От издательства

Макс Ронге — офицер австрийского генерального штаба, с 1913 г. и до конца мировой империалистической войны был начальником разведывательного бюро.

Книга Ронге не дает полного представления об организации и методах работы австрийской разведывательной службы. Ронге сам предупреждает читателя о том, что «присяга не позволяет ему быть откровенным». Однако его германский коллега В. Николаи на страницах немецкой военной печати в рецензии на книгу Ронге упрекает последнего в «нескромности и в разглашении австрийских агентурных тайн, которые еще могут пригодиться в будущем».

Выпуская новую книгу, Ронге преследовал две противоречивые цели:

1) доказать, что австрийская разведка и контрразведка работали хорошо, и

2) наглядно показать буржуазии, что она, находясь у власти, оказывала недостаточную поддержку разведке и контрразведке, недоучитывала их огромную силу и значение в современном капиталистическом государстве и что поэтому разведка и контрразведка не могли полностью развернуться и реализовать все свои возможности. Этой противоречивостью целей можно объяснить много раз повторяющиеся расхождения в его утверждениях и выводах. Он жалуется, что разведывательная служба в Австро-Венгрии была до мировой войны в загоне и что ей не давали достаточно денежных средств. Но в то же время он говорит, что о противниках и союзниках австро-венгерская разведывательная служба знала все или почти все.

Далее он утверждает, что военным атташе запрещалось заниматься добыванием нужных данных о соседях агентурным способом, что разведке не разрешалось использовать в агентурных целях посольства, консульства и пр., и наряду с этим приводит хорошие и плохие образцы агентурной работы австрийских посольств, консульств и военных атташе.

В этом стремлении одновременно напугать и успокоить буржуазию Ронге не раз противоречит сам себе и впадает в противоречие с бывшим начальником австрийского генерального штаба фон Конрадом. Так, например, Конрад утверждает, что разведка и контрразведка [4] всегда находили сильную поддержку со стороны Франца-Иосифа. Ронге отрицает это. Конрад приводит свой разговор в 1909 г. с австрийским военным атташе в Петербурге, майором графом Спанокки, тем самым опровергая две легенды Ронге: первую — о недостаточности денежных средств и вторую — о запрещении военным атташе заниматься шпионажем. Конрад пишет, что майор Спанокки высказал мысль, что «за 50–60 тысяч рублей можно было найти человека, могущего сообщить данные о новом плане русского развертывания».

На это Конрад, по его же славам, ответил, что он готов дать на это дело и 100000 рублей, но что эта сумма является крайним пределом того, что может быть дано из разведывательного фонда генерального штаба. В случае же, если бы понадобилась большая сумма, пришлось бы просить ее у министра иностранных дел.

Спрашивается, откуда генеральный штаб мог иметь такую сумму, если, по словам Ронге, он лишь с 1911 г. начал получать на разведку только 185000 крон, т. е. 68450 рублей в год?

Ронге убеждает своих бывших хозяев, что самым лучшим и действенным инструментом в борьбе против революционного движения является военная контрразведка. Он утверждает, что если бы военной контрразведке была предоставлена полная свобода действий, свержение монархии в Австро-Венгрии было бы по всей вероятности предотвращено.

Ронге упрекает также австрийскую буржуазию в том, что она якобы неохотно шла на предложение д-ра Витольда Иодко и Иосифа Пилсудского, сделанное ими от имени «польской социалистической партии» — об использовании последней в целях шпионажа прошв царской России, Фактически же Иодко и Пилсудский и их политические единомышленники были широко использованы австрийской разведкой и контрразведкой как в борьбе с революционным движением внутри Австро-Венгрии, так и в чисто шпионских целях против стран, граничащих с Австро-Венгрией.

По-видимому, все эти доводы Ронге оказались достаточно убедительными для австрийской буржуазии, и она в 1934 г. избрала его своим «спасителем», назначив начальником разведки и контрразведки хеймвера и предоставив ему свободу действий в борьбе с революционным движением.

В своем труде Ронге пытается также «убедить» в том, что шпионаж — дело «чистое», «честное», нужное и необходимое для современного капиталистического государства, что шпионаж — дело не-позорное и в то же время доходное. Эта свои положения он пытается иллюстрировать многочисленными примерами.

В книге Ронге имеется немало фактических неточностей и сознательных искажений. В некоторых случаях мы оговариваем это в подстрочных примечаниях. [5]

B частности, автор всячески старается выгородить своих «высокопоставленных» агентов по шпионажу. Ронге часто повторяет, что осведомленность австрийской разведки была в большей степени через перехват радиограмм, а не в коем случае не изменой высшего командования, как думали в России. Он, например, утверждает, что бывший военный министр Сухомлинов и полковник Мясоедов никогда не были связаны c австро-немецкой разведкой и тем более не являлись ее агентами.

Теперь уже точно установлено, что эти оба лица и их окружение были шпионами Германии и что даже продажное царское правительство вынуждено было Мясоедова казнить, а Сухомлинова отстранить от должности и заключить в крепость.

В книге Ронге приведено много фактического материала, характеризующего организацию и технику работы разведывательных служб современных капиталистических стран. В ней показаны современные средства разведки, практическое их применение и взаимодействие.

Среди других сведений военный читатель найдет в книге Ронге сравнительно подробные данные о подготовке австро-венгерской разведывательной службы к работе во время войны.

Основное острие австрийская разведка вкупе с немецкой направляла против России. Еще задолго до мировой войны были созданы шпионские центры во всех стратегических пунктах вдоль западной границы.

Ронге приводит много данных о том, как шпионы внедрялись в военные объекты еще в мирное время, как осуществлялась диверсионная деятельность.

Характерно отметить, что эти мобилизационные мероприятия разведывательной службы были рассчитаны так, чтобы предшествовать мобилизационным мероприятиям общего порядка. В частности, перевод разведывательной службы на военное положение предусматривается в три приема: первая стадия усиленной разведки — «на политическом горизонте сгущаются тучи»; вторая стадия — «политический горизонт закрыт тучами» и третья стадия — перевод разведывательной службы на военное положение — «война объявлена, идет общая мобилизация».

Заслуживают внимания военного читателя также и данные о разведывательной службе войсковых штабов. Оказывается, что в мирное время разведывательное бюро генерального штаба Австро-Венгрии не занималось вопросами войсковой разведки. Подготовка войск к разведывательной службе в общей тактической учебе не проводилась, за исключением конницы, боевая подготовка которой проходила под знаком разведки. Но даже, несмотря на это исключение, австрийская конница, как показал опыт мировой империалистической войны, оказалась неподготовленной и неспособной выполнить разведывательные задачи.

В общевойсковых штабах, не было ни одного специального работника, [6] ведавшего вопросами добывания сведений о противнике. Этим вынуждены были заниматься сами командиры батальонов и полков, а в штабах дивизий и корпусов — оперативные работники по совместительству. При штабах корпусов и отдельно действующих дивизий находились уполномоченные разведывательного отделения штаба армии, возглавлявшие только агентурную работу.

Такое положение существовало до 1917 г., когда в штаты батальона была введена должность офицера-разведчика, а в дивизиях и корпусах эти обязанности были возложены на одного офицера оперативного органа.

В 1917 г. каждая пехотная дивизия получила по четыре группы (поста) наземных наблюдателей, вооруженных стереотрубами и биноклями; каждая кавалерийская дивизия — по три группы и армейские корпуса — по одной группе наземных наблюдателей.

Характерно, что при смене или переброске войскового соединения на другой участок франта несколько наблюдателей во главе с унтер-офицером оставлялась на прежнем месте и переходимо в подчинение вновь прибывшего соединения, т. е. они были прикреплены к определенной территории, а не к соединению или части.

Тот же территориальный принцип австрийцы применяли в отношении агентуры, радиостанций и телефонного перехвата и подслушивания.

Особого внимания заслуживают данные об организации службы радиоперехвата и подслушивания телефонных разговоров и об австрийских успехах в дешифровании переписки противника.

В книге Ронге немало недостатков, неточностей, недоговоренностей и, как мы уже упоминали выше, даже сознательных искажений. Однако, несмотря на это, она представляет интерес для ознакомления с целями и задачами шпионажа, с практикой и техникой шпионской и диверсионной работы разведывательных органов капиталистических стран. [7]

Глава 1. Развитие военной разведывательной службы в Габсбургской монархии

Разведывательная служба с незапамятных времен была спутником войны. Для всякого командования столь же важно добыть сведения о противнике, как и скрыть от противника свою обстановку и свои намерения. Организация разведывательной службы выросла постепенно вместе с развитием военного дела. Этот особый орган постоянно сводил в одно целое результаты своей деятельности, а военный начальник использовал их в качестве основы для своего решения.

До конца XVIII века специальные разведывательные бюро создавались при штабах высшего командования только в военное время. Они работали под руководством офицеров штаба генерал-квартирмейстера (с 1865 г. названного генеральным штабом), тоже существовавшего лишь в военное время. Разведкой занимались дипломаты. Благодаря тому, что офицеры и солдаты очень часто переходили из одной армии в другую, положение иностранных армий не составляло тайны. Большие пешие походы войск создавали благоприятные условия для добычи военной разведкой сведений о противнике. Кроме того, служба разведки в значительной степени упрощалась благодаря однородности войск, среди которых существовали одинаковые тактические и стратегические (оперативные) воззрения.

Во время войны против французской революции стало очевидным, что прежняя линейная тактика устарела. Обстановка изменилась. Войска постепенно разделялись на группы, корпуса, объединявшиеся лишь на поле битвы.

Это значительно повысило требования, предъявлявшиеся к разведывательному аппарату. Разведывательные органы были поставлены перед необходимостью подбора еще в мирное время способных и вполне надежных людей и подготовки их для разведывательной работы на будущих театрах военных действий. Франция, подавая пример, шла в первых рядах, и успехи Наполеона [8] во многом объяснялись великолепной работой разведывательной службы.

В 1864 г. аппарат австрийского разведывательного бюро имел в своем составе уже 13 офицеров и 1 унтер-офицера. Характерно отметить, что в 1864 г. во время войны с Данией разведывательное бюро, организованное при 6-м армейском корпусе, имело так мало работы, что его руководитель капитан Вильгельм фон Грюндорф принял на себя еще обширное наградное дело.

Разведывание Пруссии было начато в марте 1866 г. Его вели окружные инстанции в Богемии, Моравии и Силезии, командование крепости Иозефштадт, временное окружное командование Троттау и местное генерал-командование в Моравии. В то время особенно выдвинулся австрийский генеральный консул фон Грюкнер в Лейпциге, который и после оставления своего поста, в связи с вторжением пруссаков на нашу территорию, держал связь с тайными агентами.

В созданной 15 мая 1866 г. главной квартире северной армии разведслужбе руководил подполк. Карл фон Тегетгофф так хорошо, что по выражению знатока этой войны генерала Фон Штейница, операции были подобны игре с открытыми картами, тогда как пруссаки сильно в этом отстали. Так же хорошо работала служба разведки против Италии.

С середины ноября 1866 г. в работе разведывательной службы наступило затишье. Связь с гражданскими властями была совершенно утеряна. Только со времени франко-германской войны 1870–1871 гг. разведывательная служба получила некоторую устойчивость.

В 1872 г. было издано «руководство разведывательной службы», имевшее в виду главным образом значительно усилившегося противника на юго-западе — Италию. Этим руководством, в целях экономии, было упразднено ведение военной разведки в мирное время.

Введение всеобщей воинской повинности почти во всех европейских государствах, сокращение сроков мобилизации, развитие и улучшение железнодорожной сети, ускорявшие сосредоточение войск на границе., — все это настоятельно требовало ведения разведки еще в мирное время, ибо в противном случае навряд ли разведывательная служба могла своевременно создать столь необходимую во время войны агентурную сеть в стране противника. Об этом, конечно, не думали художники бережливости, которым жаль было тратить деньги на оплату агентов в течение, может быть, многих мирных лет. Наблюдение [9] за иностранной военной организацией и за все чаще и чаще появляющимися новинками военной техники предполагалось передать, главным образом, военным атташе, институт которых мало-помалу вводился при посольствах и представительствах всех государств.

При существовавшей тогда сравнительной простоте военного дела для искусного военного атташе было нетрудно выполнять эти задачи. Таким путем разведывательное бюро получило через военного атташе итальянскую мобилизационную инструкцию, ежегодные отчеты русского военного министра царю, материалы об организации русской армии в военное время и. прочие вспомогательные документы. Способные и опытные военные атташе подолгу оставались на своих местах. Так, например, военный атташе в Петербурге Эдуард Клепш пробыл на этой должности 25 лет (1875–1900 гг.).

В то время разведывательным поездкам офицеров за границу не чинилось особых препятствий. В период, с 1874 г. по 1882 г. таких поездок совершалось до 20 ежегодно. Сверх того министерство иностранных дел, по желанию военного ведомства, охотно прикомандировывало офицеров к консульствам. В школах дипломатов и в восточной академии ввели преподавание военных предметов.

Начиная с 1877 г., ирредентистские стремления в южном Тироле, питаемые го Италии, принудили военные инстанции: усилить разведку. В этом отношении разведывательному отделению военного командования в Инсбруке помогали пограничные полицейские отделения, триентская полиция, отдельные жандармские посты и ближайшие консульства. Было приступлено к систематическому разведыванию итальянских укреплений на тирольской границе. В 1908 г. фортификационное разведывательное бюро военно-технического комитета было включено в состав разведывательного бюро генштаба. Главное командование в Сараеве приняло на себя разведывательные обязанности, выполнявшиеся ранее местным генеральным консульством.

С начала 70-х годов Россия стала уделять повышенное внимание Галиции. Впервые разведывательное бюро генштаба начало борьбу с разведкой соседей, т. е. стало заниматься контрразведкой. После оккупации Боснии натянутые отношения усилились. Все отчетливее вырисовывалась опасность войны, и с 1882 г. австрийские консульства в России переключились на энергичную работу по разведке. Сии проявляли столь большое усердие, что одному из них — консулу в Москве, Стефану Буриану фон Раен (впоследствии министр иностранных дел) — [10] пришлось предложить несколько ослабить его разведывательное рвение.

Во главе австрийского разведывательного бюро после полк. Адольфа Леддина (1876–1879 гг.) стояли полк. Карл фон Риш (до 1882 г.), полк. Гуго фон Биллимек (до 1886 г.) и полк. Эдмунд Майер фон Марнегг (1892 г.). При двух последних разведывательная служба быстро развилась. Уже с 1885 г. в разведывательном бюро генштаба пришлось создать специальную труппу, руководившую разведыванием России при содействии разведывательных отделений штабов I и II корпусов в Кракове и Львове, а с 1889 г. — и X корпуса в Перемышле. Через 4 года было утверждено временное «Наставление по ведению Военной разведки в мирное время». Это наставление касалось исключительно разведки против России и узаконило ее ведение в мирное время.

На это дело ежегодно отпускалось 60 000 гульденов, что дало возможность содержать в России около сотни тайных агентов.

Русские в то время еще сильно отставали в деле разведки, которая велась ими без системы и без энергии неприспособленными для этого органами и недостаточно обученными, агентами. В то же время русская контрразведка, благодаря многочисленной полиции, стояла на высокой ступени. Между прочим, в ее сети попался поручик фон Урсин-Прушинский, вступивший во время своей «миссии» в связь с некоторыми из тайных агентов и скомпрометировавший, кроме того, успешно работавшего по разведке вице-консула в Варшаве Юлиуса Пинтера (офицер генштаба, с 1883 г. по 1885 г. работал в разведывательном бюро генштаба). Этого великолепного разведчика мы были вынуждены в 1889 г. отозвать. Впоследствии министр иностранных дел выразил желание сократить подобные «поездки» офицеров и ограничил содействие своих органов разведывательной работе лишь исключительными случаями.

С тех пор началась глухая борьба между разведывательными органами обоих государств. Уже в 1889 г. в Галиции был осужден первый русский шпион. Другой, австрийский дезертир Венцель Марек, энергично занялся кражами и ограблениями военных канцелярий. В 1887 г. ему в руки попали планы крепости Перемышль, которые он и передал в Варшаву. Не зная о хороших отношениях, завязавшихся между разведывательным бюро генштаба и начальником германской разведки майором фон Беккером, Марек позволил в 1890 г. органам австрийской «контрразведки завлечь себя на германскую территорию, где он и был арестован и выдан для суда Австрии. [11]

Русские немедленно взяли реванш. Им помогло то обстоятельство, что австрийские агенты работали группами. Это была большая ошибка нашей разведслужбы, так как арест одного агента, особенно начальника труппы, тянул за собой остальных. Таким образом, из-за Марека пострадало 28 человек нашей агентурной группы Киев — Житомир — Волочиск, а также некоторые агенты в Варшаве, среди последних — один очень ценный.

В последующие годы русские в достаточной мере удачно продолжали свою охоту за шпионами. Даже один слепой, т. е. с виду совершенно непригодный агент, не ускользнул от их внимания и должен был идти в Сибирь наравне со своими зрячими помощниками, которых он сумел себе подобрать. Однако это не помешало нашему разведывательному бюро быть блестяще информированным о России, при; поддержке военно-уполномоченного в Петербурге и особенно благодаря одновременно с ним назначенному военному атташе штабс-капитану Эрвину Мюллеру. Были добыты даже планы русского развертывания, а также секретные одноверстные карты.

К тому времени австрийцам удалось углубить совместную работу с германцами и наладить обмен секретными данными о России. Германская разведывательная служба была проведена по книгам австрийского разведывательного бюро генштаба как источник № 184.

Недостаток в офицерах генерального штаба, владевших русским языком, старались восполнить тем, что, начиная с 1890 г., ежегодно отправляли двух офицеров для изучения языка в Казань. Эту уступку мы с трудом вырвали у русского военного министра Ванновского.

Это было время высшего расцвета австрийского разведывательного бюро, продолжавшегося сто 1903 г. Несколько офицеров было послано в качестве тайных агентов в Италию. В Белграде работал майор генштаба Евгений Гордличка, бывший в такой милости у короля, что ему не повредило даже заявление быв. австро-венгерского консульского агента в Неготше Радованова о том, что Гордличка занимается разведкой. Консулы Юлиус Писко (Янина, Ускюб, Салоники), Гектор де Роза (Ниш), Альфред фен Раппапорт (Призрен) и консульский чиновник Адольф фон Замбаур (Ускюб) великолепно освещали Балканы. Вновь созданные разведывательные пункты в Темешваре (1889 г.), а также при командовании военного порта в Каттаро (1898 г.) дополняли разведку, направленную против Сербии и Черногории.

Само собой разумеется, что и остальные государства в деле [12] разведки от Австрии не отставали. Они привлекали к разведывательной работе всякие элементы, ни в малейшей степени не считавшиеся ни с какими нормами нравственного свойства в отношении своих хозяев. Нередко они работали на две стороны (двойники), нередко были просто обманщиками. Они старались выманивать деньги или доставлять хозяину фальшивые /документы (шантаж). Шпионаж тогда был в мирное время малоопасным занятием, поскольку законодательство того времени угрожало сравнительно небольшой карой. В Австрии высшей мерой наказания было 5 лет каторжных работ, в Венгрии — только тюремное заключение. Выдача военной тайны стала считаться преступлением по закону лишь много позднее.

Первый современный уголовный кодекс против шпионажа ввела в 1886 г. Фракция, однако и этот кодекс отличался еще своей мягкостью. За Францией последовали Англия и Италия — в 1889 г., Россия — в 1892 г. и Германия — в 1893 г. После этого и в Австрии приступили к составлению проекта нового закона, который, однако, только е 1896 г. был представлен в парламент министерством.

Таким образом, в Австрии шпионы, которых удавалось захватить, отделывались очень дешево. В 1897 г. в руки жандармерии попал человек, с большой ловкостью внушивший к себе доверие военных кругов и сумевший незаметным образом выведать секретные сведения. Это был Пауль Бартман, быв. обер-лейтенант, работавший у русского военного атташе в Вене полк. Зуева и его помощника подполк. Воронина. Он работал вместе со своим сообщником Ваничеком в течение 6 лет в Галиции, пока не был арестован при разведке железной дороги. Он был присужден к высшей мере наказания — к 5 годам. Был также арестован по обвинению в шпионаже бывший железнодорожный служащий Карл Сария. Его арест привел к обнаружению целой организации, работавшей в Бельгии, в Ницце и в других крупных странах и городах. Организация эта занималась, главным образом, «обманным шпионажем». В этой же организации находился еще другой железнодорожный служащий Пшиборовский, быв. германский лейтенант Вессель и некая Матильда Беймлер. Раскрыть ее удалось благодаря совместной работе с германским генштабом, также пострадавшим от работы этой организации.

В 1902 г. разведывательной деятельности против России был нанесен тяжелый удар. В Варшаве был арестован германский агент — русский подполковник Гримм {1}. Следствие выяснило, что [13] он поддерживал сношения с майором Эрвин Мюллером, отозвание которого теперь стало неминуемо. В нем мы потеряли энергичного и толкового работника. В дальнейшем, когда в 1903 г. мюрцштегерское соглашение, казалось, привело к сближению с Россией, и когда год спустя война с Японией всецело поглотила внимание царской империи, новый начальник разведывательного бюро подполк. Гордличка (1903–1909 гг.) счел возможным пренебречь разведкой против России.

Правда, поведение русских могло бы служить предостережением. Еще в 1902 г. стало известно об организации в России специальных школ шпионажа. Одновременно в Галиции появилось большое количество странных «точильщиков». Чины русской пограничной охраны все чаще и чаще стали переходить нашу границу. Отдельные русские офицеры начали изучать немецкий язык, хотя среди большого количества жителей Прибалтики и прочих германских потомков, конечно, не было недостатка в офицерах, владевших немецким языком. Одним из таких изучавших немецкий язык был капитан Михаил Галкин, позднее предприимчивый руководитель разведывательной службы в Киеве. В 1903 г. австрийская контрразведывательная группа генштаба узнала, что военный прокурор ландвера, подполк. Зигмунд Гекайло, занимается шпионажем в пользу России. Ему удалось сбежать, но на его следы навело письмо, отправленное им на родину из Бразилии. С затратой 30 000 крон и при помощи властей Бразилии Гекайло удалось арестовать и доставить в Австрию. Другим признаком несомненной шпионской деятельности русских было нападение в том же году на штаб кавдивизии в Станиславове. Были похищены мобилизационная инструкция и шифр мирного времени. Подозрение пало на разжалованного командира взвода Антона Боднара, скрывшегося в Нью-Йорке. В апреле 1904 г. он вернулся обратно в Галицию. Его уличил кусок занавески с окон штаба кавдивизии, найденный в его дорожном чемодане {2}.

. Руководитель разведывательной службы штаба Варшавского военного округа полк. Батюшин также развивал кипучую деятельность. На это указывает случай двойного шпионажа пенсионера лейт. Болеслава Ройя. После того как этот человек был принят на службу в качестве австрийского агента в Кракове, он в 1906 г. выехал с рекомендацией графа Кемеровского в Варшаву к полк. Батюшину и заслужил себе честь и славу как осведомитель о германских маневрах при Лигоице, где он присутствовал [14] под видом корреспондента. После этого он вернулся обратно в Австрию и просил военное министерство дать ему фальшивые документы для введения русских в заблуждение. Привлеченный к ответственности, он сознался в своих сношениях с Батюшиным. От него хотели узнать условный адрес последнего, а также шифр его сообщений, но Ройя отказался это сообщить. После этого мы ему дали возможность бежать и удовольствовались отдаленным наблюдением за этим сомнительным господином.

В этом же году появилось объявление в «Нейе Фрейе Прессе», а также в германских газетах о том, что некий г. Гольтон вербует в Париже бывших кадровых офицеров для «колониальных дел». Несколько претендентов были изумлены, когда Гольтон после краткого вступления прямо перешел к военным вопросам и в достаточно незамаскированной форме поставил вопрос о шпионаже. Они сообщили об этом нашему разведывательному бюро, догадавшемуся, что за Гольтоном скрывается 2-е бюро французского генштаба, руководившееся в то время майором Дюпон. «Пригодным» лицам мы предложили вступить в серьезный контакт с Гольтоном и в конце концов они очутились в распоряжении толк. Батюшина, чем и было подтверждено то, о чем мы только догадывались. Со времени заключения франко-русской конвенции в 1892 г., установившей взаимный обмен разведывательными данными, русская и французская разведывательные службы работали рука об руку. При помощи весьма заслуженного германского контрразведчика, полицейского советника Цахера в Познани, мы смогли арестовать дезертира Франца Недвед, состоявшего на службе у полк. Батюшина.

Таким образом, эти и другие случаи показывают, что Россия вела против нас энергичную разведку. Наша же разведывательная сеть в России состояла в 1906 г. всего лишь из двух агентов, работавших на разведывательное бюро генштаба. Даже изучение языка в г. Казани было в том же году приостановлено из финансовых соображений.

Конечно, невыгоды этого изменения курса дали себя почувствовать не сразу. Незадолго до этого мы добыли за 10000 рублей план русского развертывания. Это случилось как раз перед вызвавшим большой шум делом о шпионаже полк. Леонтьева в России. Русско-японская война дала великолепную возможность наблюдать за русской армией. Это дело было возложено на подполк. Макса Чичерин фон Бачани, капитана графа Щептицкого (Станислава) на русской стороне и [15] на военного атташе в Токио майора Адальберта Данн фон Гиармата и обер-лейтенанта Эрвина Франца — на японской стороне. В частности, граф Щептицкий находился при кавкорпусе Ренненкампфа и хорошо ознакомился с русской конницей. Попутно с этим обогатились наши сведения о разведывательной службе во время войны, причем оказалось, что японская разведка далеко обогнала русскую.

Пренебрежение разведкой против России казалось не опасным, так как в 1906 г. открылись первые перспективы снова быстро возродить агентуру в случае конфликта. Д-р Витольд Иодко и Иосиф Пилсудский от имени польской социалистической партии предложили штабу военного командования в Перемышле в качестве эквивалента за поддержку их стремлений использовать свою разведку. Если в Вене не были склонны даже временно согласиться на такой эксперимент, то все-таки в случае нужды у нас было бы «железо в огне».

Все это облегчило принятие решения, к которому было вынуждено разведывательное бюро, так как в тот момент на первый план выступили соседи на других границах. Ежегодные ассигнования на разведку достигли суммы в 120 000 крон. Со времени убийства короля в Белграде отношения с Сербией становились все более и более напряженными. Полк. Гордличка, в качестве большого знатока обстановки, взялся за создание разведывательной службы против беспокойного соседа, а также против Черногории. Он же наладил систему связи для надежной доставки сведений в случае войны, для чего, по преимуществу, должны были быть использованы почтовые голуби, доставлявшиеся в Сербию из вновь созданных разведывательных пунктов Петервардейна, а также из Боснии.

Еще более опасной оказалась позиция члена тройственного союза — Италии, переключавшей на Австро-Венгрию свою разведку, ведшуюся до 1902 г. главным образом против Франции, и начавшую с повышенной энергией проводить ирредентистскую пропаганду. Итальянские офицеры очень часто стали приезжать в район, граничащий с Австрией. Их работа там, руководившаяся военным атташе в Веке, носила явно шпионский характер, и мы вынуждены были перейти к арестам. Правда, арестованных скоро отпускали на свободу, потому что наше министерство иностранных дел <не желало портить отношений и создавать размолвки с союзником.

Особую тревогу вызвали у нас сообщения о подготовлявшемся вторжении в южный Тироль отрядов, о деятельности Риотти Гарибальди, а также о приготовлениях к вооруженному [16] выступлению против нас в случае смерти Франца-Иосифа. Наше внимание обратило на себя то обстоятельство, что союз «За Триенто и Триест» развивал оживленную деятельность, а «председатель его местной группы «Венеция» граф Петр Фоскари очень часто приезжал в Каринтию, где он имел поместье. Однако старания министерства иностранных дел — не скомпрометировать себя — оказывались тормозом во всех мероприятиях контрразведывательной службы. Все же контрразведка была усилена и на помощь ей была привлечена пограничная стража.

В 1903 г., для того чтобы уплотнить агентурную сеть, был создан разведывательный пункт при 3-м корпусном командовании в Граце.

Весьма кстати; в это время было сделано предложение одним господином, вначале называвшимся «С. С. 60», а потом «Дютрюк», который за соответственное вознаграждение доставил нам итальянскую мобилизационную инструкцию, железнодорожные трафики и пр. Вначале невозможно было установить, откуда он получал свои материалы, за которые он однажды по своему желанию получил красивые серьги. Но уже в 1902 г. итальянцы заподозрили капитана Джерарда Эрколесси в том, что он занимается шпионажем. Однако они еще не оказались достаточно находчивыми, чтобы поймать его с поличным. Руководивший наблюдением обер-лейтенант карабинерских войск Бле вел себя настолько неумело, что сицилианские власти начали за ним охоту, как за шпионом. Наконец, в 1904 г. Эрколесси был уличен в государственной измене в пользу Франции. С этого момента прекратилась доставка донесений и со стороны «Дютрюка», который горько жаловался разведывательному бюро на то, что этот случай весьма повредил ему. Было ясно, что он был посредником между Эрколесси и французской разведслужбой и одновременно использовал попадавший в его руки материал для продажи его нам. Лишь впоследствии выяснилось, что за «Дютрюком» скрывался французский капитан Ларгье, работавший во французской разведывательной службе и за спиной своего начальника перепродававший документы, добытые дли Франции.

Дело Эрколесси затруднило ведение разведки в Италии как раз в то время, когда усилились слухи об итальянских фортификационных работах на восточной границе. Установление этого факта приобретало особенное значение потому, что это означало вынос вперед района развертывания и позволяло делать определенные выводы об оперативных замыслах Италии в случае войны. [17]

Официальная Италия, подобно австро-венгерскому министерству иностранных дел, делала вид, что ничего не знает о существовании шпионажа союзника, и дошла до того, что донесла на некоего Умберто Диминича, предложившего итальянскому морскому министерству копии с чертежей австро-венгерских кораблей. По нашим сведениям, итальянцы этим «товаром» были уже обеспечены и указанием на Дкминича желали вызвать нас на выдачу им итальянцев, продававших итальянские секреты.

Диминич был арестован и признался, что он сбыл эти чертежи русскому военному атташе в Вене, полк. Владимиру Роопу. При судебном разбирательстве была соблюдена такая деликатность, что покупщик чертежей даже не был назван.

На это обстоятельство возлагал некоторые надежды и итальянский военный атташе в Вене, подполк. Чезаре Дельмастро, весьма честолюбивый и желавший творить чудеса в разведке. Но ему не везло. Одному из своих агентов, по-видимому, считавшемуся особенно надежным и ценным, он не только предложил посетить Италию, но и сообщил ему миланский пароль офицера-разведчика, капитана Читтадини — «Пьетро Аливерти». Этот пароль играл в итальянской разведслужбе такую же важную роль, как пароль «герцог» — во французской. {3}

В январе 1905 г. состоялась встреча этого агента с руководителем итальянской разведки в Лугано. Доставленные агентом документы вызвали огромный интерес, и он был щедро вознагражден. Итальянцы мало догадывались о том, что документы были фальшивками, изготовленными в венском, разведывательном бюро. Это в значительной степени облегчило нам разоблачение итальянских шпионов. Агент нашего разведывательного бюро очень хорошо сыграл свою роль и был не прочь продолжать игру. Однако на этот раз, в интересах дела, было сделано исключение, и мы не были склонны тратить время и силы на изготовление фальшивок.

Раскрытие пароля скоро дало себя почувствовать подполк. Делъмастро. Некто Пьетро Контин и его любовница привлекли наше внимание своими связями с Дельмастро. Прежде чем их арестовать, мы в течение нескольких месяцев за ними наблюдали. После их ареста Дельмастро утверждал, что Контин служил у него переводчиком. Однако следствие и [18] суд установили, что Контин пользовался паролем «Пьетро Аливерти», и он был осужден. Дельмастро же после продолжительного сопротивления был вынужден покинуть свой пост.

Глава 2. Мое поступление на работу в разведывательное бюро генштаба

Осенью 1907 г. я был вызван в Вену. Начальник разведывательного бюро полк. Евгений Гордличка опросил меня, какими языками я владею. Хотя во время учебы, а также в течение службы в качестве офицера в разных государствах я изучил или начал изучать 8 языков, я отважился сослаться на мое знание лишь французского, английского и итальянского языков. «Этого достаточно», — заявил полк. Гордличка. Так поступил я на службу в разведывательное бюро.

Однако обладаю ли я достаточными познаниями? — спрашивал я самого себя. За мной числилось 6 лет службы в армии, три года работы в генштабе и 11 лет на итальянской и русской границах, а также внутри монархии. Обширное государство я прошел по всем направлениям. Довольно ли было этого? Мысли о шпионаже, секретных заданиях, переодеваниях, фальшивых бородах, залах судебных трибуналов, о Сибири, Чертовом острове преследовали, меня до бреда.

12 ноября 1907 г. я приступил к исполнению своих служебных обязанностей в качестве руководителя разведывательной группы, личный состав которой был весьма немногочислен, ибо к нему принадлежал еще только майор Дзиковский. Он посвятил меня в детали службы, а также обучил пользованию тайными письменными средствами, простым шифрам и т. п. Первые получки от агентов полых тростей, щеток, зеркал и тому подобных предметов, служивших для сокрытия письменных сообщений, возбуждали мою фантазию. После этого я занялся изучением организации разведывательного бюро и тактики разведки. Кроме моей группы, было еще шесть, работавших по разведыванию иностранных армий: русская, итальянская, германская, французская, английская и балканская группы. Личный состав всех перечисленных групп состоял из 9 офицеров генштаба и 5 прочих офицеров.

Непосредственная разведка была возложена на главные разведывательные пункты: в Граце и Инсбруке — против Италии; в Темешваре, Аграме, Сараеве и Заре — против Сербии и Черногории; [19] во Львове, Кракове и Перемышле — против России. В общем, там работало 15 офицеров. Работа заключалась в вербовке, обучении и отсылке агентов, в приеме их донесений, в использовании доверенных лиц, находившихся постоянно за границей, в установлении связи с этими лицами (почта, посредники, шифр, криптография, секретные чернила и т. д.). Число агентов, которые в то время находились в подчинении разведывательного бюро, было весьма незначительно, и в Италию и на Балканы часто в качестве простых разведчиков высылались офицеры.

Самым больным был денежный вопрос. Средств, ассигнованных министерством иностранных дел на «разведку», а также сумм, отпускаемых на разведку по смете генштаба, едва хватало бы на годовое содержание директора «среднего» банка. Глазные разведывательные пункты получали каждые четверть года по 1 750 крон, галицийские же пункты не получали ничего. Только после моего повторного ходатайства им была предоставлена, начиная со второго квартала 1908 г., сумма в 200 крон и отдано распоряжение об оживлении совершенно заглохшей разведывательной службы. Каким образом как раз в то время могло случиться, что русские арестовали в Варшаве нескольких из своих офицеров по обвинению в шпионаже в пользу Австро-Венгрии, было загадкой. Агенты разведывательного бюро должны были довольствоваться ежемесячными вознаграждениями в 60–150 крон. Ясно, что при угрозе долгих лет тюремного заключения и нередко еще чего-либо худшего (ссылка в Сибирь) желавших работать было совсем немного. Участие прочих учреждений в разведывательной деятельности было минимальным. Правда, отдел морской разведки обменивался с нами результатами своей работы, однако его служба еще находилась в зачаточном состоянии. Военным атташе эта деятельность, во избежание неприятных последствий, была запрещена. Только Белград представлял в этом отношении исключение. Кроме того, работали офицеры, командированные в Македонию для реорганизации турецкой жандармерии. Ценной была помощь германской разведки, с которой мы работали на началах взаимности.

Скоро я вынужден был признать, что шпионажу, направленному против нас Россией, Италией, Сербией и Францией, мы противопоставили весьма незначительные контрразведывательные силы. Для контрразведывательных целей Австрия имела в своем распоряжении слабую государственную полицию, хорошо организованную в Вене и кое-как в Кракове и Триесте. Венгрия, вплоть до Будапешта, вообще не имела контрразведки, [20] так как ее пограничная полиция служила иным целям; Хорватия и Славония имели только один полицейский пункт в Землине. В особенно угрожаемых районах на итальянской границе, а также в Адриатике надежных контрразведывательных органов было крайне-мало. Было ясно, что местная полиция, одетая в форму берсальеров и алъпийцев, не могла быть причислена к органам, ведущим борьбу с итальянским шпионажем и сепаратизмом. Финансовые соображения препятствовали учреждению государственной полиции. Только в 1909 г. таковая была учреждена в Аграме и Заре. Правда, жандармерия и государственная лесная стража должны были содействовать нашей работе, однако по опыту было известно, что успех работы зависел от степени согласованности личных отношений их руководителей с представителями контрразведки.

Результаты контрразведывательной работы, которые я застал, были весьма скудными. Одна книжка небольшого формата заключала в себе 250 фамилий лиц, заподозренных или уличенных в шпионаже за время с 1884 по 1903 г.

Светлым моментом были хорошие отношения с полицейским управлением г. Вены. Начальник этого управления содействовал совместной работе толково и предупредительно.

Не менее сердечными были наши отношения с венским прокурорским надзором, а также и с теми чиновниками венского высшего судебного трибунала по уголовным делам, с которыми я входил в соприкосновение как военный эксперт.

Особые затруднения создали нашей контрразведке, а в некотором отношении и нашей разведке многочисленные враждебные государству волнения в некоторых частях монархии. Не имея никакого намерения вмешиваться в политические вопросы, разведывательное бюро и разведывательные органы должны были заниматься наблюдением, и борьбой с этими явлениями. Так было на юго-западе, где ирредентиэм поддерживала разведслужба римского генштаба, где итальянские подданные работали в качестве чиновников в австрийских общественных учреждениях, где итальянские подданные — горные проводники и пастухи — действовали по ту и по сю сторону границы, где ирредентистские союзы вели свою вполне определенную политику. Даже итальянское правительство, как было установлено в 1909 г. военными властями, имело на австрийской территории в бассейне Ринальто, к юго-востоку от Ала, агитационную базу, о существовании которой наши власти не имели никакого представления. Так было и на юге, где постоянно и незамаскированно велись великосербские выступления, [21] не останавливавшиеся даже перед воротами казарм. Так было и на северо-востоке, где действовали панславистские агитаторы, находившие всяческую поддержку у русских представителей. Ко всему этому присоединялось еще антимилитаристское движение, имевшее своих сторонников и пропагандистов, главным образом, в Богемии.

В то время, когда я еще занимался изучением того, чего требовала моя новая должность, т. е. законов, организации полиции, жандармерии, пограничной стражи и административной службы, почтового, телеграфного и паспортного дела, а также службы передачи донесений внутри государства и за границей, — уже в январе 1908 г. я получил первое крупное задание: подготовка «усиленной» разведки, которая должна была начаться немедленно в связи со все более и более циркулировавшими слухами о предполагаемом вторжении итальянцев на нашу территорию в случае смерти Франца-Иосифа; Первоочередная задача «усиленной» разведки заключалась в отправке офицеров для установления возможных, превышавших потребности мирного времени, мероприятий, а также в посылке агентов в назначенные для них на случай мобилизации районы разведки. Во вторую очередь дело: шло о контрразведывательных мероприятиях: подготовке к закрытию границ, дополнении списков подозрительных и политически неблагонадежных лиц, намечении к высылке опасных иностранцев, подготовке к энергичному подавлению всякого опасного для государства движения, установлении надзора за гражданским изготовлением взрывчатых веществ, за почтово-телеграфной связью, равно как и за всеми политическими событиями. Командование и гражданские власти должны были оказывать содействие военной контрразведке.

Глава 3. Аннексионный кризис

Если Балканы являлись с давних пор политическим барометром Европы, то Сербия все более и более превращалась в тот капсюль, который угрожал взорвать минную систему политических разногласий. Проектировавшаяся Австро-Венгрией постройка железнодорожной линии в Салоники через Новобазарский санджак вызвала весной 1908 г. безудержную травлю со стороны Сербии. Это заставило нас арестовать целый ряд лиц по обвинению их в государственной измене, десять из [22] которых были приговорены, по решению военного суда, в июле 1908 г. к тюремному заключению на сроки от 2 до 8 лет. Между тем в июне в Цетинье был закончен так называемый «бомбовый процесс», причем из показаний одного свидетеля, доверенного человека наследника сербского престола Георгия Настича, был установлен факт предполагавшегося убийства черногорского князя, являвшегося помехой для объединения Черногории с Сербией. Это должно было произойти с ведома родственного ему кронпринца с помощью бомб из сербского арсенала в Крагуеваце.

Все эти события ясно показали, чего надо было ожидать со стороны сербов в случае аннексии оккупированных нами района. Поэтому вполне понятно, что с середины 1908 г. разведывательной службе пришлось заняться подготовкой этого выступления Австро-Венгрии. Накануне сообщения, в 5 часов 5 октября, был введен в действие давно подготовленный план «усиленной разведывательной службы» против Сербии и Черногории. С этого момента для разведывательного бюро генштаба наступило «военное время». К общему изумлению аннексия вызвала бурю негодования не только в Сербии, но и в Англии, Франции, России и Италии. Нужно было глядеть во все стороны. В деле контрразведок сербы оказались необычно подвижными: арестовывали наших агентов, передатчиков почтовых голубей и предпринимали ряд других мер. Во всяком случае, эти события вызвали прилив в нашу разведывательную организацию новых сил в достаточно большом количестве и в том числе немало очень хороших элементов; даже офицеры запаса совершенно безвозмездно предлагали свои услуги. Как и следовало ожидать, в связи с многолетней подготовкой, незначительной величиной обеих стран, нормальной работой средств связи и наших представителей, разведывательная служба дала вполне положительные результаты.

Решение сербского правительства, само собой разумеется, зависело от позиции России. Однако внезапное появление многочисленных русских «точильщиков» {4} в Галиции, северной Венгрии и Буковине, а также их систематическое распределение по этим районам и наличие у них карт указывали, что Россия считалась с возможной необходимостью поспешить на [23] помощь своему маленькому союзнику. Благодаря незначительности средств, разведка, производившаяся нашими разведывательными органами, добывала лишь маловажные сведения. Характерно, между прочим, что уже в то время поступали сообщения об оттягивании русского сосредоточения за среднее течение р. Вислы.

Сербский кризис продолжался всю зиму. К нему присоединилась еще возможность конфликта с Турцией. Прикомандированному к нашему военно-уполномоченному в Турции ротмистру фон Пфлюгель было предложено спешно объехать наиболее крупные города Турции и упорядочить разведывательную службу, находившуюся под руководством консульств. Он добился хорошего успеха и организовал в Ускюбе и Скутари сборные пункты. По прошествии нескольких критических дней, когда казалось, что война вспыхнет немедленно, и когда разведывательная работа стала вестись особенно усиленно, Сербия уступила (31 марта 1909 г.). Наследник, выступавший как поджигатель войны, исчез со сцены. Однако разведывательная служба не могла почить на лаврах, так как необходимо было зорко следить за Сербией, — действительно ли она выполняет обещания, вырванные у нее силой. Кроме того, понятный интерес вызывала и начатая сербами реорганизация армии.

Но как раз в это время произошел неприятный случай. В конце марта был арестован коммерсант Карл Мюллер, связанный с сербскими офицерами, в тот момент, когда он вышел из квартиры нашего военного атташе в Белграде, майора Танчоса. Хотя процесс Мюллера и нескольких впоследствии арестованных лиц окончился их оправданием, тем не менее, сербские газеты потребовали немедленного отъезда нашего военного атташе, необычайно деятельного и слишком перегруженного заданиями разведывательного бюро.

Таким образом, военное ведомство снова было скомпрометировано. Оно не замедлило, под давлением министерства иностранных дел, сделать соответствующие выводы. Новый военный атташе, капитан Отто Геллинек, получил строгие указания — воздерживаться от всякого шпионажа. Все же наша разведывательная служба сумела добыть сведения о будущей организации и силе сербской армии. Благодаря совместной работе с железнодорожным бюро, были также добыты все достойные изучения данные о сербской железнодорожной сети.

Удивительно, с какими незначительными средствами был достигнут этот успех балканской группой разведывательного [24] бюро, работавшей под управлением капитана Драгутина Чобана, до ноября 1909 г. руководившего разведкой против Сербии и Черногории. Ведь, например, усиленная разведка с октября 1908 г. стоила едва 70000 крон.

В это время нам предложил свои услуги б. обер-лейтенант Карл Фризе. По рекомендации члена рейхсрата Венцеля Клофача, он связался с сербом Мила Павловичем и русским журналистом Сватковским. Последний должен был познакомить его и рекомендовать начальнику отдела сербского министерства иностранных дел Спалайковичу. Все эти лица были хорошо известными нам столпами сербской разведки, так что можно было надеяться на хорошие результаты работы Фризе. Однако прошло много времени, а он не торопился с отъездом. Когда же, наконец, он прибыл в Белград, то ограничил свое первое донесение, которое пометил № 2, просьбой о высылке денег. Мы предложили ему вернуться. Не сделав абсолютно ничего, он возвратился в Вену и потребовал 20 000 крон за свои вещи, якобы оставленные в Белграде, а также как возмещение за обеспеченное за ним Спалайковичем место. Пострадавшим оказался Клофач, на которого жестоко напали чешские газеты, так как он дал одному из агентов австрийского генштаба рекомендательное письмо к сербским друзьям. Само собой разумеется, он ничего не знал о работе Фризе в разведывательном бюро и стремился лишь к тому, чтобы дать сербам военно-образованного шпиона. Его земляки скоро успокоились, ибо они уже тогда очень хорошо знали, в каком лагере находился этот «народный» представитель.

Нам хорошо было известно, что центром сербского шпионажа и агитационной работы было сербское генеральное консульство в Будапеште. Учреждение новой контрагентуры при будапештском штабе 4-го корпуса означало борьбу и желание иметь соединительное звено с венгерскими властями, которые в отношении контрразведки постоянно оставались до сих пор позади австрийцев.

Другой центр шпионажа был у русского консула Пустошкина во Львове. Воспользовавшись действиями шпиона Мончаловского, мы принудили его, наконец, покинуть свой пост. Но чувствовалось, что были еще и другие центры и среди них некоторые из военных атташе. Однако венская полиция, прежде охотно нам помогавшая, отказалась вести наблюдение за военными атташе из боязни могущих иметь место неприятностей. Оказалось также необходимым наблюдать за той частью наших военнослужащих, расходы которых не соответствовали [25] доходам, за гостиницами, игорными залами и увеселительными заведениями, а также следить за корреспонденцией, за движением путешественников и т. п. Находившийся же в нашем распоряжении аппарат едва ли был достаточен даже для того, чтобы разобраться в поступавших заявлениях и вести наблюдение за некоторыми подозреваемыми.

Обнаруженная, в связи с аннексионным кризисом, опасность войны, а также заметное усиление шпионажа соседей, заставили, наконец, министерства взяться за обсуждение представленного еще в 1896 г. проекта нового закона о шпионаже.

Аннексионный кризис вызвал и некоторые досадные явления. Газеты уделяли мало внимания призыву — не создавать противнику безвозмездных разведывательных возможностей путем разглашения в такое опасное время наших военных мероприятий. Сначала оказалось необходимым издать строгое предупреждение. Потом, за время с ноября 1906 г. до марта 1909 г., около 200 газет было конфисковано. В большинстве это были чешские газеты, но и немецких было больше чем достаточно. Особенно неприятно удивила газета «Цейт», обслуживавшая сербов «оперативными планами».

Еще более неприятными были антимилитаристские демонстрации в Богемии, затем все более и более смелая панславистская пропаганда, склонявшая сербов к перенесению их пропаганды и разведывательной деятельности в Прагу. Замечалась также тесная связь некоторой части чешского населения с сербами и русскими. Неоднократно начальник генштаба пытался организовать главные контрразведывательные пункты при обоих корпусных командованиях в Богемии для ведения борьбы с этими действиями. И только в начале 1914 г. в Праге был создан такой пункт.

В 1909 г. по Штейнфельду (вблизи Винер Нейштадта), столь известному своими пороховыми и снарядными заводами, стали бродить подозрительные лица. Предполагали, что это были сербские эмиссары, имевшие диверсионные задания. Бдительность жандармерии и присланных на поддержку войск предупредила покушения, если они вообще предполагались. Нас это навело на мысль — использовать в будущем и это средство ведения войны (диверсию). Применение его было поручено разведывательной службе. Начиная с 1910 г., мы стали собирать сведения о железных и обыкновенных дорогах соответствующих иностранных государств, а также приступили к изысканию и изготовлению фугасных снарядов и к вербовке пригодных людей. Работа эта подвигалась крайне медленно вследствие опасения ее разглашения. [26]

В течение этих первых лет своей деятельности по разведывательной линии я имел большие возможности следить за образом действий разных шпионов. В самом начале я изучил одного провокатора, подосланного к нави французской разведкой. Однажды меня посетил некий Гейссенбергер, который раньше, в 1906 г., один раз приходил к нашему военному атташе в Париже. С иголочки одетый и разряженный, он представлял собой совершенно своеобразную фигуру. Так как мы с 70-х годов прекратили агентурную разведку против Франции, то его объяснения для меня особого интереса не представляли.

15 апреля 1910 г. на квартиру полк. Гордличка (тогда уже командира бригады) явился один человек с предложением добыть за хорошее вознаграждение у некоего Гуго Лошака план крепости Перемышль. На меня выпала задача иступить в переговоры с каким-то Гуго Бартом. Сначала я дал возможность ему говорить и вскоре заметил его намерения — выведать у меня некоторые сведения путем постановки разных наводящих вопросов. Он рассказал, что свое предложение он делал уже нашему атташе в Париже, но там имеются лишь некоторые «сегменты» плана, другие же припрятаны в Австрии, По его мнению, надлежало бы этот план выманить у Поллака и предложить русским, чтобы узнать, имеют ли они уже этот план в своем распоряжении. Старый план, который они имеют, якобы уже устарел, так как крепость была перестроена после его кражи. Само собой разумеется, что это был вздор. Я, однако, не сделал никаких замечаний, дал ему говорить до тех пор, пока, несмотря на прохладную погоду, на его высоком лбу и безусых губах не появился пот. Наконец, я узнал, что его большая осведомленность объясняется связями с французским и русским генеральными штабами. Эта личность становилась для меня все яснее и яснее и, наконец, я предложил ему продолжить переговоры на следующий день в свободном от подозрений нейтральном месте, а именно — в кафе «Европа». Этим я хотел дать возможность филерам полиции поглядеть на него и, может быть, признать, если он встретится на их пути.

Едва только Барт ушел, как было получено сообщение нашего парижского военного атташе о том, что некий Барт, который, однако, называл себя Германом, предлагал за 1 500 франков достать от Поллака план крепости. Со мной он рассчитывал сделать гораздо более выгодное дело, благодаря своей блестящей идее обмануть русский генеральный штаб. Те 100000 рублей, которые он желал при этом заработать, должны были быть честно поделены между разведывательным бюро и им. [27]

Между тем он был столь наивен, что на мой вопрос о масштабе и величине плана сказал, что масштаб плана 1:120000, и показал при этом на половину биллиарда, хотя растопыренных пальцев одной руки было бы вполне достаточно, чтобы охватить его. Этого для меня было довольно, и я приказал арестовать его. В тот же день германский генштаб запрашивал о нем, так как там он утверждал, что состоит на русской службе.

В полицейском управлении было установлено, что это был высланный из Вены и несколько раз судившийся вор Иозеф Иечес. Он признался, что состоял на службе у русских военных атташе в Вене и в Берне — у полковников Марченко и Ромейко-Гурко.

Во время рассмотрения этого дела в суде Иечес рассказал, как он был послан к полк. Дюпону (Париж, Университетская ул., 75), как он немедленно после этого передал русскому посольству в Париже полученные от Дюпона задания, как он опутал шпионской сетью почти всю Европу. Только против Австрии он не желал вести шпионаж «из любви к императору». Этот веселый процесс закончился осуждением вора и шпиона к 4 годам тюремного заключения. В апреле 1914 г. он был выпущен на свободу, но сразу же был опять отдан под суд по обвинению в попытках шпионажа в Вене.

Во время мировой войны было получено подтверждение, что сказочный план крепости Поллака в действительности был только фантазией нашего многогранного друга Иечеса. В апреле 1915 г. у захваченного перед Перемышлем в плен русского унтер-офицера были отобраны многочисленные карты. Среда последних находилась подписанная полк. Батюшиным фотографическая копия плана окрестностей крепости в масштабе 1 : 42 000, оригинал которого (масштаб 1 : 25 000) относился к 1895–1898 гг. Каким образом этот план оказался у русских, установить не удалюсь. Было лишь установлено, что все ротные командиры русской осадной армии имели эти фотокопии. На них были отмечены, хотя и с некоторыми неточностями, и сооружения, возведенные в самом начале войны. Это давало основание предполагать, что сведения добыты тайными агентами путем наблюдения.

Известный лесопромышленник Дамиано Чиж из Бецекки (южный Тироль) доставил в Австрию капитана итальянского генштаба Эмилю Моджиа, который беспрепятственно покинул почтовую карету у лесопильного завода Чижа, т. е. именно в том месте, где предполагалась постройка нового [28] укрепления. Об этом было доведено до сведения жандармерии. В мае 1909 г. Чиж предстал перед высшим судом, где я впервые выступил в качестве военного эксперта.

Двойным шпионом был Алоиз Перизич. После того как в 1905 т. мы отказались его использовать в качестве агента, он два года спустя написал анонимное письмо с предложением сделать начальнику генштаба разоблачения, касавшиеся шпионажа дружественной державы. Путем объявления в газетах было организовано свидание с одним из офицеров разведывательного бюро. Здесь Перизич признался, что он является итальянским шпионом, и свои разоблачения ставил в зависимость от гарантирования ему безнаказанности. Эта гарантия ему была дана с тем ограничением, что при возобновлении шпионажа он не должен ожидать никакой пощады. Он сознался, что обслуживал и французов. Далматинские власти взяли его под наблюдение и в 1909 г. его опознали в Землине, откуда он часто ездил в Белград в качестве лесопромышленника. При аресте у него были найдены: схема организации нашей армии, военный альманах и словари, служившие шифром. Благодаря всему этому, не было никаких сомнений в его подлинной профессии. Несмотря на это, генштаб, ссылаясь на служебную тайну, отказался ответить на запрос гарнизонного суда в Аграме об агентурном прошлом Перизича, чём последний был «весьма удовлетворен». По отбытии тюремного наказания, он в 1915 г. снова ускользнул из-под надзора далматинцев и был рекомендован русским военным атташе в Риме своему коллеге в Берне.

Жертвой его красивой, но очень дорого стоившей «подруги», которая, в конце концов, предала и его, был молодой лейтенант Противенский, состоявший на службе «Мадам Бернагу» в Париже, на улице Мишодьер, Пансион Ирис (условный адрес пользовавшегося дурной славой подпольного бюро, куда обращался за сведениями французский генштаб).

Сапожный подмастерье Башта, уже понесший кару за подделку документов, служил в 1909 г. в 28-м пехотном пражском полку в качестве рядового. На столе своего командира батальона он нашел несколько схем, оставшихся после военной игры, снял с них копии и предложил их итальянскому посольству в Вене. Арестованный по указанию постороннего человека и прижатый к стене, он сослался как на подстрекателя на одного фельдфебеля, совершенно непричастного к делу. Этот пример показывает, как легко беспечность может натолкнуть на преступление. Несмотря на все требования, канцелярская дисциплина не всегда достаточно строго соблюдается и не [29] везде отдают себе отчет в том, что является секретом. Часто служебная записка о болезни какого-нибудь лейтенанта держалась в большем секрете, чем действительно секретный документ.

Другими типами были: шпион Книч, навлекший на себя подозрение своим поведением; шпион Миодрагович, доносивший на своих коллег; профессиональный шпион Бронислав Дирш, почти с детских лет занимавшийся сыскной деятельностью, и, наконец, шпион-дезертир Питковский, которого предал Миодрагович.

В ноябре 1909 г. контрразведывательная группа узнала, что один австриец продал военные документы итальянскому генштабу за 2 000 лир. Его фотография, на фоне памятника Гете в Риме, попала на мой письменный стол. Он был опознан как служащий артиллерийского депо Кречмар и вместе со своей любовницей был поставлен под надзор полиции, чтобы в надлежащий момент уличить его и его сообщников. Однажды он вместе с русским военным атташе полк. Марченко появился на неосвещенной аллее в саду позади венского большого рынка. Очень скоро выяснилось, что Кречмар состоял на службе не только у итальянцев и русских, но также и у французов.

Моим первым намерением было отдать приказ об его аресте при ближайшем же его свидании с Марченко. В этом случае последний оказался бы в неприятном положении, будучи вынужденным удостоверить свою личность, чтобы ссылкой на свою экстерриториальность избавиться от ареста. Но это намерение не было осуществлено вследствие сомнения полиции в исходе этого предприятия, а также вследствие опасения неодобрительной оценки министерства иностранных дел. Таким образам,. 15 января 1910 г. вечером был произведен обыск у Кречмара и у его зятя фейерверкера. Военная комиссия, разобрав найденный материал, установила, что Кречмар оказывал услуга по шпионажу: начиная с 1899 г. — русскому военному атташе, с 1902 г. — Франции и с 1906 г. — итальянскому генштабу, причем заработал только 51 000 крон. За большую доверчивость к нему поплатился отставкой его друг — управляющий арсеналом морской секции, его тесть — штрафом за содействие и 5 офицеров артиллерийского депо — отставками и штрафами.

Весьма опечаленный в свое время инцидентами, виновниками которых были наши агенты, граф Эренталь отнесся к инциденту с Марченко очень снисходительно. Он лишь дал понять русскому поверенному в делах Свербееву, что желателен уход полковника Марченко в отпуск без возвращения его в Вену. [30]

Взамен Марченко мы получили в лице полк. Занкевича столь же опасного руководителя русской агентуры. Так как полицейского надзора за полк. Занкевичем нельзя было установить, то я, желая все-таки затруднить его деятельность, поставил наблюдение за ним под свою личную ответственность.

Я не ошибся. Занкевич проявил неприятную любознательность, появлялся 2–3 раза в неделю в бюро дежурного генерала военного министерства и задавал больше вопросов, чем все прочие военные атташе, вместе взятые. На маневрах он вел себя настолько вызывающе, что его пришлось ввести в границы. К военным учреждениям он подходил под предлогом дачи заказов, с целью узнать их производственную мощность. Он был хитер и скоро заметил, что за его жилищем установлен надзор. Потребовалось много времени, прежде чем удалось установить методы его работы.

Не менее энергичным был и сербский военный атташе полк. Лесянин, который так искусно скрывал свою деятельность под видом исключительного интереса к любовным похождениям, что его считали безвредным. Только после его поспешного отъезда в начале мировой войны полиция обнаружила на его квартире не только связанную с разведывательной деятельностью обширную частную корреспонденцию, но и около 30 томов документов, показавших, что он ничуть не уступал своим русским коллегам.

Глава 4. Передышка

Полковник Август Урбанский (начальник разведывательного бюро с октября 1909 г.) хлопотал об увеличении ежегодного отпуска средств на агентурное дело, но, несмотря на то, что император Франц-Иосиф также признавал необходимость увеличения ассигнований, граф Эренталь, министр иностранных дел, согласился только на отпуск суммы в 150 000 крон. Для Эренталя агентурная служба была пугалом, ибо он всегда видел перед собой только связанные с ней, благодаря неизбежным инцидентам, дипломатические неприятности, которых он желал всячески избежать. По его слотам, его вполне удовлетворяла осторожно осуществлявшаяся разведывательная служба министерства иностранных дел, которую, как известно, незадолго перед этим обманул двойной шпион Васич (процесс [31] Фридъюнга). Эренталь не учитывал, что генштаб был заинтересован в установлении того, как Италия использовала предусмотренные итальянским бюджетом 26 млн. лир на постройку крепостей. Он дошел до того, что совершенно прекратил командировки офицеров и не разрешал им отпусков за границу.

Все же агентурная служба против Италии, ограничивавшаяся до сих пор главным образам приграничным районом, была распространена и на центр страны. Нам удалось завербовать очень хороших агентов.

Большую поддержку нам оказали войсковые части ландвера, несшие охрану границ в Тироле и Каринтии; при них были созданы хорошо работавшие агентурные пункты. Совершенно ненормальное положение с прохождением почты с военными документами из южного Тироля в прибрежные области — Далмацию, Боснию и Герцеговину — через Италию было отменено еще год назад.

К сожалению, надзор за путешествующими итальянскими офицерами хромал потому, что министерство иностранных дел получало о них сообщения только тогда, когда они уже покидали пределы нашей страны. Однако мы не были настолько слепыми, «как представляли это сенсационные разоблачения Анджело Гатти в газете «Корриере делла сера» о разведывательной деятельности капитана де Росси. Что он вместе с другими присутствовал в разведывательных целях на маневрах в Каринтии, нам было известно. Впоследствии он должен был завербовать агентов в Галиции и у дунайских мостов, которые пришлось бы переходить в случае войны. Гатти хвастается хорошим разрешением этой задачи. Но удивительно, что эти агенты совершенно покинули итальянский генштаб весной 1915 г. Я не знаю, виноват ли в этом Шлойма Розенблат из Ржешова или Бенно Шефер из Черновиц. Особенно знакомы нам донесения Росси. Одно из них в конце 1909 г. кончалось следующими словами: «Укрепленные лагери Кракова, Львова и Перемышля находятся в состоянии видимого запустения, т. е. без охраны; это, однако, может быть следствием снега, выпавшего в значительном количестве». Это сообщение показалось нам более забавным, чем тревожным.

Старательно составленные донесения итальянского консула Сабетта в Заре, представлявшиеся им в Рим, могли оказаться гораздо более неприятными. Однако в отношении содержания его военных донесений мы были постоянно осведомлены.

Нападение на кассу «Банка кооператива» в Триесте, имевшее место в конце августа 1909 г., разоблачило одного весьма опасного итальянского шпиона. [32]

Громила начал не особенно хитро, ибо немедленно оказался среди трех подозрительных лиц. При домашнем обыске у сотрудника банка, а также у известного ирредентиста Иосифа Кольпи были найдены стилеты, шпаги и взрывчатые вещества, а кроме того, богатый набор инструментов для взлома и сотни фотоснимков с военных объектов, таблиц с военными данными и писем по знакомому нам условному адресу «Аливерти» и на имя полк. Негри — начальника итальянской разведслужбы.

В течение 6-летней шпионской деятельности Кольпи сделался неосторожным. Через несколько дней после ареста Кольпи монах Марко Мориццо вернул обратно в банк украденные 350 000 крон, являвшиеся, — как позднее хотел уверить Кольпи, — «принудительным займом для национального дела». Он сообщил, что деньги были ему переданы под строжайшей тайной от имени одного иностранного священника. После этого были арестованы также мать и сестра Кольпи, после настойчивого отрицания признавшиеся, что они узнали из спрятанной в грязном белье Кольпи записки, где находились деньги, и поторопились передать их профессору семинарии Допу Пецци. «Друзья» Кольпи были скоро разысканы. Их было всего 15 человек. Состоявшийся в Триесте суд оказался в высшей степени мягким. Кольпи даже удалось сохранить возможность переписываться с полк. Негри. Военный надзор также не оказал помощи, вследствие чего вся компания шпионов была переведена в Вену и передана в ведение советника высшего суда д-ра Шаупта. В целях дальнейшего выяснения я отправился вместе с последним в Триент и осмотрел укрепления Секстена, игравшие большую роль в процессе. После осуждения Кольпи за ограбление кассы на шесть лет тюремного заключения состоялся процесс о шпионаже, в котором я принимал участие в качестве эксперта. Обвинение в государственной измене было недостаточно обосновано и от него пришлось отказаться, так как существовало опасение, что у присяжных нельзя будет добиться никакого успеха.

В феврале 1910 г. события вынудили вновь усилить работу разведывательной службы, причем налицо была опасность столь ненавистных для графа Эренталя «серьезных дипломатических осложнений». В Сербии был арестован разведчик обер-лейтенант Раякович. Спустя лишь долгое время удалось добиться его освобождения — и то за взятку в несколько тысяч динаров некоторым высшим сербским чиновникам.

Так как для подготовки агентов на случай войны практиковалась посылка их на маневры соседних государств, то и эти расходы увеличили издержки на разведку против Италии и Сербии. [33]

Таким образам, на Россию опять оказалось возможным уделить лишь скромные средства. Впрочем, здесь до некоторой степени пришла на помощь Германия. При начальнике германской разведки полк. Брозе, а позднее при майоре Вильгельме Гейе, связь с нами стала еще боже тесной. Я несколько раз побывал в Берлине, а майор Гейе приезжал в ноябре 1910 г. в Вену. Результаты наших переговоров изложены в меморандуме — «организация службы разведки совместно с Германией».

К сожалению, работа лиц, завербованных разведывательным бюро генштаба для агентурной службы в России, была мало успешна. Только один из них оказал очень хорошие услуги, засняв важные объекты на железнодорожных и грунтовых путях. Мне удалось помешать предполагавшемуся переводу из Черновиц жандармского ротмистра Эдуарда Фишера, бывшего опорой нашей разведывательной службы. При все еще очень элементарном развитии разведывательной службы против России было необходимо по возможности сохранить стабильность личного состава.

В 1910 г. русская контрразведка арестовала двух германских агентов. Русские арестовали своего же подданного барона Унгерн-Штернберга по обвинению в использовании, им обсужденного на закрытом заседании Думы проекта закона о контингенте новобранцев. Они, конечно, приписали деятельность барона на счет Австрии, так как барон имел сношения с австрийским военным атташе майором графом Спаннокки. В действительности же ничего общего с нашей разведкой он не имел.

Усиление шпионской деятельности во время аннексионистского кризиса в 1910 г. увеличило до небывалых размеров количество судебных шпионских процессов. Вновь возобновил свою деятельность и профессионал-шпион Бартман. По отбытии своего первого наказания он снова был осужден на три с половиной года заключения в связи с шантажным письмом к тогдашнему начальнику генштаба ген. фон Бекку. Затем он вместе со своим другом Реннером появился в Ницце, где ему было дано задание местным французским агентурным бюро, направленное против Австро-Венгрии и Германии. Во время германских маневров в Силезии он неосмотрительно приблизился к майору Брозе (разведывательный отдел III б), был арестован, но затем оправдан государственным судом в Лейпциге.

После этого он в Герце сбрил себе бороду, поостриг усы и явился к французскому военному атташе в Риме в качестве итальянского агента против Австро-Венгрии и предложил «секретную карманную книжку австро-венгерского генштаба». [34]

За книгу, открыто продававшуюся всем в Вене, так называемую «Шпрингер», заглавную страницу которой он снабдил надписью: «Для строго секретного использования, господину...», он выманил у французов 1 200 лир.

Далее Бергман занялся мыловарением, служившим ему ширмой, а позднее он стал туристом и занялся обследованием итальянских укреплений в Венецианской области. Результатом этого была его работа «Оборона», в которой он рассказывал чудеса об изобретении одного итальянского капитана — о «форте будущего». С этой работой он явился к нашему военному атташе в Риме и начал вести переговоры, причем старался склонить нас к неосторожным замечаниям о наших военных приготовлениях. Потерпев неудачу в обоих случаях, он обратил свое внимание на Истрийские острова. Здесь на острове Луссин Пикколо он был нами арестован.

Надеждам Бартмана, что во время судебного разбирательства я стану сообщать сведения о нашем развертывании против Италии, за что он весьма охотно просидел бы в тюрьме долгое время, не удалось сбыться. Его защитник д-р Моргенштерн сделал попытку отвести меня как эксперта, ибо он опасался, что я буду стоять на той точке зрения, как и данная военным министерством суду экспертиза, которая, ему казалась, и была приговором. Я, конечно, был знаком с содержанием этой работы. Между тем Бартман был осужден не в связи с «экспертизой», a в связи с тем, что наши точные сведения о всех его условных адресах выявляли его как неисправимого шпиона. Письменная экспертиза военного министерства умышленно оставляла без внимания «форт будущего». Бартман решил этим воспользоваться и выдавать на суде свою «работу» «Оборона» за патриотический подвиг, пока я ему не доказал, что его чертежи являются копиями из труда австрийского полковника Виктора Тильшкерта, изданного в 1902 г.

Типичным шпионом-пройдохой был Герман Ганс Кордс. В начале декабря 1909 г. он представился нашему военному атташе в Лондоне в качестве многолетнего друга майора Дюпона и обвинил печально прославившегося Гофрихтера в шпионаже в пользу Франции. Позднее утверждал в одном письме, что он сдавал ядовитые письма на западном вокзале в Вене. Все были твердо убеждены в том, что Кордс был большим мошенником.

В сентябре 1910 г. к нашему военному атташе в Риме явился некто Лестер и сообщил, что он по заданию итальянского генштаба должен встретиться в Триесте с одним из австрийских морских офицеров. Так как он снова упомянул о своем знакомстве [35] с одним офицером генштаба, продававшим Франции документы, то мы немедленно догадались, что Лестер и Кордс — одно лицо. Он был принят в Триесте и приглашен в Вену, где полиция и установила, что он был уже приговорен к наказанию за мошенничество в Англии. Тогда взял его в работу судья высшего суда д-р Шаупп. Следствие продолжалось свыше года, так как Кордс постоянно сочинял новую ложь и клевету. Достаточно было ему увидеть в какой-то газете портреты полк. Скотта и капитана Карла Шнеллера, чтобы обвинить и их в шпионаже. Д-р Шаупт, не упоминавший в следственных актах его настоящей фамилии, чтобы по возможности дольше держать в секрете арест и не встревожить его соучастников, обращался с Кордсом очень хорошо и снискал к себе его доверие до такой степени, что Кордс открыл ему свою агентурную работу, никаких доказательств которой до сих пор не было возможности получить.

Наказанный в 1900 г. шпион Сария тоже отошел по пути мошенничества. В 1908 г. он обманул Россию, продав ей за 20 000 руб. не имеющие значения железнодорожные трафики. В целях дальнейшей эксплуатации русского атташе, полк. Ромейко-Гурко в Берне, он вошел в компанию с Эрзам-Стахелем и летом 1911 г., когда я находился в отпуске, попытал счастья у нас. Наша разведывательная служба купила у некоего Цулиани план Венеции. Мне это дело показалось подозрительным. Сравнение с прежними почерками Сарии выявило замечательное сходство. Я обнаружил, что в 1894 г. Сария служил в магазине деликатесов Цулиани. Он озадачил меня тем, что его последние письма приходили не только из Швейцарии, но и из Италии и даже из Австрии, в то время, как Сария, как было установлено, за последние годы не выезжал из Цюриха. Он пользовался услугами одного или нескольких третьих лиц. Повторная попытка надуть нас в 1912 г. успеха не имела, так как я тотчас узнал старую «фирму». Она была нами ликвидирована в сентябре 1914 г., и виновные предстали перед высшим судом в Цюрихе по обвинению в обмане Италии, Франции, России, Англии, Австро-Венгрии, Голландии и Бельгии. Парочка, однако, избежала наказания, и Сария снова мог фабриковать всякого рода фальшивки.

Тайный полицейский агент России Исаак Персиц, бывший во время русско-японской войны правой рукой руководителя «интимной разведки» и наблюдавший за капитаном графом Щептицким, также быстро скатился к мошенническому шпионажу, решившись в 1906 г. предложить разведывательному бюро генштаба документы одного офицера русского генштаба. Когда [36] зимой 1909–1910 гг. он появился в Галиции, мы могли его выслать только в Италию, так как все остальные страны отказывались его принять.

Впрочем, по личному опыту должен сказать, что не следует слишком торопиться с причислением того или иного агента к мошенникам. Один из наилучших моих агентов предложил мне при первой же встрече, ради которой я совершил далекое путешествие, совершенно нестоящий документ — секретную инструкцию. Может быть, он сам переоценил значение своего предложения или представил его более важным только для того, чтобы завязать деловую связь. Впоследствии он работал великолепно и не делал ни малейшей попытки навязать мне малоценные веши.

Многие шпионы были захвачены в Галиции « там же преданы суду. Среди них был русский солдат Новоселов, выдававший себя за дезертира, затем Дофжанский, внук надворного советника, стяжавшего себе в 80-х годах прошлого столетия печальную славу русофильского агитатора, государственного изменника и шпиона. Русская «охранка» (политическая полиция), работавшая как (внутри государства, так и за границей и очень часто прибегавшая к содействию наших властей, пользовалась поездками своих агентов в Галицию для разведывательных целей. Так нам стала известна вдова русского подполковника Софья Владимировна Короткая, действовавшая как третье лицо.

С большим трудом удалось уличить этих агентов, и в 1910 г. двое из них — Декирт и Козловский — не избежали суда. Благодаря процессу против жившего на пенсии главного надзирателя пограничной стражи Владимира Вержбицкого, выяснялось, что на службе России находился быв. австрийский почтовый чиновник Филемон Стечишин, директор целой шпионской компании. Его самого и его любовницу-помощницу нам поймать не удалось, и только его жена попала в руки полиции.

Замечательный случай был с одним: «глухонемым», часто проживавшим в качестве рисовальщика во всех укрепленных пунктах Галиции. Его личность не могла быть установлена, но один свидетель узнал его, как агитатора, которого он видел в Киеве. Его заявления о том, что он неграмотен, были опровергнуты, и это давало основания предполагать, что он симулянт. После 8-месячного следствия во Львове он был оправдан. Вообще в то время обращали на себя внимание мягкие приговоры полицейских судов. Теперь я просмотрел дела и нашел их необычно скудными. [37] Существенным данным не придавалось никакого значения. Если обвиняемый давал ложные показания, то ему верили, и процесс заканчивался. Впервые перелом был достигнут с назначением в состав суда постоянных военных экспертов. Однако в южном Тироле и это не помогало. Местные жители всегда помогали шпионам, находившимся на службе соплеменной Италии. Мы, благодаря содействию одного богемского музыканта, оказались в состоянии основательно надуть русский разведывательный пункт в Киеве, имевший главным образом своим назначением политическую обработку Галиции и Буковины. Этот музыкант похвастался в Киеве своим знакомством с обремененным долгами австрийским офицером генштаба. Он для вида дал себя завербовать в качестве шпиона, затем явился в русскую полицию за некоторыми «справками». Этот последний поступок окончательно укрепил доверие к нему начальника киевской разведывательной службы полковника Маринско. {5} После этого киевский полковник приказал организовать свидание мнимому австрийскому офицеру генштаба свидание с одной красивой женщиной в Праге, которая должна была дать ему дальнейшие указания. Это удалось блестяще. Офицер генштаба, женщина, фотография которой вскоре украсила нашу коллекцию, и музыкант съехались в Праге. Первому было предложено посетить русского полковника Линдау. Подполковник Милан Ульманский, выдававший себя за майора, действительно нашел на месте свидания полковника с его характерным шрамом на лице и обогатил наши сведения о методах киевского шпионажа. Богемский же музыкант был вынужден «переменить климат» и впоследствии повысился на должность капельмейстера черногорской военной капеллы. Лишь позднее выяснилось, почему порвалась быстро и внезапно столь много обещавшая связь фальшивого майора Генштаба с полковником. Мы имели у себя в разведывательном бюро предателя, раскрывшего русским нашу затею.

Глава 5. Совещание начальников разведпунктов

Весной 1910 г. начальники разведывательных пунктов созваны были по моей инициативе в Вене для обсуждения некоторых вопросов. Впоследствии эти совещания начальников местных разведорганов созывались ежегодно. Составленная в моей разведывательной группе инструкция «Цели разведывательной службы» служила разведывательным пунктам руководством в работе. Необходимо было основательно обсудить составленный мной проект новой «Инструкции разведывательной службы мирного времени». [38] Весь известный нам в то время опыт разведывательной работы прочих государств был использован нами в качестве вспомогательного материала. Кроме того, мы приложили все усилия к созданию единообразного сотрудничества всех гражданских властей с военной разведывательной властью. Призыв военного министерства, обращенный ко всем центральным инстанциям, собраться для обсуждения составленной капитаном Легоцким инструкции, нашел отклик. Уже во время первого заседания, состоявшегося 10 марта 1911 г., был принят мой проект новой инструкции по разведслужбе, так что теперь мы имели положение, обязательное для всех сотрудничавших властей и органов.

В ближайшем будущем необычайно большое значение должно было приобрести дешифровальное дело. Шифр как средство секретных сношений известен с древнейших времен. В достоянной борьбе между непрошенными разгадчиками шифра и применяющими этот шифр произошло огромное развитие шифровального дела.

Агенты, для которых уже одно наличие при них шифра может иметь печальные последствия, стараются применить в своей тайной переписке самые простые шифры, чаще всего переставляя лишь буквы. Этот метод не представляет для опытного дешифровальщика решительно никаких трудностей и выдает себя частой повторяемостью определенных букв. Это также относится и к замене букв любыми знаками. Приведу простой пример: сообщение (открытый текст) буква за буквой пишется по горизонтальным линиям;{6}затем производится списывание букв, вертикально стоящих одна под другой, в последовательности столбцов, причем буквы для целесообразности разделяются на равные группы. Для того чтобы затруднить посторонним лицам расшифрование, столбцы пишутся не в арифметической последовательности, а разбросано, причем в качестве указателя может служить условный «ключ шифра» в алфавитном порядке его букв. Для опытного дешифровальщика это не представляет, однако, никаких трудностей, даже если применяются другие усложняющие работу хитрости. [39]

Другим способом шифрования (способ замены) является использование квадратов, в решетке которых заносится алфавит с разброской букв. Каждый столбец и каждая строчка обозначаются цифрой. Шифр для каждой буквы создается путем объединения цифр столбцов и строк.{7}

Значительно более трудным является обратный способ, причем шифр заимствуется из внутренней части возникающей таким образом таблицы. Во главе столбца появляются алфавит и основные цифры, а среди них каждый раз в ином порядке алфавит или выбранные сюда цифры. Каждая буква шифруется теперь по другому ряду находящихся там цифр, причем набор рядов может объединяться произвольно. Так, например, в итальянском «Чифрарио таскабиле» («карманный шифр»), который в начале войны применялся на фронте, строчки обозначались алфавитом, и временный отзыв, а также пропуск, использовались в качестве ключа шифра для установления последовательности рядов.

Русские штабы применяли в конце 1914 г. так называемый «прыгающий код», где у одного из зашифрованных алфавитов каждый раз извлекалось 5–7 или 9 сокращающих знаков и затем переносились на другой. Но этот код скоро исчез, потому что он для них был слишком сложным, и они снова перешли к буквенной подмене, к так называемому «Цезарю», к самому легкому способу для дешифрования. [40]

Вообще, если желательно затруднить дешифрование, то для шифрования приходится проделывать очень много кропотливой работы. Применение механических средств, конечно, облегчает и то и другое, но все же остается большое неудобство буквенного шифрования, заключающееся в том, что оно хлопотливо и шифровка гораздо длиннее, чем открытый текст, что требует больше времени и работы, а также необычайно удорожает их передачу по телеграфу. Вследствие этого алфавиты были дополнены наиболее употребительными фразами и часто встречающимися словами, так что возникли целые таблицы и, наконец, целые «шифровальные коды». Шифр затем возникает путем обозначения стороны столбца и строки в буквах или цифрах, или для одного слова (фразы и т. д.) составляется цифровая (буквенная) группа. Само собой разумеется, такое дорогостоящее средство должно служить годами, причем путем изменения боковых обозначений возможно изменение ключа. В целях дальнейшего увеличения трудностей дешифрования письмо сокращенными знаками может быть перешифровано путем прибавления или отнятия каких-нибудь чисел при цифровых сокращениях, путем подмены букв для всего сокращенного письма, или при обусловленных группах, что опять-таки необычайно увеличивает работу и открывает еще новые источники ошибок, но зато лишает возможности дешифровать депеши. При передаче по телеграфу и по радио работа облегчается, если вместо цифровых групп или произвольно объединенных букв выступают произносимые слоги или слова, которые легко позволяют установить неизбежное перевирание. У нас эти соображения вызвали введение. Как бы сложны ни были системы шифров, все же при наличии достаточного количества зашифрованного материала они дают возможность дешифровать секретный текст. Рано или поздно при соответственной опытности применяемая система обнаруживается, и тогда дешифрование становится возможным на основании частоты повторяемости букв и слов, а также на основании разных других факторов и признаков. {8}

К моменту моего прихода в разведывательное бюро [41] Генштаба шифрование было оценено вполне как необходимое средство сохранения тайны в неприкосновенности. Шифровали и дешифровали много, но совершенно не занимались раскрытием иностранных шифров. Лишь после продолжительных поисков мне удалось найти один далеко запрятанный в старых делах русский консульский шифр. Срок его действия истек, и для моей работы он был, к сожалению, непригоден.

После этого перехватывание радиограмм, передаваемых радиостанцией Антивари и предназначенных для последней, производившееся нашими военными кораблями с 1908 г., предоставило в наше распоряжение целый ряд иностранных шифрованных сообщений. Кабельную связь тоже было возможно подслушивать. Дешифрование было чрезвычайно интересно. С огромным рвением принялся я за трудную работу, которая была настоящим сизифовым трудом, вследствие малого количества лиц, умеющих читать, а также вследствие обусловленного этим страшного перевирания текста. Постепенно, однако, наметился успех. Служба подслушивания, при помощи телеграфа и телефона, введенная в связи с усилившейся агентурной работой против Сербии, тоже давала обильный материал, причем разведывательный пункт в Сараево отчасти разгрузил меня от дешифрования. Однако работа все увеличивалась, и я едва мог с ней справляться наряду с остальной моей деятельностью.

Работа стала совершенно невозможной, когда после очень беспокойного лета, в связи с Агадирским инцидентом, Италия осенью привела в исполнение свои планы в отношении Триполи. Еще 23 апреля 1911 г. главней разведывательный пункт Инсбрука сообщил о предстоящем уходе неаполитанского корпуса в Африку. Военный атташе в Риме, полк. Митцль, заявил, что это праздное измышление. В это время антагонизм между графом Эренталем и ген. фон Конрадом зашел так далеко, что первый, как стало известно позднее из одного сообщения военного атташе в Константинополе, дал задания своим послам — по возможности скрывать от военных атташе данные о политических событиях, чтобы затруднить им доклады начальнику генштаба. Вскоре после этого Инсбрук дал подтверждающее сообщение, а 11 мая даже утверждал, что дело будет идти о Триполи. В начале сентября от одного из агентов пришло такое же сообщение, 11 сентября, и морской разведывательный отдел знал об этом, а полк. Митцль, по данным ему в Риме сведениям, все еще продолжал считать это уткой. Тем не менее, он уговорил посла дать [42] консульствам указания о более строгом наблюдении. Консульство в Неаполе правильно сообщило 22 сентября о признаках сосредоточения войск. Только теперь генеральный секретарь итальянского внешнего отдела признал наличие триполитанской экспедиции. 23 числа, после неожиданного предъявления Турции ультиматума, началась война.

В данном случае для министра иностранных дел графа Эренталя был неважен очевидный отказ в работе его агентурной службы, ибо он считал поворот Италии в сторону Триполи за отвлечение ее от вожделений в отношении Австрии. Он заботился лишь о том, чтобы война не перебросилась на Балканский полуостров. Усиленная агентурная деятельность против Италии была начата генштабом, еще 24 сентября 1911 г. Она вскоре установила, что, доверяя честности монархии, Италия не приняла никаких мер против несомненно заманчивого с нашей стороны удара ей в тыл.

Теперь посыпался целый дождь перехваченных шифрованных донесений. Так как я ни с какой стороны не мог надеяться на помощь, то продолжал дешифрование один. Вскоре, однако, это оказалось совершенно непосильным, и в результате было принято нужное решение.

Разведывательное бюро было сильно расширено, важность его службы была признана, и, согласно с желанием бюро, было проведено увеличение его личного состава. Моя агентурная группа значительно выросла и получила некоторую самостоятельность, выразившуюся, между прочим, в том, что я докладывал непосредственно заместителю начальника генштаба. В ноябре 1911 г. я добился прикомандирования одного офицера для дешифровальной службы. Это был капитан запаса Андреас Фигль, который оказался блестящим сотрудником и вплоть до конца мировой войны с незначительными перерывами стоял во главе дешифровальной группы. Эту группу я включил в состав агентурной группы. В начале 1912 г. мне было подчинено уже 8 офицеров. В течение последующих годов оба министерства обороны страны, признав значительной проделанную разведывательным бюро работу, добавили еще несколько офицеров, из коих я получил еще четырех. Моя разведывательная группа распалась на русскую, итальянскую и балканскую разведывательные подгруппы, а также на подгруппы шифра, контрразведки, фотографии и «специальных операций» (диверсии. — Ред.,). Все референты этих подгрупп должны были предварительно проработать по крайней мере полгода в соответствующей группе разведывательного бюро генштаба для ознакомления с обстановкой. В октябре 1912 г. разведывательное бюро генштаба [43] получило еще и артиллерийскую группу, которая, кроме того, должна была (ведать автомобильным делом и воздухоплаванием.

Глава 6. Признаки Балканской войны

В начале декабря 1911 г. с поста начальника генштаба ушел генерал фон Конрад. Преемник его фельдмаршал Блазиус Шемуа относился к разведывательной службе так же благожелательно, как и его предшественник, и добился после смерти графа Эренталя (февраль 1912 г.) ежегодного ассигнования до 150 000 крон. В конце года военное министерство прибавило еще 10 000 крон. Однако этот год поставил перед разведслужбой так много задач, что уже в сентябре образовался дефицит в сумме 98 000 крон.

Итальянская война в Ливии, закончившаяся 18 октября 1912 г. Лозаннским миром, потребовала продолжения разведки. Мне посчастливилось добыть новейшие распоряжения Италии по мобилизации, а также приказы по перевозкам военного времени. Эти документы дали нам возможность составить полное представление об итальянском сосредоточении.

Из России поступали сообщения о надвигавшейся войне с Австро-Венгрией, а также о всевозможных подозрительных упражнениях и предмобилизационных мероприятиях. Имелись сведения о желании Франции снова вынести русское сосредоточение вперед, но русские на это не соглашались. Мы имели также сведения о пробной мобилизации в Варшавском военном округе, об образовании «Корпуса тревоги». Все это вынудило нас расширить в тесном контакте с Германией нашу агентурную сеть. Разведывательная служба Германии тоже страдала от недостатка денежных средств, почему зоны разведки обеих стран были точно разграничены.

Было также ясно, что на Балканах что-то происходит. Весной здесь несомненно нужно было считаться с возможностью восстания албанцев. Греция приступила к реорганизации армии. В Черногорию шли из России и из Италии оружие и боеприпасы. В Сербии образовалась новая тайная организация под названием «Черная рука» или «Единение или смерть», ставившая своей целью освобождение всех славян и раздел Австро-Венгрии. Во главе организации, как тогда сообщали, стояли участники убийства короля в 1903 г.: бывший министр [44] Георгий Геенчич, капитан Воислав Танкосич, офицер разведывательной службы на р. Дрина, преподаватель военной академии майор Драгутин Дмитриевич и редактор газеты «Пьемонт» — Люба С. Иованович. Среди членов организации были, по-видимому, командир Дунайской дивизии полк. Божанович и жандармский майор Радивоевич. Нужно было быть готовым к еще более резким выступлениям, чем памятное выступление «Словенского юга».

В ноябре 1908, г. преемницей «Словенского юга» явилась «Народна Собрана», во главе которой стоял ген. Божа Янкович, а секретарем был Милан Прибичеевич. Этот союз пользовался покровительством наследника Александра и работал рука об руку с сербским генштабом. Его задачей являлось создание паники и мятежей в населенных сербами областях, а также диверсионные акты. Лишь значительно позднее было установлено, что сокольские и антиалкогольные союзы в Боснии и Герцеговине были не чем иным, как отделениями «Народна Одбрана».

В 1910 г. новый союз собирался, по-видимому, использовать в целях покушения поездку императора Франца-Иосифа в Сараево. Последовавшее затем покушение на ген. фон Варешанин несомненно было делом рук этого союза. На эти выступления реагировали слишком слабо. Сербский майор генштаба Милованович дошел до высшей грани в своей агитации, прежде чем решились его выслать. Равным образом не с надлежащей жестокостью боролись и с пропагандой в пользу Сербии и против монархии, которую сильно развил англичанин Сетон Ватсон.

Настроения в Сербии угрожали катастрофой. Сессия скупщины 1911 г. только что закончилась общей ориентацией на Россию даже прогрессивной партии, до сих пор склонявшейся к австрийской монархии. Надлежало сохранять бдительность. Очень хороший источник, консул в Нише, своими донесениями разведывательному пункту в Темешваре навлек на себя неудовольствие посла в Белграде и министерства иностранных дел.

К счастью, консул и начальник штаба в Темешваре были хорошими друзьями, и информация продолжала поступать в виде «частной корреспонденции».

В конце февраля 1912 г. наше министерство иностранных дел настояло на ограничении разведывательной работы против Сербии и на чрезвычайной осмотрительности. Как раз в это время, 29 февраля, последовало заключение болгарско-сербского договора, явившегося первым шагом к «Балканскому союзу», [45] направленному как против Турции, так и против Австро-Венгрии, знаменовавшего собой успех России на Балканах и разъяснявшего русские военные приготовлений, а также неожиданное наводнение Галиции русскими шпионами весной 1912 г. Балканские дипломаты сумели так искусно замаскировать свои шага, что в начале июня наш военный атташе в Софии, подполк. Лакса, по получении известий о конференции в Белграде, где был заключен таможенный союз, принято единообразное законодательство и заключен торговый договор между Болгарией и Сербией, — заявил, что политическое или военное Сближение обеих стран в данное время совершенно исключено. В действительности же 19 июня сербы и болгары вели уже переговоры об оперативном плане против Турции (Мите Стажич, Балканская война 1913 г.).

Начальник генштаба, смутно предчувствуя это, решил 23 июня восстановить «усиленную разведку» против Сербии и обратился к Министерству иностранных дел с просьбой о содействии этой разведке со стороны наших дипломатических представителей в России. В согласии он был тем более уверен, что в 1910 г. подобное ходатайство, хотя и после долгого промедления, но все же было выполнено 24 ноября 1911 г. Однако в ответе, данном только 27 августа 1912 г., министерство иностранных дел находило, что именно в настоящий момент в России разведывательная деятельность будет навлекать на себя сильное подозрение, почему оно считало рискованным требовать от консульских официальных лиц повышенной деятельности в области военной разведки.

Лишь в октябре начальник генштаба настоял на своем, и переговоры с министерством иностранных дел увенчались успехом. Но действительная поддержка министерства иностранных дел оставалась ничтожной вплоть до мировой войны.

Тем временем то из Сербии, то из Черногории стали поступать сведения о военных приготовлениях.

Начальник болгарского генштаба уверил полк. Лакса, что никаких военных мер не принято, широко разглашенного в газетах союза с Сербией не существует и король не сочувствует желательному России Балканскому союзу. 23 августа Лакса сообщил, что о военной опасности не может быть и речи. Однако в тот же самый день, по сообщению Мите Стажича, ген. Савов совещался об изменении оперативного плана против Турции.

В августе, так сказать, в последнюю минуту, оказалось возможным отправить в Черногорию капитана Губка.

18 сентября он телеграфировал, что две бригады и вся артиллерия мобилизованы. [46]

Одно за другим поступали также сообщения из главных разведывательных пунктов. Все эти сведения давали уверенность, что дело шло о подготовке войны против Турции, но не против Австро-Венгрии.

В связи с сообщенными военному атташе в Белграде сомнениями разведывательного бюро об угрожающем положении, он запросил сербского военного министра, может ли он спокойно отправиться на румынские маневры. Ответ был успокоительный, и он 27 сентября выехал. На следующий же день в разведывательное бюро поступили определенные сведения о предстоящей сербской мобилизации. Немедленно после этого военному атташе была отправлена телеграмма с вызовом его обратно. Телеграмма, однако, запоздала, и он вернулся в Белград только 3 октября. Между тем 30 сентября в Сербии была объявлена всеобщая мобилизация. В тот же самый день наш посол фон Угрон поторопился сообщить нам по телефону о «предстоящей» мобилизации.

2 октября пала последняя завеса. Подполк. Лакса сообщил о совместном выступлении против Турции сербов, болгар и греков с ультимативным требованием автономии для Македонии. Капитан Губка доносил о неминуемом наступлении черногорцев на Скутари. Подробные донесения агентов и балканских консульств наводнили разведывательное бюро. 9 октября произошло первое столкновение между черногорцами и турками. Начальник генштаба не сомневался, что Россия является главарем всего этого движения, и 10 октября отдал приказ о развертывании первой очереди «усиленной разведывательной службы» при участии главных разведывательных пунктов в Галиции и в Германштадте.

Для разведывательного бюро генштаба снова наступило время напряженной работы. В первую очередь надлежало установить, какое количество войск Сербии оставила в качестве заслона против Австро-Венгрии, затем выяснить соотношение сил сторон, ведущих борьбу. По нашим расчетам, к 18 октября, т. е. ко дню объявления войны Турцией балканским государствам, эти силы представлялись в следующем виде: 385 000 болгар и сербов против 335 000 турок, 33 000 черногорцев против 30 000 и 80 000 греков — против 40 000 турок. Превосходство союзников в орудиях определялось семьюстами. [47]

Разведывательное бюро генштаба зорко следило за военными событиями, столь неблагоприятными для Турции, причем наряду с донесениями агентуры и консульств использовались донесения военных атташе, находившихся при главных квартирах в Белграде, Софии, Цетинье и Константинополе, а также военных атташе — обер-лейтенанта запаса принца Людвига Виндишгретца в Болгарии и подполковника Танчоса в Греции.

Начиная с середины ноября 1912 г., разведывательное бюро Генштаба занималось вопросом поддержки Албании путем подготовки транспорта, оружия и офицеров-разведчиков. Одновременно мы бдительно следили за Италией, так как от нее можно было ожидать особых действий против Албании. Нависла угроза военных осложнений с Сербией и Черногорией. С начала декабря ежедневно стали поступать сообщения об обратной переброске сербских войсковых частей с театра военных действий в северную Сербию, а также о формировании отрядов против Австро-Венгрии. 5 декабря был отдан приказ о развертывании второй очереди «усиленной разведывательной службы» против Черногории и Сербии.

Было очевидно, что война или мир зависели от поведения России. Тут давала себя весьма сильно чувствовать недостаточная агентурная сеть в России. Ни у нас, ни у Германии не было постоянных агентов в ее военных округах. По крайней мере, в каждом из 28 русских корпусных округов необходимо было иметь по постоянному агенту для того, чтобы иметь под своим наблюдением хотя бы европейскую часть этого огромного государства. Но откуда было их взять при вечной скудости в денежных средствах? На это нужно было иметь ежегодно, по меньшей мере, полмиллиона крон.

Перемирие, заключенное 3 декабря 1912 г. между воюющими сторонами, за исключением Греции, а также конференция послов, собравшихся для рассмотрения балканских вопросов 17 декабря, могли расцениваться начальником Генштаба лишь как маневр для выигрыша времени. Разведывательное бюро Генштаба приняло участие в старательно проводимых военных подготовлениях путем издания в 20 000 экз. справочника, ориентирующего в русской дислокации мирного времени, а также в организации русской армии в военное время. Трем офицерам было поручено написать небольшие популярные справочники по русской, сербской и черногорской армиям. [48]

Резкая позиция, занятая Францией по отношению к Австро-Венгрии в албанском вопросе, показала, что Россия не останется в одиночестве при вооруженном выступлении против монархии. Германский генерал-квартирмейстер граф Вальдерзее вел переговоры в Риме с итальянским генералом Поллио, а подполковник Монтанари — в Вене с генералом фон Конрадом о совместных действиях в случае вызывающих действий России и Франции по отношению к тройственному союзу. Начальник германской разведывательной службы майор Гейе отправился в Рим, чтобы согласовать со своим итальянским коллегой по должности, полковником Негри, вопрос об обмене результатами разведывательной деятельности против Франции. Он хотел организовать такой же обмен между нашими и итальянскими разведывательными органами генштабов и в области контрразведки, на что, однако, мы не были в состоянии согласиться при интенсивной, направленной друг на друга, агентурной деятельности. Только за последнее время германской агентурой было установлено, что проживавшая в Германии посредница между предателем Кречмаром и итальянским Генштабом была подругой жены полковника Негри и работала также против нас.

В январе 1913 г. начальник Генштаба провел назначение подполковника Евгения Штрауб военным атташе в Швеции, Норвегии и Дании, с местопребыванием в Стокгольме. Он должен был не только наблюдать за Россией, но и следить за центром русского шпионажа в Стокгольме и Копенгагене.

Глава 7. Рост шпионажа против Австрии

Само собой разумеется, что в эти напряженные дни шпионаж достиг своего расцвета. Так, например, группе контрразведки разведывательного бюро пришлось в 1913 г. работать над 8 000 случаев против 300 случаев в 1905 г., причем имелось 560 арестов против 52. Из произведенных арестов почти 7-я часть привела к осуждению.

Для широкого распространения сведений по шпионажу с тем, чтобы приучать к осторожности солдат, мы выпустили воззвание «Остерегайтесь шпионов», которое было распространено в 50 000 экземплярах во всех казармах, в жандармерии и в пограничной охране.

Областью, наиболее удобной для охоты за шпионами, являлась Греция, где работал капитан Ишковский. Его поддерживало полицейское управление. Процессы шпионов, захватывавшие частично и 1914 г., позволяли глубоко заглянуть в русскую систему шпионажа. Дом полковника Батюшина на Саксонской площади в Варшаве, где капитан Терехов и капитан Лебедев выработались в прекрасных помощников, сильно беспокоивших нас во время мировой войны, давал в своих стенах приют предприятию, работавшему с массой руководителей — начальников групп, вербовщиков агентов, разведывательных инспекторов и женщин. Эти последние особенно охотно использовались в качестве посредниц и вербовщиков, причем те, которые попали в наши руки, как, например, Мария Тромпчинская, Ева Войчик и др., особенной красотой не отличались. По установившимся у нас традициям, мы, по крайней мере, в мирное время, не использовали для работы женщин, возможно, из-за недостатка денежных средств, а также из опасения разного рода неизбежных женских историй. Что касается женщин высшего круга, то благодаря отсутствию у них военных знаний, от них нельзя было ожидать результатов, соответствующих затратам, и они использовались скорее для политической разведки. Возможно, что русские женщины, вследствие внутриполитических условий, обладают особенной склонностью к агентуре, и я до сих пор помню о многолетней докучливой деятельности жены русского ротмистра Иванова в Сосновицах. [49]

Вербовщики и посредники Батюшина нередко имели целые бюро, как, например, Зигельберг, Самуэль, Пинкерт, Соломон Розенберг и прежде всего Иосиф Герц — правая рука полковника Батюшина, специалист по фабрикации фальшивых паспортов, фальшивых крепостных планов и т.п. В конце 1913 г. говорили, что Герц был уволен из-за мошенничества на таможне, однако Батюшин, получив в конце 1914 г. командование частью, якобы принял его в качестве поставщика.

Так как у русских количество играло большую роль, то Батюшин имел армию доверенных лиц, хозяев явочных квартир, старших дворников и подручных. Это массовое использование сил имело тот недостаток, что слишком много народа было знакомо с работой, и они могли, в случае нужды, выболтать все за деньги. К сожалению, у нас не было средств для наилучшего использования этого промаха, типичным примером которого может служить процесс шпионской группы Пичкура, к которой принадлежал известный нам шпион Бронислав Дирч. Он хотел быть очень хитрым и заранее сообщил о своем прибытии по ту сторону черно-желтых пограничных столбов. Полицейскому комиссару Францу Хорвату во Львове, прекрасно работавшему в контрразведке во время войны, удалось арестовать по этому следу Пичкура и еще пятерых его товарищей, жизнь которых прервалась в венском государственном суде.

Чересчур одинаковое снаряжение агентов Батюшина также несомненно вредило образцовой в остальном отношении разведывательной службе. Все собиравшие сведения о крепостях получали армейский карманный фотографический аппарат «Экспо» [Тромпчинская, Лангнер и Сокалук (Соботкин)]. В 1911 г. Лангнер и Сокалук, в сопровождении Лидии Кащенко, наблюдали за большими армейскими маневрами.

Аналогичным образом был организован разведывательный центр в Киеве, которым руководили полковник Галкин и его помощник Беловцев. Об этом центре мы слышали еще чаще, так как он был направлен исключительно против нас, тогда как Батюшин работал и против Германии. [50] Одесский центр работал против Румынии и Венгрии, что было доказано после ареста Епифана Куруца. В мае 1914 г. в одном туристе, проезжавшем по Семиградии, признали русского военного атташе в Бухаресте, полковника Семенова. Мы тогда полагали, что ему было поручено обследовать юго-восточную часть государства. Во время войны наши предположения подтвердились.

Не довольствуясь этим, русский шпионаж протягивал свои щупальца против центральных держав и из-за границы. При поддержке некоего Гампена в Копенгагене, полковник Ассанович развил энергичную деятельность из Стокгольма. Один из агентов Ассановича, русский, некий Бравура, завербовавший венгерца Велесси, впервые со времени моего пребывания в разведывательном бюро Генштаба привел в движение венгерские суды. У них было мало практики, поэтому им понадобилось три недели, чтобы разыскать Бравура, несмотря на то, что им неоднократно помогал офицер разведывательной службы в Будапеште. Едва успели арестовать Бравуру, как в венгерских газетах тотчас было опубликовано все это дело со всеми подробностями, которые могли выясниться только из протоколов суда. Как слабо власти держали прессу в своих руках, выяснилось во времена кризиса. Венгерский премьер-министр не осмелился даже выступить против разглашения военной тайны, опасаясь обратных результатов.

Один шпион Гампена, финляндец Ян Копкен, работавший под разными фамилиями, был арестован в Аграме. В Хорватии и Славонии шпионы подлежали военному суду, причем за эти преступления полагалась смертная казнь. Приговор не вызвал никакой сенсации, однако он не был приведен в исполнение, а заменен 16 годами тюремного заключения.

Швейцария использовалась французским и русским шпионажем в качестве опорного пункта. Известный уже нам столп русской разведки полковник Ромейко-Гурко, работавший при поддержке обер-лейтенанта барона Унгерн-Штернберга, пользовался такой дурной репутацией, что даже Италия отказалась его принять, когда он в 1913 г. должен был занять пост военного атташе в Риме. Кроме того, в Аннеси, на французской территории, проживал полковник русского генштаба Владимир Николаевич Лавров, развивавший активную шпионскую деятельность из Женевы. [51]

Из массы фактов того времени следует упомянуть об отставном казачьем офицере Михаиле Додонове во Львове, который имел задание не только вербовать агентов и обследовать Перемышль, но также и подготавливать взрывы мостов и других объектов в случае мобилизации.

Первым их диверсионным опытом был, несомненно, взрыв на Каменном толе, близ Вены.

Один русский агент завербовал немца Германа Прюфера и поручил ему снять при свете магния краковские форты. Этот первый опыт оказался неудачным. Сторожевые посты не дали ослепить себя, часовой выстрелил, испортил аппарат, ранил и арестовал Прюфера.

Русский подполковник Яцевич попался во Львове в открытом шпионаже. Правда, он дешево отделался, ибо в то же время русскими в Варшаве был арестован за такие же дела наш обер-лейтенант Роберт Валолох. Обе стороны охотно пошли на обмен.

Воспоминания о полк. Марченко вызвали у меня в памяти арест некоего Пиехочинского, работавшего под вымышленным именем в венском арсенале. Как только стало известно о деле Кречмара, он сбежал. Он продолжал работать под своим именем, и наказание, полученное им в 1912 г., не исправило его. Уже во время мировой войны он получил восемнадцать лет тюремного заключения.

Еще в 1910 г. германский генштаб справлялся о русском поручике бароне Мурманне, который искал в Берлине русского военного атташе. Мы тотчас могли сообщить, что в 1898 г. один бывший кадет пажеского корпуса Александр Мурманн судился за шпионаж. Но это еще не доказывало, что кадет и поручик одно лицо. Случайно выяснилось, что одна венская учительница, 60-летняя вдова, баронесса Мурманн, начала уговаривать мать одного австрийского офицера склонить ее сына заняться шпионажем в пользу России. Он должен был обратиться к ее сыну Александру в Варшаве. Таким образом, она являлась вербовщицей для своего внебрачного сына.

Спустя некоторое время эта старуха была арестована вместе с ее сыном, находившимся тогда в Вене. Против ее сына не было серьезных обвинений, и в феврале 1911 г. он был выслан в Россию. Только осенью в 1911 г. арест шпиона Лангнера дал новые сведения о Мурманне. Оказалось, что он был вербовщиком и одновременно преподавателем в варшавской секретной школе. Позднее он выплыл в Берлине и Будапеште, но арестовать его не удалось. Это придало ему храбрости, и он осмелился [52] отправиться в феврале 1912 г. в Вену, где ему, наконец, пришлось предстать перед судом.

О том, как глубоко была оправлена Галиция русскими интригами, свидетельствуют два процесса, имевшие место в 1914 г. Состоявший на пенсии окружной секретарь Александр Раманик из Рогатина обратился с просьбой к известному русофилу судейскому чиновнику и депутату рейхсрата Владимиру Куриловичу достать ему важные военные документы из Львовского корпусного командования. Курилович счел его за провокатора и донес о нем по линии. К своему ужасу он узнал после, что Раманик — его единомышленник. На суде он взял обратно все свои показания, и его единомышленник был оправдан.

Другой случай. Молодой православный священник, Макс Сандович, и другой более пожилой поп, Игнат Гудима, были арестованы за шпионаж. Найденные у них заметки тяжело скомпрометировали журналиста Семена Бендасюка и судейского чиновника Василия Колдра. Следствие установило связь их с русским графом Бобринским, с русско-галицийским благотворительным союзом, с местами русофильской пропаганды — с Почаевским православным монастырем, с интернатом в Житомире и с русским разведывательным бюро. Таким образом, шпионаж и агитация в пользу «православной церкви» работали рука об руку. Церкви с их молитвами за царя, школьные интернаты и читальни, равно как и газета «Прикарпатская Русь», — все они содержались на русские деньги. Материал так недвусмысленно подтвердил обвинение в государственной измене, что защитник не мог его опровергнуть. За государственную измену полагалась смертная казнь, а за шпионаж — самое большее пять лет. Дело о государственной измене слушалось в суде присяжных во Львове. Защитниками являлись испытанные единомышленники и партийные товарищи подсудимых доктора Дудукевич, Глускевич и Черлунчакевич, которые вскоре после этого сами судились за то же преступление. Они так хорошо действовали на этом процессе, что добились оправдания: обвиняемых.

Италия, интересы которой совпадали в это тяжелое время с нашими, стала, видимо, более сдержанной в отношении шпионажа. Правда, случалось иногда арестовать подозрительного субъекта, но до суда дело не доходило. Только одному не повезло. Священник дон Андреас Сальвадор из района Тремозины (на озере Гарда) оказался на службе у карабинеров крепости Риза. Его донесение попало в руки наших властей. Он был приговорен к полутора годам и вскоре амнистирован.

Шпион в рясе был тогда для меня новым типом. [53]

Мы оказались бессильными перед другой итальянской разведывательной деятельностью, о которой мы узнали в середине 1913 г. «Клуб Альпино Итальяно» взял на себя обязательства производить ежегодно обследование определенных участков дорог, ведущих в Австрию.

Сербам было легко укрывать своих разведчиков среди родственных им пограничных племен. Трудно было раскрыть серба, носившего мундир австро-венгерского офицера и склонявшего служащих нашей дорожной охраны к дезертирству в Сербию. Эмиссары, проникшие в глубь страны, подвергались, конечно, опасности, когда они приближались к важным военным объектам. Так, например, бравый формейстер Клементовский арестовал двух подозрительных лиц на Феликсдорфском артиллерийском полигоне. Достойный внимания случай произошел в августовские дни 1912 г. в Белграде.

Однажды ночью к дому, занятому находившимся в отпуске австрийским военным атташе, подъехала элегантно одетая пара с мальчиком и небольшим багажом. Эта пара представила кухарке военного атташе письмо от него, с которым коротко якобы еще утром виделась в Вене. Хотя эти лица и казались хорошо ориентированными в домашней обстановке военного атташе, тем не менее кухарка не пустила их переночевать в квартире. Само собой разумеется, что майор Геллинек никогда не писал этого письма.

Долгое время все наши наблюдения за русским военным атташе в Вене полк. Занкевичем не давали результатов. Но потом разоблачения последовали одно за другим.

Начиная с марта 1913 т., группа контрразведки генштаба, венское полицейское управление и командование военной школы следили за братьями Яндрич, из которых один, а именно Чедомил, был обер-лейтенантом и слушателем военной школы, другой же, Александр — бывший лейтенант. Одновременно возникли подозрения против лейтенанта Якоба. Наши наблюдатели установили, что в квартире окружного фельдфебеля в отставке Артура Итцкуша появляется полк. Занкевич. После третьего посещения им Итцкуша против последнего было начато следствие. В начале апреля уже не было больше никаких сомнений в том, что все эти нити вели к Занкевичу, сумевшему завлечь в свои сети также и отставного полицейского агента Юлиуса Петрича и железнодорожного служащего Флориана Линднера. Лица, замешанные в шпионаже, были арестованы, и мне было приказано сообщить об этом министру иностранных дел. Граф Берхтольд от изумления «превратился в соляной столб», и когда я кончил свой доклад, он долго молчал. [54]

Занкевич поступил подобно своему предшественнику. В качестве трофеев он увез с собой в Россию агентурные донесения обоих братьев Яндрич и прочих упомянутых лиц, а также многое другое.

В наши руки попали два его помощника, Беран и Хашек, которым он предложил отправиться в Стокгольм за получением вознаграждения. Беран имел задание обследовать округ 8-го корпуса в Праге и сообщить результаты своего обследования непосредственно в Петербург.

После этого за новым русским военным атташе было установлено правительственное наблюдение с первого же дня его прибытия в Вену. Это наблюдение простиралось и на известного русского журналиста Дмитрия Янчевецкого и на двух сербских агитаторов Иефтановича и Гавриловича, часто приезжавших в Австрию.

Однако радость достигнутых результатов была омрачена происшедшим одновременно разоблачением двух собственных предателей.

Глава 8. Предатели в собственном стане

Весной 1913 г. мне предложили купить секретные сведения о германской мобилизации. Я сейчас же вошел в контакт с моими германскими коллегами по службе, и общими усилиями удалось открыть источник этого предательства в лице одного писаря штаба крепости Торна по фамилии Велъкерлинг. Наша дешифровальная группа раскрыла шифр этого очень ловкого шпиона, и это позволило познакомиться с широким масштабом предательства Велькерлинга. Впоследствии один офицер русской разведки подтвердил, что этот писарь был ценнейшим агентом России. Это дело осталось в тени благодаря почти одновременному раскрытию поразительного случая в нашем лагере.

В начале апреля 1913 г. в Берлин было возвращено из Вены письмо, адресованное «до востребования». В Берлине оно было вскрыто. В письме оказались 6 000 крон и два известных шпионских адреса, один — в Париже, другой — в Женеве (Rue de Prince, 11, M-r Larguier).

Майор Николаи, начальник разведывательного отдела германского генштаба, получив это письмо, указывавшее на крупное шпионское дело, переслал его нам, так как шпиона следовало, [55] вероятно, искать в Австрии. {9}Мы горячо принялись за это, несомненно, крупное дело. У нас не было никаких данных относительно личности адресата. Это лицо могло жить в Вене, но, может быть, вследствие болезни или других обстоятельств оно не могло подучить письма. Может быть, это лицо жило за пределами Вены и лишь иногда приезжало в столицу. Опрос на почте не дал никаких результатов. Там не помнили, поступали ли раньше письма по этому адресу. Оставалось лишь надеяться, что адресат или сам лично явится когда-нибудь за письмом, или пришлет другое лицо. Конфискованное письмо, благодаря неосторожному обращению с ним, было приведено в такое состояние, что адресат немедленно понял бы, что дело неладно. Поэтому мы сфабриковали другое письмо, переданное через германский генштаб в Берлине, и поручили наблюдать за почтовым окошком. Мы не упустили из виду также осторожное наблюдение за другим концом следа. На парижский адрес мы не обратили внимания потому, что он не имел определенной фамилии и потому, что боялись непосредственно угодить в пасть французской контрразведки, что могло бы испортить все дело. Иначе обстояло дело с г-ном Ларгье. Если это было то самое лицо, которое обслуживало нас в 1904–1905 гг. из Экс-Ле-Бэна и Марселя, то здесь можно было бы надеяться на, результат. Мы узнали, что французский отставной капитан Ларгье жил на покое в Женеве. У нас явилось сильное подозрение, что он по-прежнему «работал» на разные государства и имел в своем подчинении много людей. Этим мы к цели не приблизились, но результаты наблюдения показались мне достаточно важными для того, чтобы поставить на это дело последний грош из наших скромных денежных средств. Действительно, до начала октября было собрано достаточно материала, чтобы анонимно обратить внимание швейцарских властей на операции Ларгье, направленные и против Швейцарии. Однако установленное оказалось недостаточно значительным, чтобы обойти хитрость Ларгье, и казалось уже, что предприятие окажется безуспешным, как вдруг 10 октября его соучастник Туллио Меноцци вместе с унтер-офицером Петрилла и купцом Трокки были; арестованы по обвинению [56] в шпионаже в пользу Франции. Тогда дело завертелось и в Швейцарии. Ларгье и два его главных помощника — Розетти и Росселет — предстали перед судом, и Ларгье был выслан.

Тем временем и наше дело разъяснилось. До середины мая поступило еще два новых письма на имя г-на Никона Ницетас, так что мы могли взять наше сфабрикованное письмо обратно. {10}Усилилась уверенность, что шпион попадет в наши сети. Статский советник Гайер поручил наблюдение лучшим сыщикам государственной полиции. Напряжение увеличивалось с каждым днем. Чтобы не возбуждать подозрений, нужно было отказаться от всех дальнейших шагов и терпеливо ждать.

25 мая поздно вечером я пошел домой обедать. {11}Не успел я войти в квартиру, как раздался звонок по телефону. Статский советник Гайер телефонировал мне: «Пожалуйста, придите ко мне в бюро. Случилось что-то ужасное». Я бросился в первый попавшийся вагон трамвая.

Оказалось, что к концу дня письма были взяты с почты господином в штатском. Три сыщика последовали за ним до площади Стефана, где этот господин взял такси и уехал. {12} В то время такси было мало, второго на площади не оказалось, и наши наблюдатели увидели, как почти попавшая в их сети дичь ускользнула. Они решили ждать возвращения такси, номер которого они заметили. Спустя некоторое время, такси вернулся, и шофер сказал, что он свез своего пассажира в гостиницу «Кломзер». {13}Осмотрев автомобиль, сыщики нашли [57] в нем футляр перочинного ножика, по-видимому, забытый пассажиром. Сыщики отправились в гостиницу, где один из них спросил портье, кто из постояльцев приехал недавно на такси.

«Начальник штаба пражского корпуса, полковник Редль», — ответил портье.

Сыщик уже подумал, что портье неправильно показал, как вдруг этот самый постоялец, которого он преследовал с самой почты, стал спускаться с лестницы. Сыщик быстро подошел к нему и опросил:

«Не вы ли, г-н полковник, потеряли этот футляр?»

Редль ответил, что он, и все сомнения рассеялись.

В то время как два сыщика последовали за вышедшим полковником, третий поспешил со своим сообщением к статскому советнику Гайеру.

Услышав сообщение, что многолетний член нашего разведывательного бюро, {14} военный эксперт на многочисленных шпионских процессах, разоблачен как предатель, я окаменел. Потом пошла печальная работа.

Было установлено, что Редль приехал из Праги в Вену на автомобиле. Нужно было установить за ним наблюдение, чтобы помешать ему сбежать. Сыщикам удалось подобрать клочки расписок, разорванных Редлем. Одного взгляда на них было для меня достаточно, чтобы убедиться, что речь шла об известных адресах, прикрывавших шпионаж, устанавливавших связь Редля не только с Россией и с Францией, но и с Италией.

Я дал понять начальнику разведывательного бюро и заместителю начальника генштаба о необходимости привлечь военного следователя, что являлось необходимым для начала работ судебной комиссии. Кунца нельзя было найти. Наконец, нашли военного юриста, майора Форличека. Нужно было еще получить согласие коменданта города на арест, но дело не терпело отлагательств.

Лучший друг Редля, {15}один присяжный поверенный, сообщил статскому советнику Гайеру из «Ридгофа», где он обедал [58] вместе с Редлем, что Редль странно вел себя и проявил признаки депрессии, позволявшие заключить о его намерении лишить себя жизни. По-видимому, эпизод с футляром ножика возбудил подозрение Редля, он, вероятно, заметил слежку за ним двух сыщиков и понял, что его предательство обнаружено.

Необходимо было действовать немедленно.

Прежде всего, был вызван начальник генштаба фон Конрад, ужинавший в «Гранд отеле», и ему было сообщено о полученных данных. {16} Он предложил сейчас же разыскать Редля и допросить его и согласился с предложением — дать возможность преступнику немедленно покончить с собой.

Около полуночи Редль вернулся в давно окруженную со всех сторон гостиницу «Кломзер». Когда мы вошли в его комнату, он был уже раздет и пытался повеситься. Редль был совсем разбит, но согласился дать свои показания лишь одному мне.{17}Он рассказал, что в течение 1910–1911 гг. широко обслуживал некоторые иностранные государства. В последнее время ему пришлось ограничиться лишь материалом, доступным пражскому корпусному командованию. Самым тяжелым его преступлением была выдача плана нашего развертывания против России в том виде, в каком он существовал в упомянутые годы и какой в общих чертах оставался еще в силе. {18}Но об этом он мне ничего не сказал. Соучастников у него не было, ибо он имел достаточный опыт в этой области и знал, что соучастники обычно ведут к гибели.

Наконец, он попросил дать ему револьвер. {19}

Корда утром члены комиссии, охранявшие после выхода от Редля улицы, прилегающие к. гостинице, заглянули к нему, то увидели, что предатель уже мертв.

Возник вопрос: нужно ли скрывать истинные причины этой смерти и выставить в виде единственной причины гомосексуальность, которая также выплыла наружу? [59]

Несмотря на все возражения, решили не скрывать правды. {20} Незавидная работа предстояла мне в ближайшее время. Дело шло о том, чтобы проверить показания Редля. Ввиду важности этого дела, а также, потому что я, благодаря моей работе, был привязан к Вене, расследование в Праге взял на себя полк. Урбанский.

Он вернулся из Праги с обширным материалом, заполнившим всю мою комнату.

Тетерь, когда Редль 6ыл обезврежен, многие лица стали утверждать, что они знали то или другое из его шпионской деятельности. Нам хватило бы рассказа одного из них, если бы он раньше рассказал нам о деятельности Редля. Все сообщения рассматривались двоими сотрудниками, военным следователем, ведшим следствие, и полицейским управлением. Всем им приходилось много работать и как раз в такое время, когда много хлопот давали отклики дела Занкевича. Должны были оправдываться все близкие знакомые Редля, как, например, его ближайший друг, майор фон Зигринген. Никому не приходило в голову, что денежные средства, которыми широко располагал Редль, происходили из нечистого источника. Со всех сторон слышались упреки, были запросы в парламенте, но ни один депутат не спросил, были ли предоставлены в распоряжение контрразведки достаточные средства.

В Праге было продано с аукциона имущество Редля, среди которого было два фотографических аппарата. При обыске квартиры Редля они не были обследованы полк. Урбанским и военным следователем Форличеком.

В середине января пражские и венские газеты сообщили, что пластинки, найденные в этом аппарате, были проявлены учеником реального училища, в руки которого попал этот аппарат, и один из учителей реального училища представил эти пластинки командованию корпуса. Газетные заметки передавали частично неправильные сведения. Так, например, утверждали, что среди этих фотографий были снимки чрезвычайно [60] важного приказа наследника престола пражскому командиру корпуса и начштаба.

В апреле полк. Урбанскому дали понять, что по желанию генерального инспектора всех вооруженных сил, эрцгерцога Франца Фердинанда, он не получит дальнейшего продвижения по службе.

Редль, несомненно, принес вред. Однако представление, возникшее у многих, что он являлся могильщиком Австрии, преувеличено. Самое большое предательство — выдача плана развертывания против России — не принесло русским пользы, а наоборот, ввело их в заблуждение.

Нечего было и думать об изменении плана развертывания, если не хотели радикально менять весь план войны, ибо развертывание тесно связано с целым рядом факторов. Русские хорошо знали это и вполне положились на данные Редля. Но когда подошли вплотную к войне, и когда выяснилось, что нечего рассчитывать на поддержку Румынии, на которую прежде рассчитывали, то было обнаружено, что при сосредоточении наших войск правый фланг северной армии был слишком открыт, и потому начальник генштаба решил отодвинуть сосредоточение за pp. Сан и Днестр. Русские ничего об этом не знали. Им неизвестны были даже некоторые изменения, внесенные после 1911 г., как об этом впоследствии сообщил ген. Данилов в своих мемуарах. О ни считали, что 3-й корпус, начальником штаба которого был Редль, войдет в состав 3-й армии в Галиции, тогда как в действительности он был направлен против Сербии. Это подтверждает тот факт, что Редль не имел ни соучастников, ни последователей. Он был единственным доверенным лицом России.

Глава 9. Накануне мирового пожара

21 апреля 1913 г. разведывательное бюро переехало в только что выстроенное здание военного министерства в Штубенринге. С важнейшими документами в руках мы, офицеры, переехали в тщательно оборудованный новый дом, снабженный фотографическим ателье и приемной комнатой, [61] устроенной с соблюдением всех правил предосторожности. {21}

Бюро было совершенно изолированно и имело один официальный и один неофициальный выход.

Новое помещение дало, наконец, возможность предоставить приличные условия для работы нашему сильно увеличивавшемуся количественно личному составу. Чрезвычайно выросли не только моя агентурная группа, но и секторы, занимавшиеся изучением иностранных армий. Руководство предъявляло теперь совершенно иные требования в отношении получения материалов военного и военно-политического характера, касавшихся наших вероятных друзей и противников. Кроме того, занялись распространением полученных сведений и в своей армии. В 1914 г. я использовал совещание офицеров разведывательной службы для обсуждения мероприятий на случай войны и извлек из этого ценные указания для будущего. В следующем году должно было состояться подобное же обсуждение мероприятий в отношении России.

В первое время дешифровка трудных шифров не удавалась, и. это послужило стимулом для улучшения методов работы. Мы выпустили пособие и добились, что дешифровка сербских телеграмм больше не представляла для нас затруднений. После этого мы замялись раскрытием русского шифра, да работа эта оказалась трудной и оставалась малоуспешной до начала войны.

Благодаря ежегодным совещаниям и моим частым поездкам, я добился сотрудничества моей группы с местными разведывательными органами и с германской разведывательной службой. Я очень часто встречался с майором Николаи или [62] с его представителем, причем мы устраивались таким образом, что выбирали для наших встреч всегда какой-нибудь другой город.

Сфера влияния моей контрразведывательной группы распространялась на все государство и даже на «нейтральные» иностранные государства. Уже в 1912 г. половина наших дел относилась к контрразведке. Это несоответствие между разведкой и контрразведкой заставило меня (поставить (вопрос о концентрации контрразведки в венском полицейском управлении. 18 мая 1914 г. мои усилия привели, наконец, к созыву совещания, на котором были представлены министры внутренних дел Австрии и Венгрии, военное министерство, местные правительства Хорватии — Славонии и Боснии и Герцеговины, венское полицейское управление и все центральные органы военной разведки. С 1 июня 1914 г. почти во всех главных провинциальных городах Австрии были созданы контрразведывательные пункты для борьбы с иностранным шпионажем. Однако добиться централизации контрразведывательной службы в венском полицейском управлении на этом совещании не удалось.

Но все же и достигнутый результат означал значительное облегчение работы разведывательной группы. Необходимость планомерного материального снабжения армии в военное время заставила разведывательную службу заняться экономической разведкой. Здесь ценные услуги нам оказал руководитель торгового музея Карминский. Слабым местом разведывательной службы продолжала оставаться Россия.

Новый закон о шпионаже, разрешавший газетам печатать лишь совершенно маловажные сведения, положил конец умелому использованию этого источника, дававшего многие отправные данные. Я помню сообщение одного генерального консула министерству иностранных дел об уходе из некоего города артиллерийской бригады. Это сообщение казалось столь неправдоподобным, что нужно было его проверить. Однако мы не смели спросить об этом генерального консула, так как его нельзя было «впутывать в шпионские дела», хотя в данном случае речь могла идти о простой прогулке в районе казарм. Нам пришлось пустить в ход наш аппарат, и через несколько недель мы с большим трудом узнали, что злополучная русская артиллерийская бригада не двинулась с места.

Ощущавшийся у нас недостаток в офицерах, говоривших по-русски, с начала 1913 г. был несколько смягчен возобновлением изучения языка в России двумя офицерами генштаба. [63]

Трудности разведки в России побудили меня организовать с 1 марта 1914 г. секретную школу для особенно одаренных и предназначенных для крупных задач людей. Мелкие разведчики должны были сами приучаться к работе. Я имел в виду также организацию курсов для офицеров, предназначавшихся для разведывательных поездок, но это не было проведено в жизнь. Точно так же не хватало времени и для практической и теоретической подготовки офицеров, три разведывательных центрах, предназначавшихся для разведывательной службы в штабах корпусов во время войны. В этих разведывательных центрах едва хватало опытных руководителей для занятия руководящих должностей в армии и в тылу.

В попытках создать кадры недостатка не было. Незадолго до начала войны я употребил все усилия для сохранения важной информационной (обрабатывающей) группы, которую предполагалось принести в жертву экономии.

Кажущийся излишек личного состава разведывательной службы объяснялся тем, что у нас войсковая разведка и информационная (обрабатывающая) служба были, по крайней мере номинально, объединены в одном бюро, тогда как в других государствах имелось для этого два разных учреждения. Незадолго до своей отставки полк. Урбанский внес, на основе своего пятилетнего опыта, предложение произвести это разделение. Но этот вопрос остался неразрешенным до вступления в должность нового начальника бюро, полк. фон Граниловича. Он был отозван с должности военного атташе в Бухаресте, участвовал после этого в большой полевой поездке генштаба и в должность начальника разведывательного бюро вступил лишь во второй половине июня 1914 г. Ближайшие же дни принесли ему совсем другие заботы, не имевшие ничего общего с организационными изменениями разведывательного бюро.

Разведывательная служба не могла не видеть происходившей повсюду подготовки к войне. Италия, имевшая в 1903 г. между Штильфрез Иох и Адриатикой лишь 55 укреплений, в том числе одно бронированное, в 1913 г. имела уже 158 укреплений, в том числе 66 бронированных, и 145 оснований для установки орудий; рост этого строительства наблюдался как раз за последние два года. Начиная с 1909 г., сильно возросло стратегическое железнодорожное строительство. Отставка министерства Джиолитти, являвшегося [64] сторонником тройственного союза, привела к управлению армией генерал-лейтенанта Поллио. Он настойчиво требовал увеличения ассигнований на армию и увеличения ее численности мирного времени.

Румыния, являвшаяся вторым вероятным союзником, в 1914 г. сочла нужным разработать план наступления против Австро-Венгрии.

Россия лихорадочно вооружалась. В марте 1914 г. «Кельнише Цейтунг» обратила внимание на русскую пробную мобилизацию. Наш поверенный в делах в Петербурге был возмущен этим известием, которое тотчас же было опровергнуто русским телеграфным агентством. Он находил наивной мысль, что Россия выберет именно этот момент для нападения на центральные державы. В конце марта он услышал также и от турецкого поверенного в делах, что Россия хочет непременно сохранить мирные отношения со всеми своими соседями в течение двух-трех лет, пока ее военная мощь не позволит ей говорить более энергичным языком. Царь должен был через несколько недель уехать в Крым, министр иностранных дел Сазонов должен был отправиться для прохождения курса лечения в Сальзо, так что вообще не могло быть и речи о войне. Однако в конце апреля весь русский балтийский флот получил приказ быть готовим к выходу в море. Это находилось в связи с пробной мобилизацией 800000 человек 10 мая. Наш военный атташе в Стокгольме полагал, что Россия достигнет необходимой боеспособности лишь через несколько лет.

Сербия, так же как и другие страны, работала над усилением своей армии.

Глава 10. Сараевское убийство

По примеру мероприятий во время больших маневров последних лет, я и на сей раз, в 1914 г., дал распоряжение контрразведке предпринять надлежащие меры предосторожности, так как на маневрах, намечавшихся в конце июня 1914 г. в Боснии, должен был присутствовать Франц Фердинанд.

В результате предпринятых мер с территории маневров всегда удалялось много подозрительных лиц; на мне лежала и [65] обязанность позаботиться о создании запретной зоны в непосредственной близости от престолонаследника. В этой работе мне помогали приглашенные мною лучшие сыщики из Вены и местные органы полиции.

Никогда мне эти мероприятия не казались столь важными, как на предстоящих маневрах, которые должны были происходить в политически неблагополучной области. К моему неприятному удивлению, эрцгерцог, однако, отклонил мои предложения.

Что или кто склонил его к этому, — осталось для меня загадкой.

Мое внимание во второй половине июня было отвлечено вновь вспыхнувшим обострением отношений между Турцией и Грецией. Полк. Лакса сообщал из Софии, что Сербия сосредоточила на греческой и албанской границах 18 полков и что в двух дивизиях призвано несколько контингентов резервистов. Кто мог знать, что там снова затевалось?

28 июня вечером я узнал об убийстве наследника престола. Конечно, я не могу утверждать, удалось бы моей контрразведке предупредить этот несчастный случай или нет, но, во всяком случае, наличие группы испытанных и знавших свое дело людей увеличивало шансы на раскрытие признаков готовившегося покушения. Что убийство имело политическую почву и что нити его тянулись в Сербию, было совершенно ясно для меня. В Сербии и Черногории начали развиваться такие настроения, что, невзирая на весьма частую информацию, получавшуюся от консульского корпуса министерством иностранных дел, последнее 7 июля потребовало от консулов максимального усиления бдительности.

На следующий день мы приказали соответствующим разведывательным пунктам перейти к первой стадии усиленной разведывательной службы.

Начальник Генерального штаба и военный министр отбыли в отпуск. Вслед за ними уехал и я в Лофер. Майор Геллинек сообщил 17 июля из Белграда, что там не верят в серьезность положения; эта информация на другой день была подтверждена одним надежным агентом, доносившим, что соответствующие инстанции имеют положительные заверения России о том, что она твердо будет стоять на стороне Сербии и что этот факт наверное удержит Австро-Венгрию от принятия серьезных политических шагов. Находившаяся уже и до того под вопросом верность Италии тройственному союзу в этот день получила тяжелый удар. Ген.-лейтенант Поллио [66] умер от удара. Во главе генерального штаба стал ген.-лейтенант Кадорна, человек, не разделявший по вопросу о тройственном союзе точки зрения своего предшественника. Второй сомнительный союзник — Румыния, вдруг стал тайно приобретать карты Семиградья, а аудиенция майора Ранда у румынского короля совершенно неожиданно показала заметное сочувствие Румынии к Сербии. Нам пришлось начать разведку и против этого «друга».

19 июля совет министров решил послать 23 июля Белграду ограниченную сроком ноту. Конечно, это был шаг, в серьезности которого сомнений уже не могло быть. Одновременно с этим разведка вступила во вторую стадию усиленной разведывательной деятельности против Сербии и Черногории, а также и против России.

Фактически уже 20 июля поступили сведения о призыве резервистов в русском пограничном корпусе и о сосредоточении кавалерийских корпусов.

Так как по всем признакам настал уже последний срок для переправки через границу взрывчатых веществ для взрыва русских мостов, то 21 июля галицийские разведывательные пункты получили соответствующие распоряжения.

25-го я вернулся в Вену, чтобы быть на месте к моменту получения ответной ноты Сербии. По прибытии я нашел сообщение капитана Губка из Цетанье, что Черногория в случае некоторых уступок готова сохранить нейтралитет, и что Албания готова принять участие в войне против Сербии.

В 6 час. вечера 25-го был получен неудовлетворительный ответ от Сербии, в тот же вечер было получено еще телефонное сообщение из Землина, что в 4 час. пополудни в Сербии официально объявлена мобилизация. Все это, вместе взятое, заставило меня немедленно принять те меры, которыми служба разведки надеялась оказать, помощь войскам. К этим мерам относились: организация восстания македонцев в Ново-Сербии, агитация против войны среди рекрутов в области, диверсионные акты и т. п. Ввиду ожидавшегося вскоре закрытия границы с Сербией и Черногорией, надлежало наладить против этих государств разведывательную службу через нейтральные страны. Проведение этих мероприятий из Софии было сравнительно легким делом, так как Болгария сама очень интересовалась развертывавшимися Событиями. Хорошую службу сослужили нам в этом отношении македонские четники (партизаны), на которых одновременно была возложена задача организации разрушений на линиях железных дорог, ведущих от Салоник в Сербию. [67] Против этой важной для сербов коммуникации, по которой доставлялось из Франции вооружение, были также направлены албанские я турецкие отряды из Албании. Из попытки включить в действие македонский комитет в Болгарии, для угрозы с тыла сербским войскам у Дрины, ничего не вышло, ибо он располагал не более чем 300 вооруженных людей. Мелкие отряды и эмиссары разведывательных пунктов в Темешваре и Будапеште причиняли противнику много вреда, но об этом мы получали сведения очень поздно. Многочисленные мосты в ущелье Вардара неоднократно подрывались или совершенно уничтожались. В первых числах августа был взорван железнодорожный мост в сердце Сербии через Мораву под Чуприа, во второй половине августа взлетел на воздух железнодорожный мост через ущелье Тимок.

В сентябре диверсионная деятельность приняла такие размеры, что сербское правительство в своем органе «Самоправа» от 25-го числа дало выход своей злости в статье, озаглавленной «Граф Тарновский и македонские банды». В статье говорилось, что австро-венгерское посольство в Софии вооружает банды и снабжает их деньгами, а «помощник» полк. Лакса их организует и ими руководит. Большие затруднения, испытывавшиеся сербами в конце октября в отношении артиллерийской амуниции, поступавшей через Салоники, были частично результатом вышеперечисленных железнодорожных разрушений. Одно такое железнодорожное разрушение в ноябре, к сожалению, оказалось запоздавшим, так как следовавший из Франции крупный транспорт с артиллерийскими снарядами успел попасть в сербский арсенал в Крагуеваце.

К сожалению, сообщение о взрыве моста с ошибочным толкованием, что доставка военных грузов из Салоник по этой причине расстраивается на длительный срок, укрепило у командующего мнение, что сербы таким образом могут быть доведены до истощения своих сил.

Наши намерения нанести сербам удар в спину при помощи сильного отряда албанцев потерпели полное фиаско. Поручик Опетс, отправившись с транспортом оружия в Кастельнуозо, должен был инсценировать этот приключенческий поход. Здесь он, однако, получил извещение, что албанское побережье находится в руках повстанцев. Министерство иностранных дел придавало большое значение и особенно настаивало на поднятии восстания в Ново-Сербии, но не в Черногории, как это предполагалось одно время. Наконец, 21 августа поручик Опетс прибыл со своим транспортом оружия в С. Джиованни ди Медуа. Итальянцы, однако, об этом деле узнали и потребовали [68] немедленного прекращения посылки подобных транспортов. Опасаясь дальнейших осложнений, министерство иностранных дел удовлетворило требование итальянцев. Все усилия поручика начать намеченные действия с каждым днем становились все безнадежнее и привели его к тому, что он в начале октября написал просьбу о своем отозвании.

Другие сербские коммуникации на Дунае, которые могли быть использованы для перевозки военных материалов из России, находились под бдительным наблюдением наших консулов в придунайских городах. Особенное внимание обращалось на недопущение перевозки войск. Для этой цели к консулу в Виддине был прикомандирован офицер разведки капитан Леонард Геннинг, имевший, кроме того, поручение организовать агентурную разведку протез Ново-Сербии. Он распорядился разрушить кратчайшую телеграфную связь с Петербургом, т. е. телеграфную линию Ниш — Кладозо, на которую покушались также разведывательные пункты в Германштадте и в Софии.

Капитан Геннинг посылал в ближайшие сербские пункты банды для разрушения пристаней, депо и пароходов, организовал столкновение с одним русским пароходом и добился 14-дневного перерыва в работе русского транспорта. Им и начальниками других разведывательных пунктов были предприняты еще различные попытки к нарушению пароходного сообщения, но благодаря контрмерам со стороны сербов и благодаря отношению румын, благожелательному для сербов, они редко удавались, и даже премия в 25 000 франков за каждый потопленный пароход не давала результатов.

Глава 11. Мобилизация разведывательного аппарата

После частичной мобилизации против Сербии, начатой 25 июля, 31 июля была объявлена всеобщая мобилизация вооруженных сил.

Для обеспечения быстроты и простоты совместной работы надлежащих центральных учреждений в Австрии было образовано специальное управление, именовавшееся «Управлением военной охраны», а в Венгрии — «Комиссия по военной охране».

С точки зрения разведывательной службы, важнейшей отраслью этих учреждений являлась цензура почты, телеграфа, [69] телефона и произведений печати, которая должна была воспрепятствовать проникновению за границу и оглашению сведений, могущих нанести нам вред, а противнику принести пользу. Цензурные комиссии, созданные при почтово-телеграфных станциях всех больших городов, в значительной степени способствовали службе охраны в отношении наблюдения за сношениями частных лиц. Прочие цензурные пункты, как правило, открытые при государственных прокуратурах, распространяли свою цензурную деятельность на произведения печати. В начале работы пришлось встретиться с большими затруднениями, поскольку ни руководство, ни работники не имели опыта. Дело стало налаживаться лишь по мере постепенной замены неподходящих работников. Особое значение приобрел контроль писем военнопленных, организованный при разведывательных пунктах лагерей военнопленных.

Фактически вся тяжесть разведки в действующей армии легла на развернутые в начале войны шесть разведывательных отделений при крупных полевых штабах. По мере необходимости они должны были открывать вспомогательные разведывательные пункты. При каждом штабе корпуса также имелись разведывательные пункты, но последние приобретали особенное значение лишь при самостоятельных действиях корпуса, при обычных же условиях они должны были, в пределах отведенного им района действий, дополнять армейский разведывательный аппарат. Большие надежды возлагались на разведывательные органы (отделения) конницы, выделенной командующими фронтами.

Контрразведывательные пункты при армейской этапной службе несли в пределах армейского тыла исключительно контрразведывательные функции. Главные разведывательные пункты, находившиеся в тылу, были сохранены и приданы местному командованию, в частности — командованию крепостей. Поскольку вначале шла речь о войне только против Сербки, разведывательный отдел выделил 26 июля одно маленькое «разведывательное отделение Б», состоявшее из офицеров, которые в разведывательном отделе работали по балканским странам. Но когда война с Россией стала неизбежной, главное армейское командование вынуждено было взять непосредственно в свои руки руководство операциями против этого сильного врага.

6 августа, незадолго до начала войны с Россией, было принято решение возложить руководство операциями оставшихся на балканском театре двух армий на командира 6-й армия генерала от артиллерии Оскара Потиореха. В связи с этим выделенное маленькое «разведывательное отделение Б» [70] 8 августа поступило в распоряжение командующего вооруженными силами на балканском театре в Сараево.

При объявлении всеобщей мобилизации было сформировано второе, более крепкое, разведывательное отделение для главного командования.

Это отделение руководило и всей разведывательной службой действующей армии.

Оставшийся сильно разреженный разведывательный отдел, дословно называвшийся «Бюро учета и обора сведений», должен был продолжать свою работу против всех государств, еще не примкнувших к лагерю врагов, и явиться в известной степени резервом и источником пополнения для общеармейских разведывательных отделений.

В первой половине августа 1914 г. главное командование оставалось еще в Вене. Таким образом, невероятно разросшаяся работа могла проводиться в хороших и благоустроенных помещениях. В то время как вокруг нас и почти во всех частях империи бушевал военный подъем, у нас в отделении был оплошной проходной двор. К нам являлось много лиц с предложениями своих услуг по агентурной службе. Среди них, конечно, находились и хотевшие так или иначе избавиться от службы на фронте, но очень многие пришли без какой-либо задней мысли, кроме жажды приключений. Среди предлагавших свои услуги находились люди всех специальностей, напрашивались на работу даже находившиеся в заключении шпионы. Только немногие на этих лиц могли выдержать строгие испытания, большинство из них никогда не было в странах, враждебных нам, что, разумеется, исключало возможность предположить, что они смогут оправиться с работой в тяжелых условиях военного времени, не вызвав к себе подозрений. Недостаточно, понятно, для агента быть только клоуном или агентом по продаже швейных машин.

Для тех немногих, которые были признаны подходящими для разведывательной работы против России, осталась возможность въезда туда только из нейтральной Швеции, из Турции и отчасти из Румынии. Серьезную заботу для нас составляло приобретение паспорта, причем пока наиболее приемлемыми в смысле проезда в Россию являлись бельгийские или датские паспорта.

Имелось также в виду вести при помощи военных атташе разведку из этих нейтральных стран против России. Полк. Штрауб в Стокгольме до этого времени, не вел активной разведки и поэтому боролся с большими трудностями. С такими же поручениями по разведке был командирован немецким [71] генеральным штабом в Стокгольм майор Фредерици. Полк. Штрауб умел очень искусно мешать намерениям русского военного атташе и зачастую вклиниться в его действия. Помощник русского военного атташе в Швеции поручик Пребьяно дает Штраубу лучший отзыв, указывая, что никто не принес русским в Швеции столько вреда, сколько полк. Штрауб. Район разведывательной деятельности Штрауба распространялся, главным образом, на Петербургский военный округ. Одесский военный округ наблюдался нашим военным атташе в Бухаресте. Для майора Ранда эта задана была не из легких. Полк. Семенов работал для России, как бы у себя дома: он сделал послушной себе не только румынскую полицию и органы таможен, но организовал пункт для того, чтобы вести за шведами неослабное наблюдение.

Военный атташе в Константинополе ген.-майор Помянковский имел задачей использовать турецкую разведку е черноморских областях и на Кавказе. В интересах разведки можно было использовать настроения среди евреев, созданные русскими погромами. Мне было рекомендовано привлечь к разведывательной работе раввинов из Садагора и Белжеча. Еврейская религиозная община в Будапеште предложила использовать в разведывательных целях ее связи с раввинами из русской Польши. Позже предложила свои услуги еще одна еврейская организация. Однако этой доброй воле мало отвечали ничтожные результаты, которые эти организации дали.

Большие планы имели «Союз по освобождению Украины» под руководством Меленевского и Скорописа и группа зарубежных украинцев, возглавлявшаяся доктором Николаем Зализняк. Я и сегодня еще не знаю, имели ли они вообще какую-либо связь на Украине. 2 августа главным разведывательным пунктам в Галиции были посланы указания по поводу формирования польских молодых стрелков, которые фактически уже 7 августа заняли Мехов и в количестве 2 400 чел. двинулись на Кельцы и Радом. Все же это было многообещавшее начало, а стремления многочисленных депутатов, как-то: фон Сливинского, Дашинского, д-ра Триловского, д-ра Кост-Левицкого, фон Вассилько, использовать национальное движение в Польше и Украине для формирования легионов получили тем более горячий отклик, что они сулили в перспективе заметное усиление действующей армии. Уже в начале августа было приступлено к формированию польского легиона во Львове и Кракове. Экипировку и вооружение взяло на себя императорское и королевское министерство обороны, все же остальное было возложено на разведывательное отделение глазного командования. [72]

Полк. Гранилович, совместно с образованным 16 августа обществом «Высший польский национальный комитет», взялся горячо за дело; оно принесло ему, однако, мало радостей. Требовалась масса усилий, чтобы создать боевую часть. Однако надежда на большой приток людей из русской Польши и на всеобщее восстание в ней не оправдались.