Про Травку

Всем давно известно, что Травка — это мальчик. Однажды он пропал и чуть было не потерялся совсем. Однако, все обошлось благополучно. Правда, он пропадал целый день и целую ночь, но утром все-таки нашелся. И сразу побежал в детский сад.

В детском саду ребята ничего не знали о том, что случилось с Травкой. А когда он рассказал, как ему пришлось поездить на настоящем паровозе и как он ночевал в трамвайном вагоне, им всем тоже захотелось поездить.

Ну, что же, и поездят когда-нибудь. Каждый вырастет и сам может сделаться даже машинистом. А ночевать в трамвае — не обязательно.

Травка пришел из детского сада не поздно. Папа еще не вернулся домой. Мама одна была дома. Оказывается, она чуть не заболела, когда Травка пропал. Так она беспокоилась за своего сына. Травке пришлось рассказывать маме все по порядку. И про рыжего дядю, и про Солнечку, и про уборщицу Марью Петровну. А мама рассказала, как они с папой его разыскивали. Потом пришел папа.

— Папа, — сказал Травка, — а все-таки хорошо, что я потерялся теперь. Теперь есть телеграф, телефон, газеты выходят каждый день, и все умеют читать. Вот бы меня и разыскали. А вдруг бы я потерялся сто лет назад? Ведь тогда ничего этого не было. Вы, наверное, меня совсем не нашли бы тогда. И я бы вас тоже никогда не увидел.

Мама промолчала. Она вспомнила прошлый день и прошлую ночь. Она смотрела на Травку и только улыбалась. А папа сказал:

— Нет, Травка. Сто лет тому назад все получилось бы очень просто: мы взяли бы охотничью собаку и живо отыскали бы тебя по следам. Все равно ты не мог уйти далеко. А вот если ты потеряешься лет через пятьдесят или даже через двадцать пять лет, тогда другое дело.

— Ну, через двадцать пять лет я буду совсем большой. Меня не нужно будет и разыскивать. Я сам найдусь.

На этом совсем было окончился разговор. Но папа вдруг улыбнулся и молча стал смотреть в окно.

Травке показалось, что папа смеется над ним или вспомнил что-нибудь очень интересное и смешное. Он хотел спросить, почему папа улыбается, но папа заговорил сам.

— Это верно, сынок. Ты будешь большой, — я совсем старый, и наша мама тоже будет старушкой. Но может случиться, что будет жить тогда в Москве, в Петровском парке, другой мальчик. А звать его будут, как тебя, — Травкой. Но только он будет чуть-чуть поумнее тебя.

Травка хотел уже обидеться, но догадался, что это шутка. А обижаться на шутку ни к чему. Тем более, что папа уселся поудобнее и начал:

— Слушай, я расскажу тебе один день новой Травкиной жизни.

Первый вечер

Разноцветные бусинки

Ребята детского сада, где учился Травка, играли под солнцем. Подъемная машина, которая называется лифтом, подняла всю группу из внутренних комнат дома прямо на крышу. А в группе были: Травка, Солнечка, насмешник Махрютка и еще дети.

Была осень. Холодный ветер гнал по небу рваные тучи. Солнце светило, но грело плохо.

Ребята были одеты тепло и красиво. Они были похожи на маленьких разноцветных летчиков. Все ребята были одеты по-разному, только на груди у каждого из них краснели одинаковые октябрятские звезды. На белом резиновом полу, покрывавшем детскую площадку, был написан номер дома — 26. Цифры были такой величины, что можно было их прочесть с высоко летящего аэроплана. И на крыше, словно разноцветные бусы, брошенные на мраморную доску, бегали и прыгали октябрята.

Старая песенка не годится

Может быть, на эту картину и залюбовался летчик, аппарат которого остановился над самой крышей. Иначе что ему было тут делать?

Ребята бросили игру, подняли головы к небу. Кто-то запел:

Аэроплан, аэроплан,

посади меня в карман!

А в кармане пусто. —

там растет капуста.

Травка тоже поднял голову.

В воздухе неподвижно стоял аппарат. Он совсем не был похож на птицу: крылья короткие, словно обрубленные, а над ними огромный пропеллер. Пропеллер вертелся не особенно быстро и был похож на крылья ветряной мельницы. Он с силой загребал воздух и не давал машине упасть на землю.

— Какой же это аэроплан? — сказал Травка. — Это не аэроплан, это автожир. Аэроплан не может стоять на месте: пропеллер все время тянет его вперед. А крыльями на быстром лету он опирается о воздух. Какой же это аэроплан?

Солнечка добавила:

— А потом, какая же это песня? Это старая-престарая песня. Лучше уж петь так:

Автожир, автожир,

я — хороший пассажир!

Понесемся в облака!

Видишь — вот моя рука!

Травка, а за ним и остальные ребята подняли высоко вверх руки в разноцветных перчатках. Каждый из них ждал, что летчик вдруг и вправду спустится к ним на крышу и возьмет полетать как раз его.

Небесный слоненок

И действительно, автожир начал спускаться. Он спускался все ниже и ниже. Из-за шума его мотора не стало слышно детских голосов.

Но дети все пели и поднимали кверху разноцветные руки:

Автожир, автожир,

я — хороший пассажир…

Из кабины автожира высунулся человек, одетый, как воздушный милиционер. Он замахал ребятам рукой. Ребята запрыгали от радости.

Тогда милиционер достал красный флаг и начал размахивать им над детскими головами.

Тут уже ребята не выдержали и громко, изо всей силы закричали „ура“.

Но, заглушая это „ура“, заглушая шум мотора, раздался пронзительный рев гудка. Это ревел гудок автожира. Он предупреждал об опасности.

Вдруг автожир ринулся в сторону, и вместо него над крышей очутился огромный разноцветный зонт. От зонта шли вниз длинные веревки. На этих веревках висел кто-то.

С виду это был, пожалуй, и человек. На шее у него краснел даже пионерский галстук. Но только у него были толстые серые руки и ноги, а вместо лица — слоновья рожа с противным хоботом и громадными стеклянными глазами.

Девочки громко завизжали, рассыпались по площадке. Солнечка зажала уши руками и присела на пол.

Зонт плавно опускался прямо на ребят. Человек со слоновым хоботом начал перебирать ногами по воздуху. Можно было подумать, что он бежит по площадке, только не достает ногами пола. На секундочку зонт показался ребятам громадным разноцветным потолком, потом он, осел на крышу и закутал их своей мягкой шелковой материей.

Налетел порыв ветра и потащил материю по площадке. Некоторые попадали с ног. Махрютка запутался в длинных веревках и барахтался в них, словно карлик в великанских макаронах. Слоненок в красном галстуке набежал на Травку и больно ударил его хоботом по голове.

— Ты чего дерешься? — закричал Травка, а сам встал покрепче на ноги и хотел уже звать на помощь ребят.

Но слоненок не стал больше драться. Он тяжело дышал. Он тянул себя за хобот обеими руками. Было похоже, будто он хочет оторвать себе голову.

„Что же это я испугался? — подумал Травка. — Ведь это обыкновенный противогаз. Как же это я не догадался сразу? А если с красным галстуком, то, значит, пионер. Самый обыкновенный пионер на парашюте“.

Остальные ребята кое-как выбрались из-под парашюта и столпились вокруг неожиданного гостя.

Скажите — это Москва?

Слоненок повертел какие-то винтики на шее, и вдруг его голова очутилась у него в руках. Хорошо, что это была круглая маска. А то было бы очень страшно. Маска закрывала по самые плечи настоящую девочкину голову. Оказывается, это, была пионерка.

Она подставила лицо ветру и широко раскрыла рот. Можно было подумать, что ей очень хочется пить и она пьет ветер. Потом она оглядела ребят, будто только что их заметила. Наконец она сказала:

— Здравствуйте, ребята! — И, увидев красные звезды на груди, добавила: — Будьте готовы!

Октябрята подняли руки салютом, ответили нестройно. Им очень хотелось узнать, что это за пионерка такая. А девочка снова заговорила:

— Скажите, ребята, это Москва?

Махрютка хихикнул:

— Нет, это Китай.

— Не болтай глупостей, — перебил его Травка. — Это Москва.

На лбу у Травки горело место, ушибленное хоботом. Он потер лоб. Было не особенно больно. Даже не обидно. Он уже понял, что пионерка ударила его нечаянно. Он вспомнил, что чуть было не полез с ней в драку, покраснел и сказал:

— А мы думали, что ты воздушный слоненок.

Алюта

Глаза пионерки широко раскрылись. Она закинула голову назад и захохотала так, будто ей не позволяли смеяться целый месяц.

Ребятам тоже сделалось очень смешно. Махрютка надел пионеркину маску и закричал из-под маски по-слониному:

— У-гму-гму…

— Ну, хорошо, — сказала пионерка, когда немного отхохоталась. — Пусть я буду воздушный слоненок. Это мне даже нравится. Только зовут меня Алюта. Ой, как я боялась, что раздавлю вас, когда опускалась на вашу площадку! Хотела пролетать мимо вашего дома и опуститься на улице, да опасно: там провода. Милиционер и махал вам и гудел, а вы ничего не замечаете!

Ребята подняли головы и стали глазами искать воздушного милиционера. Его автожир отлетел далеко в сторону. Издали автожир стал похож на человечка, сидящего на скамейке под зонтиком. Будто человечек свесил ноги и болтает ими от нечего делать.

Не с луны, а на луну

— А откуда она к нам прилетела? — спросила потихоньку Тюка, самая маленькая девочка во всей группе, и незаметно указала пальчиком на Алюту.

— Вот так к нам! Она не к нам вовсе прилетела, — зашептала Солнечка в ответ. — Она, наверное, нечаянно упала с луны.

А Алюта все-таки услышала их разговор и засмеялась так же весело, как в первый раз.

Травка хотел выручить девочек. Потом ему нужно было показать, что в их группе не все такие маленькие и смеяться над ними нечего. Он сказал громким голосом, чтобы Алюта обязательно услышала:

— Сейчас день, на небе солнце. И нет никакой луны.

— Нет, ребята. Вижу я, что вы ничего не понимаете, — проговорила Алюта и стала поворачивать какие-то кнопки на сером резиновом костюме, в котором она и правда была похожа на слоненка. — Я сама расскажу вам все по порядку. Дайте только немножко освежиться, а то мне стало очень жарко в скафандре. Дело в том, что я свалилась к вам не с луны, а с обыкновенного почтового стратоплана. Я только собираюсь лететь на луну.

Луна не маленькая

Травка чуть было не присел от удивления. Он, правда, слыхал, что скоро люди полетят на луну. Но никак не мог подумать, что такая обыкновенная девочка, Алюта, и тоже вдруг полетит. Остальные ребята — кто раскрыл рот, кто засмеялся. Даже Махрютка опустил слоновую маску и застыл на месте. А Тюка, малышка, спросила:

— Как же ты полетишь на луну? Ты такая большая, а луна совсем маленькая, меньше меня.

Алюта рассердилась.

— Не перебивайте меня, ребята, а то я не буду рассказывать. Луна вовсе не маленькая. Она не очень уж меньше земли. Если бы земля была величиной с арбуз, луна была бы с антоновское яблоко. Только луна очень далеко. Оттого она и кажется маленькой. Когда я спускалась сюда к вам, я была не очень высоко. И то вы мне казались только разноцветными горошинками. Автожир над вами казался воробьем, который хочет склюнуть горошинку. А на самом деле автожир громадный. Да и вы тоже не маленькие. Понятно вам?

— Понятно! Конечно, понятно, — поспешил сказать Травка. — Только…

Алюта строго посмотрела на него.

Травка поскорее зажал рот рукой, потому что вспомнил, что она не позволила перебивать. А ему очень хотелось спросить, на чем же Алюта полетит на луну. Неужели на этом зонте — парашюте? Ведь парашют не может летать кверху.

Но Травка скоро перестал думать об этом. Алюта рассказывала другое, но тоже очень интересное.

Домчи меня только до Циолковска

— Вы знаете, ребята, когда я в первый раз полетела на аэроплане? Мне тогда было всего три года. Мой папка, летчик, взял меня с собой.

Мы живем всегда в Сибири. Говорят, лет сорок тому назад от нашего города Ангарогэса нужно было ехать в Москву на поезде десять дней. А теперь я долетела до вас из Сибири в три часа. Здорово?

Наш самолет возит почту и спешные грузы из Сибири в Берлин, столицу немецких Советов.

А самолет у моего папы необыкновенный. Он даже называется по-особенному — стратопланом. А почему — вы потом сами догадаетесь.

Когда я услышала в радиогазете, что будет полет на луну, думаю — полечу обязательно. Сказала ребятам в отряде, а они смеются. Тогда я стала просить папку, чтобы он позволил мне слетать на луну и обратно. До начала занятий еще дней двадцать, я как раз успею. А он говорит: — Лети, пожалуйста, ты девочка взрослая. Но кто тебя возьмет?

Я ему говорю тогда:

— Ты только домчи меня до Циолковска, откуда отправляется ракета на луну. А там посмотрим, может быть, кто-нибудь откажется лететь, а я тут как тут. А может быть, меня и так возьмут, если я попрошу хорошенько.

Папка, наверное, не поверил мне, что я действительно хочу лететь, и засмеялся.

— Ну, что же, — говорит, — лети. Только я в Циолковске не останавливаюсь и из-за тебя по дороге спускаться не буду. Хочешь, прыгай на почтовой посылке. На посылке парашют большой и тебя выдержит.

А я ему отвечаю:

— Зачем мне на посылке прыгать? У меня свой парашют есть. Ты его сам каждый раз проверяешь.

Папка говорит насмешливо:

— Ну, ладно, смотри, позвони мне с луны по телефону. И потом захвати, пожалуйста, оттуда маленького луненочка. Привезешь в школу в живой уголок — то-то будет радости младшим ребятам!

Я отлично знаю, что на луне никто не живет. Вижу, что папка дразнится, но терплю. Потому, что если с ним поссориться, то он, конечно, ни за что с собой не возьмет.

И вот сегодня мы приехали ранним утром на аэродром в нашем городе Ангарогэсе. Папин самолет нас уже дожидался. Папа проверил, много ли бензина в баках. Послушал, хорошо ли взрывается в моторах смесь воздуха и бензина, хорошо ли моторы вертят пропеллеры. Потом мы все, кто собирался в пути прыгать с самолета, надели вот такие костюмы — стратосферные скафандры — и проверили противопустотные шлемы.

— Слоновые маски! — все-таки перебил Махрютка.

Травка поправил его:

— Нет, противогазы!

— Не то и не другое, а противопустотные шлемы. Да вы слушайте дальше, или уже надоело?

— Нет, не надоело! — закричали все, и Травка громче всех. — Рассказывай, мы не будем перебивать.

А все-таки я полетела!

Моторы ревели. Папка сидел в каюте управления. Туда нельзя входить даже мне. Ноги стало подпирать полом. Это, значит, самолет отделился от земли. Самолет покачнулся, наклонился моим окошком вниз. Земля за окошком поднялась стеной и стала похожа на большую географическую карту. Река Ангара показалась на этой карте узенькой блестящей ленточкой. Громадное озеро перед плотиной нашей электростанции засветилось небольшой серебряной тарелкой с отбитым краем. А сама плотина стала величиной с подкову.

Папка поставил самолет на автоматическое управление, а сам вышел ко мне. Он накинул мне на голову противошумный телефон и сам надел такой же. По этому телефону можно разговаривать при всяком шуме. Самолет ревел всеми моторами. Пропеллеры выли, загребая воздух. Без такого телефона разговаривать во время полета нельзя. Папа спросил:

— Ты что же, все-таки не передумала? Будешь прыгать в Циолковске?

Я ответила, что конечно, буду. Тогда папа видит, что меня не переспоришь, и говорит:

— Надень, по крайней мере, запасный парашют. Мало ли что может случиться.

Я отвечаю:

— А зачем? Ты же проверял мой парашют еще сегодня утром.

В стратосфере жить нельзя

Тем временем наш самолет сам собой забирался все выше и выше. На земле уже ничего нельзя было различить. Только низко-низко под нами виднелись тучи. А сверху сияло солнце. Оно было ярче, чем на земле.

Отец вошел в кабину управления, увеличил шаг пропеллеров. Лопасти пропеллеров повернулись круче и стали больше загребать воздух. Мне показалось, что кто-то сильно вдавил меня в кресло. Это оттого, что стратоплан стал еще быстрее подниматься кверху.

Папин помощник обошел весь самолет, осмотрел окна и двери. Кабина стратоплана была закупорена так туго, что ни один пузырек воздуха не мог уйти из нее. Резина в оконных рамах сплющилась и вылезла из пазов, словно клей, когда приклеиваешь и намажешь слишком густо. Помощник включил аппараты, вырабатывающие воздух для дыхания и очищающие воздух, которым мы уже дышали.

Чем выше поднимался наш самолет, тем меньше воздуха становилось вокруг него. Воздух становился все реже. Пропеллеры завертелись быстрее. Отец пустил в ход аппараты, которые стали поддувать в моторы запасный воздух. Потом он еще увеличил шаг пропеллеров. Стратоплан рвануло вперед. Мы поднялись вверх на семнадцать километров — гораздо выше самых высоких гор. Мы пролетали по двадцать километров в минуту. Если бы мы летели над Москвой, мы пролетели бы ее скорее, чем человек вбегает по лестнице на пятый этаж. Мы летели в стратосфере.

В стратосфере жить нельзя. Если бы вдруг продырявилась стенка кабины, тот воздух, который мы захватили с собой, вырвался бы наружу, и нам пришлось бы плоховато: из носа кровь, из ушей кровь и даже из кожи кровь. И мы все умерли бы обязательно. Поэтому человеку, который собирается прыгать с самолета в стратосфере, нужно надеть предохранительный костюм — скафандр. Этот костюм так и называется стратосферным. А в противопустотном шлеме запас воздуха — вот в этой коробочке. Наденешь костюм, шлем, и в стратосфере не так уж страшно.

Алюта взяла из рук Махрютки свою маску. Хобот маски действительно оканчивался коробочкой.

— В ней воздух сгущенный, — сказала Алюта. — Его сжимают, он становится таким густым, как вода. Он так и называется „жидкий воздух“.

— Дай-ка я его попью, — попросил Махрютка и потянул маску опять к себе.

На него все зашумели, и Алюта продолжала.

Прыжок

На стене кабины висела карта, покрытая стеклом. Города на карте были обозначены кружками. Под стеклом на карте полз небольшой серый самолетик. Он полз и показывал, в каком месте сейчас находимся мы. Как только самолетик подходил к какому-нибудь городу, наш заведующий почтой доставал посылку с названием этого города, открывал небольшую комнатку в стене кабины и клал посылку туда. Потом он туго завинчивал дверь этой комнатки и поворачивал ручку. Снаружи открывалась другая дверца, и посылка падала вниз.

Я все ждала, когда мы подлетим к Циолковску. Сердце у меня билось так громко, что, если бы не ревели моторы, все бы услышали мое сердце. Честное пионерское!

Наконец, заведующий достал посылку с надписью „Циолковск“ — ту самую, на которой папка предлагал мне лететь. Он взял ее, поставил на пол и открыл дверцу выбрасывательной комнатки. А я — тут как тут. Потуже завинтила шлем, и прямо к дверце. Заведующий схватил меня за плечо, открыл рот. Было видно, что он орет изо всей силы. Только слышно все равно ничего не было. Его заглушали моторы. Заведующий хотел бежать к отцу в управление, да, видно, боялся оставить меня одну. Так и прыгал — то от меня, то ко мне.

Вдруг отец обернулся. Он увидел нашу чуть не драку с заведующим, замахал ему рукой, закивал головой, чтобы меня выпустили. Потом он приложил к стеклу записку: „Только не трусь. Телеграфируй в Берлин“. Я поняла, что это мне. Но во время спора с заведующим даже забыла, что можно трусить. Вот честное пионерское!

Заведующий пожал плечами и захлопнул дверцу. Я очутилась в темной тесной каморке. И посылка со мной рядом. А посылка большая, больше меня. И похожа на гриб. Грибная шляпка — это на ней сложенный парашют. „Ну, — говорю, — посылочка, значит, летим!“

Вдруг сразу стало светло. Воздух рванулся наружу и ударил меня по всему телу, словно мягкой подушкой. Я перевернулась через голову раз, другой, третий. Сквозь очки шлема я видела то фиолетовое небо с ярким слепящим солнцем, то белые облака земли, то серые крылья самолета.

Я приготовилась падать, но не падала. Я не сидела, не стояла, не лежала. Я медленно вертелась. И не падала. Я летела вперед, как камень, выпущенный из рогатки, так сильно поддал меня своим ходом наш самолет. А посылка летела недалеко от меня с серьезным видом. У нее в ноге тяжелый груз. Она не кувыркалась, а только покачивала головой, будто говорила мне: „Ай-ай, как нехорошо!“

Совсем не страшно, если только не бояться

— Ой, как страшно! — прошептала Солнечка. — Ты испугалась?

Алюта ответила прямо:

— Испугалась. Но только самую маленькую малость испугалась.

— А я бы совсем не испугался, — вырвалось у Травки. — Ведь на груди парашют. Чего же тут бояться?

— Ну да. Это я сама подумала, — сказала Алюта. — Я уже раз сорок прыгала с парашютом. Тут ничего страшного нет, если только не бояться. Я оттого испугалась, что полетела не вниз, как всегда, а осталась рядом с самолетом. Но потом я вспомнила папину записку: „Не трусь“. Я вспомнила, что сама, сама прыгнула. Я закричала, что есть силы: „Вперед, вперед!“ и начала помогать себе руками, как крыльями.

Стало очень холодно. Ведь в стратосфере шестьдесят градусов мороза. Я вся закоченела. Однако, я не растерялась. Повернула на груди выключатель костюмной печки. В печке аккумуляторы, в них запасено электричество. Электричество пошло по тоненьким проводам, которые вплетены в мой костюм. Провода нагрелись, и мне сделалось тепло и даже как-то уютно.

„Про аккумуляторы-то мы знаем“, — подумал Травка, но все-таки посмотрел на коробочку с выключателем у Алюты на груди. Коробочка была похожа на украшение. Выключатель на ней был словно красная ягодка.

Неужели парашют испорчен?

Алюта продолжала:

— Но самолет начал обгонять меня. Я почувствовала, что меня тянет вниз, к земле. Я дернула кольцо парашюта, но полетела вниз еще быстрее. Тут я испугалась по-настоящему. Неужели парашют неправильно сложен? На посылке парашют тоже не раскрывался. Но я вспомнила, что он на замке и открывается сам собой только у земли, чтобы по дороге посылку не относило ветром.

Я летела вниз камнем. Дергаю кольцо, вырываю его прямо со злостью, и ничего — парашют не раскрывается. Вдруг гляжу — маленький зонтик парашюта раскрылся, но лежит на боку и падает вместе со мной. Тут я и вспомнила папин хороший совет — надеть запасный парашют. Не послушалась папу — вот дура! Сердце у меня екнуло и запело. Я подумала уже: „Вот как умирают!“ И даже нарочно перестала дышать. Честное пионерское!

На землю

И вдруг вижу, что маленький зонтик поднялся кверху и вытягивает за собой оранжевую и синюю материю моего парашюта. Ремни сильно рванули меня, а потом ласково подхватили подмышки. Это наполнился воздухом большой парашют. Он опирался о воздух и поддерживал меня. Я стала плавно спускаться. Тут только я перестала трусить. Оказывается, вот в чем штука-то! Ведь там, наверху, в стратосфере, так мало воздуха, что зонту нечего было вобрать в себя. Он не мог распуститься. Оттого он и падал. И как это я раньше не догадалась? Зря только собиралась умирать.

— А почему же маленький зонтик раскрылся? — спросил Травка.

Алюта рассердилась:

— Не мешай, пожалуйста, потом будете задавать вопросы. Он на пружинке, маленький зонтик, это каждый должен знать.

Ребята опять сердито посмотрели на Травку. Алюта продолжала рассказ:

— Тут подул ветер, и чем ниже я опускалась, тем ветер становился сильнее. Вдруг он снизу надул парашют, как парус, и поднял меня снова в вышину. Он нес меня и раскачивал, словно на громадных качелях. В такую болтанку я еще ни разу не попадала.

— Весело! — негромко сказал Махрютка и даже запрыгал на месте.

— Весело-то весело, только голова закружилась: уж очень долго я раскачивалась, пока подо мной не показались белые квадраты на крышах домов. А на квадратах — номера. Думаю — Циолковск. Хоть бы сесть поудобнее! А ветер несет меня все дальше. Мимо проносятся самолеты, я проплываю мимо автожиров с разноцветными огнями. Вдруг вижу — громадная широкая улица. Я сразу узнала ее по картинкам. Вот крошечный театр с лошадками на крыше. Вот Ленинская библиотека, а вот громадный Дворец советов с фигурой Ленина на самом верху. Ленин поднял руку кверху, словно указывает на меня. Тут я от радости закричала „ура“. А за Дворцом советов — река в нарядных берегах. А на реке пароходы, глиссеры, лодки, и еще пароходы, и еще лодки. Я не успела рассмотреть реку. Ветер рванул меня и понес в другую сторону. Думаю — какая же это река?

— Москва-река! — закричали ребята радостными голосами.

Ребята решают помочь Алюте

— Ну вот, ребята, и вся моя история, — закончила Алюта. — А теперь я отдохнула, и мне пора в Циолковск. Кажемся, еще успею. Куда бы мне сдать эту амуницию? — Она показала на парашют и похлопала по стратосферному костюму. — Ну-ка, вы, старые московские жители!

— Мы не старые жители, — сказала Солнечка. — Мы средние жители.

— Ничего, — вмешался Травка. — Мы в Москве давно живем, а она только что прилетела. Мы тебе поможем.

Ребята посоветовались между собой, и выяснилось, что без помощи старших им все-таки не обойтись.

Травка подошел к стенке, на которой было написано:

ДЕТСКИЙ САД. ПЕРЕГОВОРНАЯ

В стенке была вделана круглая металлическая коробочка с дырками. Травка покрутил большой черный винт и сказал этой коробке совсем обыкновенно, будто он разговаривал с человеком:

— Октябрина Петровна, можно нам поговорить со справочным бюро?

В ответ послышался голос. Он раздавался из черного круга в верхнем углу стенки. Голос спросил:

— А вам по делу нужно поговорить?

Ребята было замялись, но потом громко закричали:

— Да! Да! Да!

— Тогда говорите, конечно, — позволил голос. — Только пусть пойдет кто-нибудь один.

Это был голос Октябрины Петровны, руководительницы. А сама она в это время была в том же доме, но только в мастерской, на четыре этажа ниже. Она занималась там со старшими ребятами.

Перед ней на стене помещалась такая же коробочка и такой же черный круг, как на крыше. Это был микрофон и репродуктор. Комнаты детского сада соединялись с крышей громким телефоном. Октябрина Петровна разговаривала с Травкой по громкому телефону.

Этот телефон был устроен в детском саду, чтобы можно было позвать ребят с крыши или передать им что-нибудь. И сейчас он пригодился.

Травка посмотрел на остальных детей.

Махрютка, а с ним еще несколько ребят разглядывали Алютин шлем с хоботом. Тюка закуталась в материю парашюта. Она все ждала, когда заметят, что ее нет, и начнут ее искать. Остальные столпились вокруг Алюты. Солнечка угощала Алюту апельсинами.

Разговаривать со справочным бюро досталось Травке.

Травка на лифте спустился во второй этаж и вошел в переговорную будку.

Радиотелефон

В переговорной будке была доска, очень похожая на ту, что стояла на крыше. Но только здесь было десять ручек, а под ручками цифры: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 0.

На дощечке золотого цвета были написаны названия самых главных и необходимых мест: медицинская помощь, техническая помощь, аэропорт, управление погоды и другие названия. Против каждого названия стояли цифры.

Травка прочел:

„Справочное бюро — длина волны 1,46“.

Он перевел первую ручку на цифру 1, вторую на цифру 4, третью на цифру 6. Потом он повернул выключатель и сказал серьезным голосом:

— Вызываю справочное бюро.

Травкин голос попал в круглую коробку — микрофон.

Внутри микрофона была тонкая пластинка — мембрана. Пластинка задрожала от Травкиного голоса. С острия мачты, которая стояла на крыше дома, пошли невидимые электромагнитные волны.

Они домчались до антенны справочного бюро, и работник бюро услышал из громкоговорителя Травкин голос.

Справочное бюро помогает

Работник сказал в ответ:

— Справочное бюро вас слушает.

И его слова передались, тоже по радио, Травке.

Радиоволны летят с такой быстротой, что и Травке и работнику справочного бюро казалось, что они разговаривают, стоя рядом друг с другом.

Травка старался говорить басом, чтобы работник не подумал, что это шутит или шалит какой-нибудь мальчик. (Такие случаи бывали).

— К нам на крышу упала Алюта. Она хочет лететь на луну.

— Ракета на луну отправляется сегодня, в двадцать часов, из аэропорта города Циолковска, — ответил работник скороговоркой. — Лететь никого не принимают.

Наверное, его спрашивали про это уже много раз, и он устал повторять одно и то же.

— А куда сдать парашют и костюм?

— Какой костюм? — сердито спросил работник.

— Алютин костюм. Ну, костюм воздушного слоненка.

Травка хотел сказать „стратосферный скафандр“, но забыл это название.

— Слоненка в зоологический парк, а парашют — в авиобазу. Адрес: Москва, 64, улица Туполева, 14. Радио — длина волны 3,47, — проговорил работник и выключил аппарат.

Травка хорошо знал улицу Туполева. Там они с папой получали костюмы и самолет, когда летали на совещание электромехаников в Горький.

Травка вбежал в лифт, закрыл поплотнее дверцы лифта, чтобы машина не остановилась по дороге, и нажал кнопку с надписью: „Крыша, быстрый ход“.

Он подбежал к ребятам с криком:

— Едем! Я знаю, куда сдавать вещи!

Потом он подошел к той самой доске и сказал:

— Октябрина Петровна, я поеду провожать Алюту. Я помогу Алюте. Вернусь через полчаса. Нет, через час.

Он подумал, что за это время ему удастся еще раза два послушать Алютин рассказ, и прибавил, совсем как Алюта:

— Вот честное пионерское!

— Поезжай, — сказал голос руководительницы. — Только возвращайся поскорее.

— Едем! — радостно вскрикнул Травка, и ребята начали собирать Алютино авиационное имущество.

Электричич

Ребята вместе с Алютой кое-как сложили парашют. Шестеро понесли его на палках. Тюка тоже помогала. Махрютка все никак не мог расстаться со слоновой маской. Он отвинтил какую-то крышечку на коробке с жидким воздухом. Оттуда со свистом вырвалась холодная струя. Коробка покрылась снегом. Алюта увидела это, отобрала у мальчика маску и осторожно понесла ее сама. Если сказать правду, ребята не знали, что им делать дальше. Все надеялись на Травку. Он ведь ходил разговаривать со справочным бюро. Но Травка и сам шагал не очень уверенно.

И когда перед ребятами очутился Электричич, они не испугались, а, пожалуй, даже обрадовались. Электричич раскуривал трубочку. Он посмотрел на ребят и проговорил довольно грозно:

— Куда это вы собрались, молодые люди?

Электричич заведывал электрическими устройствами на крыше дома № 26. Когда ребята подходили близко к аппаратам или поднимались по лесенке к проводам, обязательно появлялся Электричич. Обыкновенно он только начинал говорить: „Куда это вы, молодые люди?..“, как ребята уже неслись врассыпную, подальше от сердитого Электричича.

На этот раз ребята окружили Электричича и наперебой начали рассказывать ему, в чем дело. Он подумал было, что ребята затеяли новую игру в путешествия или во что-нибудь еще. Но потом он ощупал парашют, взял из рук Алюты шлем, похлопал ее по стратосферному костюму и решил: нужно ребятам помочь. Он с силой вертанул в воздухе кулаком, будто отвинчивал трудную гайку, и сказал:

— Ну, ладно уж. Отправлю вас на самокатке.

Ребята, даже удивились, потому что кто-кто, а Электричич никогда ничего не позволял. А тут он сам предлагал им помощь!

Самокатка

Самокатная дорога устроена очень просто. Крыши многих домов в Москве соединены рельсами. Рельсы идут от высокого дома к дому пониже, а потом еще пониже, и так до самой улицы. По этим рельсам вагончики катятся сами собой, как с горы.

На крыше дома № 26 стояла станция самокатки. Это была невысокая будка. Рельсы подходили к ней снизу, перекидывались через нее и снова опускались вниз. На стене будки виднелись круглые окошки фонарей. Сейчас фонари не горели, и казалось, что все они с черными стеклами. Ждать было скучно. Ребята стали считать хором:

Раз, два, три, четыре…

Мы на самокатке!

Раз, два, три, четыре…

Мчимся без оглядки!

Снова — раз, снова — два,

С крыши на крышу!

Не кружись, голова!

Ветер, дуй потише!

Это была считалочка для езды на самокатке. Чтобы не так захватывало дух. Ребята еще только ждали вагона, а уже запели песенку, как будто мчались по воздушной дороге: вниз — вверх, вниз — вверх…

Но вот на будке загорелся лиловый фонарь, и где-то внизу раздалось негромкое урчание. Было похоже, что, не переставая, мурлычет огромная кошка. А на самом деле это приближался вагон самокатной дороги.

Электричич подошел к мраморной доске с ручками, колесами и приборами, похожими на часы.

Ребята знали, что это распределительная доска.

Электричич смотрит на приборы, поворачивает колеса, включает рубильники — распределяет электрический ток. Распределительная доска была за решеткой, чтобы к ней не подходили зря. Электрический ток — страшная сила. Если попадет в человека, то тряхнет так, что закричишь поневоле. И может даже убить.

А Электричич хорошо умел обращаться с приборами. Он спокойно отпер решетку, подошел к доске, взялся за рукоятку рубильника, похожего на большую медную вилку, и включил ток. Рельсы над будочкой станции стали сильным магнитом, и, когда подошел вагон-самокатка, колеса вагона притянулись к рельсам и перестали вертеться. Вагон остановился.

— Только два места! Только два места! — закричали из вагона.

Ребята переглянулись. Никто не стал спорить. Алюта и Травка полезли в вагончик. А в вагончике и всего восемь мест. Проходы между скамейками забили шелком парашюта, но все-таки весь парашют не уместился. Пришлось закутать в него троих незнакомых пассажиров. Они не ворчали. Им было интересно смотреть на пионерку в таком странном слоновом костюме и октябренка, который помогал ей изо всех сил.

Раз, два, три, четыре… Мы на самокатке!

Вдруг раздался очень громкий рев:

— Возьмите меня на самокаточку-у-у… Я давно не каталась на самокаточке-е-е… Хочу к Алюте на самокаточку-у-у… Почему Травка едет, а я не-е-е-ет?..

Это ревела Тюка. Она успела уже подружиться с Алютой. А может быть, ей просто захотелось покататься — неизвестно. Только ребята быстро решили, что Тюка помочь все равно не сумеет, она маленькая, а помешать нечаянно может. А потом и мест в вагончике больше не было. Солнечка постаралась все это объяснить Тюке. Тюка всхлипнула несколько раз и перестала плакать.

Электричич выключил электромагниты, вагончик ринулся с места и покатился вниз по рельсам все быстрее и быстрее. Потом рельсы снова начали подниматься кверху. Вагончик так разогнался, что сам собой поднялся в гору, с размаху взлетел на следующий дом, перекатил через будочку-станцию и снова ринулся вниз. Было очень весело смотреть по сторонам: дома то вдруг вырастали на несколько этажей, то снова будто уходили в землю.

Когда вагон спускался вниз, у Травки все-таки захватывало дух. Он хотел вместе с Алютой спеть для храбрости считалочку и спросил ее:

— Тебе не страшно?

Алюта только улыбнулась в ответ.

— Вот, погоди, выучу тебя прыгать с парашютом, и тебе не будет страшно.

Травка представил себе, каково было Алюте падать вниз, когда у нее не раскрывался парашют. Он ухватился за поручни вагончика и почувствовал, какой вагон прочный и тяжелый, как уверенно катится по рельсам. И оттого, что вагончик катился сам, без всякого мотора, как санки с ледяной горы, Травке стало особенно весело, и не понадобилось никакой считалочки от страха. Можно было спеть песенку с радости, но колеса вагончика вдруг тихонько запищали, вагон замедлил ход и примагнитился на Свердловской площади.

Соловьи в мандаринах

Алюта и Травка сошли с самокатки. Перед ними открылся широкий и торжественный Ленинский проспект. Он напоминал широкую реку с длинным зеленым островом посредине. С берегов на остров были перекинуты высокие полукруглые мосты.

По проспекту не ходили трамваи. Автомобилей тоже не было видно. Вместо трамвайного громыхания и звона, вместо рева автомобильных гудков стояла осенняя тишина. Только музыка была слышна в тишине да ровно рокотали движущиеся ленты улицы.

Их шум не мешал музыке. Невидимые скрипки радовались и торопились куда-то. Трубы пели молодыми голосами. Казалось, они выговаривали радостные и бодрые слова.

Остров посреди проспекта оказался зеленой аллеей. Дети спустились туда.

Два пионера работали у дерева. Они увидели, что Травка и Алюта еле волокут свой багаж. Багаж был интересный — разноцветный и шелковый. Да и Алюта была интересно одета.

Пионер спросил:

— Помочь вам, ребята, что ли?

Алюта не ответила. Она опустила скомканный парашют на песок, подошла к дереву, у которого работали пионеры, обошла его со всех сторон. Потом она пошла к другому дереву и быстро оглянулась на пионеров. Пионеры рассматривали парашют. Алюта потянула к себе оранжевый шарик, висевший на дереве, поскребла его ногтями, понюхала пальцы.

Из темнозеленой блестящей листвы выпорхнула серая остроносая птичка и уселась на той самой ветке, которую покачнула Алюта. Алюта стояла без движения. Птичка тоже не улетела, только повернулась к девочке боком и смотрела на нее черной бисеринкой глаза.

— Ты что, никогда не видела соловья? — спросил пионер за Алютиной спиной.

Алюта обернулась на голос. Птичка перелетела на другое дерево.

— Нет, я видала соловья. А это разве соловей? А потом — это какое яблоко, какой сорт?

— Да это же не яблоко, вот чудачка! — заговорил пионер так, как говорит иногда большой с маленьким, если маленький задает уж очень смешные вопросы. — Это не яблоко, это мандарин.

Алюта сама по запаху догадалась, что это не яблоко, но она совсем забыла, что в Москве растут мандарины. Я, может быть, просто не знала. Ей было неловко, что она такая незнайка.

Пионер заметил, что девочка краснеет и не может ничего сказать. Он громко расхохотался.

— Ты что думаешь, я неправду говорю, что ли? У нас еще мало мандаринов, а ты посмотрела бы, что у мичуринцев делается! У них на каждом дереве не меньше, чем по сто штук. Мичуринцы — это такое звено, имени Мичурина.

Пионерка, работавшая вместе с пионером, давно уже прислушивалась к их разговору, а теперь подошла поближе.

— А зато у нас соловьев больше. Это мы им дали в прошлом году четыре гнезда. А то бы у них и совсем не было соловьев.

Алюта слушала и ничего не понимала.

Солнечные запасы

— Да ты что, в первый раз в Москве, что ли? Или с луны свалилась? — не выдержал, наконец, пионер.

Алюта решила промолчать пока что насчет луны и лучше расспросить ребят побольше про Москву. Но пионера не пришлось и спрашивать. Он сам заговорил таким голосом, каким говорил Алютин папа, если она приносила из школы плохие отметки.

— Ведь это же всякий октябренок знает. Все сделано очень просто. Ты, когда спускалась на самокатке, не заметила разве, что на крышах лежат рядами черные трубы?

— А я думала, что это фабричные трубы, — ответила Алюта. — Такие они закопченные. Подумала еще, почему их так много на каждой крыше?

— Вот так фабричные, вот так фабричные! — засмеялась пионерка. — Разве фабричные трубы лежат?

Пионер перебил ее:

— Это трубы, собирающие тепло. Солнце нагревает в них воду. По ночам горячая вода перекачивается глубоко под землю. Там устроены такие громадные термосы, в которых вода не может остыть.

Пионеры наперебой стали рассказывать Алюте, как это все устроено. Они постоянно жили в Москве и разговаривали с Алютой, как ученые. Алюта даже пожалела, что ленится слушать радиогазету, в которой, наверное, про все это рассказывали. Она стояла перед товарищами, как маленькая глупая девочка. Оказывается, за лето солнце согревает так много воды, что уже десять лет тому назад все московские дома стали отапливаться солнечной водой. А потом инженеры решили провести трубы с горячей водой прямо под землю. Земля перестала промерзать зимой, и на улицах Москвы появились пальмы, мандарины и совсем уж диковинные деревья со сливами величиной в кулак и с цветами, которые красовались на деревьях круглый год. Пионеры повели Алюту дальше по аллее. Они показывали ей цветы, деревья и домики из проволочной сетки, в которых летали красные и зеленые птицы.

Приручать соловьев — это уж давно выдумали юные натуралисты. Сначала соловьи жили тоже в больших клетках, построенных вокруг кустов. Ребята входили к птицам, кормили их и никогда не обижали. Потом соловьиные детки и детки этих деток так привыкли к ребятам, что клевали муравьиные яйца прямо с пионерских ладоней. А когда в Москве совсем изменилась погода и исчезли морозы, соловьи перестали улетать на зиму.

— Теперь на наших деревьях нет ни одного червячка, — похвастался пионер. — Все благодаря соловьям.

Пионерка тоже похвасталась:

— А как они поют весной! По всему Ленинскому проспекту даже выключают радио, чтобы лучше было слышно соловьев.

Ракета отправляется в 20 часов

Как бы в ответ на эти слова, музыка по радио прекратилась. Алюта приготовилась слушать соловьев. Но соловьи не запели. Они и не могли запеть, потому что была осень, а соловьи поют только весной.

Отчетливый голос сказал по радио:

— ОБЪЯВЛЯЕТСЯ ПЕРЕРЫВ НА ПЯТЬ МИНУТ. СЛЕДУЮЩАЯ ПЕРЕДАЧА НАЧНЕТСЯ РОВНО В ШЕСТНАДЦАТЬ ЧАСОВ.

— Батюшки мои! — заторопилась Алюта. — Самое позднее в половине двадцатого мне нужно быть в Циолковске, у меня там важное дело.

— Ах, вот что! — догадался пионер. — В двадцать часов из Циолковска отправляется на луну звездолет. Ты не смотреть ли собираешься? У тебя билет есть? Вот счастливая! Ты расскажи нам на обратном пути, как это было. Мы каждый день здесь работаем. Спросишь звено „Соловьиные трели“. Это наше звено.

— А разве нужен билет? — спросила Алюта.

Ей стало тревожно. Если без билета даже и смотреть нельзя, то как же лететь без билета?

— Конечно, нужен, — сказал пионер. — Без билета всякий бы смотрел.

Алюте показалось, что пионер даже покачал головой, говоря эти слова. Словно она затеяла что-то не совсем хорошее. Она чуть не расплакалась. Вся ее бодрость пропала.

Но все равно, нужно было сдавать парашют и стратосферный костюм. Плакать, во всяком случае, не следовало. Отец даже обрадуется, когда получит в Берлине телеграмму, что ей так и не удалось слетать на луну. Вот если будет дразнить, тогда можно и поплакать.

Алюта вместе с пионерами пошла к своим вещам. Вещи лежали на том месте, где она оставила Травку.

Только самого Травки не было видно.

Алюта забеспокоилась:

— Слушайте, ребята, вы не видали этого самого октябренка, который приехал со мной на самокатке?

— Да он сейчас только был тут, — настойчиво сказала пионерка из „Соловьиных трелей“. — Сию, сию минуточку тут стоял. Вот когда я подошла к вам.

Пионеры обошли несколько раз вокруг скомканного парашюта, покричали во все горло: „Травка! Травка!“ Спросили у других ребят, работавших на аллее.

Травки никто не видел.

Алюта совсем расстроилась.