Предисловие Яна Кристиана Смэтса

Когда полковник Рейц попросил, чтобы я написал предисловие к его книге воспоминаний об англо- бурской войне, я сначала колебался, поскольку не был уверен, могу ли я представлять читателю книгу, в которой я сам в некоторой степени фигурировал. Однако, во время чтении рукописи, я нашел, что я только вскользь упомянут в нескольких местах и не имею поэтому никакой причины не выполнить его просьбу.

Большое удовольствие и честь представить эту книгу читающей публике. Для меня это — замечательная книга, замечательная в ее простоте и реализме, ее спокойном напряжении и захватывающем интересе. Это — книга о бурской войне, которую я ждал в течение прошедших более чем двадцати пяти лет. Много книг было написано о бурской войне — книги, очень интересные и содержащие много ценных материалов для будущего историка; но требовалось что-то еще. Бурская война была не такой, как большинство других войн. Это была огромная трагедия в жизни народа, и ее общечеловеческий аспект намного превосходит чисто военный. Нужна была книга, которая поможет нам немного понять человеческую сторону этой эпической борьбы, борьбы между самым маленьким и самыми большим из народов.

Наконец, мы получили книгу, в которой все это есть. Нет никакой стратегии и совсем немного тактики в этом простом неприкрашенном рассказе. Идет война, но человеческая душа взрослеет не в ходе войны, а в результате приобретенного на ней опыта. Эта книга рассказывает простую правдивую историю того, что бурская война означала для одного из её участников. Полковник Рейц попал на войну подростком семнадцати лет, прошёл её до самого конца, и сразу после ее окончания написал эти воспоминания. Военных приключений выпало на его долю немало. Все, что пришлось ему пережить, он описал. Действительно, большая часть из того, что описано в этой книге с такой детской простотой, может показаться читателю почти невероятным. Но это — истинная история, и факты в ней часто преуменьшаются, а не преувеличиваются. Захватывающие происшествия, спасение, висевшее на волоске, настоящее безрассудство, опасности и трудности, через которые он прошёл, сами по себе таковы, что записки о них читаются как настоящий роман. Но есть здесь и нечто большее, чем рассказ о военных приключениях. Мы имеем не только незабываемую картину мобильной партизанской войны, но также и точное описание жизни бурских отрядов. Оно дается не в общих чертах, но с точки зрения конкретного человека. Читая книгу, мы прослеживаем истинную личную историю, которая часто является более странной, чем вымысел. Занимательность этой истории усиливается по мере того, как описание разворачивается от тяжелой кампании в Натале под руководством Боты, через партизанскую войну в Западном Трансваале, которой руководил де ла Рей, к кульминационному моменту похода под моим руководством в Капскую Колонию. Эти картины показывают нам внутреннюю правду войны. Мы видим, как под влиянием событий пробуждается в людях страстный патриотизм. Мы видим, как, под влиянием идеала — в данном случае идеала свободы — самые обычные люди становятся способными презреть любые опасности и выдержать любые страдания и лишения. И эффект тем более поразителен, что эта история настолько проста и объективна.

Эта книга является личным дневником. Но биография автора не заканчивается этой книгой. Бурский мальчик, который написал эту книгу, годы спустя стал мужчиной. Позвольте мне добавить несколько деталей, чтобы рассказать о нем. Мальчик оставил страну как непримиримый противник англичан после окончания бурской войны, поскольку он и его семья не хотели жить под британским флагом. Он перебрался на Мадагаскар, где эти воспоминания были написаны в интервалах между приступами малярии и многочисленными поездками. Там нашло его письмо от моей жены, которое уговаривало его вернуться и указывало ему на то обстоятельство, что он не лучше ее мужа, и если последний мог позволить себе служить своему народу под государственным флагом Соединенного Королевства, то, конечно, и его молодой друг мог бы сделать то же самое. Рейц возвратился и начал работать на свой народ. Он учился смотреть с точки зрения Боты на объединенный народ Южной Африки, для которого воспоминания о бурской войне больше не будут означать горечи, но станут источником богатого духовного опыта. Патриотизм бурского мальчика перерос в патриотизм жителя Южной Африки. И я помню ночь начала восстания в 1914 году, когда Рейц еще раз появился передо мной, на сей раз как беглец, не от британцев, а от его соотечественников в Свободном Государстве, которые подняли восстание. Так играет порой судьба простым человеком. Он выполнил свою обязанность, помог подавить восстание, а после этого служил в моем штабе во время немецкой Западной кампании, так же, как он делал это во время бурской войны; в немецкой Восточной кампании он занимал более высокую должность, командуя конным полком, и на более поздних стадиях Большой войны (Первой мировой) он командовал Первыми Королевскими Шотландскими Стрелками, одним из самых старых полков в британской Армии. Он был серьезно ранен в начале 1918 года, но возвратился во Францию вовремя, для того, чтобы командовать своим батальоном в жестоких сражениях, которые стали финалом большой драмы, и после перемирия, довел своих людей до Рейна.

После войны он принял активное участие в общественной жизни своей страны. Он был членом кабинета министров и все еще — членом парламента, и в этой должности он служит под моим руководством так же, как он делал в более суровые дни, из которых он пишет.

Эта книга — роман правды; но кроме этого — большой личный роман, и помимо того — еще более замечательный роман о Южной Африке, которому многое должно быть прощено за блестящее описание тяжелого периода существования нации, столь же трудного, как и тех, что выпадали на долю любой другой молодой нации.

Я.К. Смэтс Претория, 16-ого августа 1929 года

I. Последние мирные дни

Мы жили в Оранжевом Свободном Государстве.

Мой отец был председателем суда во время президентства Джона Бранда и впоследствии, в 1887, был сам избран президентом Республики.

Наш дом находился в Блумфонтейне, столице государства, и здесь росли мои братья и я. Нас было пятеро, двое старше и двое моложе меня, и мы вели приятную жизнь, похожую на ту, что и сейчас ведут некоторые ребята. Мы учились ездить верхом, стрелять, и плавать, как только начали ходить. В нашем распоряжении были пони местной породы, очень выносливые, и мы иногда уезжали на несколько недель, путешествуя по равнинам, живя охотой и рыбалкой. Такой жизнью мы иногда могли наслаждаться месяцами и возвращались домой, только когда она нам надоедала. Иногда мой отец взял нас с собой в длительные поездки в более отдаленные районы, где была богаче охота, мы дольше жили на биваках, и встречались с бурами, которые специально собирались для встречи с ним. Наша маленькая страна была образцовой. В ней не было никаких политических партий и до рейда Джеймсона в 1895 году не было вражды между голландцами и англичанами. Мы не имели никаких железных дорог, и шум внешнего мира достигал нас, но слабо, так, что мы были довольным сообществом, удаленным от побережья на сотни миль.

В 1894, когда мне было двенадцать лет, нас взяли в Европу. Это было замечательно для мальчиков, не покидавших пределов республики — проехать к берегу океана, пересечь океан на корабле, и увидеть большие толпы людей и города Старого Света. Мы попали прежде всего в Англию, где некоторое время провели в Лондоне, поражаясь вещам, которые нам пришлось увидеть. Отсюда мы направились в Амстердам, чтобы посетить старшую ветвь нашей семьи, которая осталась в Голландии, когда наши предки эмигрировали в Южную Африку. Глава старого семейства жил в доме на Хееренграфт; богатый человек, судя по тому, что он держал много слуг и на стенах его дома висели красивые картины.

Поскольку наша республика взяла своё название от Оранской династии, мой отец был хорошо принят Королевой Нидерландов, и нам была оказана большая честь. Затем, мы направились в Париж, чтобы встретиться с Казимиром-Перье, недавно избранным президентом Франции. Вместе с ним мы возложили венок на могилу Сади Карно, его предшественника, убитого анархистом в Лионе. Оттуда мы отправились в Брюссель, чтобы увидеть господина Джесслейна, нашего консула. Его дом стоял на рю де ла Бланшиссери, и он сказал нам, что это был тот самый дом, в котором герцогиня Ричмондская дала ее известный бал накануне Ватерлоо. Мы были представлены королю Леопольду, старику с крючковатым носом и длинной белой бородой, который протянул нам для приветствия только мизинец, возможно потому, что мы были гражданами республики.

Из Бельгии мы отправились в Гамбург, чтобы на корабле пересечь Северное море и попасть в Эдинбург, и оттуда посетить семью Катхартов в Эчендрайне на реке Доон. Мой отец изучал право в Шотландии, а мой дедушка до этого изучал сельское хозяйство, и они оба провели в Эчендрайне много времени, поэтому мой отец хотел, чтобы его сыновья в свою очередь продолжили традицию дружбы, которая в течение ста лет связала эти две семьи.

Мой дедушка впервые попал в Шотландию в 1816 году. Он встретил Вальтера Скотта, которому он привёз львиную шкуру, которую поэт Томас Прингл послал из Кейптауна, и он стал близок с известным писателем. Потом, много времени спустя, уже в Южной Африке, он любил рассказывать об их встречах и о банкете, на котором он присутствовал, когда Скотт впервые признал, что он был автором романа «Уорвели». И мой дедушка и мой отец возвратились в Южную Африку с глубокой любовью к Шотландии и шотландской литературе, и в нашем доме редкий вечер проходил без чтения Бернса или Скотта, так, чтобы мы чувствовали себя, как будто мы были среди своих.

От Эчендрайна мы направились в Лондон, чтобы встретить сэра Джорджа Грея, который, как губернатор Капской колонии, был другом моего отца за многие годы до этого. Мой отец имел обыкновение говорить, что, если бы англичане отправили большее количество таких людей, как он, в Южную Африку, наша история была бы более счастливой, и, хотя я был только мальчиком, а сэр Джордж Грей — стариком, он произвел глубокое впечатление и на меня — какой-то внутренней красотой, которую трудно описать словами, но которой я до сих пор не забыл.

Из Лондона мы приплыли в Южную Африку. По нашему возвращению мои братья и я были приняты нашими менее удачливыми приятелями как паломники, благополучно возвратившиеся из Мекки — столь опасным свершением казалась им наша поездка в те дни.

Мы снова вели нашу старую беззаботную жизнь, все не сознавая грозы, которая назревала из-за разногласий между белыми общинами в Трансваале.

Рейд Джеймсона еще не обострил положение, но угроза уже ощущалась. Президент Крюгер и командант-генерал Пит Жубер часто приезжали в Блумфонтейн с официальными визитами к моему отцу, и мы нетерпеливо расспрашивали их и слушали их истории про охоту и о войнах против туземцев и британцев, имевших место много лет назад.

Сэр Генри Лок, Губернатор Капской колонии, также посетил нас, как и Сесил Родс, большой краснолицый человек, который балагурил с нами, мальчиками, но на чьи политические цели мой отец смотрел искоса. Эти двое пробовали препятствовать Свободному Государству вступить в союз с Трансваалем, но они в этом не преуспели, и соглашение с президентом Крюгером было подписано. Мы согласились поддержать Трансвааль в случае войны с Англией, обещание, которое Свободное Государство лояльно выполнило.

Мои братья и я не понимали смысла всего происходящего, и жизнь продолжалась достаточно приятно, до того как в 1895 здоровье подвело моего отца и он должен был уйти в отставку. Мы переехали в Клермонт, тесный пригород Кейптауна, где нам очень не хватало наших лошадей и привычных просторов Северного Нагорья.

Когда мой отец поправился, мы обосновались в Трансваале, где он скоро стал Госсекретарем при президенте Поле Крюгере. Моего самого старшего брата, которому исполнилось девятнадцать, теперь послали в Европу, чтобы изучать право, а через некоторое время остальные были отправлены в школу в Блумфонтейне, где пробыли до середины 1899 года.

В течение нашего нахождения в Капской колонии имел место злополучный рейд Джеймсона, и мы нашли по нашему возвращению, что чувство неприязни между англичанами и голландцами возрастало; и даже в Свободном Государстве, где до настоящего времени оно было неизвестно, было так много неприязни, что люди открыто говорили о том, чтобы сбросить англичан в море, тогда как ранее таких мыслей ни у кого не было.

К июлю (1899 года) ситуация стала настолько серьезной, что мой отец велел нам ехать в Преторию, поскольку война с Англией казалась неизбежной. Мы попрощались с Блумфонтейном, городом, где мы родились и выросли и где провели такие счастливые дни, и отправились на север, оставляя позади нас мир детства. Впереди были годы опасностей, лишений и изгнания.

II. На грани войны

Когда мы прибыли в Преторию, ситуация достигла критической точки. Между Трансваалем и Великобританией происходил непрерывный обмен телеграммами ультимативного характера. Все они публиковались, и с каждой новой телеграммой напряжение возрастало. Столица Трансвааля стала вооруженным лагерем. Артиллерийские батареи провозились по улицам, коммандо из разных районов страны проезжали через город почти ежедневно, направляясь на границу с Наталем. С ближайших холмов, где сотни мужчин тренировались в стрельбе, доносился непрерывный треск. К побережью один за другим отправлялись поезда, переполненные беженцами, бегущими от надвигающейся бури, и все это происходило непрерывно.

Оглядываясь назад, я думаю, что война была неизбежна. Я не сомневаюсь, что британское правительство всячески обостряло ситуацию и было главным её виновником, но и Трансвааль также готовился к войне, и, судя по тому, что я видел в Претории в течение нескольких недель, которые предшествовали ультиматуму, я чувствую уверенность, что буры в любом случае настояли бы на разрыве.

Сам я не испытывал никакой ненависти к британцам; от стороны моего отца я был потомком голландских и французских гугенотов, а моя мать (скончавшаяся много лет назад) была чистокровной норвежкой с севера Капской колонии, таким образом во мне смешалась кровь многих народов. Все же, как любой житель Южной Африки, я должен был бороться за свою страну, и причины конфликта меня не сильно интересовали. Я смотрел на перспективу войны глазами юнца, предвкушая новые приключения, видя только её очарование, но не зная ничего об ужасе и страданиях.

Мне было семнадцать лет, и я был слишком молод, чтобы быть полноправным бюргером. Сам президент Крюгер решил этот вопрос. Однажды утром, когда я был в правительственном здании, я встретил его и моего отца в коридоре, и я сказал президенту, что в штабе фельдкорнета отказались записать меня на действительную военную службу. Старик смерил меня взглядом и прорычал: «Пит Жубер говорит, что англичан против нас — три к одному — Sal jij mij drie rooi-nekke leveг?» (Ты справишься один с тремя?) Я смело ответил: «Президент, если я подпущу их поближе, мне хватит и одного выстрела на троих». Он издал хриплое хихиканье, выразив свое отношение к моему тщеславию и, повернувшись к моему отцу, спросил его о моем возрасте. Услышав ответ, он сказал: «Хорошо, господин госсекретарь, мальчик должен пойти воевать — я сам начал воевать, когда был моложе его», и отвел меня прямо в соседнюю комнату коммандант-генерала, где Пит Жубер лично вручил мне новый карабин «Маузер» и нагрудный патронташ с боеприпасами, с которыми я возвратился домой довольный и гордый.

Я много раз видел президента в эти дни, поскольку имел обыкновение ходить с моим отцом в его дом в предместьях города, где они обсуждали государственные дела, пока я сидел, слушая их разговоры. Президент имел вид человека неотесанного, с невежественными манерами, и был самым некрасивым человеком, которого я когда-либо видел, но он имел сильнейшую харизму, которая производила впечатление на всех, с кем он общался. Он был религиозен в известной степени, и по воскресеньям он сам проповедовал в небольшой допперской церкви, которую он сам построил на другой стороне улицы, где я иногда слышал его.

Такова же была госпожа Крюгер, которую я часто видел с ведрами во дворе, поскольку она держала молочных коров и продавала молоко соседям. Как-то раз только она принесла нам кофе, в то время как мы рассматривали рисунок статуи ее мужа, которая должна была стоять на Церковной площади. Президента был изображен одетым как церковный староста в высокий цилиндр, и старая леди предложила, чтобы верх шляпы был вогнут и заполнен водой, чтобы птицы могли из нее пить. Мой отец и я от души посмеялись по пути домой над ее простотой, но согласились, что было приятно, что она об этом думала.

Я также знал Пита Жубера, коммандант-генерала, поскольку, кроме его посещений Блумфонтейна, его сын Ян и я были друзьями, и я иногда ходил с ним домой, чтобы поговорить о приближающейся войне, и его отец при этом присутствовал. Он был доброжелательным, действующим из лучших побуждений стариком, который сделал много хорошего в мелких кампаниях прошлого, но, как я мог понять, груз ответственности, которая легла на него сейчас, был для него слишком велик и казался ему не по силам.

Однажды днем он показал мне телеграмму, который получил от российского общества, предлагающего оборудовать госпиталь в случае войны, и когда я выразил мое удовольствие, то был удивлен, услышав, что он отказался от подарка. Он сказал: «Видите ли, мой мальчик, мы, буры, не цепляемся ха всякие новомодные идеи; наши средства из трав (bossie-middels) для нас достаточно хороши.» В другой раз, описывая празднества при открытии железнодорожной линии до залива Делагоа, которую он посетил как главнокомандующий, он сказал мне, что, когда португальцы в его честь устроили торжественный смотр войск численностью в тысячу человек, он спустился с трибуны, чтобы обменяться рукопожатием с каждыми из солдат. Я сам очень любил его, и его отношение ко мне всегда было добрым и отеческим, но я чувствовал, что он был непригоден командовать такой большой армией и очень жаль, что более молодой и энергичный человек не был назначен на его место в начале войны.

Шли дни, и в сентябре 1899 дела приняли такой оборот: британские войска двигались к западным границам Трансвааля и Свободного Государства, другие войска доставлялись морем, в то время как большие силы буров концентрировались на различных фронтах. Комитеты и депутации из Капской колонии до последней возможности предпринимали попытки предотвратить катастрофу войны, но было ясно, что жребий был брошен и что ни одна из сторон не была настроена к дальнейшему ведению переговоров.

Мой самый старший брат (его назвали Хьялмаром в честь норвежского дяди) был далеко в Европе, изучал право, и мой отец уже телеграфировал ему, чтобы он возвращался. Мой следующий брат, Жубер, названный в честь коммандант-генерала, был годом, старше, чем я, и хотя он также был слишком молод, чтобы получить права бюргера, он намеревался предложить свою кандидатуру для военной службы, но два младших брата должны были пока ходить в школу.

Жубер и я были готовы заранее. Наши лошади были в хорошем состоянии, и в наших седельных сумках лежало все необходимое. Мой брат имел прекрасную гнедую лошадь, а я — сильное небольшое пони породы басуто, и мы могли отправляться в любой момент.

Многие буры из разных дистриктов были уже мобилизованы, но до настоящего времени в Претории не было никакого движения. Наконец, пятого сентября, первая партия из города была сформирована, она должна была направиться к границе с Наталем. Как только мы об этом услышали мы взяли наши винтовки, привели наших лошадей из конюшни, в течение десяти минут оседлали и навьючили.

Мы сказали до свидания нашей мачехе и ее детям, поскольку мой отец за несколько лет до этого вступил в повторный брак, и поехали через город к зданию фольксраада, чтобы попрощаться с ним. Мы нашли его запершимся с президентом и членами Исполнительного совета, но мы вошли и, когда мы объяснили, почему мы приехали, все встали, чтобы пожать нам руки. Старый президент дал нам торжественное благословение, и мой отец, который не ожидал столь внезапного отъезда, еще раз попрощался с нами хриплым голосом и сказал, что он уверен, что мы сделаем все, что сможем.

От правительственных зданий мы доскакали до станции, где было очень оживленно. Сотни друзей и родственников приехали, чтобы посмотреть на это, но, несмотря на толпу на платформе и погрузку снаряжения и батарей, мы были в состоянии погрузить наших животных после того, как были погружены боеприпасы и остальное снаряжение.

Когда все было готово, поезд тронулся под звуки Трансваальского государственного гимна. Были восторженные приветствия и взмахи шляп и зонтиков теми, которые оставался позади, и мы были уже на пути к фронту. Что касается моего брата и меня, мы не были трансваальскими бюргерами, и при этом мы не были призваны на службу, но мы автоматически стали солдатами бурской армии на основании того, что забросили наше имущество в окно вагона и взобрались в вагон, немного зная о том, какие долгие и трудные последствия нас ожидают.

III. К границе

Нашим непосредственным начальником или фельдкорнетом, (таким было его звание), был г. Зидерберг, который ранее занимался перевозками грузов на фургонах, а рядовыми были главным образом молодые ребята, до этого работавшие на государственной службе, в юридических конторах или в магазинах в Претории. Немногие из них когда-либо видели войну или проходили военное обучение, но они были полны энтузиазма, и несмотря на тесноту и грубую пищу, мы вели себя как школьники.

После монотонной трехдневной поездки, часто прерываемой бесконечными остановками, мы достигли Салидспруйта, маленькой станции приблизительно в десяти милях от границы с Наталем, где мы наконец вышли из поезда. Большое число бюргеров из разных районов страны уже расположилось на равнине, с обеих сторон железнодорожной линии, и вельд вокруг был покрыт палатками и фургонами. Слева от дороги стоял большой шатер, над которым развевался четырехцветный флаг Трансвааля, что указывало на штаб генерала Жубера. И он и его жена прибыли туда одними из первых, и это было их традицией — она постоянно сопровождала мужа во всех его поездках.

Когда мы вывели из поезда наших лошадей и помогли сгрузить оружие, нам указали место, где мы должны были расположиться — туда мы и отправились. Мы спешились в высокой траве, и, после того как развели костры и приготовили ужин, провели наш первый вечер на открытом воздухе. В течение следующих десяти дней мы наслаждались нашим новым положением, как будто бы мы были на пикнике, а не в ожидании начала военных действий. Однажды вечером мой брат и я были приятно удивлены: в лагерь прибыл старый слуга нашей семьи, на его лице была улыбка от уха до уха от радости, что наконец-то он нашел нас. Его звали Чарли, он был внуком Мошеше, известного вождя басуто, Сколько я себя помню, он был нашим семейным слугой, сначала в Свободном Государстве и затем в Трансваале, куда он последовал за нами. Недавно он посещал Умбандине, короля свази, но, узнав, что должна начаться война, он сразу возвратился в Преторию, и мой отец послал его к нам. Это было просто замечательно, поскольку мы могли теперь переложить на него все заботы о кухне и лошадях, кроме того, он привел мне роскошную чалую лошадь, которую мой отец послал мне, поскольку боялся, что для моего пони мой вес будет великоват.

Каждое утро моему брату и мне приводили наших лошадей с пастбища и мы выезжали, чтобы посетить соседние лагеря, горя желанием увидеть все, что было можно. Мы видели поток новых людей, прибывающих ежедневно по железной дороге или едущих из соседних местностей, и наблюдали с бесконечным интересом длинные колонны заросших мужчин на косматых лошадях.

В конце недели, здесь собралось, должно быть, почти 15 000 всадников, готовых вторгнуться в Наталь, и мы были уверены, что ничто не могло нам помешать достичь моря.

Наша военная организация была простой. Каждый коммандо был разделен на две или больше группы — корнетства, которые, в свою очередь, подразделялись на капральства. Корнетство должно было состоять из 150–200 человек, а капральство номинально — из 25, но на этот счет не было никаких твердых правил и популярный фельдкорнет или капрал могли иметь под своим началом вдвое больше людей, чем непопулярный, поскольку бюргер сам мог выбрать, под чьим началом ему служить, и мог даже выбрать себе коммандо, даже если сам он был из другой местности или города.

В коммандо Претории мы разделились на капральства. Процесс разделения происходил стихийно: подбирались группы людей, ранее знакомых друг с другом, или жившие в одном районе, или предпочитавшие одинаковую еду. Так организовывались военные подразделения. Один из их числа избирался капралом, через которого передавались все распоряжения вышестоящего руководства. То же происходило и в других коммандо Снабжение людей продовольствием выглядело очень просто. Наш фельдкорнет знал, сколько людей находится под его началом, и по мере необходимости посылал группу на склад, который находился возле железной дороги. Продовольствие грузилось в фургон, который доставлял этот груз в расположение капральства. Там все сваливалось на землю и люди разбирали все привезенное. Мясо доставлялось в виде стада быков, которых резали по мере необходимости. Система была не очень экономной, но всем всего хватало и люди могли есть то, к чему привыкли дома. Лошади, одежда и оружие у каждого были свои и никто никакой компенсации за это не получал.

Начиная с рейда Джеймсона трансваальское правительство ввезло из Германии большое количество винтовок «Маузер», которые были проданы бюргерам по номинальной стоимости. Таким же образом было закуплено большое количество боеприпасов, так что коммандо были хорошо вооружены. Две республики мобилизовали примерно 60 000 — 70 000 всадников, они были сосредоточены на западной и восточной границах и ждали только команды, чтобы вторгнуться в Наталь и Капскую колонию. Эта большая сила, вооруженная современным оружием, была большой военной машиной и, будь у нее лучшие руководители, могла бы повернуть историю в другом направлении.

Сколько войск британцы имели в Южной Африке, я точно не знаю, но они постоянно подвозили подкрепления, и я думаю, что наши лидеры недооценили груз, который взвалили на себя.

Насколько нам было известно о Натале, самые близкие британские войска располагались в городе Данди, приблизительно на расстоянии в пятьдесят миль. Эти силы, как мы впоследствии выяснили, насчитывали примерно 7000 человек, и дальше на юг, в Ледисмите, было еще примерно 6–7 тысяч, но к ним постоянно прибывали подкрепления и трудно было сказать, сколько их на самом деле.

10-ого октября состоялся большой парад в честь дня рождения президента Крюгера. Наверное, в Южной Африке раньше никогда не собиралось больше мужчин в одном месте. Зрелище было замечательным — коммандо, одно за другим, строем проходили мимо коммандант-генерала, и каждый, в зависимости от своих понятий о военном приветствии, размахивал шляпой или винтовкой. После парада мы собрались вместе, и галопом поскакали на возвышенность, где под вышитым знаменем Трансвааля сидел на лошади Пит Жубер. Когда мы приблизились и остановились, он обратился к нам, привстав в седле. Я был зажат другими всадниками, и не смог быть достаточно близко, чтобы услышать то, что он говорил, но скоро все знали, что ультиматум (написанный и подписанный моим отцом), который послали британцам, давая им двадцать четыре часа на то, чтобы они отвели войска от границ Республики, был отвергнут, что означало объявление войны

Волнение, которое за этим последовало, было непередаваемым. Огромная толпа, стоя в стременах, кричала до хрипоты, и только после того, как коммандант-генерал и его свита, пробившись через толпу, удалились, все постепенно стихло и коммандо разошлись. Ликование затянулось до поздней ночи, и, сидя без дела у костра, обсуждая приближающуюся войну, мы слышали пение и крики из соседних лагерей до самого рассвета.

На следующий день Англия приняла вызов, и война началась. Снова повторилось вчерашнее волнение. Пламенные речи были произнесены, и генерал Жубер был принят с полным восторгом, когда он приехал в коммандо, чтобы лично обратиться ко всем собравшимся. Всем коммандо было приказано находиться в полной готовности, и был выдан рацион на пять дней, состоящий из сушеного мяса и другой еды. Летучие отряды должны были вторгнуться в Наталь, а весь обоз должен был быть оставлен на месте, так что мы с братом были обязаны послать нашего слугу-туземца в главный лагерь, где были оставлены все фургоны в ожидании дня, когда они смогут двигаться дальше.

Мой брат и я присоединились к нескольким друзьями из Саннисайда, пригорода Претории, в котором мы жили, и через несколько дней мы стали плохо сбитой большой толпой, стержнем которой были пять братьев Малерб. Мы выбрали Айзека Малерба, самого старшего из них, нашим капралом, и лучше этого человека я никогда не встречал. Скоро мы стали известны как капральство Айзека Малерба. Ему было приблизительно тридцать пять лет, он был смуглым, тихим и капризным, но мы доверились ему. Его братья тоже были храбрыми мужчинами, но он стоял на голову выше нас всех. После его смерти на Тугеле оказалось, что он был достаточно состоятелен и предусмотрительно оставил жене и двум маленьким дочерям хорошие средства.

Война была официально объявлена 11-ого октября. На рассвете утром 12-ого, собранные коммандос разъехались, и мы начали свой первый марш к границе.

Насколько глаз мог видеть, что равнина изобиловала всадниками, оружием, и рогатым скотом, все это упорно продвигалось к границе. Вид был великолепный, и я никогда не забуду того восторга, с которым я ехал на войну.

Все это закончилось трагедией, и я пишу об этом в чужой стране, но память о тех первых днях неизгладима.

IV. Мы вторгаемся в Наталь

Мы достигли пограничной деревни Фольксруст перед полуднем, и здесь задержались на день, расположившись лагерем возле памятника, воздвигнутого в ознаменование битвы при Маюбе, которое произошло на соседней горе в 1881 году.

Армию разделили, чтобы облегчить проход через гористую располагающуюся впереди местность. Часть коммандос Претории, приблизительно в 300 человек, была присоединена к большому отряду в 1 500 человек, которым командовал генерал Эрасмус, по прозвищу Марула, с его братом, коммандантом Эрасмусом по прозвищу Черный Шум, бывшим его заместителем.

Они были высокими, смуглыми мужчинами, одетыми в черных пальто для верховой езды, и полуцилиндрах, отделанных крепом. В подобном стиле одевались многие бурские офицеры, что фактически стало их отличительным признаком. Генерал Марула получил свое прозвище после недавней войны с туземцами в Северном Трансваале, в ходе которой он, как говорили, отдавал приказы из-за дерева марулы, а прозвище Черного Шума было данью его темному цвету лица и склочному характеру.

Несколько других отрядов, примерно равных нашему, были выделены из главных сил, и днем каждому из этих новых коммандо был назначен свой маршрут. Мы провели неприятную ночь под дождем. У нас не было ни палаток, ни пальто, так что мы сидели на термитниках, или ложились прямо в грязь — кто как смог. Это было нашим первым знакомством с реальными трудностями войны, и это несколько приглушило наш первоначальный энтузиазм к тому времени, когда на рассвете ливень прекратился. Когда стало достаточно светло, мы отправились в путь, дрожа от холода и голодные, поскольку все вокруг промокло и невозможно было развести костер.

Наша дорога лежала между высокими горами, и снова начался дождь, перешедший в ливень. Далеко справа и слева мы мельком увидели другие отряды, бредущие сквозь туман, также медленно передвигаясь по труднопроходимой местности. Мы не пересекали границу, но двигались параллельно ей, и, когда стемнело, мы остановились в мрачном месте, скоро растоптанном в болото множеством лошадей. Снова шел дождь всю ночь, и снова мы не могли развести костер, и пришлось утолить наш голод только бильтонгом из наших седельных сумок.

Это было первым серьезным испытанием, поскольку, в дополнение к дождю, холодный ветер дул со склонов Дракенсберга, через который мы шли. К счастью о прошлых неприятностях скоро забывают, и, когда к восходу солнца погода улучшилась, мы снова были в хорошем настроении, не думая о прошлой ночи.

После длинного перехода мы оказались на равнине, по которой, извиваясь, протекала река Буффало, с зелеными холмами и приятными долинами, за которой лежал Наталь. Все всадники остановились, и мы пристально глядели в полном молчании на землю обетованную. Генерал Марула, оценив ситуацию, повернул голову и произнес речь, говоря нам, что Наталь был наследием, которое было украдено у наших предков, и теперь должно быть отнято у узурпатора. Среди восторженных криков мы начали переходить реку вброд. На это потребовался почти час, и все это время приветствия и пение 'Volkslied' были непрерывны, и мы вошли в приветливою землю Наталя, полные надежды и отваги.

Как только мы перешли реку, мы развернулись на фронте в несколько миль, и так двигались дальше. Далеко, с обеих сторон, мы могли видеть, что другие отряды двигались в одном ряду с нами. Не было человека, который не полагал бы, что мы проедем так до самого побережья, но будущее было скрыто от нас, и мы не знали, как наша сила и энтузиазм будут растрачены в бессмысленных осадах и в удерживании бесполезных позиций, когда наше единственное спасение заключалось в быстром наступлении. Самые ближние к нам английские солдаты были все еще за много миль к югу от нас, так что все чувствовали себя совершенно спокойно, при том что проблем с фуражом, большие запасы которого были на окрестных фермах, не возникало.

В сумерках мы достигли холмов около поселка Ньюкасл, и здесь остановились, Наши лагерные костры, пылавшие вокруг, были похожи на огни большого города. Следующим утром мы двигались в колонах через улицы, некоторые из жителей, которые нам сочувствовали, махали руками, остальные смотрели на нас с угрюмым негодованием. Вне поселка мы остановились, чтобы позволить другим отрядам пройти, а затем, уже в сумраке, все коммандо начали долгий марш, который продолжался всю ночь, с одной остановкой, чтобы дать лошадям передохнуть.

С восходом солнца мы прошли в пределах пятнадцати миль от горы с плоской вершиной, за которой лежал город Данди и располагались самые близкие к нам английские силы.

Вопреки ожиданию, мы простояли большую часть дня и снова на закате поднялись, чтобы подготовиться к очередному ночному маршу. Коммандо к этому времени сблизились, и вся наша армия была собрана фактически в один кулак, что придавало нам храбрости. Генерал Жубер обошел нас в течение дня, и мы узнали от него, что он планировал окружить английские войска той же ночью. Генерал Марула, с 1 500 мужчинами, частью которых было коммандо Претории, должен был занять гору, которая господствовала над вражеским лагерем в Данди, в то время как другие силы должны были сомкнуть клещи на флангах и тылу. Настроение у всех было приподнятым, и даже сильный дождь, который пошел вскоре после нашего выступления, не смог его испортить. Ночь была черна, и наш маршрут проходил в основном по открытой грязной равнине, иногда прерываемой разными препятствиями, результатом чего был большой беспорядок, когда командо перемешивались друг с другом, но все же, марш был успешным, и к рассвету Марула смог отделить свое коммандо от других. Скоро при сете молний мы увидели крутой склон горы, возвышавшейся перед нами как стена, и был получен приказ начать подъем, потому что, как уже говорилось, с вершины этой горы английские позиции были как на ладони. Мы были почти уверены, что вершина горы занята врагом и по нам в любой момент откроют огонь, но, достигнув обширного плато, нашли его покинутым Это было так неожиданно, что в первый момент все растерялись, никто не знал, что делать дальше, и, поскольку было еще темно и дождь не прекращался, мы, дрожа от холода, ждали рассвета., С наступлением дня дождь прекратился, но вершину горы по-прежнему накрывал туман, и все выглядело настолько зыбким и призрачным, что мы пришли в большую растерянность, чем когда- либо прежде, и даже когда у Марулы спросили, что делать дальше, он просто стоял. глядя на туман и не знал, что сказать, Видимость в любом направлении не превышала пятидесяти ярдов, но мы без того знали, что английские позиции были прямо под нами, поскольку мы могли услышать приглушенные крики и грохот фургонов, и мы ожидали приказа идти в атаку к подошве горы. Но генерал Марула и его брат ничего не сделали и даже когда сын президента Крюгера Каспар, который служил с нами как частное лицо, и который на этот раз решил проявить инициативу, поднялся и попросил их, чтобы они повели нам на врага, Марула просто его прогнал.

Он, должно быть, знал что делает, потому что внезапно с той стороны началась сильная канонада, что заставило нас вскочить и с замиранием сердца слушать первые в этой войне звуки сражения.

Мы ничего не могли видеть, но рядом началось сражение, и время от времени сквозь рев пушек мы услышали стрельбу из винтовок и «максимов». По нам, однако, никто не стрелял, и мы не находили себе места по той причине, что рядом идет бой, а мы стоим здесь в роли наблюдателей, пока другие вступили в первый бой этой войны. Примерно через час все стихло — как потом мы узнали, англичане отбили атаку на холм Талана фрайхедского коммандо, которое понесло большие потери. К полудню немного прояснилось, в тумане появились просветы, и мы приблизились к кромке плато. Далеко внизу мы увидели отряд англичан численностью примерно в триста человек. Врага мы видели в первый раз, и наблюдали за ним с большим вниманием.

Как эта горстка людей оказалась в тылу бурской Армии, я не понял, но их положение было отчаянным, поскольку между ними и их главными силами находилось почти 15 000 всадников, и теперь, когда туман поднимался, их шанс пройти незамеченными исчез. Уже отдельные бурские стрелки появлялись из тумана, стреляя с седла и отгоняя солдат от их главных сил. Наши мужчины к этому времени собрались на обращенном вперед краю горы, надеясь заметить находившийся ниже английский лагерь, поэтому только некоторые заметили англичан на равнине у нас в тылу Среди них был наш капрал, Айзек Малерб, мой брат и я, и пять или шесть других мужчин из Претории. Увидев англичан, мы вскочили на лошадей и поскакали вниз по склону со всей возможной скоростью. Достигнув подножия, мы помчались по вельду вслед за английскими всадниками, ориентируясь на звуки выстрелов, потому что видеть преследуемых мы сейчас не могли — они скрылись среди низких холмов. Продолжая преследование, мы скоро достигли места действия.

Англичане достигли маленькой фермы и мы подоспели как раз вовремя, чтобы увидеть, как солдаты спрыгнули с лошадей, и побежали, чтобы спрятаться за стенами каменного крааля, в котором держали рогатый скот, и среди скал позади дома. Другие бюргеры собирались рядом, и скоро отряд был полностью окружен. Их фронт был пересечен руслом пересохшего ручья, и Айзек сразу повел нас туда. Это означало необходимость приближаться к врагу по открытой местности, и теперь, впервые в моей жизни, я собственными ушами услышал острое шипение винтовочных пуль, и впервые испытал действительно острые ощущения. Мои предыдущие представления относительно сражения были совсем не такими, действительность оказалась совершенно иной. Солдат не было видно,(за исключением случайно показавшегося шлема) — а фонтанчики пыли поднимались вокруг нас. Мы достигли русла, имея одного раненого, которого оставили вместе с лошадьми в русле, поднялись на берег и скоро сделали наши первые выстрелы в этой войне.

Англичане ответили, но они не были в состоянии уделить нам много внимания, поскольку к этому времени окружающая местность гудела как потревоженный улей. Буры прибывали со всех сторон, и конец был всего лишь вопросом времени. Через несколько минут орудие «Крезо» Трансваальской артиллерии подготовилось и открыло огонь. Самый первый снаряд обратил в паническое бегство всех лошадей отряда. Бедные перепуганные животные проскакали мимо нас, и мы вскочили на наших лошадей, чтобы отвлечь их, но должны были отступить, чтобы не быть растоптанными остальными. Я сумел удержаться на краю табуна, и, схватив за узду, остановил прекрасного черного жеребца. Любуясь своей добычей, я увидел, что белые флаги поднялись в краале и соседнем доме, и я поспешил присутствовать при сдаче. К тому времени, когда я добрался туда, солдаты сложили оружие и строились рядом с офицерами. Их командир, полковник Моллер, выглядел довольно удрученным, но рядовые, казалось, были более бодрыми. Офицеры и рядовые были одеты в униформу цвета хаки, вместо алой, которую я видел в Англии, и это несколько разочаровало меня, поскольку это, казалось, умаляло очарование войны; но хуже всего был вид мертвых солдат. Они были первыми людьми, которых я видел убитыми в бою; и их пепельные лица и открытые глаза стали для меня шоком, поскольку я считал смерть в сражении полной достоинства, но теперь я видел, что на это было ужасно рассмотреть. Я однако, был слишком возбужден из-за того, что принял участие в нашем первом успешном сражении, чтобы быть удрученным долгое время, и я наслаждался новыми впечатлениями — видеть захваченных пленных и разговаривать с теми из них, которые не отказывались поговорить. Оглядевшись в последний раз, те, кто был из Претории, вернулись на гору, где мы оставили остальную часть нашего коммандо, оставив раненого, чтобы ему оказали медицинскую помощь.

Темнота наступила прежде, чем мы достигли подножия горы, на которой находились наши люди, и снова начался сильный дождь, поэтому мы сделали остановку в пустынном сельском доме, и здесь провели ночь со всем возможным комфортом, пожалев наших компаньонов.

На рассвете дождь прекратился, и вскоре мы увидели, что отряд Марулы спускается с горы, поэтому мы вскочили на лошадей и поторопились присоединиться к ним, когда они спустились.

Люди замерзли, промокли и были голодны, и они смотрели с завистью на нашу сухую одежду и на трофеи в виде сабель и штыков, которые мы принесли с собой. Погода наконец улучшилась, и выглянуло солнце, которое стало пригревать, так что скоро все пришли в доброе расположение духа, несмотря на сообщение Марулы, который сказал, что окружение не удалось и английские силы из Данди ушли в Ледисмит. Когда его брат, Черный Шум, увидел лошадь, которую я захватил в предыдущий день, он заставил меня передать ее одному из его фельдкорнетов, лошадь которого захромала, и я был достаточно глуп, чтобы подчиниться, поскольку я все еще имел немного уважения к начальству, и это был последний раз, когда я видел свой трофей. Это было очень большой неудачей, потому что небольшой пони басуто, которого я использовал как вьючное животное, ночью куда-то ушел, и мы с братом остались без вьючной лошади, которая должна была нести наши припасы и вещи. Теперь наш путь лежал в город Данди. Поскольку Марула был не совсем уверен, что все англичане ушли, он послал патруль из десяти мужчин вперед, чтобы проверить это.

Мой брат и я были в одном отряде и, когда мы ехали вперед по подножию холма, видели, что примерно полдюжины английских солдат скачут от нас по склону, приблизительно в 500 ярдах. Мы кричали, чтобы они остановились, но поскольку они не обратили на это внимания, мы соскочили с коней и стали стрелять, сбив двоих солдат.

Другие после этого остановились, и, подъехав к ним, мы обнаружили, что один из двоих был мертв, а другой тяжело ранен. Остальные сказали нам, что они были на разведке и заблудились в дожде и тумане накануне, и с большим удивлением узнали, что их войска оставили Данди.

Мы оставили мертвеца лежать там, где он упал, и приказали, чтобы пленные отнесли их раненого товарища в город, и поскольку мы хотели прибыть туда первыми, мы оставили их и поехали дальше.

К этому времени люди Марулы также спешили в Данди, но мы их обогнали. Отстали они ненамного, и скоро 1 500 человек кричали на улицах, и вообще вели себя очень недисциплинированно. Офицеры пробовали навести порядок, но с нами нельзя было справиться, и мы разграбили магазины и жилые дома, и нанесли значительный ущерб до того, как командиры и фельдкорнеты смогли восстановить некоторое подобие порядка. Это делалось не ради наживы, поскольку все равно мы не могли много увезти, но общему порыву мы не смогли противиться. Нам с братом жаль было нашего пони, но мы нашли продукты, которых бы хватило для королевского банкета, и после того, как все эти дни мы питались одним вяленым мясом, смогли вознаградить себя за все лишения.

Кроме города, который был ограблен, был большой военный лагерь, стоящий в предместьях, и это тоже был целый город — с улицами из палаток, с большими запасами консервированного и другого продовольствия, и, зная, как плохо питались и были снабжены наши люди, я изумлялся не имеющим числа вещам, которые были у англичан. Были горы роскошных продуктов, удобных кроватей спальных мешков, и был даже спортивный зал и множество других вещей, слишком многочисленных, чтобы вспомнить их все.

Разграбление Данди было делом людей генерала Марулы, остальная часть бурских сил тем временем перемещались к востоку и к западу от города, преследуя английский гарнизон, который отступал к Ледисмиту.

В тот же день Марула сумела убедить своих людей возобновлять наступление, и его отряд отправился дальше, но двадцать человек из нашего коммандо были наугад выбраны им, чтобы остаться в тылу и предотвращать дальнейшие грабежи. Случайно ему на глаза попался и я и тоже был включен в этот отряд.

Старина, вероятно, подумал, что оказал мне добрую услугу, но я был совсем этому не рад, тем более, что мой брат ушел с остальной часть коммандо. После того, как они ушли, мы поискали вокруг одно из менее поврежденных зданий, поскольку мы понятия не имели, сколько времени нам предстоит здесь оставаться, и решили устроиться с удобствами. К вечеру я снова отправился в английский лагерь, чтобы взглянуть на него еще раз, и, обследуя лагерь, нашел полевой госпиталь, состоявший из нескольких палаток с красным крестом. Одна из палаток была большим шатром для раненных офицеров, и здесь я увидел генерала Пенна Симонса, командующего английскими войсками. Он был смертельно ранен, и медсестры сказали мне, что эту ночь он не переживет. На следующее утро я снова отправился в лагерь и встретил нескольких человек, несущих его тело, завернутое в одеяло, и я сопроводил их туда, где они похоронили его — позади небольшой английской часовни. Теперь, когда коммандо ушло, и нас оставляли в одиночестве, мы могли бы успокоиться и отдохнуть, но в тот же день взъерошенный всадник въехал в город с новостями о беде, которая случилась с йоханнесбуржцами в Эландслаагте. Он был в состоянии большого возбуждения и его сведения были настолько преувеличены (вероятно, для того, чтобы сам он смог оправдать свое присутствие в тылу), что я решил уйти в поисках нашего коммандо, поскольку я понял, что война будет другой, Временно исполняющий обязанности капрал, которого поставили над нами старшим, некий Поль де Виллирс, запретил мне уезжать, поскольку было приказано остаться в Данди до дальнейших распоряжений, но я через час уехал. Поскольку было уже поздно, когда я отправился в путь, стемнело прежде, чем я успел далеко отъехать, и я провел ночь на станции Гленко, где нашел других беглецов с поля сражения при Эландслаагте, из рассказов которых понял, что это было довольно серьезное дело, в котором мы потеряли два орудия и много людей, убитыми и ранеными, помимо некоторых сотен пленных.

На станции я встретил жену генерала Кока, который командовал Йоханнесбургским коммандо. Он был тяжело ранен и увезен британцами в Ледисмит, и бедная женщина надеялась пройти через их линии, чтобы увидеть его. Как она приехала, чтобы находиться здесь, я не знаю; вероятно, она сопровождала коммандо как жена коммандант-генерала, но я не знаю, смогла ли она увидеть своего мужа, который умер несколько дней спустя.

Я продолжил путь перед рассветом на следующее утро, ее заплаканное лицо стояло у меня перед глазами, я впервые понял, что приходится испытывать женщинам на войне. Я спускался по проходу Вашбэнк в одиночестве, и, хотя я был плохо знаком с этой местностью, найти дорогу не составило труда, потому что она была разбита копытами тысяч лошадей, которые прошли здесь раньше. В течение двух дней, пока я был в Данди, генерал Жубер переместил всю его армию на юг, и в тот момент стоял лагерем примерно в десяти милях от Ледисмита, куда я и прибыл уже в сумерках. Приблизившись, я увидел тысячи костров, горящих на холмах, поскольку коммандо были растянуты более чем несколько миль, и мне пришлось потратить много времени, чтобы в темноте определить местонахождение людей из Претории. Я наткнулся на генерала Марулу, сидевшего на корточках у костра и, прежде, чем я смог убежать, он увидел меня, и раздраженно спросил, почему я оставил Данди без его разрешения. Я сказал, что я ушел, чтобы помочь ему брать Ледисмит, и, усмехнувшись над моей наглостью, он отослал меня. Когда наконец я нашел мой сотряд, мне сказали, что мой брат отсутствует со вчерашнего дня, что обеспокоило меня, поскольку мы обещали нашему отцу оставаться вместе, насколько это будет возможно.

На следующий день вся наша линия двинулась, и зрелище было замечательным — массы всадников покрывали зеленые склоны холмов, с которых открывался вид на Ледисмит. Англичане стояли в обороне, и, поскольку в течение утра мы не соприкасались с ними, то могли теперь видеть, что они строили форты и укрепления на низких холмиках, окружающих город.

Ни одна из сторон не предприняла никакую попытки схватиться в тот день, но ночью наши люди заняли Булвану и Ломбаардскоп, две больших возвышенности, и удерживали линию которая проходила вокруг холма Пепворт и горными хребтами, простирающимися к Николсон Нек. Следующий день прошел в подготовке к предстоящему сражению, но я ездил от коммандо к коммандо в бесплодных поисках моего брата.

Столкновение с британцами было неизбежно. Они имели 10 000 — 12 000 человек, включая тех, кто ушел из Данди, и мы имели 14 000 или 15 000, так, чтобы кое-что должно было обязательно произойти.

Той же ночью коммандо Претории заняло подходящую позицию справа от холма Пепворт, где мы лежали до утра, не выпуская оружия из рук, в любой момент ожидая нападения, но солнце взошло, и все оставалось спокойным, из чего мы заключили, что на следующий день что-то произойдет.

К одиннадцати утра Пит Жубер, коммандант-генерал, и его штаб, прибыли, чтобы поприветствовать нас. Он начал ругать людей за то, что они ограбили соседнюю ферму и настолько увлекся, что забыл сказать нам, зачем же он приезжал. Мы благосклонно приняли его недовольство, но я боюсь, что никто не воспринимал его всерьез. Его штаб в шутку называли «королевская семья», и это было заслуженно. Была история, о бюргере, который увидел, как некий человек отдает приказы всем подряд. Бюргер спросил его, является ли он офицером, тот ответил: «Конечно я — офицер, ведь я — племянник коммандант-генерала.» Этот рассказ, возможно, был верен, но не для всех членов «королевской семьи» — некоторые из них действительно важничали, и мы не испытывали к ним большой любви, хотя надо честно сказать, что ни один из собственных сыновей коммандант- генерала не состоял в его штабе, но служил обычным рядовым.

После этого Пит Жубер приказал г. Зидербергу, нашему фельдкорнету, занять нас устройством брустверов по линии холмов впереди наших позиций и все упорно трудились до заката, потому что эту позицию мы должны были удерживать в случае вражеской атаки.

V. Сражение

Когда мужчины возвратились в лагерь тем вечером после окончания работы, меня оставили на аванпосту вместе с семью другими людьми, в том же месте, где мы в течение дня. рыли шанцы.

Холм, который мы занимали, был важной частью бурской позиции. С нашей позиции мы видели равнину, простирающуюся до Ледисмита, а справа просматривалась широкая долина, расположенная между нами и Николсон Нек, большим холмом с плоской вершиной, на ее противоположной стороне.

Все было тихо до трех утра, когда из темноты донесся звук выстрелов, а вслед за тем — крики и топот, но, поскольку через некоторое время шум утих, мы не стали ничего предпринимать. Незадолго до рассвета, когда стало светлеть, снизу прискакали два больших мула, их сбруя волочилась по земле, и, остановив их, мы обнаружили, что один из них вез на спине ствол горной пушки, а другой — снаряды к ней в кожаном сундуке. Они, очевидно, прискакали с британских позиций, и только потом мы узнали, что сильный отряд пехотинцев вышел из Ледисмита, предполагая под покрытием темноты зайти к нам тыл, но что их мулы бросились в паническое бегство, приведя войска в такое расстройство, что вместо достижения своей цели они были вынуждены занять позицию на наших флангах на Николсон Нек, где в течение этого дня, я принял участие в сражении, которое привело к их пленению. «Тем временем взошло солнце, и мы могли теперь рассмотреть англичан на вершине холма Николсон Нек на другой стороне долины. Солдаты работали как муравьи, строя каменные брустверы, и мы могли рассмотреть группу офицеров, стоящих вокруг того, что было похоже на карту окружающей местности, в то время как другие солдаты натягивали брезент на дерево, чтобы сделать навес от солнца. В это время наше коммандо, так же как и другие коммандо по соседству, спокойно стояли приблизительно в 400 ярдах в тылу, скрытые низким горным хребтом, и, хотя тревоги никто не объявлял, мы сделали первые выстрелы в этом сражении.

Расстояние было слишком большим для точной стрельбы, но наш залп произвел свое действие и рассеял офицеров, которые поспешно поднялись наверх, чтобы присоединиться к своим войскам на вершине, где мы больше не могли ничего разглядеть, поскольку все, кто там работал, спрятались, и плато выглядело пустым. Наши выстрелы также были сигналом для других коммандо, в ближайшее время прискакали всадники из других лагерей, чтобы занять передовой гребень, и в течение двадцати минут уже сотни стрелков собрались перед равниной, ведущей к Ледисмиту.

Что касается англичан на Николсон Нек, коммандо Свободного Государства, получили приказ. подойдя с запада, напасть на них, и к семи часам мы услышали выстрелы с этого направления, но в течение следующего часа, или двух мы ничего не делали, пока высокие столбы пыли не поднялись со стороны Ледисмита, и скоро длинные колонны пехоты оказались на открытой равнине перед нами.

Трансваальские артиллеристы втащили 6-дюймовое орудие Крезо «Длинный Том» на холм Пепворт, милей левее, и установили там также несколько орудий меньшего калибра, и все они теперь открыли огонь по приближающимся войскам. Я ожидал, что снаряды нанесут врагам большие потери, но оказалось, что наши первые выстрелы были пристрелочными, а вражеские колонны успели развернуться, и, вместо опустошения, которое я ожидал, были только облака дыма и воронки в земле, в то время как пехота продолжала двигаться.

И все же зрелище продолжалось.

С того места, где мы находились, все было видно как на ладони: передвижения войск на равнине под нами, пехота, наступающая волна за волной, артиллерийские упряжки, и вся панорама сражения развивалась на наших глазах.

Солдаты, не обращая большого внимания на рвущиеся среди них снаряды, безостановочно двигались вперед, хотя многие из них падали мертвыми и ранеными. В тылу готовились к стрельбе другие батареи. Мы видели конные упряжки, возвращающиеся в тыл, а затем, чтобы прикрыть наступление своих войск, англичане сами открыли артиллерийский огонь и я услышал звук, который никогда не смогу забыть: вой снарядов, летящих на наши головы и рвущихся над нами и среди нас с оглушительным грохотом.

Такого грохота от пушечных выстрелов, разрывов снарядов и тысяч винтовочных выстрелов Южная Африка не слышала никогда ранее. Я испытывал возбуждение в большей степени, чем страх, и, как мне сейчас помнится, был сильно взволнован и вместе с остальными стрелял по англичанам. Наши действия были успешны, и к тому времени, когда англичане приблизились к нашим позициям на двести ярдов, множество их тел покрывало вельд, и наступление приостановилось под градом наших пуль. Они не отступили, но спрятались за термитниками и другими укрытиями. Оттуда они запросили поддержки артиллерии, но все же их наступление было остановлено и в этот день не возобновилось.

Наши потери были невелики, поскольку мы были хорошо укрыты, но батарея на холме Пепворт пострадала намного сильнее. Английские батареи сконцентрировали на холме весь огонь, стремясь ее подавить, и мы видели, что людям на холме приходится несладко, поскольку его вершина была охвачена пламенем и покрыта клубами дыма, а сотрясение земли от разрывов снарядов ощущалось даже на нашей позиции.

В течение нескольких последних дней я не получал от своего брата никаких известий, но сейчас к нам примчался конный артиллерист с сообщением от генерала Марулы, чтобы сообщить, что большинство орудий было повреждено. Я узнал в нем старого знакомого, и, увидев меня, он сказал, что мой брат в тот момент помогал расчету «Длинного Тома» на холме Пепворт. Это известие меня обеспокоило, и я побежал за лошадью, которая стояла вместе с остальными, и поскакал к холму с той скоростью, какая была возможна, невзирая на воронки, снаряды и пули, и достиг подножия холма с безопасной стороны. Там на расстеленном полотне лежало шесть или семь артиллеристов, сильно искалеченных, которых принесли с вершины холма, и Фердинанд Хольз, немецкий военный врач, осматривал других раненых, которых тоже принесли с позиций.

Рядом стоял санитарный фургон — запряженный в него мул был убит и лежал в постромках, несколько санитаров стояли рядом, а погонщики-туземцы убежали. На холме продолжали рваться снаряды — по 20–30 штук зараз, производя страшный грохот. Я привязал свою лошадь под деревом и, осмотрев раненых, убедился, что моего брата среди них нет. Тогда я, перебегая от камня к камню, в секунды, когда стрельба стихала, отправился вверх по склону холма и, наконец, достиг полуразрушенных валов. Здесь я нашел моего брата и выживших артиллеристов, присевших позади стены. Они не могли стрелять под градом шрапнели, который обрушивался на их позицию. Сами орудия под таким огнем почти не пострадали, но стрелять из них было некому, и все они молчали.

Вокруг лежали другие мертвые и раненые, которые также защищали эту позицию. Мне там настолько не понравилось, что я стал убеждать брата вернуться назад, к своему коммандо. Он, хотя и был сильно потрясен тем, что ему пришлось пережить, отказался, и я должен был признать, что он был прав. В моем присутствии на холме смысла больше не было и я попрощался с ним, и, воспользовавшись перерывом в огне, вернулся к подножию холма. Там я увидел, что доктор Хольз был мертв — он погиб от разрыва снаряда, когда оказывал помощь раненому. В это время прибыл новый санитарный фургон, и я помог грузить раненых, прежде чем пошел за своей лошадью, которая, к счастью, не пострадала, и поторопился уйти. Наше коммандо было там же, где я его оставил, и на на равнине перед ними ситуация тоже существенно не изменилась. Английские войска не показали никаких признаков продвижения, и наши коммандо лежали в бездействии, в то время как стрельба шла вдалеке, исход сражения решался в артиллерийском поединке. Только справа, от Николсон Нек, мы слышали непрерывную стрельбу из винтовок — это буры из Оранжевой республики перестреливались с англичанами, которые ночью вышли из Ледисмита.

Наш капрал, Айзек Малэрб, предложил некоторым из нассвместе с ним пересечь долину в направлении к Николсон Нек. За ним последовало примерно с дюжину бойцов — мы, прячась за камнями и деревьями от шрапнели, пробрались к лошадям, и спустились в широкую долину, на противоположной стороне которой возвышался Николсон Нек. Пока мы пересекали долину, по нам стреляли, но подножия холма мы достигли без потерь. Здесь мы обнаружили группу индусов, которые грузили на носилки английских раненых. Наше появление напугало их. Не обращая на них внимания, мы привязали лошадей и начали подниматься на холм, стараясь не попасть на ту его сторону, которая больше обстреливалась. Вершина Николсон Нек — широкое плоское плато, на котором попадаются отдельные валуны, и, достигнув ее правой кромки, мы вначале ничего не могли понять. Стреляли винтовки, свистели пули, но никого не было видно. Мы поползли вперед и нашли несколько небольших групп бюргеров из Оранжевой республики, которые стреляли, укрывшись за камнями, и, когда мы присоединились к ним, они сказали, что англичане залегли за такими же укрытиями в тридцати или сорока ярдах от нас.

Обе стороны вели перестрелку на таком небольшом расстоянии, и солдаты в этой дуэли явно проигрывали, потому что для буров такая стрельба была делом привычным. Раз за разом я видел, как солдаты высовывались из-за укрытия, чтобы выстрелить, и вслед слышался глухой удар пули, нашедшей свою жертву, и человек падал. Мы тоже стали стрелять, и в течение следующего часа англичане были постепенно оттеснены к дальнему краю плато.

Продвигаясь вперед, мы находили мертвых и раненых англичан и поняли, какие потери они понесли: почти за каждым камнем лежал мертвый или раненый англичанин и нам стало ясно, что в ближайшее время мы полностью овладеем холмом.

К полудню, продолжая наступать, мы услышали звук горна, который не смогли заглушить винтовочные выстрелы, и в то же время англичане подняли белый флаг.

Сотни одетых в хаки фигур поднялись из-за числа камней и направились к нам, волоча за собой винтовки. Мы стояли, ожидая их. Трофеи был хороши, мы захватили 1 100 пленных, главным образом Дублинских Стрелков. Коммандо, которое это сделало, было из дистрикта Хелиброн, в северной части Оранжевой Республики. Их командиром был Менц, но главная роль в этом бою досталась фельдкорнету Христиану де Вету, который впоследствии стал прославленным командиром партизанского отряда. Я видел его здесь впервые, поскольку он в течение сражения постоянно перемещался по всему полю боя, чтобы отдать необходимые приказы, и хорошо запомнил его жесткие глаза и острое решительное лицо.

Вскоре после сдачи я говорил с некоторыми из захваченных офицеров, когда услышал, что один из них воскликнул: 'Мой Бог; смотрите туда!' и, повернувшись, мы увидели, что все британские силы, которые выступили против нас тем утром, отступают к Ледисмиту. Большие облака пыли вздымались над вельдом, отмечая движение войск, и их отступление походило скорее на бегство. Англичан было приблизительно 10 000, но генерал Жубер имел пол своим началом намного большее число кавалеристов, и мы были уверены, что он отдаст приказ о преследовании, но, к нашему удивлению, этого не произошло. Я слышал, как да Вет бормотал: «Пустите конных! Пустите конных!», но коммандант-генерал упустил эту замечательную возможность, что впоследствии дорого нам обошлось.

Судя по тому, в каком порядке отступали англичане, он мог бы выбить их из Ледисмита, возможно, потеряв бы при этом больше людй, чем за время долгой осады, но англичане смогли вернуться в Ледисмит, спасаясь от огня с холма Пепворт, орудия которого снова заговорили, а буры при этом только смотрели на них и не сделали никакой попытки воспользоваться результатами победы.

Когда мы увидели, что войска отступили и никто их не преследовал, наше внимание обратилось к полю битвы на вершине холма. Все пространство было завалено мертвыми и ранеными солдатами, и их крики и стоны вместе с ужасными картинами, которые я здесь видел, часто посещали меня. Хотя в последнее время я часто видел, как убивают, но с тем ужасом, который творился здесь, сравниться ничто не могло. В нашем отряде, у Айзека Малерба, раненых было немного, но буры из Оранжевой Республики потеряли восемь или девять человек убитыми и пятнадцать или двадцать ранеными. Англичане потеряли около двухсот убитыми и многих ранеными. Такое неравенство потерь объяснялось тем, что в стрельбе англичане не были для нас достойными соперниками. В чем-то другом англичане имели над нами несомненное превосходство, но, что касалось стрельбы, превосходство буров в ней было таким же, как и в 1881 году. Насмотревшись на эти ужасы, мы попрощались с фристатерами, вернулись вниз к своим лошадям и отправились через долину к своему коммандо, которое находилось там же, где мы его оставили, на горном хребте.

В тот день и еще долго после все обсуждали причины, по которым коммандант-генерал отказался от преследования англичан. Старый Марула сказал мне, что, когда офицеры стали упрашивать Жубера начать преследование, тот привел в оправдание своих действий старую голландскую пословицу: «Когда Господь протягивает вам палец, не старайтесь взять всю руку», то есть Всемогущий достаточно помог нам в тот день, чтобы и далее полагаться на его благоволение — мудрость, которая, по словам Айзека Малерба, вполне подходила для богослова, но никак не для военного.

Мы не могли еще знать, что ждет нас впереди, и праздновали сражение под Ледисмитом как большую победу, считая, что враг сломлен. Разумеется, это был наш успех, но в конечном итоге для нас было бы лучше, чтобы англичане прорвались через наши позиции — это заставило бы наших лидеров избрать иную стратегию кампании, чем долгая бессмысленная осада.

Если бы буры двинулись к побережью, вместо того, чтобы сидеть вокруг городов, которые не представляли никакой ценности, результат войны, возможно, был бы другим, но они пожертвовали их большим преимуществом — мобильностью, и позволили прекрасным воинам сидеть в осаде, что их деморализовало, в то время как наше единственное спасение было в занятии побережья.

VI. Удачи и промахи

Мы почивали на лаврах в течение нескольких дней, каждое коммандо на том же месте, которое оно занимало во время сражения.

Ледисмит скоро полностью был осажден; на каждом холме и пригорке заняли позиции стрелки, которых было около десяти тысяч.

Во время этой передышки мы наслаждались отдыхом, и занимались в основном тем, что наблюдали за англичанами, которые строили укрепления в ожидании нашего штурма, и за нашими фуражирами, которые отправлялись в тыл за новыми припасами.

Через некоторое время наше коммандо получило приказ переместиться м занять холм Белл Коп, который находился прямо перед устрашающего вида английским укреплением, которое выросло здесь за последние несколько дней. Мы выехали однажды перед рассветом, чтобы осмотреть нашу новую позицию, которая должна была стать частью кольца осады и нашим домом на последующее время. Нам предстояло обустроить это место, чтобы сделать его пригодным для жилья. Все соседние фермы были разграблены и из них было увезено все, что можно было использовать для устройства укрытий от непогоды. Мой брат присоединился к нам. Там же нас нашел и слуга-туземец Чарли, который сиял от радости по этому поводу. Он прошел пешком весь путь от трансваальской границы и несколько раз его арестовывали как шпиона, но он все же добился своего. Разумеется, мы встретили его с распростертыми объятьями, потому что смогли переложить на него все самые неприятные обязанности — таскать воду, готовить, следить за лошадьми. Мы же смогли заняться более приятными вещами — стрелять по англичанам и навещать своих знакомых в соседних лагерях.

Жизнь лагеря была приятной. Не было никаких тренировок или парадов и, за исключением ночных караулов периодических поездок к железнодорожному складу, чтобы пополнить наши запасы, не было никаких обязанностей. Наше коммандо получило большое пополнение, и через некоторое время его численность возросла от одной тысячи до одной тысячи пятисот человек, но дисциплина была слаба, и непрерывный поток бюргеров уезжал домой в самовольный отпуск, так что мы никогда не знали, какой силой мы располагаем в данный момент.

Хотя мы номинально состояли под командой генерала Марулы и его брата, мы редко видели кого-то из них, поскольку они жили в главном лагере в миле от нас, и мы были предоставлены сами себе.

И Марула и Темный Шум были некомпетентны как лидеры, но они были настоящими мужчинами. Они пожертвовали всем, что имели, и когда, позже, они были покинуты их подчиненными и лишены всей власти, то остались воевать, как рядовые, до самого конца.

Мы привыкали к размеренной жизни, хотя иногда становилось скучно. Условия были неплохими. Наш слуга Чарли доказал свои способности снабженца, и благодаря его экспедициям в холмы среди зулусских краалей, где он общался со своими родственниками из семейства вождя Мошеша, наша кладовая всегда была полна, что было предметом зависти для остальной части лагеря.

Через неделю или две, были розданы палатки, и мой брат и я разделили одну из них с пятью хорошими друзьями из нашего отряда, с которыми мы дружили начиная с отъезда из дома. Это были Чарльз Джепп, мой инспектор, Робертом Реинек, Уолтер де Восом, Франк Русо и Сэмюэль ван Зидж, но они были все убиты в ближайшее время.

Атмосфера была такая спокойная, что многие бюргеры пригнали туда со своих ферм запряженные волами фургоны, а к некоторым приехали их жены и семьи. Все это усиливало атмосферу бездеятельности и действовало очень разлагающе.

Однако, сообщения со всех фронтов были хорошими, и мы считали, что все так и должно быть, и наслаждались жизнью, иногда предпринимая небольшие поездки, чтобы посмотреть, как артиллерия обстреливает город.

Раз в неделю мы ходили навестить нашего норвежского дядю Теодора Теселла, который нес службу в коммандо Оранжевой Республики на западной стороне кордона. Он обосновался около реки Вааль за многие годы до этого, и был призван на службу против своего желания, поскольку считал, что мы проиграем. Мне было удивительно смотреть на то, как буры слушают его рассуждения по поводу перспектив войны, но буры — люди терпеливые и добродушные, и мой дядя не имел никаких неприятностей из-за своих высказываний. Однажды, когда мы с ним болтали на холмике, занятом группой бюргеров из Кронстаада за рекой Клип, большой отряд конных англичан приблизился к нам, готовясь на нас напасть или демонстрируя подобное намерение. Их артиллерия открыла огонь, а всадники начали делать вид, что хотят нас атаковать. По тревоге бюргеры выскочили из палаток и открыли такой огонь, что англичане, кружившие вокруг нашего холма, умчались прочь, забрав свои орудия, и сражение кончилось, не начавшись. Над нами разорвалось несколько снарядов, но, поскольку мы были хорошо защищены, то посчитали, что никто из нас не пострадал, пока не осмотрели позицию и не обнаружили, что рядом с нами три человека было убито, и еще несколько ранено.

В другой раз, когда мой брат и я возвращались от коммандант-генерала из главного лагеря, куда он нас вызывал, нас застигла темнота и начался сильный дождь. Мы привязали лошадей в небольшой роще и обнаружили рядом запряженный мулом фургон, накрытый холстом. Мы заползли внутрь, пробрались в угол и проспали всю ночь в тепле. Утром, когда мы проснулись, то обнаружили, что нас внимательно рассматривает человек с кружкой кофе в руке. Мы поднялись и объяснили ему, каким образом оказались в его фургоне. Этим человеком был господин Смэтс, государственный прокурор, коллега моего отца по работе в Исполнительном Совете. Здесь он находился по важному делу, и, искренне посмеявшись над нашей наглостью, заказал для нас завтрак и кофе. Впоследствии он стал боевым генералом и почти два года я служил под его командованием

Я также вернул своего маленького басутского пони, которого потерял было около Данди. Я нашел его привязанным к собственному фургону генерала Жубера в главном лагере, и мне пришлось подраться с его ординарцами, прежде, чем я смог перерезать веревку и забрать его. Коммандант-генерал отсутствовал, и они обещали мне все неприятности, когда он возвратился, но я знал, что для буров право собственности на лошадь почти священно, так что и здесь я вышел победителем.

Когда затем я встретил генерала Жубера и спросил его, как у него оказалась моя лошадь, он сказал, что пони, очевидно, заблудилось и было найдено одним человеком из его штаба; и он держал его больше как домашнее животное.

Британцы время от времени обстреливали наш лагерь, но при первых признаках опасности мы скрывались и весь ущерб сводился к одной-двум пробитым палаткам и нескольким раненым лошадям. Во время одного из обстрелов зацепило и нашего слугу, и потом он с гордостью демонстрировал всем осколок, вынутый из него.

В это время за мной послали, чтобы я мог выступить на суде в Претории свидетелем против человека, которого обвиняли в том, что он украл одежду и деньги, которые мой отец поручил ему передать мне и моему брату. Я поехал туда товарным поездом, и этот человек был посажен в тюрьму. В Претории я провел два дня. Перед возвращением в Наталь я зашел к отцу в его офис, и мы вместе зашли в государственную школу, в которой в тот момент содержалось много английских пленных офицеров, один из которых просил разрешения поговорить с отцом. Мы прошли мимо часовых и вошли в классную комнату, где тот играл в какую-то игру со своим товарищем. Его имя было Уинстон Черчилль, он был сыном лорда Рэндольфа Черчилля, о котором мне раньше часто приходилось слышать. Он сказал, что был не военнослужащим, а военным корреспондентом, и на этом основании просил его освободить. Отец возразил, что при взятии в плен при нем был найден пистолет «Маузер» и, следовательно, он должен оставаться в плену. Черчилль на это возразил, что в Судане все военные корреспонденты носили с собой оружие для самообороны, и это сравнение очень не понравилось моему отцу — он в резкой форме ответил, что буры не имеют привычки убивать мирных граждан. Тогда молодой человек попросил моего отца взять у него несколько статей, которые он написал для английской газеты, и переправить их в Англию через залив Делагоа — в этом, по его словам, не было ничего предосудительного. Тем же вечером отец прочитал эти статьи и сказал, что Черчиль — очень умный молодой человек. Вскоре после этого мы узнали, что пленный перелез стену и сбежал, подробностей я в то время не знал.

Когда я вернулся к Ледисмиту, все продолжались как прежде, и в течение первого месяца осады мы провели только одну операцию. Это была попытка захвата находившегося перед нами форта (мы называли его Красным фортом), который англичане начали строить в первый день осады, за чем мы безучастно наблюдали. Он находился от нас на расстоянии в тысячу сто ярдов и я в свое время провел много времени, стреляя по нему из укрытия.

К концу ноября отряду примерно в триста человек было приказано на рассвете атаковать его.

Наше коммандо в последнее время получило подкрепление, но бойцы это были неважные — в основном бедняки из трущоб Претории, которые попали туда после большой эпидемии среди домашнего скота, бывшей в 1896 году. Жизнь в трущобах сказалась на них не лучшим образом, и их присутствие было для нас источником не силы, а слабости. Отряд для атаки был набран в основном из этих людей, к которым для усиления добавили нескольких человек из отряда Айзека Малерба. Мы вышли из лагеря до рассвета и собрались в сухом русле у подножия Белл Коп. Оттуда мы должны были пересечь тысячу ярдов по открытой местности и на рассвете атаковать Красный форт.

Вследствие различных задержек рассвет наступил прежде, чем мы покинули русло, и солдаты, должно быть, заметили движение, поскольку они открыли огонь прежде, чем мы смогли начать наступление. Старшим при этом был помощник фельдкорнета де Ягер. Он, хотя и из бедняков, был тем не менее храбрым старым воином, и, даже поняв, что мы обнаружены, приказал нам двигаться вперед. Айзек Малерб и его люди подчинились, но оставшиеся отказались сдвинуться с места, боясь покинуть безопасное убежище. Мы, примерно пятьдесят человек во главе с де Ягером, побежали вперед, спеша пройти опасный простреливаемый участок. Видимость была еще плохой, поэтому мы смогли пройти примерно четыреста ярдов без потерь, пока не достиглм небольшой скалы, за которой можно было укрыться, и остановились там, чтобы перевести дух. Поняв, что никто нас не поддержит, де Ягер приказал отступать. Но теперь мы никуда не могли двинуться, потому что солнце уже взошло, и отступать по простреливаемой местности было опасно, поэтому нам не оставалось ничего другого, как провести следующие десять часов в своем укрытии, под палящим солнцем, без пищи и воды.

Англичане из форта не давали нам возможности поднять голову от земли, и мы в своих укрытиях лежали, скорчившись и не имея возможности пошевелиться под градом пуль. Один из наших, Андерсон, был ранен в обе ноги и Роберт Рейнек из нашей палатки отважно перенес его на плечах к руслу ручья; англичане сперва стали по нему стрелять, но, когда поняли, что он помогает раненому товарищу, прекратили огонь и даже позволили ему вернуться обратно к нам без единого выстрела.

Мы провели в жаре и духоте весь остаток дня, желая только, чтобы все это поскорее закончилось, и, когда наступила темнота, отправились по равнине в обратном направлении, обойдясь без дальнейших жертв, хотя по нам продолжали стрелять. Я чудом уцелел; когда мы приближались к руслу ручья, я на секунду остановился, чтобы посмотреть, не был ли кто ранен во время отступления, и в это время пуля чиркнула по моему горлу, словно задев меня горячей кочергой. Я был в большей степени напуган и одновременно испытал радость от того, что пуля не попала в меня, и быстро спрыгнул в русло. Здесь мы утолили жажду из луж, сохранившихся на дне русла, и отправились в лагерь, где обнаружили, что те из нашего отряда, кто за нами не последовал, вернулись в лагерь и смотрели на нас как на дураков, безо всякого сочувствия.

На следующий день после этого дурацкого приключения я пошел на Сурпрайз-Хилл, небольшой изолированный холмик приблизительно в шестистах ярдах справа от нашего лагеря. Здесь была артиллерийская батарея из гаубиц, которые обстреливали город, и я из любопытства часто посещал ее. Этим утром, когда я возвращался через покрытую кустарником долину, я увидел человека по имени Майк Хэндс, который шел передо мной, ведя лошадь в поводу. Направляясь к нему, я с удивлением увидел, как между деревьями появился высокий английский солдат с винтовкой наготове. Он выстрелил в Хэндса, но попал в лошадь, которая упала, и Майк выстрелил в него. Солдат выронил винтовку и упал на спину: подойдя к нему, я обнаружил, что пуля попала ему в голову. Как он оказался на наших позициях, я не знаю, возможно, он ночью вел разведку и заблудился в темноте.

Жизнь в лагере текла своим чередом. Осажденный гарнизон периодически обстреливал нас, но ничего серьезного не происходило, и основные действия происходили в двадцати милях от нас, где на южном берегу Тугелы английский главнокомандующий генерал Буллер сосредотачивал войска, чтобы попытаться деблокировать Ледисмит.

По слухам, он имел сорок тысяч человек с многочисленной артиллерией. Северный берег реки от моста Колензо до Спионоскопа, протяженностью много миль вверх по течению, защищало примерно пятнадцать тысяч буров из обоих республик. Мы же считали, что вне зависимости от того, что произойдет на Тугеле, осажденные войска ничего не предпримут, поэтому все обязанности по охране лагеря выполнялись спустя рукава.

Днем никакой охраны не было вообще, потому что и без того многие буры обстреливали англичан, а ночью мы, будучи в составе пикета, иногда приближались к английским позициям так близко, что могли слышать, как англичане разговаривают между собой, а иногда и сами что-то в шутку кричали им, но все это нами всерьез не воспринималось.

Мы имели обыкновение идти пешком после наступления темноты отрядами примерно в двадцать, человек и, дойдя до нейтральной полосы, посылали двоих вперед на небольшое расстояние; они, собственно, и были часовыми. Остальные тем временем разворачивали одеяла и спали, пока не раздавался сигнал от часовых. На рассвете мы собирались и шли в лагерь, чтобы успеть к утреннему кофе, и никакие инциденты не нарушали этот порядок

Порядок был нарушен ночью на девятое декабря, когда отряд из двухсот или трехсот англичан вышел из Ледисмита и, дойдя до Ломбаардскопа, повредил «Длинного Тома». Эта позиция находилась в шести или семи милях от нас, так что мы ничего не слышали до следующего утра, но, когда мы это узнали, то поняли, что прежняя приятная жизнь ушла в прошлое.

Наши опасения имели под собой серьезное основание.

Следующей ночью Айзек Малерб должен был выдвинуть свой отряд к обычному месту на равнине. Нас собралось только двенадцать человек, остальные были посланы к железной дороге, чтобы привезти припасы, и, поскольку они до нашего ухода не вернулись, эта богатая событиями ночь началась без них.

VII. Стычка при Сурпрайз-Хилл

Два других отряда выполняли приказы одновременно с нами. Один, которым командовал капрал Тоссель, бывший полицейский детектив, был отправлен к подножию Сурпрайз-Хилл, маршрут другого проходил слева от нас. Мой брат, я и Сэмюэль ван Зидж были единственными жителями нашей палатки, которые были там, другие четверо были среди тех, кто ушел за припасами. Идя в темноте позади Айзека Малерба, мы обсуждали нападение на Ломбаардскоп предыдущей ночью, и я помню, что бедный Сэмюэль надеялся, что наша очередь не настанет. Но наша очередь настала. Когда мы достигли обычного места остановки, двух мужчин пошли, как обычно, вперед, а остальные остались. Я должен был пойти в пикет в час ночи. Около половины первого я проснулся, и, решив, что снова засыпать уже не стоит, лежал на одеяле, глядя на звезды.

Через некоторое время я отчетливо услышал приглушенный звук шагов многих людей в направлении Сурпрайз-Хилл, поэтому я встал и пошел к этим двум часовым, чтобы посоветоваться с ними. Оказалось, что они также услышали шум, и мы трое прислушивались несколько секунд. Разумеется. это были люди, поднимающиеся на холм. Мы подумали, что люди капрала Тосселя чего-то испугались и заняли склон холма, на котором стояли гаубицы. Это заблуждение было рассеяно внезапно начавшейся на вершине холма стрельбой, сопровождаемой дикими криками, и мы поняли, что это были англичане. Мы нерешительно стояли, наблюдая за вспышками выстрелов, которые освещали вершину холма, когда темнота была разорвана огромной вспышкой, сопровождаемой страшным грохотом, и мы поняли, что наша гаубица взлетела на воздух. Двое часовых и я помчались назад туда, где наш отряд был уже на ногах. Айзек Малерб теперь показал, из чего он был сделан. Без малейшего колебания он пошел к самому опасному месту, ориентируюсь на крики англичан и вспышки выстрелов. Его намерение было в том, чтобы соединиться с отрядом Тосселя, если бы он смог найти его, а затем преградить англичанам путь к возвращению в Ледисмит и задержать их до тех пор, пока всё коммандо Претории не прибудет из лагеря, и таким образом уничтожить или захватить диверсантов.

Оказалось, что отряд Тосселя убежал, узнав о появлении англичан. Они не только дали им беспрепятственно пройти, но даже не сделали предупредительного выстрела, чтобы дать сигнал находящимся выше, которые были застигнуты врасплох и все переколоты штыками. А что касается нашего коммандо в лагере, оно всю ночь простояло под ружьем, но фельдкорнет Зидерберг отказался рисковать (возможно, справедливо), посылая своих людей в темноту, не зная обстановки. Таким образом мы, двенадцать человек, оказались предоставленными сами себе.

Приблизившись к холму, мы по крикам и выстрелам поняли, что основные силы нападающих находятся на вершине холма, но между вершиной и подножием англичане оставили цепь пикетов, которые должны были предупреждать их об опасности. Скоро мы столкнулись с одним из них. Мы были еще довольно далеко от холма, когда мы с Айзеком услышали: «Стой! Кто идет»? Часовой был в нескольких шагах от нас, и мы одновременно выстрелили и побежали вперед. Мы нашли мертвого солдата (утром, разглядев его знаки, мы поняли что это сержант), остальные часовые из этого пикета разбежались в ночной темноте.

Мы продвигались осторожно, и скоро столкнулись еще раз с другой и более сильной группой. стороной{партией} арьергарда. Нас снова окликнули, а потом открыли по нам сильный огонь, и мы спрятались в сухом русле ручья у подножия Сурпрайз-Хилл. Оттуда мы открыли ответный огонь, пока англичане не отступили, и один за другим пошли по руслу, чтобы найти удобную позицию против англичан, которые начнут спускаться с холма.

В это время солдат, лежавший в скрывающей его высокой траве на берегу ручья выше нас, вскинул винтовку и выстрелил в нас. решительно в нас. Мой сосед по палатке, фургон Сэмюэль ван Зидж, шел прямо передо мной, и я держал руку на его плече, чтобы не споткнуться на неровной дороге. Пуля ударила его прямо в горло, и расстояние до стрелявшего было так мало, что пламя от выстрела опалило его лицо и подожгло бороду, которая на мгновение вспыхнула, как спичка. Он пошатнулся, а потом упал. Он был еще жив, но по его тяжелому дыханию я понял, что он тяжело ранен. Я постарался устроить его поудобнее, положил одеяло ему под голову и побежал дальше, чтобы соединиться с остальными. К тому времени войска уже спускались с Сурпрайз-Хилл и шли они как раз на нас. Офицеры свистели и кричали: «Группа А, сюда! Группа Б, ко мне»! чтобы собрать своих людей. Они, очевидно, не догадывались, что дорога может быть перекрыта, поскольку не делали никаких попыток скрыть свое передвижение. Они смеялись, кричали, зажигали спички, чтобы прикурить — все это говорило о том, что они не ожидали никаких неприятностей.

В это время Айзек выбрал подходящее место на берегу русла, и здесь мы присели — лицом к холму, спиной к Ледисмиту — и тихо ждали приближения англичан.

По шуму, который они издавали, мы определили, что их было около трехсот человек, и они спускались прямо к нам. Никаких признаков помощи от Тосселя или нашего коммандо не было. Положение становилось критическим.

Пока солдаты были еще далеко, я быстро сбегал проведать ван Зиджа. Он был еще жив и слабым голосом попросил, чтобы я помог ему повернуться, чтобы ослабить боль, но, когда я поворачивал его, почувствовал, как его тело в моих руках напряглось, а затем обмякло, и, когда я отпустил его, он был мертв. Я поторопился назад, поскольку смех и разговоры были уже рядом. Я оказался на пути огромного солдата (возможно, он таким показался мне в темноте). Он шел вразвалку, держа в руке карабин со штыком, но споткнулся и упал прямо передо мной. Он был в моей власти, потому что мой карабин был нацелен на него, но мне было неприятно убивать его, как собаку, поэтому я приказал му поднять руки, что он и сделал, оставив винтовку у моих ног. Я приказал ему сесть и не шуметь, и он выполнил приказ с такой готовностью, что я нашел его на том же месте следующим утром, он так же сидел и терпеливо ждал меня, причем его нога была ранена шальной пулей, попавшей в него во время последующих событий. Очевидно, этот солдат оказался впереди основного отряда, потому что, когда я добрался до своих, весь отряд только что достиг подножия холма и приближался к нам.

Айзек прошептал нам, чтобы мы были готовы открыть огонь, и все всматривались в темноту пока, приблизительно в пятнадцати ярдах от нас мы не увидели смутно выделявшуюся темную массу, и затем по команде стали стрелять — залп за залпом в их густые ряды, едва успевая передергивать затворы. После последнего залпа они подумали, что в них по ошибке стреляют свои пикеты. И стали кричать: «Это стрелковая бригада! Не стреляйте!», но ошибка быстро обнаружилась, прозвучала команда «В штыки!», и они пошли на нас, как стена. Хотя нас было мало, наш огонь был такой сильный, что англичане отклонились влево, чтобы перейти ручей ниже, и, хотя мы продолжали стрелять, остановить их мы уже не могли.

Все же несколько солдат, сбившись с пути, наткнулись на нас и были ранены или попали в плен.

Капитан по имени Гео Пэйли оказался там, где мой брат и я, стоя на колене, обстреливали берег, и, поскольку он не остановился, когда мы его окликнули, мы выстрелили и он свалился между нами. В другой раз один из наших мужчин, Ян Латтиг, был схвачен несколькими солдатами в нескольких ярдах нас, произошла рукопашная драка, в которой ему нанесли удар штыком и еще прикладом по голове. В темноте мы не могли разобрать, что случилось, но когда мы услышали его крик о помощи и подбежали туда, его противники убежали. Мгновение спустя я разглядел трех солдат в русле ручья позади меня и подбежал к ним. Один едва не заколол меня ударом штыка, который прошел между моей рукой и телом, но прежде, чем он мог повторить удар, я свалил его, и они сдались. Один из них был армейским доктором, раненым пулей в ногу, а двое других сказали, что помогали ему. Я приказал им остаться на месте, где и нашел их утром.

Приблизительно в это время мы услышали четыре или пять выстрелов, один за другим, сопровождаемых стонами, в том направлении, где войска все еще пересекали русло, в двадцати или тридцати ярдах. Мы не знали, что это значит этого, и только на рассвете обнаружили, что мы это были предсмертные крики нескольких наших, которые прибыли от лагеря, чтобы помочь нам. Было уже около трех утра и мы почто истратили свои боеприпасы, и нам ничего не оставалось, как только сидеть и смотреть на отходящую в темноте к Ледисмиту колонну англичан.

Когда наконец рассвело, мрачная картина предстала перед нашими глазами. Перед нами, в пределах радиуса меньше чем в двадцать пять ярдов, лежало более шестидесяти мертвых и раненых английских солдат, и проходя среди них, мы нашли тела трех из наших, которых первоначально не было с нами. Двое, исколотые штыками, были мертвы, а третий был при последнем издыхании.

Они были на железнодорожном складе вместе с остальными, и по возвращению благородно попытались пробиться к нам, когда услышали стрельбу. Они почти дошли до нас, но столкнулись с уходящими солдатами, и были заколоты прежде, чем они смогли выстрелить несколько раз. За нашей спиной лежало тело бедного Самюэля ван Зиджа, а рядом сидели пленные, числом около двадцати.

Мертвые, раненые, и пленные — на одиннадцать наших их оказалось больше восьмидесяти, больше семи на каждого.

Наша работа была закончена, и вскоре после восхода солнца г. Зидерберг с большим эскортом приехали, пробравшись через кустарник, чтобы увидеть то, что осталось от нас, и очень удивились тому, что большинство из нас живы.

Мы стояли среди мертвых и раненых солдат, в центре восхищенной толпы, и с этого времени об отряде отважного Айзека Малерба говорили как о лучшем в коммандо (См. «Англо-бурская война» Конан — Дойля, где он называет меня по имени в связи с этим делом). В «Истории войны» выпущенной «Таймс» об этом говорится так:

Солдаты спускались с Сурпрайз-Хилл. Внезапно у их ног темноту разорвали вспышки выстрелов. Отряд из примерно двадцати преторийцев, в основном молодых адвокатов и служащих, смело заняли склон холма и, невзирая на сильный ответный огонь, заняли позицию поперек склона, чтобы перехватить нападавших, представления о численности которых они, очевидно, не имели.

Не обращая внимания на крики буров, солдаты в полном молчании продолжали наступление. Храбрые преторийцы опустошали магазины винтовок в тщетной попытке остановить наступление, и наконец, солдаты прорвались, убив или ранив нескольких человек. Британские потери составили четырнадцать человек убитыми и пятьдесят ранеными — отнюдь не чрезмерная плата за столь успешный рейд».

VIII. Посещение позиций на Тугеле. Трагедия при Красном Форте

Спустя несколько дней после стычки на Сурпрайз-Хилл мы однажды утром проснулись от грохота отдаленной канонады со стороны реки Тугелы. Все лагеря вокруг Ледисмита были встревожены, так как было получено сообщение о том, что генерал Буллер предпринял долгожданную попытку прорваться на помощь Ледисмиту. Некоторое время никаких известий не поступало, и только на закате стало известно, что британцы с большими потерями отбиты и у них захвачено много оружия.

Вместе с новостью об успехе в Колензо прибыли известия о победах на других фронтах. Пит Кронье одержал в Магерсфонтейне победу над генералом Уочипом, который был убит, а генерала Гатакра побили в Колесберге. Эти новости вызвали всеобщую радость и лишь немногие среди нас сомневались в том, что вскоре будет подписан мир, как это произошло в 1881 году после сражения на Маюбе.

На сей раз, однако, все было по-другому, и британцы были настроены более решительно, но все же мы с полной уверенностью ожидали начала мирных переговоров и сдачи Ледисмита — событий, которые, по нашему убеждению, могли произойти в любой момент, и жизнь лагеря снова вошла в привычную колею.

На Рождество другой наш дядя, Ян Мулдер, навестил нас. Он был голландец по крови и бродягой по своей натуре Он занимал разные посты, принимал участие во многих войнах с туземцами и к моменту начала войны служил регистратором верховного суда в Свазиленде. После начала войны он добровольцем пошел в полицию Свазиленда, в составе которой и служил сейчас на Тугеле.

Я давно хотел увидеть построенные там укрепления, о которых мы много слышали, поэтому сопровождал его туда, когда два дня спустя он возвращался назад.

Мы оставили лагерь на рассвете и поехали вокруг восточной окраины Ледисмита, посещая попутные лагеря, чтобы передохнуть или перекусить, и через четыре дня достигли Тугелы в районе Колензо. Бурская оборонительная линия располагалась приблизительно по цепочке холмов на северном берегу реки, хотя некоторые окопы были отрыты перед холмами или на самом берегу реки. В одной из этих траншей мы нашли Полицию Свазиленда, небольшой отряд примерно в сто человек.

Британская армия находилась за рекой, где большие палаточные лагеря занимали часть равнины. Судя по количеству палаток, там находилось около сорока тысяч человек. Я несколько раз проехал вдоль линии обороны, и, поскольку обстановка была спокойной, один раз мы небольшим отрядом даже пересекли реку и отправились посмотреть то место, где в недавнем сражении было захвачено английское орудие и убит сын лорда Робертса. Там сейчас лежали только лошадиные трупы и сломанные винтовки, и, поскольку англичане выстрелили по нам шрапнелью, мы поспешили вернуться на свой берег.

Нашу траншею периодически обстреливали шестидесятифунтовые корабельные орудия, батарея которых располагалась в Чивили, в семи милях от нас. Хотя некоторые снаряды падали совсем рядом с нами, они не наносили нам никакого ущерба. Здесь я впервые познакомился с лиддитом — недавно изобретенной взрывчаткой, которая взрывалась с ужасным шумом, испуская желто-зеленый дым, который вызывал резь в горле и груди. Я читал о том, как это вещество действовало на дервишей при Омдурмане, и английские газеты предсказывали столь же ужасные результаты и для нас; но буры быстро научились не бояться их и называли эти снаряды «маленькие черномазые (klien kafferkies)». Всякий раз, когда начинался обстрел, раздавался крик: «Внимание- маленький черномазый», и все ныряли в укрытия из мешков с песком.

Я встретил Новый год (1900) вместе со свазилендцами, которые пели гимны в честь праздника, а три дня спустя я сказал моему дяде до свидания и отправился домой.

На сей раз я поехал вокруг западной границы Ледисмита, чтобы посетить коммандо из Оранжевой республики, охранявших ту сторону кордона, поскольку у меня там было много друзей и знакомых, и, проведя среди них целый день, я так рассчитал свой маршрут, чтобы достигнуть лагеря в Кроонстад перед закатом, поскольку я желал переночевать у моего норвежского дяди. Когда я встретил его, он был готов сопровождать пикет на равнину в сторону английских линий. Его приготовления к исполнению служебных обязанностей были необычны, поскольку он взял с собой запряженную быками повозку, на которую сложил перину, одеяло и подушку, и, когда основная часть пикета после наступления темноты отбыла на свой пост, он предложил мне оставить мою чалую в лагере, и мы с ним отправились туда, где этой ночью был его пост. От этого места до английских аванпостов было не более четырехсот ярдов, но моего дядю это совершенно не смущало. Он распряг быков, привязал их к колесам повозки и дал одному из молодых ребят полкроны, чтобы тот подежурил за него. Сам он расстелил постель и захрапел так, что англичане вполне могли его слышать. Я лег вместе с ним, и мы проспали всю ночь, проснувшись незадолго до рассвета, чтобы успеть собрать вещи и покинуть пост, пока не станет светло. Весь тот день я провел с кроонстадцами и даже был на военном совете. В течение многих недель шли разговоры о занятии силами Оранжевой республики отдельно стоящего холма, который назывался Вагон-Хилл и считался ключом к оборонительным позициям Ледисмита. Мы так много об этом слышали, что перестали в это верить, на сей раз, кажется, все было серьезно, и командиры вместе с фельдкорнетами из соседних лагерей прибыли на этот совет. Здесь я узнал, что было решено штурмовать холм в течение следующего одного- двух дней. Говорилось, что Пит Жубер устал ждать капитуляции гарнизона Ледисмита и ожидал, что захват этой позиции решит дело. Этот холм я хорошо знал и сомневался в том, что эта операция принесет успех, но буры были настроены на атаку.

Следующим утром я пересек Клип-Ривер и через Николсон-Нек вернулся в лагерь преторийцев, все время думая о том, будет ли предпринята эта атака. Когда я прибыл, мне сказали, что это дело решенное и атака начнется следующим утром, причем четыреста человек из нашего коммандо должны будут атаковать уже знакомый нам Красный форт, чтобы отвлечь внимание англичан, в то время как фристатеры атакуют Вагон-Хилл.

Наш отряд должен был принять участие в этой атаке, и Айзек Малерб уже дал необходимые распоряжения.

В 3:00 утра 6-ого января прозвучал сигнальный свисток, и скоро мы вышли пешими, под командованием фельдкорнета г. Зидерберга и его помощника де Ягера. Мы собрались в сухом русле того же самого ручья ниже Беллес-Коп, откуда началась и наша предыдущая неудачная экспедиция. Наш опыт был неудачен, но сейчас мы, имея такую силу, надеялись на успех.

Однако, почти половина нашего отряда имела иное мнение, и когда, незадолго до восхода солнца, оба фельдкорнета пошли вперед, приблизительно двести человек пошли за ними, а остальные отказались. На споры времени не было, поэтому мы оставили отказавшихся и сами пошли к вражеским позициям. Было еще темно, и мы, невидимые врагу, шли вперед, пока не дошли до той самой скалы на полпути к форту, за которой провели ужасные часы во время прошлой попытки атаковать шесть недель назад. Тут англичане заметили нас, хотя рассвет только занимался, и открыли по нам сильный огонь. Это остановило нас, и в течение некоторого времени мы не знали, идти нам вперед или отступить. Фельдкорнеты сами не знали, что делать, но, пока они спорили, вмешался человек по имени Виллемс. Он был из отряда личных телохранителей президента Крюгера — красивый высокий мужчина в полицейской униформе. Мы его не знали, поскольку в лагере он оказался случайно — навещал родственника и, услышав о предполагаемой атаке, вызвался добровольцем. Он красноречиво обратился к нам с призывом атаковать форт. Около соседнего холма была построена небольшая железнодорожная насыпь, прямо за железнодорожной веткой на Гаррисмит, и, кроме нее, другого укрытия не было. До него было примерно четыреста ярдов, но еще не рассвело, и мы прошли туда, потеряв только одного человека. Оттуда можно было атаковать форт, но, поскольку за насыпью было безопасно, люди решили залечь за ней и перевести дух. Задержка стала роковой — светало, и мы потеряли свое преимущество, поэтому остались на месте, вместо того, чтобы наступать.»

Мы были теперь настолько близко от стен форта, что могли видеть дула винтовок защитников форта, когда они через амбразуры стреляли в нас. В стороне стоял еще один отряд солдат, которые ждали нашей атаки, чтобы отразить ее, над бруствером мы видели блеск их штыков, что давало нам дальнейшую пищу для размышлений.

Спустя некоторое время Айзек Малерб, мой брат, и еще несколько человек переползли железную дорогу и поднялись по насыпи, стараясь прятаться за большими булыжниками, которые остались на ней и могли дать хорошее укрытие для стрельбы. Отсюда до форта было всего около 25 ярдов. Намерение наше состояло в том, чтобы стрелять по амбразурам и таким образом прикрыть нашу атаку, когда она начнется по приказу фельдкорнетов, Поскольку мы сильно удалились от основного отряда, отрезанного теперь от нас железнодорожной насыпью, связи с ним у нас не было, хотя мы поминутно оглядывались, ожидая сигнала, который нам подадут. Мы уже стали думать, что атаки не будет, как вдруг услышали крик и увидели, как Виллемс, за которым бежало примерно пятнадцать человек, выскочил из-за насыпи. Мы решили их поддержать, но раньше чем мы поднялись, атакующие были уничтожены. Из амбразур был сделан всего один залп и мы увидели, как все упали, и поднялся потом только один. Остальные были ранены или мертвы, или не могли подняться из укрытия.

Наш отряд избежал таких потерь, потому что не был на линии огня и мы смогли спрятаться быстрее, чем солдаты обратили на нас свое внимание, но все же и у нас были жертвы. Франк Роос, мой сосед по палатке, упал замертво с пулей в сердце. Человек, который остался стоять под огнем врага, был Виллемс. Он бесстрашно дошел до форта и попробовал измерить толщину стены. Его пытались заколоть штыками, которые он отбивал своей винтовкой, пока в него не выстрелили из револьвера. Он опустился и остался сидеть, опираясь на стену, положив голову на колени и раскачиваясь из стороны в сторону, словно от сильной боли, пока другая пуля не попала в него, потому что он резко, как от толчка, упал лицом вперед. Все это произошло так быстро, что мы просто растерялись.

Виллемс и еще шесть человек из его отряда были мертвы, остальные прятались за укрытиями. Некоторые из них были ранены и пытались перевязать раны, стараясь в то же время не высовываться из-за укрытия. Смотреть на них было больно, но помочь мы им ничем не могли — под таким огнем это было бы самоубийственно.

Мы не знали, зачем была предпринята эта вылазка, и, прождав некоторое время, поняли, что дальнейших попыток атаковать форт не будет; тогда мы поодиночке пересекли железнодорожную линию в обратном направлении и снова оказались позади насыпи вместе с остальными. Зидерберг сказал нам, что вылазка была сделана без его приказа, Виллемс и его люди перешли насыпь прежде, чем он смог их остановить, что и привело их к столь печальному концу.»

Для нас не оставалось ничего иного, кроме как повторить предыдущий опыт, и оставаться на месте, пока темнота не позволит нам уйти незамеченными. Повторить атаку после того, что произошло, было нереально, а уйти средь бела дня через тысячу ярдов простреливаемого вельда — невозможно.

Еще не было восьми утра, когда мы услышали орудийную канонаду и стрельбу из винтовок со стороны Вагон-Хилл, который был от нас в трех-четырех милях, где началось основное сражение. Как были дела у фристатеров, мы не знали, поскольку никакой связи с ними не имели, но предполагали, что, судя по усилению стрельбы, сражение было упорным, Мы же ничего не могли сделать и сидели в своем укрытии, как крысы в норе. Мы могли лишь изредка выстрелить по форту и с тоской смотреть назад, где находились преторийцы, которым хорошо было видно наше бедственное положение.

Время тянулось медленно, солнце сверкало невыносимо, и раненые стонали и кричали, прося воды, которой ни у кого тз них не было. Переползая за насыпь, мы смогли перетащить к себе тех, кто был ближе к нам. Во время этого занятия я рассмотрел убитых. Одним из них был помощник фельдкорнета де Ягер, остальных я раньше встречал в лагере, но знаком с ними не был. Чтобы скоротать время, я стал читать старую газету, которую таскал в кармане, и иногда дремал. Эти действия имели неожиданный результат — когда я разворачивал газету, те, кто наблюдал за нами из тыла, подумал, что это белый флаг, и кто-то нетерпеливый побежал по лагерю, крича о том, что мы сдаемся. Прежде, чем нашли полевой бинокль, что позволило опровергнуть этот слух, весь лагерь знал, что нас увели в Ледисмит.

Так прошел этот день. Мы лежали, ожидая темноты, иногда стреляли по амбразурам. Все время мы слышали звуки сражения на Вагон-Хилл. Перестрелка то усиливалась, то затихала, чтобы через некоторое время начаться с новой силой. Состояние наших раненых ухудшалось — у них начинался жар, а мы ничем не могли им помочь. Нам было нечего пить, а видеть, как они просят воды, было выше наших сил, поэтому мы отворачивались и делали вид, что не замечаем их.

Около пяти пополудни к нам пришла неожиданная помощь. Совершенно неожиданно, когда ничего этого не предвещало, небо вдруг покрылось черными тучами, и начался сильнейший ливень из тех, которые я помню. В вельде сразу началось наводнение. Гром и шум дождя оглушали нас. Мы не могли выдержать этого долее нескольких минут и, оставив мертвых и раненых, вслепую отправились в лагерь, до которого было около мили.

Там тоже царил беспорядок. Палатки снесло, и все наши вещи разнесло потоками воды на пространстве в милю. Огонь разжечь мы не могли, и провели целую ночь, дрожа от холода. Нам не давала покоя мысль о том, что мы оставили без помощи наших раненых, а утром нам в довершение этого сказали, что фристатерам не удалось захватить Вагон-Хилл, а из потери составили триста человек.

В течение дня наши мертвые были привезены в фургоне под белым флагом.

Мы отнесли бедного Франка Рооса к нашей палатке, и второй раз за три недели мои товарищи, и я сидели над телом нашего друга, гадая, кто же из нас будет следующим.

IX. Сражение при Спионоскопе

Приблизительно неделю спустя г. Зидерберг сказал мне, что я могу на две недели съездить в Преторию, и я, оставив брата следить за лошадьми, отправился на север в товарном поезде и, проведя три дня в вагоне вместе с овцами, прибыл домой. Отец не знал заранее о моем приезде, и, хотя он очень тепло меня принял, стал настаивать на моем возвращении, потому что. по его словам, англичане готовили новое наступление на Тугеле и мое место было в Натале. Я сказал, что, по мнению всех буров, серьезных действий больше не будет, но отец, тряхнув головой, сказал, что ему очень жаль, но он не может разделить наш оптимизм.

Я был разочарован, поскольку с нетерпением ожидал насладиться домашней жизнью и хорошей едой, но отец настаивал на своем, и я на второй день уехал обратно.

Я достиг нашего лагеря у Ледисмита 23-го января (1900), и оказалось, что там набирают добровольцев, чтобы отправиться к Тугеле. Я услышал, что генерал Буллер переместил английскую армию на двадцать пять миль вверх по течению от Колензо и готовится к крупному наступлению у Спионоскопа (Холм Наблюдения), который был частью бурской линии на северном берегу Тугелы. Они уже делали такие попытки в разных пунктах, чтобы найти слабое место в бурской обороне, и я понял, что отец был прав — ситуация была критической и требовались подкрепления от всех коммандо, располагавшихся вокруг Ледисмита.

От нашего коммандо требовалось пятьдесят добровольцев, причем вызвалось втрое больше, Фельдкорнет выбрал Айзека Малерба, нас с братом и трех наших соседей по палатке — Чарльза Джеппа, де Воса и Хейнекле, и еще нескольких из нашего отряда

Мы отправились через час после моего возвращения из Претории, уже после наступления темноты пересекли Клип-Ривер, и, двигаясь всю ночь на запад, к рассвету достигли Спионоскопа. Уже во время движения мы слышали звук канонады, который не смолкал ни на минуту, хотя для нас это опасности не представляло, поскольку мы были еще далеко.

После короткой остановки, чтобы наши лошади смогли отдохнуть, а мы — приготовить завтрак, нам показали вершину крутого горного хребта, проходящего справа на расстоянии мили, где мы должны были вырыть запасную траншею. Нас от самого Ледисмита сопровождал запряженный мулом фургон, на который были погружены боеприпасы, провизия, кирки и лопаты, и вот с этим непривычным инструментом мы и стали подниматься на склон.

Когда мы проработали некоторое время, фельдкорнет Зидерберг, который всегда очень тепло к нам относился, сказал, что, поскольку я был самым молодым, мне не нужно больше копать и я могу спуститься вниз к тому месту, где у нас был привал. Не очень охотно я дошел до того места, где была моя лошадь, и стал смотреть, что происходило на передовых позициях, который были не видны с того места, где мы копали траншеи.

С самого восхода солнца не прекращалась канонада м стрельба из винтовок, и сейчас, когда я был свободен, решил подойти поближе к огневому рубежу. По мере приближения стрельба становилась громче, и скоро я достиг места. с которого мог видеть линию фронта, проходившую по краю соседней возвышенности.

Черные клубы пыли и дыма от разрывов снарядов и картечи, посланных с другого берега Тугелы, висели над позициями. Судя по шуму, сражение было в самом разгаре, и я поспешил найти безопасное место. Зрелище отсюда было прекрасным. Равнина подо мной была перерезана Тугелой, сияющей на солнце, и противоположный её берег был весь покрыт английской пехотой и кавалерией. Над лесистыми холмами вдали сверкали вспышки английских орудий, и я задал себе вопрос — почему я совершил такую глупость, что оказался здесь?

В течение предыдущих дней англичане захватили несколько плацдармов на нашей стороне реки, и их отряды занимали несколько ближайших к реке холмов и хребтов, которые они смогли занять. Буры, вынужденные отступить, заняли соседние хребты и высоты, укрепили их и теперь сопротивлялись дальнейшему продвижению врага, позиции которого теперь находились в нескольких сотнях ярдов от нас.

В этом месте позиции удерживали буры из Оранжевой Республики, а ниже по течению — трансваальцы. Всего буров было десять или двенадцать тысяч человек, и они занимали позицию, в центре которой находился Спионоскоп. Они вели лишь слабый ответный огонь, экономя боеприпасы, и наша артиллерия по той же причине молчала, хотя по нам стреляло около двухсот орудий — позже я слышал, что это была самая большая концентрация артиллерии за всю историю войн.

Жертвы были значительны, и я сам видел некоторых людей, жутко искалеченных, включая отца и сына из Франкфуртского коммандо, которые были разорваны на части снарядом из гаубицы, их винтовки тем же взрывом были отброшены далеко за наши позиции.

Это был очень тяжелый день. Мало того, что был ужасно видящих столько убитых и искалеченных людей, но к этому добавлялась постоянная опасность самому стать жертвой очередного снаряда.

Казалось, что этот обстрел указывал место предстоящего наступления, и мы все время ждали перерыва в стрельбе и начала атаки, но, как оказалось, это был лишь отвлекающий маневр, и нападение планировалось после полуночи совсем в другом месте.

Я имел право оставить свою позицию, поскольку мой отряд располагался в тылу, но я не стал уходить, и оставался там, пока все не утихло к закату, когда я мог возвратиться, не потеряв лица. Я нашел добровольцев из Претории, там же, где я оставил их, копающими траншеи тем утром. Они, должно быть, поработали хорошо, поскольку закончили весьма длинную траншею.

Я присоединился к Айзеку Малербу и другим, сидящим вокруг костров, готовящих ужин, и, наблюдая за тем, как небо над Дракенсбергом становилось все темнее, болтал в течение этого тихого часа с мужчинами, большинству из которых следующим утром было суждено умереть. Фельдкорнет Зидерберг приказал мне спуститься с ним к фургону, в котором были наши запасы. Он сказал, что хочет провести там ночь, и ему нужен связной, чтобы в случае чего доставить к окопам его распоряжение, и он надеется на мои быстрые ноги.

Когда мы добрались до места, для него была разбита палатка, которую он разрешил мне разделить с ним, и скоро я уснул. Ночью шел дождь, иногда прекращавшийся, и в три утра мы были разбужены винтовочной стрельбой со Спионоскопа. Мы прислушались, но, поскольку ничего не могли сделать в темноте под дождем, а стрельба вскоре утихла, мы снова уснули.

На восходе снова началась канонада и винтовочная стрельба по тому же фронту, что и вчера, но, поскольку все это было лишь повторением вчерашнего, мы с Зидербергом не были сильно встревожены и продолжали сидеть под защитой фургона, потягивая утренний кофе, пока над нашими головами свистели шальные пули.

Пока мы завтракали, один из наших преторийцев прискакал с сообщением от Айзека Малерба чтобы сказать, что британцы ночью предприняли атаку и захватили Спионоскоп. Это было очень серьезно, поскольку, если бы холм пал — вся линия обороны по Тугеле пала бы вслед за ним, и мы с трудом заставили себя поверить в эту новость. Гонец, однако, уверил нас, что это было так, но он сказал, что сильный отряд бюргеров собирался ниже холма и что Айзек Малерб поехал вниз короткой дорогой вместе со всеми, кто был с ним, поэтому мы крикнули погонщикам, чтобы они навьючили наших лошадей, и, взяв сколько можно было боеприпасов из фургона, мы последовали за нашим проводником.

Тяжелые снаряды падали там, куда мы шли, но мы не должны были зайти так далеко, и меньше чем через пятнадцать минут достигли основания Спионоскопа. Здесь в длинных рядах стояли сотни оседланных лошадей, и мы стали искать, где остановится.

Бурская контратака началась незадолго до этого. Восемьсот или девятьсот стрелков поднимались вверх по крутой стороне холма под огнем обстреливавших их с небольшой дистанции английских войск, которые утвердились на плоской вершине после внезапного нападения накануне вечером. Многие из наших людей падали, но передовые были уже на расстоянии нескольких ярдов от скалистого края, которым был отмечен гребень холма, и солдаты поднимались из-за своих укрытий, чтобы встретить атакующих. На мгновение или два бойцы сошлись в беспорядочном рукопашном бою, когда воюющие стороны сконцентрировались по краю плато уже вне нашей видимости. Очарованные, мы наблюдали за этим, пока наши люди не исчезли из вида, а потом, очнувшись, сошли с лошадей и оставили их отдыхать, а сами пошли вслед за атакующими.

Мертвые и умирающие мужчины лежали по всему склону, и было ясно, что здесь были преторийцы, потому что скоро я нашел тело Джона Малерба, брата нашего капрала, с пулей между глаз; а в нескольких шагах от него — еще двух убитых из нашего коммандо. Дальше я нашел моего соседа по палатке, бедного Роберта Рейнека, убитого выстрелом в голову, и недалеко от него — Л. де Вильера из нашего отряда, тоже мертвого. Еще выше был Криге, еще один из людей Айзека, с пулями в обоих легких, все еще живой, и рядом с ним Уолтер де Вос из моей палатки, раненый в грудь, но бодро улыбнувшийся нам. Кроме преторийцев, было много других убитых и раненых, по большей части бюргеров из Каролины в восточном Трансваале, из которых в основном состоял отряд. Спионоскоп, хотя и крутой, не очень высок с северного склона, где мы поднялись, и нам не потребовалось много времени, чтобы достичь вершины. Здесь мы обнаружили, что наступающие захватили только каменный пояс, который ограничивал край плато, Остальная часть плоской вершины была в руках англичан, лежавших в мелкой траншее позади низкой каменной стены примерно в двадцати ярдах от нас. Оттуда они вели огонь, что делало невозможным дальнейшее продвижение. Было достойно восхищения, что буры смогли добиться такого успеха, атакуя врага по голому склону под таким сильным огнем, что весь склон был усеян их телами. Я встретил брата, спускающегося вниз и ведущего захваченных солдат и больше не видел его поскольку он имел приказ сопроводить их к Ледисмиту, и никакого дальнейшего участия в сражении он не принимал.

Мы только успели обменяться рукопожатием, и я прошел еще несколько ярдов по направлению к огневому рубежу. В течение короткой задержки я потерял контакт с г. Зидербергом, и когда я спрашивал людей, присевших позади скал, об Айзеке Малербе, то Рэд Дэниел Опперман, офицер коммандо, сказал мне, что он несколькими минутами ранее послал преторийцев в обход, чтобы обстрелять английский фланг. Идя в том направлении, я достиг места, где скальное обнажение обрывалось. Отсюда до начала следующего скального участка было примерно сто ярдов совершенно открытого пространства.

Один из мужчин, находившихся там, сказал мне, что преторийцы незадолго до того проскочили этот промежуток, и теперь они заняли позицию среди камней на другой стороне. Я решил последовать их примеру, но, как только я оставил укрытие, на меня обрушился такой огонь, что я решил не рисковать и остался где был. На полпути к к дальним скалам лежал убитый, и, приглядевшись, я узнал в нем Карла Джеппа, моего последнего соседа по палатке. Эту потерю я переживал особенно остро, потому что мы были очень большими друзьями. Внешне он был человеком суровым, но я видел от него много доброго с тех пор, как мы оказались в Натале. Поскольку я не смог добраться до своего капрала, то вернулся к тому месту, где первоначально достиг вершины холма, и занял свое место на огневом рубеже.

В течение моего отсутствия приблизительно пятьдесят солдат сдались в плен, но больше ничего хорошего не было. Мы несли большие потери от огня из английских окопов, находившихся так близко от нас, что до них можно было добросить бисквит, и моральное состояние буров было на пределе. Это понял бы каждый, кто лежал под огнем ли-метфордов, который велся с двадцати ярдов. Потери, которые мы несли, были нам хорошо видны, но мы то время не знали, что своей стрельбой причиняем противнику еще больший ущерб. Наши убитые и раненые лежали среди нас, а английские были скрыты за бруствером, поэтому мы не могли знать, что англичанам приходится еще хуже, чем нам.»

К счастью, к девяти часам ситуация разрядилась, поскольку трансваальские артиллеристы наконец привели в готовность орудие на холме, который был примерно в миле от нас и начали стрелять над нашими головами по войскам, скучившимся на небольшом плато перед нами. Огонь англичан стал меньше и наши потери также уменьшились. Положение, тем не менее, оставалось тяжелым. Солнце припекало все сильнее, а у нас не было ни еды, ни воды. Вокруг нас было множество убитых и раненых, что производило деморализующее действие. К полудню уныние стало овладевать бурами и порядок поддерживался только волей комманданта Оппермана, громкий голос которого мог поддержать любого, в ком он замечал признаки колебания. Если бы не он, все могли бы разбежаться, поскольку поползли слухи, что нас предоставили собственной судьбе. Мы видели, что на равнине под нами собирается большое количество всадников, но до конца дня помощь к нам придти не могла. Я много раз слышал, как старый Рэд Дэниэл кричал, что помощь близка, но, похоже, что сам он в это уже не верил.

Со временем люди стали покидать позицию, и это привело к тому, что к вечеру мы удерживали забрызганный кровью уступ горсткой стрелков. Я тоже хотел уйти, но мысль об Айзеке и других моих друзьях спасла меня от ухода. Ни одна из сторон не делала попыток двинуться вперед, и весь остаток этого ужасного дня обе стороны упорно держались за свои позиции. Сражение не прекращалось, огонь винтовок с малой дистанции продолжался час за часом, потери росли и жара не спадала.»

Утром я был свидетелем странного случая. Рядом со мной находился немец по имени фон Брусевиц. Он был офицером в немецкой армии, но за год до этого он своей саблей проткнул гражданского человека во время драки в берлинском кафе. Это происшествие вызвало большой шум и, чтобы не допустить народного возмущения, император уволил его из армии. Говорят, что слово «брусевитство» до сих пор используется в Германии для обозначения высокомерия офицерской касты. Может быть, поэтому он оказался сейчас на вершине Спионоскопа, где ему и суждено было погибнуть, поскольку, несмотря на наши уговоры не высовываться, он постоянно вставал из-за камней, чтобы выстрелить.

Учитывая близость к нм английских солдат, это было безумием, и, после того как он несколько раз испытал судьбу, неизбежное все же произошло. Я видел, как он снова встал, зажег сигарету, выпустил дым, не обращая внимания на летящие пули, и вслед за тем мы услышали глухой звук и он упал мертвым в нескольких футах от меня, с пулей в голове. Но вскоре повторилось нечто похожее. Снизу приехал старый кафр, который плакал и искал тело своего хозяина. Я советовал ему быть поосторожнее, поскольку он вышел из-за укрытия, чтобы поискать среди убитых, лежащих на открытом месте, но он не послушал и вскоре тоже получил пулю в голову.

Час шел за часом, мы продолжали держаться, стреляя каждый раз, когда из-за камней показывался шлем, и в ответ солдаты стреляли по нам. Мы хотели есть, мучились от жажды и устали; вокруг нас были мертвецы, покрытые роями мух, привлеченных запахом крови. Мы не знали о том, что англичане также несли тяжелые потери, и полагали, что им приходится намного легче, поэтому наше уныние росло по мере того, как удлинялись тени.

Наши люди группами уходили с позиции, открыто бросая вызов Рэду Дэниелу, который был бессилен перед лицом этого группового дезертирства, и когда наконец солнце село, я не думаю, что было нас осталось больше чем шестьдесят человек.

Стемнело очень быстро, стрельба прекратилась и наступила тишина, нарушаемая только редкими выстрелами и стонами раненых. Еще долгое время я оставался на месте, всматриваясь в темноту, враги были так близко от нас, что я мог слышать стоны их раненых и доносившиеся из-за бруствера голоса.

Мои нервы начали сдавать, и скоро мне стало казаться, что я вижу идущие на меня фигуры со штыками. Когда я попробовал найти тех, кто днем был рядом со мной, оказалось, что они ушли.» Почти в панике я оставил свое место и поспешил по краю скал в поисках компании, и к моей огромной радости, услышал грубое 'Wer da?' Это был коммандант Опперман, который до сих пор оставался на своем месте приблизительно с двумя дюжинами людей. Он сказал мне оставаться около него, и мы оставались здесь до десяти часов, слушая возню и разговоры врага.

Наконец Опперман решил отступить, и мы спустились с холма тем же путем, по которому он поднялся наверх почти за шестнадцать часов до этого. По пути мы постоянно натыкались на трупы. Когда мы спустились, оказалось, что большей части лошадей нет, их забрали те, кому они принадлежали, но наши лошади и принадлежавшие убитым и раненым оставались там же, где мы их оставили на рассвете, без пищи и воды.

Первое необходимое действие состояло в том, чтобы утолить нашу неистовую жажду и напоить лошадей из ближайшего ручья. Потом мы обсудили, что делать дальше. В течение дня большинство раненых было эвакуировано, но оставалось еще несколько в тяжелом состоянии, которых не на чем было вывезти. Они были собраны вместе, и за ними присматривал старик, который при тусклом свете пытался облегчить их страдания. Никакой информации мы получить не могли и не понимали, что делать дальше, не ведая о том, что англичане в этот самый момент уже отступают, спускаясь по своей стороне Спионоскопа. Мы же полагали, что утром увидим отряды англичан, спешащих к Ледисмиту, и буров, покидающих Тугелу.

В то время как мы говорили, г. Зидерберг вышел из темноты. Я терял его из виду в течение почти всего дня, но он все это время был на холме и спустился незадолго до нас. Он не видел никого из отряда Айзека Малерба и остальной части преторийцев, и понятия не имел, что случилось с ними. Еще несколько отставших присоединилось к нам, и мы согласились вести наших лошадей к лагерю каролинцев, который, насколько мы знали, находился недалеко. Мы, осмотрели седельные сумки бесхозных лошадей в поисках еды, а потом двинулись в путь. Достигнув лагеря каролинцев, мы застали из в состоянии полного хаоса. Фургоны грузились и все готовились уходить. Они весь день сражались и приняли на себя главный удар врага, но теперь, когда все кончилось, в лагере началась паника. К счастью, когда первые фургоны тронулись с места и всадники были готовы последовать за ними, раздался топот копыт и в середину лагеря влетел всадник, который стал кричать, чтобы все остановились. Я не мог видеть его лица в темноте, но услышал, что это был Луис Бота, новый коммандант-генерал, назначенный вместо Пита Жубера, который был серьезно болен. Он обратился к мужчинам с седла, говоря им о позоре, который покрыл бы их, если бы они покинули свои посты в этот час опасности; и столь красноречивым был его призыв, что через несколько минут мужчины ушли в темноту, чтобы повторно занять свои позиции по обеим сторонам Спионоскопа. Я полагаю, что он провел остальную часть ночи, разъезжая от коммандо к коммандо, уговаривая и угрожая, пока не убедил всех возвратиться на позиции, предотвратив таким образом большое бедствие.

Что касается Командира Оппермана и нашей партии, теперь, когда бюргеры Каролины возвращались, мы привели наших лошадей обратно к подножию Спионоскопа и стали ждать там.

Мы проснулись, когда выпала роса, и, пока небо светлело, нетерпеливо смотрели на тусклый контур возвышавшегося над нами холма, на котором не было видно признаков жизни.

Постепенно рассвело, и все еще не было никакого движения. Тогда к нашему чрезвычайному удивлению, мы увидели двух мужчин на вершине, торжествующе машущих шляпами и стрелявших в воздух из винтовок. Они были бурами, и их присутствие там было доказательством, что, почти невероятно, поражение обернулось победой — англичане ушли, и холм был все еще нашим.

Оставив лошадей, мы стали подниматься по склону мимо убитых, пока не достигли вчерашнего кровавого выступа. Отсюда мы поспешили к английским брустверам, и нашли их брошенными. На нашей стороне линии борьбы было много жертв, но более ужасное зрелище предстало нашим глазам позади английских окопов.

В мелких траншеях, где сражались солдаты, они лежали мертвыми один на другом, а в некоторых местах — в три слоя.

Бурская артиллерия произвела особенно ужасные опустошения, и некоторые тела были страшно искалечены. Всего здесь лежало не менее шестисот убитых, и немного нашлось бы полей сражений, где такое количество убитых помещалось бы на столь малом пространстве.

Вскоре после того, как я достиг вершины, Айзек Малерб и остальные преторийцы подошли туда. Они провели ночь где-то ниже холма, и как и мы, они поняли, что англичане ушли. Айзек выглядел мрачным и усталым, опечаленным смертью брата и других наших компаньонов, но был полон гордости за всех нас, потому что с того места, где мы стояли, можно было видеть Тугелу, и мы в полной мере могли оценить значение нашей победы.

Длинные колонны войск и обозов возвращались на южный берег, и всюду британцы отступали с позиций, которые были ими захвачены ранее на этой стороне реки, а облака пыли, поднимавшиеся над дорогой к Колензо, говорили о том, что и вторая решительная попытка генерала Буллера прорвать оборону Тугелы закончилась неудачей. Следующий час или два мы провели, помогая докторам английского Красного Креста унести раненых и похоронить убитых. К этому времени здесь были уже сотни бюргеров, которые днем раньше отступили и находились в соседних холмах и оврагах, ожидая дальнейшего развития событий.

К полудню Айзек Малерб приказал нам собрать убитых преторийцев. Мы в одеялах снесли их вниз и погрузили в фургон, который должен был отвезти их к Ледисмиту, откуда их должны были отправить в Преторию для похорон. Мы двигались позади фургона, который вез все, что осталось от наших друзей, ведя за собой лошадей с пустыми седлами.

Я вернулся к опустевшей палатке, поскольку в течение нескольких недель четыре моих хороших друга погибли, а наш пятый сосед, де Вос, лежал опасно раненый в каком-то лагере под Спионоскопом. Остались только мы с братом, но его послали в Преторию сопровождать пленных, таким образом я был совершенно один, за исключением нашего преданного старого слуги, который единственный мог ободрить меня.

X. Дела становятся хуже

Некоторое время после нашего успеха при Спионоскопе мы пребывали в радостном настроении, потому что были уверены в том, что теперь англичане точно пойдут на мирные переговоры. Но время шло, и ничего не менялось.

Действительно, мы слышали о том, что генерал Буллер вернулся в Колензо, чтобы собрать еще большую армию и снова атаковать нас, но мы были уверены, что защитники Тугелы будут держаться не видели никаких признаков тех бедствий, которые должны были скоро настигнуть нас. Сделав свое дело, мой брат Жубер возвратился из Претории. Он сказал, что их, пришедших прямо с поля боя, встречали как героев и они спешились, чтобы пожать руку президенту Крюгеру — высшая награда, которой они могли быть удостоены.

Он прибыл в лагерь с тремя моими остальными братьями. Самый старший, Хьялмар, которому было двадцать, изучал право в Голландии, когда вспыхнула война, и с трудом добрался до Трансвааля через португальскую территорию. Двое других, Амт и Джек, которым было соответственно шестнадцать и двенадцать, были школьниками, но и они наконец убедили моего отца позволить им пойти на войну. Джек, правда, оставался в лагере только в течение нескольких дней, поскольку старый Марула во время одного из посещений заметил его и приказал, чтобы он был отослан домой, но во всяком случае с этого времени в нашей палатке мы жили вчетвером.

В середине февраля примерно восемьсот всадников были собраны со всех коммандос, чтобы совершить рейд в Зулуленд. Цели этого предприятия я не знал, но думаю, что это была диверсия, поскольку британцы концентрировали в Колензо большие силы. Двое недавно прибывших братьев уехали на Тугелу, поскольку военная жизнь для них была в диковинку, но мы с Жубером присоединились к колонне, направлявшейся в Зулуленд. Утром мы, снова под командованием Марулы, собрались в ставке коммандант-генерала у холма Булвана. В течение нескольких дней мы двигались на восток через прекрасную живописную страну, где часто встречались краали местных жителей. Зулусы при встрече не показывали страха перед нами, но и проводников не дали, потому что поддерживали англичан.»

Никаких признаков английских войск мы не видели, и вся эта поездка была для нас отдыхом после напряжения последних недель. К сожалению, продолжалось это недолго, потому что на пятый день примчался гонец с приказом Маруле срочно возвращаться в Ледисмит.

Мы вернулись той же дорогой, но намного быстрее, и были в лагере на восьмой день после того, как оставили его. Последние два дня пути мы постоянно слышали звуки канонады со стороны Колензо, и, прибыв в лагерь, получили тревожное известие о том, что англичане прорвали нашу оборону и заняли холм Хлангвану, который считался ключом к линии обороны у Тугелы. Снова объявили сбор добровольцев. Двое моих братьев, Арнт и Хьялмар, снова отсутствовали, поэтому оставались только мы с Жубером, и мы присоединились к остальной части отряда Айзека Малерба. Необходимые пятьдесят человек набрались быстро, и в сумерках, на следующий день после нашего возвращения из Зулуленда, мы отправились в экспедицию, откуда не всем суждено было вернуться.»

Мы двигались большую часть ночи в компании с другими отрядами, спешащими к опасной точке. Дальше к нам присоединились маленькие группы людей, едущих в противоположном направлении, которые не делали никакой тайны из того, что оставили позиции на Тугеле, и когда мы приблизились к реке на рассвете, ситуация была критической. Мало того, что Хлангване был захвачен но и все бурские окопы на северном берегу в радиусе нескольких миль, были брошены, и, что было намного более серьезно, в воздухе царил дух уныния, что сильно встревожило нас.

До сих пор все а Натале верили, что скоро наступит мир, но всего за одну ночь настроение изменилось на пессимистическое, и чем дальше мы двигались, тем больше видели свидетельств растущей деморализации.

Сотни мужчин оставляли новую линию, которая была сформирована в холмах позади оставленных траншей. Они рассеивались в тылу, некоторых собирались группами, другие, грузили и увозили в тыл фургоны, и от их разговоров и поведения веяло бедой, поскольку мы, хотя и знали, что Хлангване пал, не знали, что одновременно с этим пал и дух наших людей.

Все выглядело плохо, но не совсем безнадежно, поскольку генерал Бота сформировал новую линию обороны в тылу старой и имел под командованием восемь или девять тысяч человек. Нас встретил один из его офицеров, которые направляли подкрепления к своим участкам. Нам было приказано оставить лошадей под охраной и спуститься по скалистому ущелью, которое вело к Тугеле. С обеих сторон взрывались крупнокалиберные снаряды, начиненные лиддитом, но никто из нас за время пути не пострадал и мы, дойдя до конца ущелья, оказались в русле сухого ручья, который пересекал открытую равнину и примерно через полторы мили впадал в Тугелу. Это русло проходило вдоль подножия холмов и от того места, где оно выходило из ущелья и до того, где оно изгибалось, было превращено в сектор новой линии обороны. Нам была назначена позиция у верхнего края, недалеко от того мечта, откуда мы подошли, и мы сразу стали осваиваться, копая для себя отдельные ячейки с помощью ножей и других подручных средств.

Английская пехота была в восьмистах ярдах от нас, приблизительно по линии наших прежних траншей, которые были оставлены за два дня до этого. Отсюда они вели непрерывный обстрел из винтовок, пули которых свистели над нами или впивались в землю перед нами.

Они также систематически обстреливали русло из различных орудий, в том числе вели навесной огонь из гаубиц, так что нам приходилось несладко.

Жертв не было из-за того, что берег был высоким, и никто из преторийцев не пострадал, хотя меньше чем через десять минут в мою шляпу попал осколок снаряда, а некоторые были задеты осколками летящих камней от снарядов, взорвавшихся в нижней части русла ручья.

Британцы на нашем участке не атаковали, но позднее тем же утром предприняли попытку овладеть холмами слева от нас, известными как Питерс Хайтс, которые занимало коммандо Бетхала.

Мы видели волны наступающей пехоты, но это было слишком далеко от нас, чтобы мы смогли что- то сделать. Сначала солдаты двигались ровными рядами, но затем их движение замедлилось и мы видели, что те, кто остался в живых, укрылись за скалами и камнями. Они понесли большие потери и стало ясно, что их атака отбита

В тот день больше ничего не произошло, и ночью тоже было тихо. Ночь прошла спокойно, а утром (26 февраля 1900года) англичане с белым флагом пришли, чтобы забрать мертвых и раненых.

Мы с братом спустились туда и провели несколько часов, разговаривая с английскими докторами и санитарами.

Возвращаясь к нашим позициям, мы встретили моего дядю, который продолжал служить в полиции Свазиленда. Эта случайная встреча спасла наши жизни. Мой дядя стал уговаривать нас провести с ним день-два. Приняв его предложение, мы зашли к своим, чтобы взять необходимые вещи и предупредить Айзека Малерба об отлучке. Он не возражал, поскольку позиции свазилендцев были рядом и он сказал, что пришлет на нами при необходимости. Когда мы уходили, он с улыбкой посмотрел на нас и сказал: «Возвращайтесь по первому моему слову, а то как же я буду удерживать этот берег, если вас двоих не будет рядом со мной»? Он вспоминал ночь у Сурпрайз-Хилл, и мы больше не видели живым ни его, ни других бойцов нашего отряда.

Взяв припасы и одеяла, мы пришли к свазилендцам. На рассвете англичане начали сильный артиллерийский обстрел ручья. Целый день снаряды легких и тяжелых орудий падали на нас, а мы продолжали удерживать берег. Шрапнель и лиддит забрали много жертв, и для нас все это было ужасным испытанием.

Несмотря на наше моральное состояние, бомбардировку мы перенесли хорошо. Некоторые отошли в ущелье, но никакого массового дезертирства не было и, когда наступила темнота и бомбардировка стихла, мы прочно удерживали свои позиции после этого тяжелейшего дня. Этот артобстрел был подготовкой к завтрашней атаке и, когда он стих, мы с братом пошли на свои позиции, чтобы присоединиться к своему отряду. В сумраке мы пробирались по руслу ручья, обходя группы бюргеров, стоявших вокруг убитых или раненых товарищей, обсуждая прошедший день, но, когда мы прибыли туда, где накануне были наши товарищи, то никого там не нашли. Нам сказали, что они час назад ушли по ущелью к какому-то другому месту. Мы недоумевали, почему Айзек не послал за нами, но потом решили, что его ординарец нас просто не нашел. Мы расстроились и решили следовать за ними, но прежде заехали к дяде и объявили ему о нашем намерении. Он сказал, что хочет пойти с нами и присоединиться к коммандо Претории, так как давно об этом думал. О своем решении он сообщил фельдкорнету и мы втроем пошли по ущелью. Подниматься по нему в темноте можно было только ощупью, мешало множество камней, но другого пути у нас не было.

Когда наконец мы достигли верхнего края, мы были настолько утомлены от тяжелых грузов, которые мы несли, и был такой маленький шанс на обнаружение нашего отряда в ночной темноте, что мы легли прямо здесь и проспали до рассвета. Когда рассвело, мы забрали у охраны наши седла и пошли к лошадям, которые находились невдалеке. Люди, охранявшие лошадей, сказали нам, что Айзек Малерб со своим отрядом ночью были здесь, а утром отправились к Питерс-Хейтс, которые находились в нескольких милях к востоку, чтобы присоединиться к коммандо Бетхала. Узнав об этом, мы быстро перекусили, оседлали лошадей и отправились, держа путь позади гряды холмов, по которым проходила бурская линия обороны

Пока мы двигались, начался новый обстрел, сильнее вчерашнего. Когда мы с тыльной стороны приблизились к Питерс-Хейтс, то увидели, что хребет, который занимало бетхальское коммандо вместе с нашим отрядом, объято дымом и пламенем. Мы встревожились. Англичане сконцентрировали на этом участке такой сильный огонь, что почти ничего не было видно из-за клубов дыма и пыли, а грохот стоял такой, что ничего подобного я в жизни более не слышал. Иногда, когда дым рассеивался, мы могли увидеть траншеи, но никого движения в них не было видно, а стрельбы за грохотом канонады мы бы все равно не услышали.

Мы остановились в четырехстах ярдах от подножия холма и не знали, что делать. Идти на холм было самоубийством, не идти — дезертирством. Минуту или две мы обсуждали, что делать, и тут канонада прекратилась и мы услышали стрельбу из маузеров, сопровождаемый появлением англичан по всему горизонту, их штыки сверкали на солнце. Мы услышали крики и вопли сражающихся, видели бойцов, сошедшихся в рукопашной схватке. И тут толпа бюргеров понеслась на нас, не разбирая дороги. Солдаты стреляли в них, многие падали. Нам не оставалось ничего, как только последовать за ними. Из наших преторийцев, которые были на горном хребте, вернулись не все. Они удерживали позицию справа от бетхальцев и там были разбиты. Они стояли до последнего и были заколоты штыками или захвачены в плен. Таким образом нашего отряда не стало — все погибли, вместе с Айзеком Малербом, храбрейшим из людей, но эта смерть в это ужасное время была почти не заметна. Это день был началом конца войне в Натале. Британцы открыли проход, по которому хлынули их войска, и буры начали беспорядочное отступление.

Мы следовали в общем потоке, окруженные большой толпой, все стремились к бродам через Клип- Ривер, и нас спасло то, что англичане не послали конницу для преследования, потому что подходы к бродам были узкими и крутыми, а беспорядок был страшный.

В сумерках мой дядя, мой брат и я сумели переправиться, и поскольку начался дождь, мы заняли пустую палатку позади Ломбаардскопа, стреножили и накормили наших усталых лошадей и сами легли спать. Утром мы продолжили путь к главному лагерю и провели там час или два, наблюдая за тем, как поток отступающих катится к северу.

Мы поняли, что осада с Ледисмита скоро будет снята, и в это же время, пока оставались здесь, узнали, что Кимберли также освобожден и генерал Кронье в Паарденберге захвачен в плен с четырехтысячной армией, так что мир вокруг нас, казалось, рухнул.

Вид отступающих коммандо производил настолько тяжелое впечатление, что только очень смелый человек мог бы сказать, что война продлится еще два долгих года.

Мы слонялись вокруг опустевшего главного лагеря до полудня, после которого трое из нас в подавленном настроении отправились в лагерь преторийцев, куда прибыли к пяти часам пополудни. Плохие новости о Тугеле опередили нас, и, поскольку не было известно, что мой брат и я убежали, наше неожиданное появление вызвало сенсацию, мужчины бежали к нам со всех сторон, чтобы услышать правду. Мои остальные братья возвратились, и их приняли очень тепло.

К настоящему времени стало достаточно ясно, что осаду больше нельзя продолжать, и все коммандо уже получили приказ оставить позиции вокруг Ледисмита после наступления темноты. Наши фургоны стояли готовые к движению, но в последний момент оказалось, что кто — то сбежал и увел упряжных мулов, поэтому все должно было быть сожжено. К тому же с наступлением темноты начался сильный дождь.

Раскаты грома перекатывались по небу, и мы, стараясь укрыться от бури, промокли до костей, что угнетало наше и без того подавленное настроение. Наконец фельдкорнет Зидеберг дал нам приказ отойти примерно на двадцать миль, к Эладслаагту. Это переход был ужасен — в полной темноте, под ливнем мы навсегда оставили позиции под Ледисмитом.

Маршрут нам никто не оговаривал — просто каждый получал приказ двигаться и дальше действовал по своему усмотрению.

Вначале мы двигались в компании со многими другими, но, поскольку я знал короткий путь через холмы к железнодорожному складу в Моддерспруте, мы с братьями решили пойти туда, чтобы не плестись по раскисшей от дождя земле, и вчетвером вместе с дядей и слугой Чарли отклонились в сторону.

Мы достигли склада через два часа и нашли там убежище до рассвета, после чего двинулись дальше.

Дождь прекратился, и солнце встало, теплое и яркое, но окружающая картина была мрачной. Во всех направлениях равнина была покрыта множеством мужчин, фургонов, артиллерийских упряжек, и все это в полном беспорядке тянулось по вельду. Везде, где дорогу преграждал ручей или овраг, между погонщиками возникали жестокие ссоры — каждый хотел перейти первым, и в результате большое количество фургонов скапливалось в этих местах так, что их колеса сцеплялись и временами казалось, что все, что на колесах, проще бросить и уходить верхом. Если бы англичане направили на эту толпу хотя бы одно орудие, все это легко досталось бы им, и нам очень повезло, что нас никто не преследовал, а к вечеру все постепенно рассосалось.»

Наш небольшой семейный отряд оставался позади как арьергард, и мы не достигли Эладслаагта до утра. Это место было главным центром снабжения сил, находящихся в Натале, и там оставались огромные запасы, которые теперь должны были достаться врагу. Все это мы сожгли и этот пожар, наверное, был виден на пятьдесят миль вокруг.

К настоящему времени уже прошла большая часть отступления, и на следующий день мы поехали вперед неторопливо, поднимаясь по долине Уошбэнк к Гленко около Данди, которого достигли к следующему вечеру. Здесь собрались остатки почти всех коммандос, которые были в Натале, но все было в таком беспорядке, что большинство из них продолжило отступать, и вряд ли можно было найти человека, который знал, где находится его начальник и что делать дальше.

Зидерберг, однако, был в Гленко, когда мы добрались туда, и в течение следующих нескольких дней он преуспел в том, что собрал приблизительно триста преторийцев, в то время как людей, прибывших туда или отставших от своих коммандо, в течение следующей недели или десяти дней там собралось около пяти тысяч.

В это время мои братья и я с нашим дядей существовали тем, что могли награбить из поездов на станции, никто за ними не следил, и мы, совершая набеги по ночам, не имели никаких проблем.

Через некоторое время генерал Бота реорганизовал все, и новый оборонительный рубеж был создан по передним склонам Биггарсбергена, и все, кто мог, заняли эти позиции. Нам, преторийцам, было назначено место на плече горы справа от того места, где долина Уошбэнк вливается в равнину ниже неё, и здесь мы лежали, с сожалением смотря на чудесную местность к югу от нас, откуда мы пришли, но все же наслаждались миром и тишиной после напряжения прошедших дней.

XI. Кампания В Свободном Государстве

Английская армия, форсировав Тугелу и освободив Ледисмит, также отдыхала.

Далеко внизу на равнинах появлялись большие лагеря, но за весь март и половину апреля они не предпринимали никаких шагов, и недели проходили без столкновений, за исключением стычки со случайнным патрулем, когда мы верхом поднялись на небольшой холм, чтобы понаблюдать за ними с более близкого расстояния.

В то время как в Натале было спокойно, из Оранжевой Республики доходили тревожные слухи. Надежных источников информации не было, но все говорили, что сильная армия лорда Робертса пересекла границу Свободного Государства и движется на Блумфонтейн.

Когда мои братья и я услышали это, мы поняли, что должны пойти в нашу собственную страну. Мы решили сперва пойти в Преторию и оттуда отправиться на юг по железной дороге, поскольку после гибели нашего отряда мы считали себя свободными от обязательств.

За день до предполагаемого отъезда нам приказали принять участие в нападении на английские лагеря, расположенные в Эландслаагте, на полпути к Ледисмиту.

Это очень сомнительное мероприятие должно было быть исполнено тремя тысячами трансваальцев вместе с таким же количеством фристатерров со стороны Дракенсберга. Мы собрались после полуночи у выхода из долины Уошбэнк и достигли холмов Эланслаагта, когда уже стало светать, но мы напрасно искали коммандо из Свободного Государства.

Коммандант-генерал Свободного Государства Принслоо (тот самый, кто сдался так позорно с тремя тысячами людей несколько месяцев спустя), телеграфировал генералу Боте в последний момент, чтобы сообщить, что он и его офицеры будут в назначенный для атаки день на ярмарке рогатого скота в Гаррисмите, и поэтому присутствовать не смогут.

Ввиду этого, генерал Бота должен был изменить свои планы и вместо серьезного предприятия все свелось к простой демонстрации, состоявшей их артиллерийской дуэли, результатом которой был большой расход боеприпасов и незначительный ущерб для врага. Я запомнил, что когда я наблюдал за стрельбой нашего орудия «Крезо», ударная волна от пролетевшего рядом английского снаряда отбросила меня на несколько ярдов так, что я покатился кубарем. Наверное, снаряд пролетел в нескольких дюймах от меня, и ощущения от этого были незабываемые.

Мы оставались перед лагерем весь день, подвергаясь серьезному обстрелу, и после наступления темноты вернулись к станции Биггарсберген, сочтя это лучшим решением.

На следующий день мои братья и я попрощались с коммандо Претории, с которым мы прослужили так долго.