Путем этого обмена регулярно четыре раза в год все население снабжается одеждой. Обмен между корпорациями основан на безналичном расчете. Особые общественные надзиратели следят за расчетными балансами отдельных корпораций, чтобы баланс поставок и поступлении каждой из них оказался уравновешенным если не за год, то хотя бы за несколько лет. Исключение делается лишь в отношении сельских общин. Крестьяне снабжают государство продовольствием по твердым нормам. В среднем они обязаны сдавать в общественные склады две трети своего чистого производства. На основе этих поставок организуется общественное питание всего населения. У каждой сельской общины, а в городе у каждой отдельной корпорации, имеется свое специальное помещение, состоящее из столовой, кухни, погреба и амбаров, где питаются вместе члены каждой корпорации. Первое время, однако, это общественное питание не является одинаковым для всех граждан, а различно для отдельных классов. Если, например, обед крестьян и ремесленников состоит из супа с мясом, сыра, фруктов и вина, то обед „буржуа“ и лиц высших профессий состоит из двух блюд, десерта, дорогого вина, фруктов и включает различные деликатесы. Таким образом, высшие классы питаются после реформы так же, как питались до нее, для того, чтобы, как указывает автор, не быть ни в чем стесненными. Но уже через поколение общественное питание низших и высших классов уравнивается. То же относится и к жилищным условиям. Все граждане через посредство своих корпораций обеспечиваются помещениями, но жилищные условия отдельных классов остаются в первое время различными, пока старые дома не будут заменены постепенно новыми, одинаково удобными.

Таким образом, в результате реформы все граждане обеспечиваются общественным питанием, одеждой, жилищем. Помимо этого, однако, они имеют еще личные доходы. В распоряжении отдельных корпорации имеется известный товарный фонд — состоящий, в зависимости от корпорации, или из сельскохозяйственных продуктов, или из изделий всякого рода, или из произведений умственного труда — который продается на деньги. В проекте несколько неясно, кому продают корпорации имеющиеся в их распоряжении товары. Упоминается лишь, что речь идет об „общественных продажах“ и что книги, в противоположность другим товарам, продаются непосредственно отдельным гражданам. Таким образом, очевидно, что, за исключением произведений умственного труда, товары продаются оптом корпорациям торговцев, в свою очередь перепродающим их, ибо иначе остается совершенно непонятным существование торговых корпораций, не играющих никакой посреднической роли в безналичных поставках производственных объединений. Вырученные от продажи товаров деньги, за вычетом общих расходов и страховой суммы, распределяются между членами корпорации, но не равными долями, а сообразно заслугам каждого, — сообразно сбору урожая, качеству изделия, лучшего произведения. Точно так же, в качестве личного дохода, распределяется и выручка корпорации как торговцев, так и крупных негоциантов, ведущих внешнюю торговлю и являющихся одновременно банкирами государства. Таким образом, все граждане, обеспеченные питанием, одеждой и жилищем, имеют, кроме того, личные денежные доходы, различные не только для отдельных корпораций, но и для отдельных членов одной и рой же корпорации. Каждый гражданин является полным хозяином своего личного дохода и может неограниченно им распоряжаться по своему усмотрению. Он может приобретать на свои деньги все, что можно было приобретать на деньги и до реформы, — не только предметы обихода, книги и т. п., но и предметы роскоши, вплоть до драгоценностей. Он может также расходовать свои личные доходы не только на приобретение потребительских ценностей, но и превращать их в капитал, путем вложения во внутренние или внешние займы, причем, однако, размер процента не может быть выше трех. Таким образом, как подчеркивает автор, личные доходы граждан будут содействовать циркуляции денег, дадут занятия ремесленникам, мастерам и талантам и явятся столь же мощным стимулом для промышленности и труда, каким в настоящее время является прибыль, обладая всеми преимуществами, которые имеют теперь богатства.

Таковы основы предлагаемой проектом новой общественной структуры. Система „Андрографа“ базируется, как видим, на своеобразной идеализации старой цеховой организации, идеализации, характерной для некоторых мелкобуржуазных идеологов эпохи, видевших в ней, в противоположность реакционерам — защитникам старых порядков, не один из устоев феодального общества, а лишь своего рода плотину против развивавшихся капиталистических отношений, против капиталистической конкуренции, столь пагубной для мелкобуржуазных масс города и деревни, и облекавших поэтому свои антикапиталистические стремления именно в эту старомодную одежду. Именно поэтому и у Ретифа ассоциативный принцип, лежащий в основе его идеального общественного строя, сливается с принципом общинно-цеховым.

„Андрограф“ не принадлежит к числу столь распространенных в XVIII столетии коммунистических или эгалитаристических утопий и теорий. Исторически мелкобуржуазные общественные идеалы облекаются в различные формы. Одна из этих форм и состоит в стремлении к такой общественной структуре, которая, не упраздняя, в противоположность коммунистическим и эгалитаристическим идеалам, общественного неравенства, ликвидировала бы в то же время посредством ассоциирования, с одной стороны, бедность и нищету, а с другой — паразитические общественные элементы, гарантировала бы всем средства к существованию и примирила бы классовые противоречия. Именно к общественным идеалам этого рода и примыкает система „Андрографа“, занимающая вследствие этого особое, оригинальное место в литературе XVIII столетия. Эти „ассоциативные“ планы Ретифа, находящие свое выражение не только в „Андрографе“, но и в его мелких проектах ассоциаций, сближают его с одним из великих утопистов начала XIX века, Шарлем Фурье, одним из идейных предшественников которого Ретиф, несомненно, является как в области философии, так и в области общественных идеалов.

5

В 1789 г., через семь лет после опубликования „Андрографа“, появился в свет новый реформаторский проект Ретифа — „Тесмограф“^[12], составленный в накаленной предреволюционной атмосфере 1788—1789 гг. и посвященный автором Генеральным Штатам. По указанию самого автора, проект этот представляет, по сравнению с „Андрографом“, лишь план частичного преобразования, т. е. излагает менее радикальную, более ограниченную и, следовательно, более легко осуществимую реформу существующего общественного строя. Конкретно план реформы, разрабатываемый в „Тесмографе“, сводится, по существу, к проекту уравнительного земельного передела. Основным предусматриваемым в проекте мероприятием является немедленно осуществляемый новый раздел земли. Все разночинцы получают земельные наделы и становятся собственниками. Размер наделов разночинцев определяется пропорционально величине их семьи, но не может превышать восемнадцати арпан в местностях с хорошей землей, тридцати шести — земли среднего качества и семидесяти двух — плохой. Поскольку, очевидно, не все должны заниматься сельским хозяйством, граждане имеют право продавать свои земельные наделы, но лишь с обязательством использовать вырученную сумму на приобретение домов, орудий, товаров, учреждение банка и т. п. с тем, чтобы заняться каким-нибудь ремеслом, искусством или торговлей. Церковное землевладение полностью ликвидируется, вся церковная собственность разделяется между гражданами. Что касается дворянского землевладения, то оно сохраняется, так же как сохраняется и сеньоральная система, но ограничивается и регулируется. Дворяне не только остаются крупными землевладельцами, но и сохраняют свои сеньоральные права, получая доходы с вассальных земель. Но проект, наряду с регулированием, унификацией и ограничением размера их сеньоральных земель и личного землевладения, стремится в то же время установить между ними и разночинцами „род равенства“, обязуя их также быть полезными членами общества, несущими военную службу и выполняющими известные административно-судебные функции, не играя, однако, при этом никакой руководящей политической роли, поскольку на долю разночинцев выпадает не только ремесло, искусство, наука, священнослужение, но и „магистратура“ и „политика“.

Таким образом, осуществляемый согласно проекту земельный передел не приводит к абсолютному уравнению в землевладении и не ликвидирует феодальной системы. Неудивительно поэтому, что в проекте, несмотря на этот передел, изложен целый ряд мероприятий, имеющих целью смягчить пагубные следствия как сеньоральной системы, так и крупного землевладения. Прежде всего, фактическое владение, даже условное, приравнивается к собственности, если собственник не будет в течение двадцати лет предъявлять своих прав, после чего он может домогаться лишь половины своей прежней собственности. Право собственности теряется также, если оно противоречит общественным интересам. Под угрозой утраты своего права собственности собственник обязан, за некоторыми исключениями, подчиняться в области обработки земли общим, установленным в местности правилам, не имеет права отгораживать свою землю после урожая, не имеет права оставлять землю необработанной, если только не сумеет найти арендаторов, или же отводить свои земли под лес. Особенно легко утрачивается, в случае небрежности и необработки земли, право собственности, приобретенное покупкой. Одновременно ограничивается свобода завещаний, причем наследниками объявляются в первую очередь все дети, как законные, так и незаконные. В проекте предусматривается также восстановление еврейского „юбилея“ — через каждые пятьдесят лет должен производиться новый земельный передел, восстанавливающий первоначальное положение, причем граждане, продавшие свои участки, вновь получают свои наделы, если только, по состоянию своих дел, не предпочитают плату за них деньгами. При этом естественно возникает вопрос об избыточном населении. Проект разрешает этот вопрос в смысле эмиграции избыточной молодежи в колонии.

Как можно сразу заметить, при первом же ознакомлении с этим проектом, он примыкает по своим общим установкам к идеям столь широко распространенной в XVIII столетии эгалитаристической школы. Известна популярность лозунга аграрного закона в эпоху французской революции. Однако уже и в предреволюционной литературе, и в литературе того же 1789 года мы находим пропаганду идей более или менее последовательного аграрного передела, в частности, в произведениях основателя „Социального клуба“ аббата Фоше и будущего вождя „заговора равных“, Бабёфа. Еще за два года до „Тесмографа“, в 1787 г., появился в свет известный эгалитаристический проект Госселена, в котором автор подробно развивал план уравнения земельных наделов путем распределения пустопорожних и заброшенных земель, земель духовенства и королевских доменов, а также путем выкупа и равного раздела владений частных лиц. Среди подобного рода проектов „аграрного закона“ „Тесмограф“ не принадлежит даже к числу наиболее последовательных и радикальных, поскольку не предусматривает полной ликвидации феодального землевладения и сеньорального порядка.

И все же „Тесмограф“ представляет весьма значительный интерес для истории общественной мысли эпохи революции. Изложенная в „Тесмографе“ идея земельного передела вместе с такими требованиями, как требования принудительной сдачи в аренду и обработки пустопорожних земель, запрещения отведения земель под лес, запрещения огораживания и т. п., — бесспорно, не абстрактные литературные рассуждения, а непосредственное отражение настроений и чаяний французского крестьянства конца старого режима, с жизнью и положением которого Ретиф, сам выходец из деревни, был так хорошо знаком и горести и невзгоды которого он так глубоко чувствовал и переживал.

6

Если подвести теперь итог всем общественным проектам и планам Ретифа, то станет совершенно ясным их преимущественно „крестьянское“ происхождение. В этом смысле „крестьянского“ писателя Ретифа можно сравнить с сельским кюре Жаном Мелье, выразившим в начале века в своем „Завещании“ все горести и невзгоды крестьянства. Но между Мелье, писавшим свое „Завещание“ в начале XVIII столетия, и Ретифом, излагавшим свои проекты накануне революции, лежит целый исторический период, период быстрого развития капитализма в деревне, ускорения, и углубления дифференциации крестьянства. „Завещание“ Мелье отражает положение обнищалой французской деревни в период глубокого упадка, последовавший за внешне блестящей эпохой Людовика XIV. Произведения же Ретифа отражают положение французской деревни кануна 1789 г., деревни, переживающей период относительного экономического подъема, но испытывающей гнет феодальной реакции, дифференцированной и полной уже внутренних антагонизмов, ставшей вскоре ареной грандиозной аграрной революции.

В то же время, однако, Ретиф был хорошо знаком на собственном жизненном опыте и с положением плебейских масс города. Поэтому как в области художественного творчества он являлся, по собственному определению, не только бытописателем крестьян, но и бытописателем парижских предместий, так и в своих общественных проектах он в известной мере отражал настроения и плебейских масс города, что еще более усиливало его антикапиталистическую критику.

Остается сказать лишь несколько слов об отношении Ретифа к грандиозной социальной революции, свидетелем которой ему довелось стать в конце своей жизни. Революцию эту он предвидел и предчувствовал. И еще до 1789 г. ярко проявляется его двоякое, казалось бы — противоречивое, отношение к грядущим революционным боям. С одной стороны, он с затаенной надеждой ожидает грандиозного социального переворота и, прежде всего, аграрной революции. „Она придет, быть может, — пишет он, например, еще в 1781 г., — (и я желаю ее, несмотря на бедствия, которые будут ее сопровождать…). Она придет, быть может, эта страшная революция, когда полезный человек почувствует свое значение… когда земледелец скажет сеньору: „Я кормлю тебя, я представляю собой больше, чем ты, богатый, бесполезный человек; подчинись мне или умирай с голода“; когда сапожник будет смеяться в лицо франтику, умоляющему обуть его, и заставит его говорить: „Монсиньор сапожник, умоляю вас, сделайте мне башмаки, и я вам хорошо заплачу“. — „Нет, ходи босым: я работаю теперь лишь на того, кто может доставить мне хлеб, одежду, материю, вино и пр.“^[13]. С другой стороны, накануне грозных событий он снова предсказывает революцию, но не с энтузиазмом, а, наоборот, с крайней враждебностью, „донося“ о ней властям. Он предупреждает „философов“ быть настороже, чтобы то, что они считают лучшим, не стало худшим. „А вы, должностные лица, будьте еще более настороже! Готовится роковая революция! Распространяется дух неподчинения! Он скрытно клокочет в самом низшем классе!“^[14]. „Послушайте, — обращается он к знатным, — голос плебея, который все слышит, который живет с народом и знает его самые сокровенные думы: брожение существует и растет, противоречия между правящими властями его поощряют. Предупредите его! Восстановите добрый порядок, субординацию!“ А своих „дорогих сограждан“ он призывает дрожать перед анархией и объединиться вокруг трона^[15]. И в то же самое время он не только обвиняет знатных в несправедливости, жадности, скандальном эгоизме, но и угрожает общественным верхам войною жаков^[16].

Но вот разразилась, наконец, предвещенная им революция. Среди произведении Ретифа революционного периода сохранился крайне любопытный документ — пятнадцатая и шестнадцатая часть его многотомного произведения „Ночи Парижа“, где день за днем описываются революционные события. Эта хроника революции, представляющая и сама по себе исторический документ первостепенного значения, вместе с прочими материалами, содержащимися в различных других его, изданных в девяностых годах, произведениях, дает общее представление о его отношении к революционным событиям, несмотря на явный страх автора перед столь быстро менявшимися властями и его подлаживание под господствовавшее настроение. Отношение это нельзя охарактеризовать иначе, как глубоко неприязненное и даже враждебное. Начиная от непосредственно предшествовавшего революции апрельского выступления рабочих и кончая всеми крупными революционными событиями, вроде 14 июля, 5—6 октября и т. п., — ко всем народным движениям он относится с явной или затаенной ненавистью, описывая их как буйство черни, руководимой бандитами, проститутками и агентами аристократии. И в это же самое время, казалось бы, по совершенно непонятному и необъяснимому противоречию, он обращается к массам с призывом ко всеобщему восстанию. „О мои братья, — взывает он в „Тесмографе“, вышедшем из печати в ноябре 1789 г., — если это необходимо, поднимите всеобщее восстание, разделяйте!“ (faites une insurrection générale, partagez)^[17].

Это противоречивое отношение Ретифа к революции имеет, однако, свое объяснение. Как выразитель революционных настроений крестьянства, он еще в восьмидесятых годах лелеял мечту об аграрной революции и черном переделе. Эту революцию он предсказывал и приветствовал еще в 1781 г.; этой революцией, „войной жаков“, он угрожал знатным и богатым, к этой революции он призывал в „Тесмографе“, пропагандируя „аграрный закон“. Но в то же время к революционным событиям в Париже, к борьбе парижских санкюлотов, он относился с глубокой неприязнью и даже враждебно. Нельзя забывать, что революция оказалась для него роковой с точки зрения его личного благосостояния. Революционные события не только разорили его, не только отодвинули его как писателя на задний план, но и разрушили привычный для него уклад жизни, — то, чего он так боялся еще до 1789 г., когда признавался, что „дрожит“ при мысли о волнении городской черни. А в эпоху террора обывательская неприязнь к парижским санкюлотам, лишившим его покоя и безмятежного, зажиточного существования, дополнилась беспредельным страхом уже за собственную жизнь, за собственную голову. К этому необходимо прибавить еще одно обстоятельство идейного порядка, которое ни в коем случае нельзя игнорировать. Всю жизнь он жил мечтой об осуществлении своих общественных идеалов, которые неустанно излагал и пропагандировал. Вскоре, однако, ему пришлось убедиться, что революция развивается отнюдь не в направлении осуществления его идеалов. Напрасно он старался, по мере сил, воздействовать на события, не только путем печатной пропаганды (предлагая, в частности, свои проекты вниманию учредительного собрания), но, по всем данным, и путем непосредственного участия в политической жизни (есть даже сведение, что в 1792 г. он выставлял свою кандидатуру в конвент с „чисто коллективистской программой“). В полном диссонансе с бушевавшей кругом него революционной бурей находились, например, его призывы, в разгар движения „бешеных“, против разгрома лавок, против раздела имуществ и за осуществление системы „Андрографа“ — идеала примирения классовых противоречий.

Термидорианская реакция произвела, однако, в писателе крутой перелом и заставила, как и многих его современников, занять иные позиции. Вскоре ему пришлось убедиться, что падение террористического режима, к которому он относился с такой враждебностью, привело лишь к ужасающей народной нищете, к разорению мелкобуржуазных слоев в результате инфляции при расцвете капиталистической спекуляции, к оргиям нуворишей на фоне голода и лишении. На собственном горьком опыте (как раз в эти годы, в результате падения ассигнатов, он очутился в невероятно тяжелом материальном положении) пришлось ему убедиться, что „внезапная смена режима“ оказалась повинной в „неистовстве ажиотажа и наживы“, когда все, „за исключением ажиотера, банкира, депутата“, оказались разоренными и страдающими. Неудивительно, что это привело его к переоценке периода господства якобинцев. Он пересматривает свои позиции и приходит, по существу, к оправданию террора и якобинской диктатуры. Одновременно с оправданием и даже идеализацией якобинской диктатуры он, прежде никогда не решавшийся выступать против властей, с каким-то ожесточенным отчаянием клеймит членов конвента, не видящих народного голода, законодательный корпус, отгородивший себя своим жалованьем от общественных невзгод и остающийся бесстрастным зрителем общей разрухи. Теперь он объявляет себя „террористом“ и требует нового террора, для того чтобы заставить дрожать развращенную и „ажиотерскую“ нацию. Теперь, вопреки всем своим предыдущим надеждам, он приходит к убеждению, что богатые или хотя бы зажиточные никогда не согласятся добровольно на осуществление его общественных идеалов. В то же время, по всем данным, он развивает в этот период какую-то политическую деятельность, ведет какую-то пропаганду, сближается с новыми кругами. По собственному свидетельству, он поддерживает в секции Пантеона некоего „бывшего секретаря Робеспьера“, требовавшего отвержения конституции и установления „коммунизма“. Сведения о том, что он был горячим приверженцем Бабёфа и усердным чтецом его газеты „Трибун народа“, вполне правдоподобны. Принимая во внимание послетермидорианские настроения Ретифа, а также его старую близость с Сильвеном Марешалем, нужно признать не только вполне возможной, но и весьма вероятной его, если не прямую, то косвенную, причастность к заговору Бабёфа.

Крушение этого заговора нанесло, повидимому, последний удар чаяниям и надеждам Ретифа. Истрепанный жизнью, больной старик в конце девяностых годов окончательно погружается в мистицизм и порнографию, обретая после резких антиправительственных филиппик источник существования на службе в полицейском ведомстве. Его политические идеалы ограничиваются теперь мечтой о сильной власти, сконцентрированной в руках одного человека, мечтой о диктаторе. Верный выразитель настроений мелкобуржуазных масс, он заканчивает свою жизнь, после глубокого разочарования в результатах революции и крушения всех своих идеалов, приветствуя нового цезаря, превозносимого им еще в 1797 г. „героя Буонапарте“.

7

Среди бесчисленных сочинений Ретифа утопия „Южное открытие“^[18], появившаяся в свет в 1781 г., занимает особое место между его чисто художественными произведениями и специальными реформаторскими проектами. „Южное открытие“ — один из последних типичных утопических романов XVIII века, столь многочисленных во французской литературе эпохи и имеющих своим прообразом известную утопию конца предыдущего столетия — „Историю севарамбов“ Вераса д’Алле.

Внешней формой утопии Ретифа является любовный роман. Роман этот не дает высокого представления о Ретифе как писателе. Основная ценность художественных произведений Ретифа — их реализм, отображение подлинной жизни. Этим основным достоинством не мог, естественно, обладать такой фантастический роман, каким является „Южное открытие“.

Сюжет романа построен на истории любви разночинца, деревенского жителя Викторина, к дочери своего сеньора. Несмотря на препятствия, Викторин достигает цели, опрокидывая при помощи своего таланта все социальные перегородки. Весь роман Викторина и Кристины задуман, таким образом, для доказательства того, „сколь бессмысленны мнимые различия в званиях“, да и вся деятельность талантливого разночинца имеет целью показать, что „благородное происхождение не дает достоинства и ума“.

К любовному роману Викторина и Кристины присоединяется еще второй элемент, не имеющий непосредственного отношения к собственно утопии, — фантазирование автора на естественно-исторические темы. Сюда относится описание многочисленных островов, населенных различного рода людьми-животными, занимающее почти всю вторую часть произведения и в настоящем издании опущенное.

Но наряду с этими двумя элементами мы находим в „Южном открытии“ и описание ряда новых общественных порядков, что именно и придает этому произведению характер утопии. Наряду с идеальной общиной, организуемой Викторином на Неприступной горе, и эгалитаристическим строем на острове Кристины подробно описывается коммунистическое государство мегапатагонцев. Коммунистический идеал Ретифа беден оригинальными чертами (оригинальной и интересной является у него, по существу, лишь идея о желательности перемены работы) и воспроизводит столь свойственные коммунистическим течениям эпохи тенденции грубой уравнительности. При всем том, конечно, в утопии Ретифа все же нашли отражение его индивидуальные воззрения и даже субъективные свойства. Так, отражением консервативных крестьянских воззрений автора является, например, вводимый им в его коммунистическом обществе патриархальный строй со строгой возрастной иерархией, а также требование субординации женщин, требование, с упорством защищавшееся им во всех его произведениях, вопреки передовым взглядам эпохи^[19]. А такие характерные черты его утопии, как систему половых отношений с кратковременными браками, с женскими „troupes galantes“, соревнованием женщин в делах привлечения мужчин и т. п., можно понять, лишь припомнив беспутную жизнь самого „месьё Никола́“.

Основное значение утопии Ретифа заключается, однако, не в изображении идеальных общественных порядков. Интерес этой утопии состоит в том, что в ней описывается переходный общественный строй, устанавливаемый Викторином в его владениях ввиду невозможности немедленного введения всех совершенных „обычаев“ мегапатагонцев. Отличительной чертой этих переходных общественных порядков является обобществление собственности (в противоположность царившему раньше на острове Кристины равенству имуществ), при сохранении денежного хозяйства, категории личного дохода, денежной заработной платы. Граждане продолжают заниматься каждый своей прежней работой, получая от общины за продукт своего труда вознаграждение соответственно величине своей семьи. Таким образом, в противоположность обществу мегапатагонцев о их обобществленным бытом и общественными трапезами, во владениях Викторина распределение продолжает временно происходить при посредстве денег, с фиксацией личного дохода отдельного гражданина.

Самый факт описания переходных общественных порядков, необходимых, по мнению Ретифа, для достижения полного коммунистического равенства, представляет, несомненно, определенный интерес для истории социалистических идей. Предшествующие Ретифу коммунистические мыслители, даже такие крупные, как, скажем, Мор, Кампанелла, Морелли, в своих утопиях или теоретических трактатах ограничивались непосредственным противопоставлением существующих общественных порядков идеальному общественному строю. Ретиф же так или иначе пытается подойти к вопросу о фазах развития коммунистического общества. Другое дело, что, будучи мелкобуржуазным утопистом, он, естественно, не имел возможности подняться в свою эпоху до сколько-либо серьезной постановки этой проблемы. В частности, подготовительная стадия является, по его мнению, необходимой только с точки зрения неподготовленности „идей“, общественного мнения, к непосредственному введению идеальных общественных порядков.

Подобно большинству утопий, „Южное открытие“ содержит наряду с положительной частью — описанием идеального общественного строя — и часть критическую. Но между этими двумя частями не сохранено даже то чисто внешнее единство, какое обычно существует в других утопиях. Критическая часть утопии Ретифа облечена в форму маленького самостоятельного произведения. Как показывает уже заглавие, критику существующего общественного строя он влагает в уста обезьяны. Причину этого нетрудно отыскать. Вспомним только представление рационалистического XVIII века о „естественном состоянии“, противопоставление первобытного, „естественного“ человека — человеку цивилизованному; вспомним идеи Руссо, влияние которого особенно наглядно проявляется именно в „Южном открытии“. Кому же поэтому, как не „Цезарю из Малакки“, этому первобытному существу, полуобезьяне-получеловеку, подобало подвергнуть критике противные разуму и законам природы социальные порядки цивилизованного общества?

Однако не только в резкой общественной критике состоит интерес этого своеобразного памфлета. Страстно нападая на общественное зло, автор невольно задается вопросом, почему продолжают существовать неразумные и противоестественные порядки. Он прекрасно видит, что их поддерживают богатые, которым они выгодны (несмотря на то, что и сами богачи в его изображении являются невольными жертвами некоторых царящих в обществе предрассудков), что богатые рукоплещут этим порядкам, которые дают им возможность командовать людьми и заставлять тех выполнять все работы. Неудивительно поэтому, что он упрекает в сохранении существующего общественного строя бедняков, пассивно сносящих гнет и лишения. И, в бурном негодовании против социальных несправедливостей, он даже обращается к беднякам с революционным призывом, побуждая их объединиться, поддержать друг друга и поднять руку на своих тиранов, высказывая при этом уверенность, что это не преминет случиться в один прекрасный день. Но и этот призыв относится прежде всего к деревне, так как автор побуждает бедняков захватывать плоды садов, урожай полей. Мы уже видели, что и в других дореволюционных произведениях Ретифа проскальзывает надежда на великую аграрную революцию, которую он ждал и заранее приветствовал, герольдом которой он являлся. Так и в его утопии сквозь самую необузданную фантазию и абстрактные рассуждения бурно прорываются революционные настроения французской деревни конца старого режима, превращая это столь причудливое и, казалось бы, совершенно оторванное от жизни произведение в одно из интересных и знаменательных выражений революционного возбуждения общественных низов накануне великой буржуазной революции.

А. Р. Иоаннисян.

ЮЖНОЕ ОТКРЫТИЕ,

произведенное летающим человеком,

или

ФРАНЦУЗСКИЙ ДЕДАЛ

Весьма философская новелла с приложением Письма Обезьяны{1}

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

В ноябре 1776 года я сел в дилижанс в Лионе, чтобы вернуться в Париж. В карете нас оказалось восемь человек: бенедиктинец, актер, две актрисы, адвокат, негоциант, человек неопределенного вида и я, не считая одной обезьяны, шести собак, трех больших и двух маленьких попугаев и людей, сидевших на империале. Бенедиктинец был самый завзятый во всей Европе потребитель испанского табаку, кроме того, тонкий гурман и великий знаток по части хорошей еды. Из двух актрис одна, героиня, была столь же развратна, как известная Р**^{2}, на которую она была похожа лицом до такой степени, что я сначала ее даже принял за последнюю, и так же зла, как артистка С***^{3}. Субретка отличалась серьезностью, была меланхолична, умеренна в выражениях и почти так же мила, как прелестная Фанье^{4}. Актер, трагик, был красив, как П—иль^{5}, так же плох на сцене и до того наглый фат, что, пожалуй, мог бы сравниться с ***. Адвокат, которого я узнал, несмотря на то, что он был переодет, был человек известный. Я его почти не уважал и совсем не любил. Его ненавидели и преследовали, и он тоже был кляузником и клеветником. Негоциант был добряк, очень богатый, простоватый, который много пил и ел и еще больше спал, причем храпел за четверых. Табаку он потреблял столько же, сколько бенедиктинец, с которым он и завел беседы на соответствующие темы. Человек неопределенного вида был ни стар, ни молод, ни красив, ни уродлив, ни толст, ни худ, ни высок, ни низок. Он не был, по видимому, ни богатым, ни бедным, ни умным, ни глупым. Говорил он не слишком много, не слишком мало, ел все, со всеми был согласен, и весь его вид показывал, что он не любил, не ненавидел никого на свете. Остаюсь я^{6}. Я — это слишком оригинальная фигура, чтобы не сказать о ней несколько слов. Представьте себе маленького человека, который держится до того неуклюже, что кажется уродливым, а своим печальным, мечтательным видом, головой, втянутой в высокие плечи, неуверенными и неопределенными манерами похож на ацефала из Гвианы^[20], который делится своими мыслями с самим собой, как в обществе, и может хохотать, кричать, плакать в то время, как окружающие не могут даже догадаться о причине, и одновременно излишне робок, и излишне груб, любит удовольствия и из гордости отвергает вещи, которые могут их доставить, проповедует терпимость и не выносит самого легкого противоречия, и т. д., и т. д., и т. д. Таков мой портрет без лести. Кое-кто мог бы захотеть подписать под ним фамилию Л-г-э^{7}, но я заявляю, что он — не я.

Прочие существа, заполнявшие карету, несколько превосходили нас. Среди них как раз то животное, которое более всего напоминало нас, т. е. обезьяна, стояло ниже других. Тем не менее это был философ (доказательством этому послужит ее своеобразное письмо, которое помещено в конце этого произведения)^{8}.

Мне вскоре ужасно надоели монах, актер и даже негоциант. Двум актрисам скоро надоел я сам. Таким образом, к концу второго дня мне оставалось только беседовать с лицом неопределенного вида. Благодаря своему характеру он выносил мою беседу столько времени, сколько я хотел. Незаметно мы с ним сблизились. И, поскольку у меня есть несколько хороших качеств, о которых я ничего не сказал, он удостоил меня своей дружбой. Это произошло примерно к вечеру четвертого дня.

— Кто вы такой? — спросил он меня, наконец.

Я ответил на его вопрос, описав портрет, который только что нарисовал.

— Это как раз то, что мне нужно, — сказал он: — меня интересовало вовсе не ваше положение или ваше состояние.

— Меня зовут кум Никола́, — продолжал я. — Я был пастухом, виноградарем, садовником, крестьянином, школьником, монахом-послушником, ремесленником в городе, был женат, рогат, распутен, был мудрым, глупым, умным, невеждой и философом. Теперь я литератор. Я написал много произведений, по большей части очень скверных. Я это сам понял. У меня хватило здравого смысла, чтобы их устыдиться и сказать самому себе, что я их публикую только по необходимости, для того чтобы жить и кормить своих детей и жену; ведь, в конце концов, сам ты можешь быть всем, чем угодно, но дети-то не сами собой появляются на свет и кто-то должен их прокармливать… Самое значительное мое произведение — это „Кум Никола́“, т. е. моя собственная жизнь^{9}. Я подвергаю там анатомическому анализу человеческое сердце и надеюсь, что эта книга, написанная мне в ущерб, станет полезнейшей из книг. Я подвергаю себя в ней безжалостному анализу, жертвуя собой, как новый Курций, для блага себе подобных. Я сочиняю сейчас еще одну книгу, под заглавием „Сова“^{10}, и еще…

Неопределенного вида человек прервал мою речь легкой улыбкой и сказал:

— Вы как раз то, что мне нужно: вы будете моим историографом. Я сообщу вам самые изумительные вещи. Необходимо только будет придать им правдоподобие, потому что этого им как раз недостает. Я говорю по-французски так же, как вы. У меня акцент не больше, чем у вас, и цвет лица ни более светлый, ни более смуглый. И однакоже, мою родину отделяет от вашей весь диаметр земного шара. Я родился в южном полушарии, под 00 градусом широты и 00 градусом долготы, на острове, который называется остров Кристины.

Он замолчал. Я удивленно его разглядывал. И поскольку он продолжал хранить молчание, я заговорил сам, поглощенный разными мыслями.

— Как, — воскликнул я, — возможно ли, что природа так двоится в двух полушариях, и что под одинаковой широтой можно найти не только те же растения и тех же животных, но и одинаковых людей, одинаковые государства и народы, говорящие на одном и том же языке? Ах, если бы это было так, это было бы прекрасное открытие, и ваша история была бы достаточно чудесна и достаточно интересна, чтобы доставить мне состояние и вытащить меня из нищеты, в которой я коснею после отцовского проклятия. Да, вы должны знать, что я был проклят; потому-то я и стал бедняком и рогоносцем^{11}.

Южный человек покачал головой и осведомился, почему я был проклят. Я рассказал ему свою историю, как она изложена в некоторых письмах, которые должны быть опубликованы только после моей смерти^{12}. Он еще раз покачал головой, но ничего не сказал по поводу моего рассказа.

Мы приближались к столице. И поскольку наша беседа носила весьма частный характер, нам из учтивости захотелось, перед расставанием, чтобы у наших спутников не осталось о нас плохого мнения. Мы рассыпались перед ними в комплиментах и похвалах. Нам ответили тем же все, кроме злой актрисы, которая с наслаждением вдыхала фимиам, но сама никому фимиама не курила, считая, что она заслуживает всего, но сама не обязана ничем. Наконец, мы приехали. Первым поднялся бенедиктинец, который отряс свою рясу и заставил каждого из нас, кроме негоцианта, чихнуть раз шесть. Мы расстались столь равнодушно, как будто никогда друг друга не видели. Актер и актрисы остановились на площади Карузель, бенедиктинец — в Сен-Жермен-де-Пре, адвокат — на улице Каландр, негоциант — на улице Бурдонне. Собаки и попугаи последовали, повидимому, за своими госпожами. Что касается меня, то я повел к себе незнакомца, не забыв и его обезьяны, которая мне показалась весьма странным существом.

Как только мы устроились и отдохнули, мы возобновили нашу беседу более непринужденно, чем в лионском дилижансе.

— Я не хочу оставлять вас в заблуждении, — сказал мне южный человек. — Люди антарктического полушария абсолютно отличны от здешних обитателей. В том особом климате все существует раздельно, потому что все осталось таким, каким вышло из рук природы. В Европе, в Азии и даже в Африке живые существа, так сказать, амальгамировались и усовершенствовались, или, по крайней мере, наиболее совершенные уничтожили тех особей своего вида, которые, как им казалось, их стесняли, были уродливы и т. д. Все обстоит иначе в южном полушарии. Там не произошло никакого смешения. Существа, достигшие совершенства лишь наполовину, остались такими же до сих пор, так что один их вид внушает страх; европейцы не преминули бы их уничтожить. Поэтому-то мы и решили скрывать нашу страну. У нас существует закон, гласящий, что иностранцы, которые попадут в нашу страну нормальным путем или в результате кораблекрушения, должны быть там задержаны и лишены возможности когда бы то ни было вернуться к себе. При этом, однако, с ними обращаются так, чтобы у них не оставалось сожаления о родине. Они пользуются всеми правами гражданства и притом не обязаны работать, и лишь их дети полностью подчиняются общему порядку. Кроме того, у нас есть всего один корабль, который к тому же находится в распоряжении государства, а не частных лиц. Он доверен принцам крови, которых невозможно обмануть по причинам, о которых вы скоро узнаете. Я собираюсь рассказать вам нечто, что должно вас удивить.

На этом мы закончили в первый день. Мое любопытство было возбуждено невообразимо, и я с большим нетерпением ожидал следующего дня. Наконец, этот желанный день наступил. После завтрака мы выпили шоколаду, и тогда мой незнакомец сказал мне:

— По происхождению я француз, как и все почти мои соотечественники. Мы живем по ту сторону тропика Козерога, на прекрасном острове, названном нами по имени нашей первой королевы, которая еще жива. Остров находится на том же меридиане, что и Франция; часы дня и ночи у нас совпадают. Я вам сказал, что у нас существует закон, запрещающий всем жителям далекие морские путешествия. Поэтому вы должны понять, что я путешествую с разрешения руководителей моей нации. Из всех людей, которых я до сих пор встречал за те полгода, что я объезжал южные провинции Франции, вы первый, которому я счел возможным открыться, потому что вы, я надеюсь, поможете мне в моих розысках. Целью моего путешествия не являются ни сокровища, ни богатства. Дело идет о чем-то гораздо более важном. Я хотел бы связаться с каким-нибудь первоклассным ученым, выдающимся философом, вроде Жан-Жака Руссо, де-Вольтера или де-Бюффона, и убедить его, чтобы он позволил нашим принцам крови, которые летают при помощи искусственных крыльев и так путешествуют по всему миру, унести себя вместе со мной. Я сегодня же расскажу вам историю мудрого смертного, которому мы обязаны существованием счастливейшего во всем свете правления. Но прежде всего я хотел бы, чтобы вы поставили меня в известность о некоторых вещах, которые я могу не знать. Например, кто из ваших великих людей согласился бы на то, чтобы его перенесли в южные земли?

— Этот вопрос представляет некоторые трудности, — ответил я. — Самыми великими людьми являются де-Вольтер, Руссо, де-Бюффон. Живет здесь еще Франклин, посланник Соединенных штатов Америки, который вполне пригодился бы для вас. Но он, по всей видимости, не откажется от интересов своей страны, чтобы отправиться осчастливить другую. Что касается де-Вольтера, то он слишком стар. Когда он был моложе, вы легко бы его заполучили, но… он, слишком остроумен. Этот прекрасный недостаток едва можно переносить в этой стране, где разрешается безнаказанно обладать любым остроумием; мне представляется, что у вас он бы не акклиматизировался. Де-Бюффон был бы более пригоден. Но он устроился здесь достаточно хорошо, чтобы желать нас покинуть. Остается, значит, Руссо. Я думаю, что мы его легко заполучим. У него есть основания жаловаться на нас, и он охотно нас покинет. Но для того, чтобы его исчезновение не произвело слишком много шума, нужно условиться с ним об этом деле. Он будет объявлен умершим; маркиз де-Жирарден, у которого он пребывает, воздвигнет ему мнимую могилу^{13}, и в тот самый день, когда весть о его внезапной смерти огорчит всю Европу, его на самом деле похитят ваши принцы крови.

Южанин бросился целовать меня от радости. Чтобы не держать долго читателя в неизвестности, скажу в двух словах, что это похищение было самым счастливым образом осуществлено. Об этом знают только двое друзей Жан-Жака Руссо и я. Я буду хранить об этом молчание всю свою жизнь, и эта история будет опубликована только после моей смерти. Тогда потомство узнает, что гробница в Эрменонвилле ничего не содержит.

Затем южанин возобновил свой рассказ и передал мне следующие необыкновенные факты, которые я привожу дословно.

Лет семьдесят тому назад один юноша из Дофине изобрел способ летать (наподобие птиц, чтобы это было вам понятно). И мотивом его страстного желания летать была любовь.

Викторин (так звали этого юношу из Дофине), сын простого фискального прокурора^{14}, безумно влюбился в прекрасную Кристину, дочь своего сеньора. Кристина была красивей всех на свете, или, по крайней мере, всех, кого он до тех пор видел. Он думал только о ней. Он худел от любви. И поскольку это чувство не сопровождалось никакой надеждой, оно было страшной пыткой. Молодой человек искал только уединения, и когда он оказывался на лоне природы среди увенчанных лесами холмов, ему казалось, что он дышит воздухом счастливого античного равенства людей. В самом деле, нет ничего на свете, что возвращало бы человека более реально к его естественному состоянию, чем просторная и первобытная местность, окруженная лесами или лугами, особенно, если он поднимается на холм. Он испытывает тогда чудесное чувство, незнакомое ему в населенных районах и особенно здесь, где все превращено в парки и на всем лежит печать запрета и стеснения.

В доме фискального прокурора был один слуга, порядочный пройдоха и лентяй, но большой любитель чтения, по имени Жан Везинье^{15}. Этот парень читал прекрасную и достоверную историю Фортуната, который благодаря своей шапочке переносился со своей возлюбленной всюду, куда хотел. Он читал историю Мишеля Морена, историю „Свадьбы смерти с могильщиком“ и о рождении их детей, которые ели землю вместо хлеба, и т. д. Этому-то парню, ум которого был просвещен столь прекрасными познаниями, Викторин и открылся в своем страстном желании иметь крылья и научиться летать. Жан Везинье серьезно выслушал его и, поразмыслив около часа, ответил:

— Это не невозможно.

Обезумевший от радости Викторин обнял приятеля. У Везинье были изобретательские способности, и Викторин стал умолять его попытаться общими усилиями что-нибудь соорудить.

Они уединились, чтобы урвать как можно больше времени для полезных занятий. Они стали мастерить зубчатые колеса и все более и более усложнять их движения, и наконец, им удалось соорудить деревянную систему колес, приводившую в движение пару парусиновых крыльев. Эта тяжелая машина могла поднять человека с земли, но приводить ее в движение было очень утомительно. Тем не менее изобретательный Жан Везинье решил испытать эту машину, не подвергая опасности сына своего хозяина. Они отправились на гору, поднялись на утес, и Везинье бросился оттуда вниз. Своим крыльям он придал изгиб птичьего крыла. Вместе с этими крыльями он очень походил на большую летучую мышь. Но тут выяснился один недостаток, которого он раньше не предвидел: не обладая самостоятельным поступательным движением, он мог на своих крыльях летать лишь по ветру. Все же он пролетел достаточно большое расстояние, что преисполнило радостью молодого Викторина, который, видя летящего Везинье, сообразил, что с некоторыми другими приспособлениями и при более легких крыльях можно будет придать движению поступательный характер, а также управлять подъемом и спуском. Жан летел, покуда позволяли ему его силы. Но уже через четверть часа он утомился и стал опускаться на землю, замедляя свои движения. Викторин подбежал и не дал ему разбиться, что было возможно, так как он падал ничком.

После этой попытки Викторин и Жан Везинье говорили только о своих крыльях и о том, что они сделают, когда будут в состоянии летать на дальние расстояния. Викторин только и дышал своей Кристиной и хотел разыскать какой-нибудь остров или недоступную гору, чтобы перенести ее туда и жить вместе с ней. У Жана Везинье были совсем другие намерения. Он хотел отомстить своим врагам, убив их с воздуха. Он хотел также похитить местных девушек, не пожелавших выйти за него замуж из-за его лености, насладиться ими в свое удовольствие, а затем вернуть их обесчещенными их родителям. Особенно он был зол на некую Эдме Буассар^{16}, дочь школьного учителя, красивейшую из невест, которая предпочла ему сына кузнеца. Викторину не нравились эти планы, и он часто упрекал приятеля за это. Но, поскольку Везинье был ему нужен, он не решался окончательно с ним поссориться.

Наконец они усовершенствовали свои крылья и после некоторых добавлений и замены парусины тафтой достигли того, что сумели добиться горизонтально-поступательного движения и даже обратного, научились подниматься прямо от земли и опускаться по собственному желанию. Однажды они отправились производить опыты в пустынном месте. Они вместе поднялись. Но к несчастью машина Жана Везинье сломалась, и он упал с большой высоты в пруд, где и утонул. Викторин не в силах был его спасти. Он вернулся домой и рассказал про несчастный случай со слугой, умолчав о причине. Люди бросились к пруду и вытащили оттуда Везинье. Но они ничего не поняли в той машине, которая при нем была и вся была покрыта илом. Викторин, у которого были к тому свои основания, извлек машину, разбил ее на куски и так умело сломал колеса, что ничего нельзя было в них понять. Жана принесли домой в бессознательном состоянии. Его можно было бы вернуть к: жизни, если бы были известны открытия, сделанные недавно во Франции. Но та помощь, которую ему пытались оказать тогда, лишь ускорила его смерть.

И вот Викторин остался один, предоставленный только своему собственному дарованию. Он снова стал часто уединяться, чтобы мечтать о своем проекте, думать о Кристине и в то же время утолять свою юную душу грезами о свободе.

Целых два года труда и рвения, которые несомненно сократил бы Жан Везинье, привели только к жалким и мало эффектным результатам по сравнению с совершенством природы и с тем, что он хотел осуществить. Между тем Кристина росла и хорошела. Заговорили о том, чтобы выдать ее замуж. Это повергло Викторина в трепет, и он удвоил свои усилия. Он исследовал все виды полетов насекомых и птиц. Легко можно было, ему казалось, подражать механизму полета бабочки, но для этого требовался слишком мощный двигатель и слишком большие крылья. Он снова изучал полет куропатки, который был близок к полету бабочки. Полет гусей и больших птиц кажется легким, но на самом деле он тяжел, и для него требуется воздух более плотный, т. е. более конденсированный благодаря холоду, каким является воздух на больших высотах. Так размышлял Викторин, хотя был простым крестьянином, молодым и беспомощным. Чего не может сделать любовь! Ах, только любовь была изобретателем всех искусств!

Наконец Викторин усовершенствовал изобретение Жана Везинье. Быстро работая механизмом, он мог подниматься с земли подобно куропатке, а медленно двигаясь, летел подобно большим перелетным птицам, которые редко и размеренно делают взмахи крыльями. Он сделал крылья из самой легкой тафты, прикрепленной к китовому усу, более плотному у основания и постепенно утончавшемуся, что довольно близко напоминало строение птичьих перьев.

Он перенес эти усовершенствованные крылья в пустынное место, чтобы произвести новый большой опыт. Раньше он упражнялся на дворе своего отца во время воскресной службы, когда все бывали в церкви. Но он не осмеливался там подниматься в воздух, отчасти из боязни быть замеченным детьми, отчасти из страха, что какой-нибудь несчастный случай принудит его звать на помощь и выдать свою тайну. Он отправился с самого утра в уединенное место, решив подвергнуться любому риску и подняться на возможно большую высоту, даже с опасностью потерять жизнь при этой попытке. Потерять Кристину было бы для него бо́льшим несчастьем.

„Отлетающий Викторин“. С грав. неизв. художника.

Достигнув уединенного холма, Викторин приладил свои крылья. Его опоясывал широкий и крепкий ремень, заказанный им у шорника. Два другие, меньших размеров, прикрепленные к обуви, проходили вдоль его ног с наружной стороны и соединялись с поясом. Крепкие шнуры шли вдоль ребер и достигали головного шлема, соединенного в свою очередь с плечами при помощи четырех шнуров, между которыми проходили руки. По обеим сторонам туловища были прикреплены китовые усы, на которые была натянута тафта. Крылья эти, прикрепленные также к рукам двумя шнурами снаружи, были расположены таким образом, что они поддерживали человека во всю длину от головы до ног. Для направления движения служил аппарат, имевший вид остроконечного зонта. Так как руки летающего человека должны были быть совершенно свободными, то рычаг, сообщавший движение крыльям, приводился в движение двумя ремнями, проходившими под подошвами. Для того, чтобы летать, нужно было поэтому производить лишь обычное при ходьбе движение, которое легко было произвольно ускорять или замедлять. Каждая из ног приводила в движение оба крыла. Кроме того, посредством небольшого приспособления ногой раскрывался также остроконечный зонт. Эта операция производилась двумя китовыми усами, приводившимися в движение посредством находившегося под ногами колеса с двумя зубцами. Полету можно было дать горизонтальное или вертикальное направление путем известного сжатия крыльев, осуществлявшегося при помощи шнуров, продетых подмышками и кончавшихся у подбородника, и ими можно было управлять движением головы. При помощи этих двух шнуров острие зонта опускалось и вращалось во всех направлениях. Механизм этой летательной машины был из дерева и не был особенно тяжелым, кроме двух зубчатых колес и упоров из полированной стали. Трению поддавалась только лента, приводившая в движение рычаг крыльев. У Викторина во время полета всегда были запасные шелковые ленты в кармане. Он осматривал эту ленту каждый раз перед полетом и всегда сменял ее раньше, чем она изнашивалась. Преимуществом такой ленты было то, что полет был почти не утомителен; благодаря этому можно было совершать далекие путешествия. После нескольких недель опытов Викторин усовершенствовал свою машину, устроив в ней второй рычаг, сходный с первым, хотя и менее сильный. В случае аварии можно было при помощи этого рычага держаться в воздухе, пока не будет заменена лента на основном механизме.

Итак, Викторин дошел до холма, поднялся на маленький выступ и, придав своим крыльям сначала быстрое движение полета куропатки, сравнительно легко отделился от земли. Но от непривычки находиться в воздухе у него началось головокружение; он мог подняться, только закрыв глаза. Вскоре он ощутил довольно сильный холод. Он заметил также, что парит с удивительной легкостью и что самое незначительное движение ног дает ему возможность держаться в воздухе. На мгновенье он открыл глаза и увидел себя на чудовищной высоте. Он тотчас же потянул два шнура, двигавшие остроконечный зонт, и направил острие вниз, благодаря чему сумел достаточно быстро снизиться. Уже приближаясь к земле, он поставил зонт горизонтально, чтобы снова достигнуть холма, от которого он удалился более чем на два льё, хотя его полет продолжался примерно не больше четверти часа, — настолько его полет был стремителен, — и удачно опустился там на землю.

Управляя зонтом, Викторин мог таким образом производить на своих крыльях полеты в трех направлениях: вверх, вниз и горизонтально.

После ряда опытов, увенчавшихся успехом, Викторин свернул свои искусственные крылья и, весьма довольный, возвратился домой.

Радужные грезы овладели им по дороге. Его воображению представлялось, как он похитит Кристину, перенесет ее в прекрасную и недоступную местность и будет ею любим, как счастливо они заживут, пользуясь полной свободой. Эти мысли приводили его в восторг, и он твердо решил приложить все усилия, чтобы их осуществить.

Так как он жил в провинции Дофине, то его родное местечко находилось всего в пяти льё от Неприступной горы, названной так потому, что она имела вид перевернутой сахарной головы. Викторин, под предлогом охоты, вышел однажды из дома перед зарей со своими крыльями и запасом провизии на день. Как только он оказался в поле, он полетел к Неприступной горе и на рассвете достиг ее. На этой горе он нашел приятного вида площадку с маленьким ручьем, который бил из-под утеса и почти тут же пропадал в земле. Нежная травка покрывала это прелестное место. С северной стороны открывалась довольно глубокая пещера, а с южной — скалистые края горы были украшены деревцами, на которых можно было видеть тысячи птичьих гнезд. Было там и несколько диких деревьев, между прочим и каштановое. Тучи пчел гудели на южной стороне вокруг одного утеса, достаточно расщепленного, чтобы служить убежищем для этих полезных насекомых. Викторин провел весь день в этом прелестном месте и был обрадован, заметив там несколько диких коз. В полдень он обошел свои новые владения, чтобы выяснить, не скрываются ли там какие-нибудь ядовитые животные, и действительно обнаружил двух или трех змей, которых и убил. Затем он полетел на утесы, прикрывавшие пещеру, и оттуда открыл другую тенистую площадку, которая показалась ему весьма удобной для летнего отдыха благодаря своей прохладе. Он опустился там и осмотрел ее всю. Он не обнаружил никаких ядовитых пресмыкающихся, но увидел много голубей разных пород. Там было пять-шесть маленьких источников, вытекавших, по-видимому, из кратера бывшего вулкана, покрытого льдом, который слабо таял даже в самую сильную жару, потому что туда не проникали солнечные лучи, и, таким образом, кратер этот был как бы естественным ледником. Викторин выпил там воды и нашел ее превосходной.

— Вот, — сказал он себе, — где будет мой летний дворец. Здесь прекрасная Кристина сохранит нежный цвет своего лица. Другая площадка будет моим местопребыванием зимой, весной и осенью.

После того как он все обследовал, он подкрепился завтраком, который ему очень хотелось бы разделить с Кристиной. Восстановив свои силы, он взлетел на страшную высоту, поднимаясь гораздо смелее, чем он это делал раньше. Затем он стал стремительно опускаться, упражняясь в управлении остроконечным зонтом, а направляя движение вверх, брал в руки большие камни, в то время как его ноги быстро двигали подъемный рычаг. Он переходил далее на горизонтальный полет с помощью своего подбородника и продолжал все время парить на значительной высоте, чтобы его не заметили люди с земли.

Все эти опыты ему удались, правда, лишь после многократных повторений. С наступлением ночи он вернулся в отцовский дом, на что потребовалось час или полтора. Преисполненный радости по поводу своего открытия, он решил использовать все ночи для того, чтобы перенести на Неприступную гору различные вещи, как например, сельскохозяйственные орудия, одежду и белье, которое он сумел раздобыть. Он перенес туда также кур, кроликов и даже двух ягнят — барашка и овечку.

Он сделал больше. Увидев однажды во дворе замка большое количество белья, которое принадлежало Кристине и ее горничной и сушилось там после стирки (что проделывалось только раз в год), он прилетел туда ночью, собрал белье в узлы и в три полета перенес на Неприступную гору почти все, что принадлежало дочери сеньора. Наутро в замке поднялся страшный шум. Белье искали повсюду и обвиняли в краже разных лиц. Но так как невозможно было добыть какие-либо доказательства их виновности и белья не оказалось нигде, ни у торговцев соседних городов, ни на ярмарках, то никого нельзя было привлечь к ответственности.

После этих основательных приготовлении Викторин решил: провести еще один день на своей горе, которую мог бы рассматривать как свое маленькое государство, если бы сам не был подчинен суверенной власти женщины и не был в силу этого даже лишен возможности располагать самим собой. Он снова упражнялся в летании и в перенесении тяжелых грузов. Он устроил удобные убежища для ягнят и для кур. Эта отняло очень мало времени, потому что он нашел много укрытий под скалами. Затем он начал возделывать маленький участок земли, намереваясь насадить там виноградные лозы, которые собирался взять из сада своего отца, Следующей ночью это было выполнено. И, поскольку ямы были уже приготовлены, ему оставалось только перенести лозы в корзине, куда он сложил их вместе с землей для того, чтобы они легче принялись.

Затем он сообразил, что на гору следует перенести кого-нибудь, кто заботился бы о ягнятах, курах и т. д., которые могли иначе погибнуть или, по крайней мере, одичать. В его поселке жила невестка Жана Везинье, которая в ранней молодости осталась вдовой и без детей. Эта женщина не была благоразумна после смерти своего мужа, и предполагали, что первым ее соблазнил ее шурин, Жан. Как бы там ни было, у этой женщины была незаконнорожденная дочь, которую она сама выкормила и воспитала. Эта бедняжка подвергалась со стороны других детей оскорблениям и насмешкам, что доставляло много горя ее матери. Викторин думал, что он доставит только радость этим двум созданьям, если перенесет их на Неприступную гору, где будет их кормить за то, что они будут заботиться о животных, ухаживать за садом и посеют немного пшеницы.

Приняв такое решение, он взялся за его осуществление. Однажды вечером, прогуливаясь но поселку, он увидел невестку Везинье с ее дочерью. Они дышали свежим воздухом у своего порога, не осмеливаясь пойти поболтать с соседями. Он подошел к ним и сказал, что хотел бы с ними поговорить, но, не желая быть замеченным, считает удобнее, чтобы они явились в одно отдаленное место, которое он им и указал. Пока они шли туда, он приладил свои крылья и полетел. Матери с дочкой он заранее велел подняться на небольшое возвышение, чтобы можно было заметить их издали. Ему не пришлось даже окликать их: он обрушился на них и увлек обеих на двух широких ремнях, которыми обвязал их подмышками. От страха женщины потеряли сознание, а Викторин, удвоив силы, меньше, чем в час, достиг со своей ношей Неприступной горы. Здесь он положил их рядом с ранее заготовленной провизией, брызнул им в лицо водой и, когда заметил, что они приходят в сознанье, незаметно удалился. Так как мать хорошо умела читать, то он оставил ей записку, в которой перечислил все, что она должна была делать. Придя в себя, женщина прочитала записку, в которой ей было обещано, что ее не оставят без пропитания и в скором времени ей дадут помощников. Это ее несколько утешило. Но у нее создалось странное впечатление об их похищении. В тот момент в месте их похищения не было людей, и, поэтому, она решила, что ее увлек дьявол в наказание за ее прошлое поведение. Она, однако, выполнила то, что ей было приказано, и принялась работать вместе со своей дочерью. Викторин время от времени доставлял ей ночью провизию, оставаясь сам незамеченным.

Вернувшись в день похищения в отцовский дом, он лег в постель и заснул довольно поздно. В маленьком поселке все производит сенсацию. Утром, после пробуждения, он услышал, как все только и говорили что об исчезновении вдовы Везинье и ее дочери. Полагали, что они ушли из поселка из-за обид. Но все удивлялись тому, что они не продали своего имущества, — даже кухонных принадлежностей. Осмотрели все колодцы, опасаясь, не бросились ли они туда. Произвели расспросы в соседних деревнях и по дорогам. Но так ничего и не могли открыть. Тогда-то добрые люди и стали говорить, что их унес дьявол. Все старухи округа в этом вскоре совершенно уверились.

В результате этих приготовлений у Викторина созрел твердый и продуманный план. Он не пропускал возможности являться чуть не каждый день в сад замка и старался завоевать расположение Кристины своей услужливостью. Это ему удалось. Как-то раз он увидел дочку сеньора днем, и при встрече она улыбнулась ему особенно любезно. Он последовал за ней, стараясь не казаться навязчивым. Не то нарочно, не то по невнимательности прекрасная Кристина уронила веер и продолжала свой путь. Викторин поднял веер и бросился за ней, чтобы его отдать. Но по пути он пять-шесть раз поднес его к губам, и Кристина заметила это. Она приняла от него веер с благосклонностью, так как в этот момент была одна, и обратилась к нему с расспросами. Она спросила, есть ли у него возлюбленная.

— Да, мадемуазель.

— Красива она?

— Как только что распустившаяся роза.

— И любит вас?.. О, несомненно, — прибавила она поспешно.

— Увы, нет, — сказал Викторин со вздохом.

— Значит, она ничего не понимает или очень горда.

— Да, мадемуазель, она горда, но у нее есть основание для этого: я — ничто рядом с ней.

— Это, значит, важная дама?

— И больше того, это сама красота. Даже король не был бы для нее слишком хорошей партией.

— Вы возбуждаете мое любопытство. Где же скрывается эта красавица?

— Среди лилий и роз. Она обитает в прекрасных местах, которые еще больше украшает своим присутствием.

— Вы, верно, читали романы, г-н Викторин?

— Да, я читал „Кира“, „Полександра“, „Клелию“, „Астрею“ и „Принцессу Клевскую“^{17}, которая мне особенно понравилась.

— Я догадалась об этом, слушая ваш разговор.

— Ах, мадемуазель, слишком много чести.

— Вам следует прочитать английские романы: „Памелу“, „Клариссу“, „Грандисона“^{18}.

— Их я не читал:.

— Я скажу Жюльене, чтобы она вам их дала. Но только не извольте стать Ловеласом^{19}.

— Раз вы мне это запрещаете, мадемуазель, уверяю вас, что я им не стану.

Кристина улыбнулась: так наивно Викторин сказал ей это. Но, дойдя до конца аллеи, она заметила своего отца, мать и нескольких близких друзей. Она покраснела из-за фамильярности, которую допустила в обращении с сыном фискального прокурора, и снова приняла свой неприступный, но все же очаровательный вид, сказав ему: „Прощайте, Викторин“.

Удаляясь, молодой человек поклонился компании, стараясь сделать это как можно изящнее. Но он чувствовал, что мужицкая неуклюжесть мешала ему в этом.

По субботам Виктории отправлялся на Неприступную гору, чтобы доставить продукты вдове Везинье и ее дочери (эти путешествия происходили по вечерам). Он приводил также в приличное состояние пещеру для того, чтобы поместить там Кристину. Он перенес туда разные вещи, которые получил в виде подарков от одного своего друга — щеголя. В первом припадке признательности тот подарил ему прекрасную кровать, кресла, столы, комод и даже софу, а также серебряную посуду, белье, платье и т. д. Когда все это было уже в пещере, он начал думать о вещах более серьезных. Южная площадка могла быть целиком засеяна и доставить пропитание для тридцати-сорока человек. У вдовы Везинье и ее дочери эта работа подвигалась крайне медленно, им нужен был помощник, а особенно нужны были лошади или быки. Викторин знал в своем селе одного бедного юношу, влюбленного в дочку богатого крестьянина, у которого тот работал пахарем и виноградарем. Однажды вечером он его похитил и перенес на Неприступную гору, предварительно поместив там трех лошадей, соху, зерно для посева и т. п. Бедняге, который его не узнал и также принял за дьявола, он обещал доставить его возлюбленную, при условии, что тот будет с ней хорошо обращаться. Он показал ему провизию, приказал распахать вместе с двумя женщинами поле и обещал появляться каждую неделю.

Викторин остерегался похищать дочку крестьянина, пока не убедился, что никто не подозревает, что случилось с батраком. Он должен был также ожидать благоприятного случая, чтобы захватить ее ночью, когда его никто не мог увидеть. Такие случаи бывали редки, поскольку ему требовался, по крайней мере, час, чтобы долететь от горы до своей деревни, а он не часто мог совершать подобные путешествия. Но, в конце концов, ему представился более благоприятный случай, чем он мог надеяться. Однажды вечером девушка оставила все свое белье и белье своей матери сушиться в саду. Викторин все это захватил: вместе с корсетами, юбками и т. п. На следующий день он снова вернулся и, заметив, что крестьянин прячется с ружьем в одном углу сада, его жена — в другом, а все его люди также рассеяны по саду, — стал разыскивать дочку. Она оказалась на пороге дома со светильником в руке. Он обрушился на девушку, пролетев дугой мимо порога. Она испустила слабый крик и потеряла сознание. Викторин доставил ее на Неприступную гору, где и оставил под надзором вдовы Везинье и батрака, приказав последнему под страхом смерти, не покушаться на нее до тех пор, пока он не найдет способа их поженить. Это доставило большую радость парню, так как он убедился, что унес его не дьявол, потому что дьявол может толкать только на дурные поступки. Так же полагала и вдова Везинье. Бедная Катос была крайне изумлена, когда, придя в чувство, увидела себя в объятиях Иоахима. Сколько он ее ни убеждал, что похитил ее не он, она ничему не желала верить и хотела вернуться к отцу, пока он ей не показал, что это невозможно и что они не могут оставить место своего пребывания.

Дело было осенью. Катос была также крайне удивлена, обнаружив здесь двух женщин, которых считали утонувшими в колодце. Втроем они помогали Иоахиму в его работах и засеяли достаточно земли, чтобы прокормить десять-двенадцать человек. Викторин часто к ним являлся, чтобы принести им провизию и поощрить к работе. Что касается Кристины, то он решил ожидать лета, чтобы ее похитить, если только не захотят ее выдать замуж раньше. Однако подходящих партий для нее пока не оказывалось. Поэтому у Викторина оставалось время, чтобы разукрасить помещение, которое он предназначал для царицы своих грез, и даже создать маленькое государство, королевой которого она должна была стать. Он перенес на Неприступную гору сапожника, парикмахершу, которая должна была служить горничной, швею, портного и кухарку. Затем, решив, что все эти люди могут желать друг друга, он доставил им однажды вечером священника, которого посвятил по дороге в свои намерения. Это духовное лицо предписало новым жителям Неприступной горы избрать взаимно друг друга, чтобы он мог их немедленно обвенчать. Батрак избрал свою Катос, сапожник — кухарку, портной — швею. Оставалась парикмахерша, которой Викторин обещал доставить скоро хорошего мужа.

Так шло время. Викторин попрежнему носил каждую ночь на Неприступную гору разные необходимые предметы. С удовольствием видел он, что его земледелец готовится снять большой урожай. Предшествующей весной он посадил на маленьком холмике виноградные лозы. Но в ожидании, пока они принесут плоды, у него хватило сил (настолько хороши были его рычаги) перенести на гору несколько полубоченков бургундского и других вин. Для того, чтобы иметь возможность посещать Неприступную гору, он делал вид, что разъезжает по окрестностям. Он улетал ночью, прилетал засветло, производил нужные закупки и увозил их следующей ночью, предварительно поместив с вечера в укромное место.

Наконец все было готово, чтобы принять Кристину. Урожай на Неприступной горе был: собран. Викторин только что закончил ветряную мельницу для помола зерна. Все необходимое было выстроено, и он решился, наконец, похитить свою возлюбленную. Счастливый случай позволил даже захватить целый чемодан с ее лучшими нарядами.

Кристина должна была отправиться в город. Дело происходило накануне отъезда. Карета стояла заложенной. Викторин в тот же вечер обследовал все. В течение ночи он похитил почти все, что принадлежало его возлюбленной, проделав в эту ночь два путешествия на Неприступную гору. Во время первого перелета он снес чемодан; а возвратившись, стал поджидать, когда Кристина выйдет из дома, чтобы садиться в карету. Это должно было произойти рано утром, потому что хотели прибыть в город к обеду. Ожидания не обманули его. Перед рассветом в замке Б-м-т все были на ногах. Луны не было. Было еще темно. Викторин, который имел уже столько опыта в похищении нужных ему лиц, предназначенных служить владычице его дум, недвижно царил над замком. Так орел с крючковатыми когтями поджидает ягненка, пасущегося, резвясь, на лугу. Наконец появилась Кристина. Впереди шла, освещая дорогу, горничная, а позади — отец, бранивший нерадивых слуг. Кристина осталась на пороге в то время, как отец и горничная спустились во двор. Момент был слишком благоприятен, чтобы им не воспользоваться. Викторин, направив вниз свой рулевой зонт, обрушился на прекрасную Кристину и похитил ее, пытаясь успокоить ее словами:

— Не бойтесь, божество души моей. Я обожаю вас. Не бойтесь ничего.

Но страх был сильнее. Кристина, чувствуя, что ее увлекает Какое-то чудовище, испустила протяжный крик и лишилась чувств. Отец услышал этот крик, так же, как шум полета Викторина, который ему показался шумом от разрушения части его замка.

— Ах, моя дочь раздавлена! — вскричал он.

И он бросился в ту сторону, откуда исходил крик. Пока он бежал, его светильник погас. Он позвал Кристину. Но Кристина не отвечала на его повторный зов. Сбежались слуги. Повсюду искали, — Кристины нигде не было. Пока продолжалась эта суматоха, начало рассветать. Думали, что теперь-то найдут то, что боялись увидеть, т. е. раздавленную Кристину. Но нигде не оказывалось ни малейшего ее следа: дочь сеньора исчезла. Какой удар для отца, обожавшего столь прекрасную и достойную дочь!

Тем временем Викторин плыл в воздухе, унося свою драгоценную добычу. Кристина продолжала оставаться в забытье, и поэтому ее обожатель спешил скорей прилететь на место, опасаясь, чтобы она, придя в чувство и увидя себя на такой высоте, не испытала слишком большого потрясения. Он достиг Неприступной горы как раз в тот момент, когда его прекрасная возлюбленная приоткрыла глаза. У него только хватило времени снять свои крылья и шлем, прежде чем вернуться к ней, чтобы ее успокоить.

— Где я, Викторин? — сказала юна. — Ах, как я счастлива видеть вас! Это, значит, вы освободили меня из когтей огромной птицы, которая меня уносила?.. Где мой отец, Викторин, где он?.. Как вы меня освободили?

— Увы, обожаемая Кристина, вы находитесь в убежище этой птицы. Но вам нечего бояться, пока я остаюсь при вас. Я сторожу вас все время после первого появления этого чудовища, и мне известно, куда оно переносит похищаемых им людей. Я однажды читал, что некий Дедал, желая спастись с острова Крита, сделал себе крылья. Будучи изобретательным, я тотчас же начал ломать голову над тем, как бы мне так же соорудить крылья, раз это возможно, чтобы следить за вашей безопасностью, летая в воздухе, как птица. К счастью, после многих неудачных попыток, мне это удалось. Этим утром я вышел из отцовского дома, чтобы засвидетельствовать вам, перед вашим отъездом, свое почтение. Я заметил огромную птицу и заподозрил, что она замышляет что-то недоброе. Я развернул свои бывшие наготове крылья и спрятался. Как только вы появились, мои опасения слишком быстро подтвердились. Огромная птица обрушилась на вас и похитила. Но я ее преследовал до этой горы, чтобы вырвать у нее добычу. Мы находимся на Неприступной горе. Птица оставила вас здесь и удалилась, несомненно на самое короткое время. Но я раскрыл тайну, как можно ее победить, и как только она вновь появится, я нападу на нее. Плохо лишь то, что сам я, правда, могу выйти отсюда, по мне никогда нельзя будет забрать вас вместе с собой. Поэтому я буду вынужден жить около вас, покуда вы будете здесь оставаться, и стану удаляться отсюда только по вашим приказаниям и на время, указанное вами. Вы ни в чем не будете испытывать здесь недостатка, прекрасная Кристина. Для меня явится законом исполнять все ваши желания.

Кристина оставалась полумертвой от страха в продолжение этого рассказа и была не в силах его прервать. Викторин умолял ее войти в грот, где она была бы в большей безопасности в случае возвращения большой птицы. Она согласилась на это из страха и, однако, была приятно удивлена, когда нашла там столь же удобное и разукрашенное помещение, как ее собственное. Викторин оставил ее там под предлогом, что ему нужно посмотреть, не возвращается ли птица и не может ли он вступить с ней в сражение. На самом деле он отправился, чтобы дать указания своим слугам и обязать их под страхом смерти хранить тайну. То представление, которое создалось у Кристины о ее похищении, изменило его план поведения. Вместо того, чтобы признаться ей в своей любви и испросить во имя ее прощение своему преступлению, он решил представиться ее защитником, завоевать мало-помалу ее сердце и стать ее мужем столько же по ее выбору, сколько по необходимости. Особенно подробно он обучил парикмахершу, которая должна была стать горничной. Она была толковая, а он обещал ей хорошего мужа за преданность. В то же время он убедил ее, что она не избежит его мести, если попытается его предать.

После того как были приняты все эта предосторожности, Викторин вымазался кровью нескольких голубей, которых убил к обеду, и, притворяясь взволнованным, явился к Кристине. Он уверил ее, что только что ранил и обратил в бегство большую птицу, но что не может поручиться, что она не прилетит снова, так как не знает, смертельны ли ее раны. Кристина успокоилась и выразила ему свою признательность. Он убедил ее немного подкрепиться в ожидании обеда. Тут появились горничная и кухарка и предложили Кристине свои услуги, так как они были ниже ее по положению и, без сомнения, предназначались большой птицей для ее обслуживания; именно с этой целью и были, очевидно, предварительно похищены. Явилась также Катос, вдова Везинье и ее дочь. Кристина легко узнала всех трех и заставила каждую в малейших подробностях рассказать, как их похитили. Подробности у всех оказались одинаковы.

Викторин в стороне подслушивал все, что говорилось, готовый появиться при малейшем проявлении нескромности. Но он имел основание остаться довольным. Он даже дал это заметить трем женщинам, когда появился снова. Затем, когда Кристина позавтракала, он пригласил ее отправиться на осмотр своих новых земель, — для того, чтобы вступить во владение ими, как объяснил он ей, тем более, что не было никаких оснований предполагать, что большая птица, только что раненая, осмелится вернуться так скоро. Прекрасная Кристина согласилась и приняла предложенную счастливым Викторином руку. Она бросалась при малейшем шуме в его объятия, как в надежное убежище. Она посетила обработанную южную площадку. Дело было осенью. Кроме посаженного винограда, у подножия утеса росли две-три крупные дикие лозы, на которых рос прекрасный виноград, потому, что в прошлом году Викторин подрезывал их и холил. Он поднял Кристину в своих нежных объятиях, чтобы она могла сама сорвать те гроздья, которые ей больше нравились. Потом он показал ей ручей и несколько диких коз, которых уже приручили и которые давали прекрасное молоко, потому что питались ароматной травой. Он провел ее далее к четырем ягнятам, которыми окотилась овца. Были там также две коровы и молодой теленок, кроме коня и рабочей лошади. Он показал ей и естественные ульи, сделанные пчелами в утесе, который покрыт был мхом и хорошо защищен от северных ветров. Он делал вид, что сам видит все это в первый раз, так же, как и она. Удовольствие от этого только удваивалось. Наконец, почувствовав аппетит, они вернулись в грот, чтобы пообедать. Обед показался Викторину восхитительным.

Не нужно думать, однако, что Кристина была спокойна. Слезы не переставали катиться из ее глаз, несмотря на заботливость молодого человека и ревностную услужливость горничной, которая нежно привязалась к ней с первого же дня. Она была безутешна и особенно испугалась, когда наступал вечер. Но ей так убедительно доказали, что, запершись, она будет в безопасности, что она решила лечь в постель. Викторин обещал ей остаться сторожить у дверей, вооруженный с ног до головы; горничная спала вместе с ней; другие обитатели Неприступной горы заняли входы в грот, давно приспособленные для них и весьма удобные. Все эти приготовления успокоили робкую Кристину. Она даже передала Викторину, что не потерпит, чтобы он подвергал опасности свою жизнь или свое здоровье, оставаясь на воздухе всю ночь, что она просит его беречь себя для нее, и т. п.

На следующий день Викторин подумал о развлечениях. Работы его людей были необременительны: повсюду, где каждый работает, остается время для удовольствий. К счастью, Кристина еще не видела города и знала только сельские развлечения, хотя и была дворянкой. Поэтому были отведены часы для музыки и танцев. Викторин раньше научился играть на скрипке и теперь был душой общества.

Незаметно слезы Кристины стали менее горькими, и ее печаль смягчилась, потому что вызывалась теперь скорей беспокойством за здоровье любимого отца, убитого отчаянием, чем ее собственной судьбой. Все окружавшие ее обожали; ей служил красивый юноша, который был ей небезразличен и которому, как она думала, она была обязана своей жизнью; где же она могла быть счастливее?

Она часто просила Викторина постараться долететь до ее отца, но он все оттягивал, ссылаясь на опасность со стороны большой птицы, которая, может быть, только и ожидает его отлучки, чтобы обрушиться на Неприступную гору и перенести Кристину в неведомые места. Этот мотив казался основательным. Тем не менее через шесть месяцев нежная Кристина уже не могла совладать с беспокойством по поводу своего отца и сильно изменилась. Викторин, который почти каждую ночь улетал с Неприступной горы, чтобы доставлять туда все необходимое, имел все сведения о добром сеньоре, но не мог ей рассказать. Однажды вечером они условились, что он улетит, когда стемнеет, так чтобы никто, даже горничная, не могла знать об этом, и отправится в замок Б-м-т, а она не будет выходить из грота до его возвращения. Он хотел сделать испытание. Для этого он, вместо того, чтобы улететь, спрятался в глубине грота, с целью удостовериться, может ли он положиться на свою возлюбленную или же на своих людей в случае, если она обратится к ним с расспросами. У него оказались все основания быть довольным. Никто не подозревал, что он улетел, потому что при его отлете всегда был слышен шум, который производили крылья, когда он поднимался (если только он не поднимался с одного удаленного утеса, — обстоятельство, которого никто не знал). На следующий день он явился к Кристине и заявил, что вернулся из замка Б-м-т. Это повергло в изумление население горы. Он рассказал ей все, что произошло там после ее похищения.

— Едва только вы были похищены, как ваш отец, который не мог подозревать истинной причины вашего исчезновения, распорядился повсюду вас искать. Поймите его изумление и скорбь, когда и при свете вас нигде не нашли ни живой, ни мертвой. Удивление еще усилилось, когда обнаружили, что исчезли также самые ценные ваши вещи вместе с чемоданом, который лежал в карете. Самые странные подозрения закрались в душу вашего отца, и его отчаяние сменилось яростью. Но это было к лучшему. Это-то его и спасло. Одновременно не замедлили вспомнить и обо мне. Я не могу быть в одно и то же время и здесь, и у моего отца. Поэтому мое исчезновение навело на мысль, что похитил вас я. Г-н де-Б-м-т возбудил против меня процесс. Я был присужден к повешению, и сейчас мое изображение висит на виселице на базарной площади в Гренобле. Это мне и помешало явиться к вашему отцу и сообщить ему о вашей участи. Я захватил с собой письменные принадлежности, и как-нибудь на-днях вы можете написать ему письмо. При первом благоприятном случае я снесу его и положу на большой балкон замка, чтобы ваш отец, выходящий всегда туда по утрам курить трубку, сразу нашел его. Этого нельзя сделать, однако, немедленно, потому что, по имеющимся у меня достоверным сведениям, большая птица кружит сейчас еще в окрестностях. Опускаясь на нашу гору, я заметил нового жителя, который мог быть сюда перенесен только птицей. Это очень красивый малый (при этом Викторин взглянул на горничную), он очень подойдет, я думаю, Кокоте, если большая птица сочтет полезным принести сюда также священника, чтобы обвенчать вашу горничную с этим новоприбывшим… Но я уклоняюсь ют того, что вы с нетерпением хотите узнать. Ваш отец здоров. Достаточно вам будет написать ему письмо, чтобы рассеять все его подозрения, и, точно изложив ему истину, заставить вынуть меня из петли. Лица, уже раньше похищенные большой птицей, убедят его в этом…

— О мой дорогой Викторин, — воскликнула Кристина, — этим похищениям мой отец никогда не хотел верить. Он всегда говорил, что это басни.

— Вот видите, прелестная Кристина.

— Да, это так, — ответила она со слезами.

— Умерьте вашу скорбь, приводящую меня в отчаяние, обожаемая владычица всех живущих здесь, или я не ручаюсь, что останусь жив.

— Я успокоюсь, — сказала она. — Но необходимо оправдать вас в глазах моего дорогого отца.

— Это будет не так трудно сделать, как вы думаете. Большая птица, в конце концов, будет замечена. Ее увидят столько людей, что сомневаться в ее существовании будет уже невозможно, и тогда ваше письмо произведет на вашего отца необходимый эффект.

— Вы меня утешаете, Викторин. Ах, сколь многим я вам обязана!

— Я весь в вашем распоряжении, прелестная Кристина, располагайте моей жизнью.

— Да, я располагала бы ею, если бы это было возможно; но это было бы для того… чтобы сделать вас счастливым.

При этих неожиданных словах Викторин бросился к ее ногам и, овладев рукой, которую она не отняла, стал покрывать ее горячими поцелуями.

— Встаньте, — сказала она ему наконец. — Вы здесь у меня один. Увы, что бы со мной стало без моего дорогого Викторина!

— Ах, я потрясен такой добротой… Если бы только я мог… Но сойти с этой горы невозможно. Все могущество короля Франции и сорок лет работ не могли бы нас снять отсюда; унести вас при помощи столь хрупкой машины, как мои крылья, значило бы подвергнуть нас риску разбиться вместе о скалу… Ах, как пройдут наши молодые годы!..

— Я сожалею только о ваших.

— А я оплакиваю вас одну.

Произнося эти слова, Викторин покрывал поцелуями руки Кристины, которая не пыталась их отнять. Правда, она была дочь сеньора, а Викторин — только сын фискального прокурора. Но на Неприступной горе он был королем, и Кристина хорошо понимала, что хотя повинуются ей одной, но только из-за него. Кроме того, гордость и предрассудки рождения теперь не поддерживались никакими свидетелями, поэтому они незаметно исчезали перед нежными чувствами, которые ей всегда внушал Викторин. Молодой человек чувствовал победу, но скрывал свою радость, выражая лишь безграничную преданность. Он не заявлял никаких претензий, и его горящие уста выражали его любовь только на белых ручках Кристины. Наконец она решила удалиться, однако без всяких проявлений гнева. Всю остальную часть дня она казалась совершенно спокойной и гуляла с Викторином и со своей горничной.

За несколько дней перед тем юный влюбленный открыл проход на летний луг. Это был очень узкий проход между двумя обрывами. Он скрыл, насколько возможно, опасные места под ветвями деревьев и провел туда Кристину, осторожно следя за каждым ее шагом и делая вид, что сам в первый раз видит это очаровательное место, которое, казалось, находилось в совершенно иных климатических условиях. Цветы и трава были там свежи, как весной, хотя дело было в июле. Кристина была восхищена открытием этого нового владения, куда на следующий день отправили пастись маленькое стадо овец и коров.

— Эта будет место нашего летнего отдыха, — сказал ей Викторин, — если небу будет угодно оставить нас здесь.

Тем временем Кристина не забывала о своем намерении написать отцу. Вот письмо, которое она наконец приготовила:

„Милостивый государь и дражайший отец! Больше всего в моем несчастье огорчает меня та скорбь, которую я вам причинила. Это угнетает меня больше всего остального с тех пор, как я была похищена большой птицей. Та же птица похитила еще раньше двух женщин, которых считали утонувшими, а также крестьянку Катос Деневр и батрака ее отца с несколькими другими лицами, разговоры о которых мы также слышали. Всех их я нашла здесь, дражайший отец: большая птица не причинила им никакого зла. Но было бы слишком много оснований опасаться за судьбу вашей дочери, для которой птица как будто и перенесла всех этих людей, если бы я, благодаря небу, не имела для своей защиты молодого Викторина. Этот превосходный юноша, которому вы обязаны, несомненно, сохранением моей жизни, давно уже подстерегал эту большую птицу. Благодаря своим замечательным способностям к механике, которыми одарило его небо, он нашел секрет изобретения крыльев и сумел последовать за большой птицей в ее убежище. Он явился туда почти вслед за мной, в день моего похищения, и с таким мужеством сражался с птицей, что сумел отогнать ее от Неприступной горы, куда она всех нас перенесла. Теперь мы живем здесь, не испытывая нужды. Меня здесь все почитают как верховную властительницу. Викторин — мой первый подданный, и я знаю, что ему я и обязана всем своим авторитетом. Поэтому вы не должны предаваться беспокойству, уважаемый и дорогой отец. Викторин умеет себя держать, и ваша дочь знает, к чему ее обязывает ее положение. Этот милый молодой человек один обладает способностью спускаться с Неприступной горы, и он делает это только для того, чтобы служить мне. Он и снесет вам это письмо. Умоляю вас, дорогой отец, положить ваш ответ на то же место, чтобы Викторин мог его взять. Он не осмеливается говорить с вами, ни даже показываться, поскольку знает, что его изображение несправедливо повешено, и ему вынесен приговор. Благоволите поэтому, дорогой отец, держать окна закрытыми и не подниматься на башню, откуда вы любите рассматривать в подзорную трубу окрестные селения. Иначе Викторин ни за что не решится подвергнуться опасности, чтобы взять ваш драгоценный ответ. С глубочайшим почтением, дражайший отец, остаюсь вашей нежной и покорной дочерью. Кристина де-Б-м-т“.

Окончив письмо к отцу, прелестная Кристина прочитала его Викторину, и он был очень польщен этим знаком доверия. Она запечатала письмо и передала Викторину, чтобы отнести его, как только представится удобный случай. Молодой человек, знавший, как нетерпеливы красавицы в своих желаниях, полетел следующей же ночью в замок Б-м-т. Бесполезно говорить, что страх быть открытым и задержанным помешал ему показаться ее отцу. Но, воспользовавшись письмом Кристины, он написал от себя письмо к своим родителям, где рассказал им примерно то же самое, только более искусно. Он оставил письмо для отца своей возлюбленной на балконе доброго сеньора, а письмо для своего отца — на подоконнике, у которого фискальный прокурор любил дышать каждое утро свежим воздухом для того, чтобы приобрести аппетит. Когда эти два дела были выполнены, он полетел в город, где жил священник, переженивший уже однажды его людей, и снова перенес его на Неприступную гору.

Проснувшись утром, Кристина увидела входящего Викторина.

— Ваши приказания выполнены, сударыня. В этот момент ваш отец, несомненно, читает ваше письмо.

— Ах, дорогой Викторин, как я вам признательна за вашу быстроту!

— Это еще не все, сударыня. Так как, когда я покидаю эту гору, сюда всегда прилетает большая птица, то и сейчас в нашем доме есть новости.

— Какие же?

— Среди нас священник, сударыня. Поэтому ваша горничная, которая имела время ближе познакомиться со своим возлюбленным и, по-видимому, его любит, может сегодня выйти за него замуж, если прелестная хозяйка ей это разрешит… Все будут здесь счастливы…

— Ах, Викторин, нам нужно задержать здесь этого священника: ведь мы уже давно лишены всяких церковных служб…

— Это счастливая идея. Но что, если огромная птица снова заберет его от нас, даже среди бела дня, как это уже один раз произошло?

— Вы правы, Викторин.

— Ах, сударыня, зачем я недостоин вас!

— Слушайте, Викторин, мы вполне серьезно должны остаться здесь на всю жизнь? Вы не хотите меня обмануть?

— Боже мой, сударыня, к сожалению, это так, к несчастью для вас; что же касается меня, то я счастлив всюду, где находитесь вы.

— В таком случае, Викторин…

— Говорите, сударыня. Ах, если бы я был равный вам, вам не пришлось бы объясняться первой! Но почтение вечно смыкает мне уста… Будьте, однако, уверены, сударыня, что во мне вы всегда найдете столь же покорного, как и нежного возлюбленного… Создайте мое счастье, и я почти осмелюсь отвечать за ваше.

— Но, Викторин, что скажет мой отец?

— Мы его переубедим, сударыня. Я никогда не появлюсь перед ним, пока не совершу замечательных подвигов и не заслужу награды государства благодаря своему искусству летать. И, как знать, может быть, тогда я найду даже какое-либо средство освободить вас с помощью какого-нибудь могущественного короля из этого плена. Решайте же мою судьбу, обожаемая Кристина.

— Я не могу сомневаться в вашей искренности — сказала красавица, видя его у своих ног, — я ведь знаю, что не только обязана вам всем, но и нахожусь здесь в полной вашей власти и властвую здесь только благодаря вашему благородству. Вы являетесь королем этого маленького общества, значит, вы — господин. Располагайте сами моей судьбой.

— Я, сударыня? Ах, скорей тысячу раз остаться навеки несчастным! Мне распоряжаться моей владычицей? Мне, который отдаст всю жизнь, славу и счастье за то, чтобы зависеть только от нее. Подождем, сударыня, и если злой рок хочет, чтобы птица унесла священника, я сумею страдать, не жалуясь, хотя бы всю жизнь.

— Как, — сказала растроганная Кристина, — вы не понимаете, что означают слова девушки, которая вручает вам свою судьбу? Хорошо, я сама отдаюсь моему благодетелю, моему другу. Вы можете сказать священнику…

Викторин был у ее ног. Радостные слезы текли по его щекам. Он в упоении целовал руки Кристины. Наконец, поднявшись по ее приказу, он осмелился поцеловать ее. Получив этот первый залог своего блаженства, он в восторге побежал к священнику и сделал все распоряжения для свадьбы. Покрытый цветами утес служил алтарем. Священник выбрал из предоставленных ему одежд все, что сколько-нибудь походило на священное облачение. Он совершил церковный обряд, и Викторин соединился, наконец, с прекрасной Кристиной, дочерью своего сеньора, которую он так долго, так почтительно и так нежно любил.

Все это произошло так быстро, что Кристине только позже пришла в голову весьма естественная мысль, что следовало бы предварительно известить отца и подождать его благословения. Но ее муж постарался успокоить Эти сомнения жаром своих объятий. А чтобы показать, что женитьба не ослабила его внимательности к жене, он в следующую же ночь отправился за ответом отца Кристины. Он решил принять всевозможные меры предосторожности и хорошо сделал: без этого он погиб бы, а вместе с ним прекрасная Кристина, потому что ее никогда не могли бы снять с Неприступной горы, а те люди, которые там жили, не боясь больше Викторина, которого они считали колдуном, не замедлили бы освободиться от ига подчинения, и бог знает, как развернулись бы события в маленькой колонии.

Итак, Викторин летел на очень большой высоте, внимательно обследуя все вокруг и приближаясь бесшумно, мягкими и осторожными взмахами крыльев. Он заметил, что добрый сеньор и его люди скрывались в темноте на расстоянии ружейного выстрела от балкона. Они намеревались, очевидно, стрелять одновременно, и Викторину не избежать бы пули. Они разошлись только на рассвете. Викторин воспользовался этим, чтобы захватить письмо, которое лежало на балконе. Сеньор услышал произведенный шум и почти тотчас же подбежал к окну, но летающий человек уже удалился. Сеньор выстрелил наудачу из своей двустволки, и пули пролетели так близко, что Викторин слышал их свист. Он решил не подвергать себя больше опасности из-за письма, и с его доводами согласилась Кристина, которой он теперь в качестве мужа стал дороже, чем когда бы то ни было.

На Неприступную гору он явился уже днем. Поэтому его видело в воздухе много лиц, шедших в деревню, или путешествовавших. С тех пор в Дофине только и говорили, что об огромной птице, похищающей девушек, и она стала знаменита. Находились даже люди, которые утверждали, будто видели ее так близко, что могут указать точные размеры птицы: сто футов от одного конца крыльев до другого. Ей приписывали крючковатый клюв, большой и длинный, как хобот слона, и т. д.

Все обитатели Неприступной горы прониклись почтением, видя, как их господин летел по воздуху. Он, однако, не счел возможным спуститься среди них. У него были для этого свои основания: решив по просьбе Кристины задержать на горе священника, он нес ему домоправительницу. На обратном пути он заметил на большой Лионской дороге одинокую девушку. Она шла из одной деревни в другую на работу: это была швея. Видя возможность захватить ее, не подвергаясь опасности, и предвкушая, как толпы крестьян и путешественников, двигавшиеся по дороге впереди и позади нее, станут свидетелями этого чуда, он обрушился на нее быстрым, как молния, дугообразным полетом и похитил ее. Он имел удовольствие слышать, как кричали крестьяне, чтобы заставить его выпустить добычу, принимая его за хищную птицу. Он доставил лишившуюся чувств девушку на летний луг и, сняв свои крылья, вернулся к ней, чтобы помочь ей придти в себя. Он успокоил ее, рассказав, что обратил в бегство огромную птицу, а потом повел на другую сторону скалы и представил своей жене. Мы знаем, что для него было в высшей степени важно, чтобы Кристина не подозревала, что ее муж может носить такие тяжести, иначе бы у нее возникли против него подозрения и, во всяком случае, она захотела бы отправиться посмотреть своего отца. Все благополучие Викторина было бы тогда разрушено. Но священник, как и некоторые другие обитатели Неприступной горы, которые были в курсе дела, остерегались говорить; они считали Викторина могущественным волшебником, от которого не может быть тайны.

Когда все разошлись и маленькая домоправительница была передана священнику, который увел ее в свой грот, Викторин, оставшись наедине со своей супругой, рассказал ей об опасностях, которым он подвергался. Затем он вручил ей письмо ее отца, в котором значилось:

„Если бы я не был уверен, дорогая моя дочь, что вас принудили написать это письмо, я бы подумал, что вы решили меня обмануть неправдоподобными баснями и сказками. Всем известно, что Неприступная гора необитаема и не может быть обитаемой. Правда, некоторые охотники утверждали, что видели там диких коз, но их опровергли другие. Я полагаю поэтому, что ваш похититель, предатель Викторин, держит вас в каком-нибудь пустынном месте или в каком-нибудь воровском притоне, и судьба ваша должна быть весьма плачевна, раз она зависит от подобного негодяя. Это разрывает мне сердце. Больше всего я хотел бы, чтобы вы не получили этого письма, потому что я решил подстеречь злодея и захватить его живым или мертвым. Как бы мало ему ни оставалось жить после того, как он будет подстрелен мною или моими людьми, мы заставим его указать, где вы находитесь, и я освобожу вас. О, мое дорогое дитя! Для того ли я тебя воспитывал, чтобы этот подлый мужик, быть может… Эта мысль повергает меня в отчаяние. Здешние простаки считают его волшебником. Что до меня, то я уверен, что это только злодей, но очень хитрый. Прощай, бедная моя Кристина. Если ты получишь это письмо (на что я почти не надеюсь), подумай о необходимости сохранить чистоту нашей крови, даже ценой своей жизни… Целую тебя, дорогая дочь. Подавленный скорбью твой несчастный отец Аннибал де-Б-м-т.

P. S. Что касается тебя, презренный злодей Викторин, если ты ускользнешь от меня этой ночью, знай, что рано или поздно небесное правосудие отдаст тебя в мои руки. Обещаю тебе тогда быструю и хорошую кару… Если только немедленно не образумишься и не вернешь мне моей дочери“.

Кристина была очень взволнована этим письмом. Но она немного успокоилась, подумав, что ее отец ошибается в Викторине, как и во всем прочем. Поэтому, поплакав, она нашла успокоение в объятиях своего мужа.

Бесполезно распространяться, как провела она несколько лет в этом очаровательном месте. Ее обожали там все, столько же за ее доброту, (ничто не придает так доброты, как несчастье), сколько благодаря авторитету ее мужа. У нее родилось трое детей: два мальчика и одна девочка. Она сама их выкормила и воспитала и нашла в их ласках новое счастье. Правда и то, что они были прелестны. И кроме того, никакая мать не будет так нежна к своим детям и так счастлива ими, как жена, обожаемая своим мужем. Викторин с годами не охладевал к ней, а напротив, с каждым днем становился все нежнее. Иногда он говорил своей супруге:

— Я сейчас больше проявляю свои чувства, моя дорогая, потому что знаю, что вы теперь скорее припишете мои ласки истинной и почтительной нежности, чем вначале. Я жду, что со временем вам откроется вся сила бессмертного чувства, которая привязывает меня к вам. И в то время, как блаженство других мужей идет с течением времени на убыль, мое, наоборот, беспрерывно возрастает.

Растроганная Кристина обнимала своего мужа и со своей стороны старалась, как могла, показать ему, насколько она с ним счастлива.

— Ах, мой дорогой муж, — говорила она ему, — сколь бессмысленны мнимые различия в званиях! Ведь счастье меня ожидало лишь с тобой. Однако ни я, ни мой отец, который всегда желал сделать меня счастливой, никогда не вступили бы на этот путь. Нужны были совершенно невероятные события, чтобы это произошло. Сейчас ты мне настолько дорог, что, как бы мне ни хотелось получить новости о моем отце, я ни за что на свете не решилась бы подвергнуть тебя опасности. Что бы сталось со мной без тебя? Да, дорогой мой муж, я благословляю свою судьбу. Но, повторяю, чего только не понадобилось, чтобы она свершилась!

— Для этого нужна была только любовь, прелестная супруга, — сказал ей, наконец, однажды Викторин. — Зачем мне хранить от вас тайну, спутница моей жизни, друг мой? Ах, я давно бы уже не имел никаких тайн, если бы не боялся уменьшить ваше благополучие. Прежде чем открыть мой секрет, я ожидал, чтобы наши прелестные дети, этот залог нашей взаимной нежности, подросли и оказались в состоянии защитить своего отца.

— Что же, в конце концов, ты хочешь мне поведать, мой друг?

— Что все сделала моя любовь. Любовь заставила меня изобрести крылья, на которых я летаю. Единственным мотивом изобретения было желание обладать вами. Большой птицы не существует. Похитил вас я… И сейчас, когда вы знаете все, обожаемая Кристина, возненавидьте, если можете, отца этих прелестных детей.

И он стал на колени.

— Нет, нет, дорогой муж, я не возненавижу тебя. Напротив, я тебя полюблю еще больше… Ах, сколько стало ясным для меня в этот миг! Значит, это ты доставил сюда столько людей, чтобы создать для меня маленькое государство и сделать меня властительницей. Чья любовь когда-нибудь равнялась твоей?.. Но, дорогой супруг, ты правильно поступил, выждав, чтобы время доказало мне твое постоянство и чистоту раньше, чем сделать мне это признание. Сладко не сомневаться, что тебя любят ради тебя самой, а не вследствие фривольного и преходящего увлечения. Смотрите, дорогие дети, я люблю вашего отца, и сегодня даже больше, чем когда бы то ни было. Он заставляет меня и вас любить больше, а его тоже я люблю сильнее из-за вас.

После этих нежных излияний Кристина, успокоившись, заставила мужа рассказать ей все подробности его поведения. Он не забыл рассказать о своих частых ночных полетах, которые ему приходилось предпринимать, чтобы добыть вещи, необходимые для Неприступной горы. Кристина была тронута тем, что ради нее он приложил столько стараний. А когда он рассказал об опасностях, которым подвергался для того, чтобы получить ответ ее отца, испуганная Кристина подтвердила свое обещание не требовать от него больше возвращения в замок.

— Теперь, дорогая жена, — прибавил он, — у меня возник новый проект, который я сейчас тебе изложу и который будет осуществлен, как только ты на это согласишься. Это — наше единственное средство с честью выйти отсюда и возобновить отношения с твоим отцом. Наш король сейчас воюет с англичанами^{20}. Я предполагаю отправиться к нему и предложить свои услуги, которые могут быть очень полезны, и когда я буду иметь счастье сделать для него что-нибудь существенное, я потребую в виде награды тебя. С рекомендацией самого короля твой отец почтет за честь принять меня в зятья. Мое дворянство будет дворянством наилучшего вида, потому что оно будет получено за заслуги перед государством. Увидишь, как мы будем счастливы! Я добьюсь от короля; уступки мне этой горы, и она станет твоей летней резиденцией. Мы украсим ее…

Кристина прервала своего мужа поцелуями. Она бросилась ему в объятия и наговорила ему тысячи нежностей. Однако, вспомнив о необходимости разлуки и об опасностях, которым; ее муж может подвергнуться, она заставила его подтвердить обещание, что он отправится только тогда, когда она сама того пожелает. Когда это было условлено, супруги вышли с детьми из грота и отправились на небольшую прогулку, самую приятную из всех, которые они когда-либо совершали. Они решили сохранять все в тайне от своих людей и, поскольку те были счастливы, не тревожить их.

В самом деле, все эти добрые люди, а именно крестьянин со своей Катос, сапожник с кухаркой, портной со швеей, парикмахер с горничной, вдова Везинье, ее дочь и муж, которого ей дал Викторин (это был прекрасный каменщик, здоровый парень из Лимузена), священник со своей молодой домоправительницей жили в довольстве и в развлечениях. Работы было мало, удовольствий же много. Местопребывание было прекрасное, воздух великолепный, пища хорошая. Садоводство и даже виноградарство были скорее развлечением, но избавляли в то же время жителей от упреков, которые мог бы сделать им крестьянин. Со своей стороны все другие заботились об этом последнем, которому приходилось работать больше всех. Его снабжали молочными продуктами, фруктами, салатом, который он очень любил, яйцами и особенно вином, как только стали его выделывать. У каждой пары были прехорошенькие дети и в довольно большом числе. Вся эта детвора развлекала своих родителей, которые с восхищением наблюдали за их шалостями. Добрый священник также был весьма доволен своей домоправительницей. Между ними установились интимные отношения, и так как на Неприступной горе не существовало завистников, то никто не усматривал в этом ничего дурного. Даже вдова Везинье была счастлива. Викторин сделал ее помощницей домоправительницы кюре, и это создало ей известное положение.

Какая восхитительная республика. Значит ли это, что должно быть мало людей, чтобы они были счастливы^[21]. На Неприступной горе не было никаких пороков, и господствовали все добродетели: братская дружба, взаимная поддержка, ревностный труд, любовь, уступчивость. Все были столь же дороги для других, как и для самих себя. Малейшее недомогание одного человека вызывало тревогу всего общества. Детей одинаково любили. Они принадлежали всем, и однакоже, их любили, как любят своего единственного ребенка. Легко понять, что там не могло существовать корысти и никакого другого порока. Пороки были бы там безумием. Никогда, никогда человек не порочен, если только социальный режим не настолько плох, что порок является преимуществом… О, законодатели! Глупцы, желающие сделать других мудрыми, как часто вы заслуживаете наше презрение!.. Добродетель на Неприступной горе была, в конце концов, вполне естественна. Всякое общество, достаточно ограниченное, чтобы все были равны друг другу, друг друга знали и друг в друге нуждались, неизбежно счастливо и добродетельно. В этом корень вопроса, но я не знаю, обнаружил ли это хотя один моралист.

Срок отъезда Викторина всецело зависел от Кристины. Она горела желанием, чтобы ее муж прославился, но дрожала при одной мысли о расставании. Тысячи опасностей открывались ее испуганному воображению, и она все его удерживала. Викторин, со своей стороны, не очень торопился удалиться от супруги, которую обожал. Он не очень энергично старался рассеивать ее страхи и довольствовался тем, что проявлял постоянную готовность исполнить все, что она пожелает. В ожидании он руководил своим маленьким государством и заботился о его счастье.

Так продолжалось очень долго. Через десять лет после своего признания, т. е. через шестнадцать лет после свадьбы и, по меньшей мере, через семнадцать лет пребывания на Неприступной горе, он все еще не отправился на завоевание славы. На счастливой горе можно было видеть уже прелестную молодежь. Викторин устроил там новую площадку, подобную той, которая была на юге. Новая была столь же велика, но помещалась ярусом ниже. Посередине было маленькое озеро. Он решил обработать эту площадку, сам взявшись за дело, и все последовали его примеру. На следующий год он поселил там две юные пары, для которых оказалось достаточно земли, чтобы они могли жить в достатке. Между двумя поселениями он проложил удобную дорогу, взорвав порохом один утес^[22]. Вся его семья и другие жители присутствовали при этой операции, но наблюдали ее из безопасного убежища в пещере. Только Викторин парил в воздухе с фитилем в руке и легко избежал опасности. Он развел в озере рыб, что послужило большим подспорьем колонии, прокармливая ее некоторую часть года.

Необходимые для колонии закупки производились следующим образом. Викторин улетал с Неприступной горы ночью перед рассветом и опускался в лесу, недалеко от большого города. Там он открыл между двумя утесами надежное убежище, в котором оставлял свои крылья. Затем, переодевшись в платье крестьянина, он отправлялся за покупками в город, где проводил день, а к ночи возвращался в лес, откуда улетал обратно со своей ношей. Заметьте, что если бы кто-нибудь и обнаружил его крылья, то не мог бы ими воспользоваться, потому что рычаги он уносил всегда в кармане. Таким образом, при любой случайности он легко мог смастерить другие крылья в течение одной ночи.

Но необходимо еще разъяснить, как он доставал деньги. Я уже сказал, что на Неприступной горе работали. Сапожник, портной, молодежь — все были заняты и излишки своей продукции передавали Викторину, который в обмен выдавал недостававшие им предметы комфорта. Даже добрый церковник сочинял духовные песнопения и благочестивые романы, вроде романов отца Марена^{21}, и Викторин продавал их лионские книготорговцам, которые принимали его за нового мэтра Адама из Невера^{22}. Парикмахерша изобретала прекраснейшие головные уборы и наиболее идущие к лицам дам прически, вроде сложных нынешних мод. Две швеи изобрели множество элегантных дамских нарядов. Викторин разнес их по всему королевству, и хороший вкус там так привился, что с недавнего времени снова царит в Париже. Дело в том, что воздух на Неприступной горе настолько чист, что головы там становятся крайне изобретательными. Сам Викторин строил множество любопытных и полезных машин. Достав инструменты, он без всякого руководства превратился в одного из самых искусных часовщиков в Европе. Он смастерил морские часы, самые прекрасные и самые точные из всех существующих. Он полетел в Лондон, чтобы их продать, но позже очень в этом раскаивался. Человек, купивший часы, воспользовался этим прекрасным изобретением, чтобы создать себе славу в ущерб нашим мастерам; но я восстанавливаю здесь истину, возвращая честь этого изобретения французской нации. Вы видите, что Викторин не должен был чувствовать недостатка в деньгах. На основании изложенного я готов поверить, что первыми монархами были купцы, механики, искусные люди, которых стали уважать за их богатство и пользу для общества.

Тем временем дети правителей Неприступной горы подрастали. Им было на два года меньше, чем той молодежи, которую только что поженили, т. е. от тринадцати до пятнадцати лет. Старший был красивый юноша, вылитый портрет своего деда, о котором часто говорила ему его мать. Младший напоминал Викторина и немного походил на Кристину, что делало его только еще более приятным. Этот ребенок проявлял блестящие способности к изобретениям. Что касается их дочери, то это была воплощенная Кристина в возрасте, когда была похищена своим будущим мужем. Эти прелестные существа были наделены множеством совершенств и доставляли своим родителям большую радость.

Однажды де-Б-м-т (это был старший сын, которому Викторин дал имя доброго сеньора, своего тестя) сказал своей матери:

— Мне кажется, дорогая мамаша, что если бы я увидел моего дедушку, я сумел бы его убедить, чтобы он простил моему отцу вину, которая собственно и не является виной, потому что она создала ваше благополучие, а этого, ведь, и хотел мой дед.

— Ты прав, сын мой. Но как к нему попасть?

— Я скажу папе, который может научить меня летать.

Кристина задрожала.

— Ради бога, не говори этого, сынок. Только твой отец во всем свете обладает достаточным искусством и ловкостью, чтобы летать.

Юная Софи присоединилась к матери:

— Ах, братец, ты упадешь!

Но маленький Александр (второй сын) стад улыбаться:

— Вот я-то уж не упал бы; и если бы отец захотел меня научить… увидишь, сестрица. И даже… Нет, я не скажу.

— Говори же, — сказала ему Кристина. — Что ты сделал?

— Дорогая мамочка, я тебя так люблю, что ничего не хочу скрывать от тебя. Я однажды видел папины крылья и сделал себе такие же, воспользовавшись его старыми. Хотите посмотреть, как я летаю? Я этим развлекаюсь, когда остаюсь один.

— Ах, сын мой, я запрещаю это.

— Постой, постой, мамочка, я буду летать совсем-совсем низко, вот вы посмотрите.

Кристина позволила это, решив запретить дальнейший полет, лишь только заметит малейшую опасность. Мальчик (ему было тринадцать лет) приладил крылья, привел в движение подъемный зонт и одним взмахом оказался на высоте деревьев. Его мать испустила пронзительный крик, но маленький храбрец, перейдя на горизонтальный полет, поймал голубя и поднес его ей. Полуиспуганная, полувосхищенная Кристина прижала шалуна к своей материнской груди, говоря ему:

— Я не хочу, чтобы ты больше пользовался крыльями, пока отец но научит тебя летать.

Что касается маленькой Софи, то она была в восторге и, не будь здесь матери, охотно просила бы брата повторить свой опыт.

Как только вернулся Викторин, ему рассказали рту историю. Он побледнел, потому что обожал детей, опять-таки прежде всего из-за жены.

— Покажи-ка крылья, сын мой.

Александр с торжествующим видом притащил их. Но отец не нашел в них предохранительного рычага, который он сам изобрел только после многих опытов, и, показав ему собственные крылья, сказал:

— Видишь, неблагоразумный мальчик, от чего зависела твоя жизнь? Если бы твой ремень перетерся, что стало бы тебя поддерживать? Правда, это хороший ремень, — прибавил он, видя, как испугалась Кристина, — но вы тоже виноваты, — обратился он к ней, — раз позволили подвергнуться опасности нашему сыну, который нам дороже нас самих…

Ребенок попросил прощения у отца и особенно у нежной матери и обещал никогда больше не поступать опрометчиво. Викторин немедленно заставил его смастерить предохранительный рычаг, дав ему несколько ремней и поясов, и на следующий день, когда рычаг был готов, позволил ему подняться на крыльях. Мальчик сделал это с такой смелостью, словно был настоящей птицей.

Викторин не думал до этого учить своих детей летать на крыльях, подобных его собственным. Даже больше того, он всегда тщательно старался скрыть от них свою тайну. Но, увидев, что она все равно открыта, он понял, что у него нет иного средства создать своей семье господствующее положение среди других жителей горы, кроме как наделив членов ее исключительной способностью летать по воздуху. Он поделился поэтому этой мыслью со своей семьей, подчеркнув, насколько важно, чтобы столь ценная тайна не подверглась разглашению. Со следующего же дня он занялся обучением своей жены и дочери. Александр сам дошел до всего так основательно, что он передал ему обучение брата, оставив за собой только наблюдение за первыми уроками, чтобы предотвратить возможность несчастного случая.

Через месяц вся семья владетеля Неприступной горы уже научилась пользоваться искусственными крыльями. Софи была почти так же отважна, как ее младший брат, и часто заставляла дрожать свою мать, которая, несмотря на все обучение, решалась подниматься в воздух только рядом с мужем.

Тут-то старший сын снова внес предложение отправиться к своему деду. Александр и Софи желали его сопровождать, но Викторин и Кристина высказались против. Они объяснили, что раньше следует выяснить намерения их деда и что, во всяком случае, легче будет освободить одного из них, если его задержат, как преступника, чем всех троих. Поэтому молодой де-Б-м-т отправился один. Он полетел лунной ночью под руководством отца и в сопровождении брата и сестры. Они вчетвером опустились в известном Викторину месте, куда в ту же ночь была приведена лошадь в богатой сбруе. Эта была роща неподалеку от замка. Викторин снял крылья со старшего сына, который был одет, как молодой дворянин, и, дав ему необходимые наставления, вернулся с двумя другими детьми на Неприступную гору, мучимый сильным беспокойством. Там они нашли Кристину всю в слезах и потратили немало усилий, чтобы ее успокоить. Увы, нет на свете совершенного счастья! Счастливую супругу, спокойно проживавшую на своей горе, ничто будто не должно было тревожить. Но у нее был отец, она хотела, примирившись с ним, стать еще более счастливой и теперь приносила жертву этой заманчивой надежде.

Между тем оставшийся в роще юный де-Б-м-т сел утром на свою прекрасную лошадь и поехал прямо в замок своего деда. Когда он подъезжал к воротам, отец Кристины как раз открыл балкон, на котором обычно курил трубку. Он заметил красивого всадника и поспешил сам выйти ему навстречу. Красота, молодость, черты лица, богатство его костюма и сбруи его коня удавили и странно взволновали старика.

— Добро пожаловать, милостивый государь, — сказал он ему, — я уверен, что вы можете привезти только добрые новости.

— Во всяком случае я желаю вам всех возможных благ, — ответил молодой человек.

Старик подал ему руку и провел в лучшие апартаменты замка. Там он усадил его и спросил, чего бы он хотел на завтрак. Юношу уже раньше предупредила мать, что в столовой ее отца висят семейные портреты, и, в частности, ее собственный между портретами ее родителей. Отвечая старому сеньору, что у него хороший аппетит и подбор блюд безразличен, он искал глазами эти портреты. У него осталось время рассмотреть их, пока его дед распоряжался относительно завтрака, и в тот момент, когда старик вернулся, он со слезами на глазах смотрел на портрет Кристины.

— Что с вами, юный кавалер? — спросил сеньор.

— Ах, милостивый государь, это портрет существа, которое мне очень дорого…

— Очень дорого?..

И старик, рассматривая, в свою очередь, лицо молодого гостя, сказал, вздрогнув:

— Это моя дочь.

— Это моя мать.

— Как, кто же вы?

— Признайте же свою кровь, милостивый государь. Я старший сын Кристины де-Б-м-т, и меня уверяли, что я похож на своего деда.

— Ах, дорогой сын мой!.. Но где же моя дочь? Кто ее муж?

— Вам незачем будет краснеть, милостивый государь, ибо она замужем за сувереном. И хотя его владения не слишком обширны, он там неограниченный повелитель и в то же время предмет любви и отец всех своих подданных.

— Сувереном?

— Да, дражайший отец. (Позвольте мне называть вас этим сладким именем.)

— О, сын мой!.. Да, я узнаю тебя. Ты — моя кровь, мой портрет. Я признал бы тебя, если бы ты был даже сыном Викторина.

— Дорогой сеньор и отец, я действительно его сын. Тем не менее то, что я вам сказал, вполне верно. И если вы пожелаете явиться во владения моего отца, я буду вас туда сопровождать. Вы найдете там дочь, которая дышит только вами. И хотя она совершенно счастлива в окружении своего мужа и детей, она находит, однако, что ей нехватает отца…

— У тебя есть братья и сестры?

— Один брат и сестра Софи де-Б-м-т. (Мы носим только ваше имя, — так пожелал отец.) Софи очаровательна. Вам покажется, что вы видите ее мать в то время, когда она была с вами. Они до такой степени схожи, что отец и мать говорят иногда, что, если бы они не так вас уважали, вас можно было бы похитить, погрузив в глубокий сон, а после пробуждения уверить, что все, что произошло, только сновидение. Для этого нужно было бы только представить вам Софи вместо Кристины, в том наряде, в котором дочь ваша была в день своего исчезновения.

— О, сын мой, как хотел бы я после твоих слов увидеть их всех! В конце концов, раз Викторин теперь суверен, будь то даже одного домишка, я не должен больше питать к нему неприязни, и его дружба делает мне честь. Позавтракаем и поедем сегодня же.

— Это возможно будет сделать только ночью, дорогой сеньор-дед. Отец, сопровождавший меня до соседней рощи, придет ночью встретиться со мной, и я передам ему о ваших великодушных намерениях относительно нас.

День прошел в развлечениях. Старый сеньор не уставал любоваться своим внуком. Под влиянием естественного побуждения предрассудки, старая ненависть, проекты мести — все уступило сладкому чувству родства. Поэтому он показал всем своим вассалам молодого де-Б-м-т под этим именем. Он хотел бы показать его в этом качестве всей вселенной. Вечером, однако, ему пришло в голову одно сомнение:

— Как поженились твои отец и мать?

— С благословения священника, который все еще живет у нас, милый папа.

— А, тогда я удовлетворен. Я дам свое согласие, как только их увижу, и этим все будет сказано.

Наконец наступила ночь. Беспокойство Викторина и Кристины за судьбу старшего сына заставило их отправиться под покровом темноты всей семьей к замку Б-м-т. Даже Кристина летела рядом с мужем. В полночь они прибыли. Их старший сын один ожидал их в роще. Как только он услышал шум их крыльев, он задрожал от радости, поднялся в воздух и закричал им:

— Хороший исход! (Это был условный пароль.) Идем в замок!

Они тотчас же полетели туда, и все пятеро опустились на большом балконе. Быстро сняли они крылья, и старший сын отправился к деду доложить об их прибытии.

Невозможно описать радость старого сеньора, когда он увидел свою дочь почти такой же молодой, какой она была, когда он ее потерял. Он не мог вымолвить ни слова и только прижимал ее к своей отцовской груди. Затем пришел черед Софи и юного Александра. Старик расплакался при виде Софи. Она напоминала, как две капли воды, Кристину Д-л-т-д’А, его жену, в то вредя, когда он на ней женился. После такой подготовки его сердце не могло устоять, когда он увидел Викторина на коленях, с опущенными глазами, в позе кающегося преступника. Он бросился обнимать его, называя своим зятем. Потом он с радостью выслушал все, что рассказала ему Кристина о том счастье, которым она была обязана своему супругу. Выслушав это, старый сеньор сказал:

— Пусть приведут ко мне моего нотариуса.

Он подтвердил замужество своей дочери и в том же акте объявил молодого де-Б-м-т, своего старшего внука, наследником всего своего состояния, хотя его зять и дочь указали ему, что они не нуждаются в деньгах.

Когда все было таким образом устроено, Викторин предложил своему тестю воспользоваться сумерками для того, чтобы отправиться в его владения.

— Охотно, дорогой зять, — вскричал старик. — Но какой каретой мы для этого воспользуемся?

— Тою же, которая привезла нас сюда, папа, — сказала Кристина.