Восточная сказка, записанная въ Константинополѣ 9-го января 1305 г. книжнымъ червякомъ.
Это было тогда, когда насъ съ вами на свѣтѣ не было.
И хорошо, что не было.
Въ нѣкоторомъ восточномъ царствѣ, въ азіатскомъ государствѣ,— тамъ, гдѣ люди и жнутъ, и сѣютъ, только сыты не бываютъ,—случилось удивительное и небывалое событіе: нѣкій человѣкъ,— нѣтъ, не человѣкъ, а человѣчекъ,— по имени Мустафа, по прозванію Чербаджи, тихій изъ тихихъ, бѣдный изъ бѣдныхъ, робкій изъ робкихъ, низшій изъ низшихъ, взялъ да и поперъ противъ рожна.
Казалось бы, что такое дѣло этому самому Мустафѣ вовсе не къ лицу. Этимъ ли ему заниматься, коли и безъ того трудно на свѣтѣ жить. И все таки вышелъ такой случай, съ которымъ ровно ничего не подѣлаешь.
Жилъ себѣ на свѣтѣ Мустафа сорокъ лѣтъ и три года. Былъ онъ человѣкъ въ родѣ того, какъ всѣ люди. Добывалъ себѣ ѣду службой, какъ водится, на знатнаго и богатаго господина, именитаго Анатолійскаго купца, помѣщика, имя которому было Истагфиръ-эффенди. Служилъ Мустафа садовникомъ въ его богатомъ помѣстьѣ. Было это помѣстье вдали отъ всякихъ городовъ и деревень. Какъ водится, у Мустафы своей собственной земли не было. Поэтому онъ весь свой вѣкъ только чужую обрабатывалъ и все на одномъ мѣстѣ, все на одномъ. Что дѣлается на свѣтѣ, ему доподлинно объ этомъ было невѣдомо, а вотъ господскій огородъ онъ зналъ, какъ свои пять пальцевъ. И по правдѣ сказать, только этотъ огородъ и помѣщался въ его бритой головѣ. Зналъ Мустафа отлично, гдѣ какой навозъ лежитъ и гдѣ какіе плоды земные должны расти. Въ этомъ самомъ огородѣ на кучѣ навоза Мустафа и родился. Здѣсь же и дѣтство свое провелъ. И женился онъ на бабѣ навозницѣ,— крикливой и неугомонной Хадиджѣ, и двухъ дѣтей отъ нея имѣлъ: старшаго Гассана и младшаго Надира. Недалеко отъ своего огорода, отъ тѣхъ же самыхъ навозныхъ кучъ, на кладбищѣ, подъ кипарисами, Мустафа и отца и мать свою схоронилъ. Нѣсколько лѣтъ онъ ходилъ на ихъ могилки, а потомъ и ходить пересталъ, потому что онѣ осѣли,— словно всосала ихъ въ себя мать-сыра земля,— сравнялись, и осталось вмѣсто нихъ одно пустое мѣсто, такъ что даже замелись всякіе слѣды, по которымъ можно бы узнать, жили или не жили на свѣтѣ такіе люди. Такъ и проходила вся жизнь Мустафы въ огородѣ. Ему некогда даже было на небо смотрѣть, все онъ, согнувшись, смотрѣлъ въ землю, да въ землю, т. е. на навозъ. И такъ онъ къ нему привыкъ, что даже думалъ, будто этотъ самый навозъ и есть самая суть всего. Жилъ Мустафа со своей женой въ тѣсной и вонючей лачужкѣ, около самой ограды господскаго сада. Солнечные лучи никогда не заглядывали въ эту лачужку. Неизвѣстно, солнце ли боялось ее, или она солнца. Питался Мустафа тѣмъ, что случайно Аллахъ ему пошлетъ. А посылалъ ему Аллахъ сорокъ лѣтъ и три года только полугнилой картофель и другіе овощи, да кой-когда какую-нибудь баранью кисть съ господскаго стола. Глодалъ эту кость Мустафа со своей женой и благословлялъ имя Аллаха: «Вотъ какъ Аллахъ о насъ заботится. Мы и жалованье получаемъ по два піастра[1] въ день, да, кромѣ того, имѣемъ хозяйскій харчъ. Такъ то оно и есть, хозяинъ добрый, Аллахъ милосердный, а мы, такіе-этакіе, вотъ и живемъ, съ голоду не умираемъ по ихъ милости».
Работалъ Мустафа отъ зари до зари, не покладая рукъ, еще больше, чѣмъ старшій садовникъ, его начальство. Вырастали отъ его трудовъ на хозяйскомъ огородѣ овощи на славу, а фрукты на диво,— груши каппадокійскія, яблоки анатолійскія, ананасы, по прозванію, сахарныя уста. Выростали абрикосы разсыпчатые, а персики такіе, которые сами во рту таяли. Очень былъ счастливъ Мустафа, когда подносилъ такіе плоды своего собственнаго труда своему жирному господину. Онъ издали видѣлъ, какъ тотъ смакуетъ и обсасываетъ превосходные фрукты, какъ облизывается и обтирается, окончивъ свою ѣду. Издали видѣлъ Мустафа, какъ тѣмъ же самымъ дѣломъ занимается все семейство хозяйское: три его жены, да четверо дѣтей. И всѣ сосутъ они и чмокаютъ и облизываются, такъ что даже изъ огорода слышно. И думалъ Мустафа въ это время: «слава Аллаху, я угодилъ хозяину,— сдѣлалъ такое самое дѣло, какое и долженъ дѣлать такой человѣкъ, какъ я. И я сытъ, и ему хорошо. Такъ вотъ она и идетъ жизнь на свѣтѣ. Вездѣ Аллахъ, во всемъ воля Аллаха».
Работать на хозяина, ублажать хозяина,— въ этомъ и была истинная цѣль жизни Мустафы. И Мустафа твердо вѣрилъ, что онъ самъ такъ и живетъ, какъ долженъ жить, и жизнь идетъ на свѣтѣ такъ, какъ она должна идти. Единственнымъ развлеченіемъ Мустафы было хожденіе изрѣдка въ мечеть, которая находилась отъ усадьбы въ пятнадцати верстахъ. Онъ даже не любилъ, какъ то дѣлали другіе работники между собою, калякать въ день отдыха, въ священный день пятницу. Онъ даже остерегался бесѣдовать съ своей женой. И все это потому, что другіе работники то и дѣло его ругали, а жена постоянно на него ворчала: «И то у тебя не такъ, и это не такъ».
И жилъ себѣ Мустафа смирно, никого не трогая. И заботился только объ одномъ: чтобы его тоже никто не трогалъ. Держался онъ и руками, и ногами, и зубами за свой собственный кусокъ хлѣба, и все думалъ:
— Гдѣ же его найдешь… Развѣ легко его найти. Жизнь вездѣ одинакова: что въ одномъ мѣстѣ, то и въ другомъ. Отъ перемѣны какъ бы не вышло хуже. Ужъ лучше довольствоваться самымъ малымъ. На все воля Аллаха.
Когда Мустафу ругали, онъ думалъ про себя:
— Хорошо, что еще не бьютъ.
Когда же его били, онъ разсуждалъ такъ:
— Хорошо, что еще не убиваютъ.
А когда господскій управляющій обсчитывалъ Мустафу то на три, то на четыре піастра и записывалъ на него штрафы неизвѣстно за что и про что, Мустафа корчился, ежился, упорно молчалъ, а себя утѣшалъ такимъ образомъ:
— Хорошо, что обсчитали только на три или четыре піастра,— могли бы обсчитать и на десять.
Подросли у Мустафы два сына; обоихъ жена его Хадиджа пристроила къ добрымъ людямъ на работу, чтобы дѣти дома даромъ хлѣба не ѣли. Одинъ сынъ пошелъ по строительной части, сдѣлался рабочимъ каменщикомъ, а другой сынъ работалъ гдѣ-то въ огородахъ и садахъ, а гдѣ именно,— самъ Мустафа хорошенько не зналъ. Подросли сыновья, и попалъ, наконецъ, младшій сынъ его въ солдаты. Узналъ о томъ Мустафа и благочестиво сказалъ:
— На все воля Аллаха!
— А мы то какъ же будемъ! — воскликнула Хадиджа, жена Мустафы.— Кто насъ напоитъ, кто насъ накормитъ, когда мы сдѣлаемся стариками и не сможемъ больше работать? — Хадиджа очень горевала о томъ, что ея сына Надира взяли въ солдаты.
— Молчи, старуха,— говорилъ ей Мустафа.— Нашъ сынъ хоть и солдатъ, а все таки живъ. Могло быть еще хуже.
Старшій садовникъ и хозяинъ видѣли, что Мустафа дѣлаетъ все, что только можетъ, и что берутъ они съ него лишь сколько могутъ взять, а даютъ ему взамѣнъ этого сколько ужъ нельзя не дать. И потому они говорили о Мустафѣ:
— О, онъ работникъ хорошій. Вотъ такими и должны быть всѣ настоящіе работники.
Иногда дѣти хозяйскія, по дѣтской простотѣ, спрашивали Мустафу:
— Мустафа, не болятъ ли твои руки и ноги отъ работы и не трещитъ ли отъ нея у тебя спина?
Мустафа потиралъ большія руки и ноги и отвѣчалъ добродушно:
— На все воля Аллаха. Бисмиллякъ (такъ хочетъ Богъ).
— Мустафа, не хочешь ли ты поѣсть еще чего нибудь, кромѣ картофеля и риса? Какъ ты можешь быть сытымъ отъ одной такой ѣды?
Мустафа изо всей силы нажималъ кулакомъ свой животъ, чтобы тамъ не урчало.
— Такъ хочетъ Аллахъ. Аллахъ акбаръ (Богъ великъ).
* * *
И жилъ бы себѣ да жилъ Мустафа долго такимъ способомъ, да случилось небольшое событіе, которое навсегда нарушило его обычную жизнь: пришелъ на побывку къ отцу земледѣльцу его сынъ Гассанъ, тотъ самый рабочій, который еще съ малыхъ лѣтъ шелъ по «строительной части». Сильно обрадовались Мустафа и его жена, что снова увидѣли «кость отъ своихъ костей и плоть отъ своей плоти». Усадили они своего сына на заваленкѣ и стали угощать его чѣмъ могли, и стали разспрашивать о томъ, какъ ему живется на бѣломъ свѣтѣ. И сталъ разсказывать имъ Гассанъ, гдѣ онъ побывалъ и что видѣлъ, какъ онъ служилъ на англійскомъ пароходѣ столяромъ кочегаромъ и даже помощникомъ машиниста, и какъ онъ работалъ у знатнаго френги иностранца въ Константинополѣ и что узналъ онъ отъ него о томъ, какъ люди заграницей живутъ.
— А какихъ я собакъ видѣлъ у этого френги,— разсказывалъ Гассанъ. — Собаки такія жирныя, да такія гладкія. Шерсть у нихъ такъ и лоснится. Отъ сытной ѣды имъ было даже дышать тяжело. А кормятъ ихъ все говядинкой, да телятинкой, и даже дичь даютъ. А поятъ ихъ молочкомъ да сливочками. Жена френги, моего хозяина, съ этими собачками все время такъ няньчилась и такъ за ними ухаживала, словно за своими дѣтьми. И спятъ то эти собаки на мягкихъ подушкахъ.
— Это собаки то! — воскликнула Хадиджа, жена Мустафы.
— Да, собаки,— отвѣчалъ Гассанъ.
— А гдѣ же ихъ держатъ? — спросилъ Мустафа.
— Для нихъ отведена особая комната.
— Какая такая комната?
— Свѣтлая да просторная, зимой теплая, лѣтомъ прохладная.
— Это собакамъ то! — воскликнулъ Мустафа.
— Да, собакамъ,— отвѣчалъ Гассанъ.
— А эта собачья комната больше, чѣмъ наше жилье? — спросила Хаджи Гассана.
— Наше жилье? — воскликнулъ Гассанъ.— Да развѣ эти собаки стали бы жить въ такомъ жильѣ!
— Это въ нашемъ то? — мрачно спросилъ Мустафа.
— Я такъ думаю, что ни за что бы не стали,— отвѣчалъ Гассанъ.
— Да гдѣ же это видано, гдѣ слыхано! — взвигнула не своимъ голосомъ Хадиджа.
— На все воля Аллаха,— сказалъ Мустафа и задумался. И жена его задумалась. Задумался и сынъ Гассанъ.
Прошелъ день, другой. Гассанъ давнымъ-давно ушелъ опять на работу, а Мустафа и его жена думали, да думали попрежнему. А о чемъ они думали, надо полагать, они и сами хорошенько не знали. Только стало имъ обоимъ съ этого времени какъ то не по себѣ. Особенно стала безпокойной и ворчливой Хадиджа. Ни одного дня не проходило у нея безъ попрековъ и воркотни. Тяжело приходилось Мустафѣ за каждымъ обѣдомъ. Поставитъ Хадиджа передъ нимъ горшокъ съ варенымъ рисомъ и говоритъ ему:
— Вотъ тебѣ,— ѣшь… А собачки то у френги телятинку да говядинку ѣдятъ…
Мустафа молчитъ и ежится. Онъ знаетъ, что уже лучше женѣ его ничего не отвѣчать,— не то конца-края разговорамъ не будетъ.
А жена подаетъ ему колодезной воды и приговариваетъ:
— А собачки то у иностранцевъ молочко пьютъ…
Слушаетъ Мустафа и еще больше прежняго ежится.
А жена не унимается. И разыгрывается ея душа чѣмъ дальше, тѣмъ больше. И вотъ однажды за обѣдомъ говоритъ она Мустафѣ:
— А вѣдь нашъ то старшій садовникъ каждый день мясо за обѣдомъ ѣстъ…
Уставилъ Мустафа глаза въ землю и говоритъ:
— На все воля Аллаха.
А про себя думаетъ:
— И что такое этотъ самый старшій садовникъ… Руки у него такія же, какъ у меня, и ноги, какъ у меня, и голова и ротъ такіе же, и родился онъ тѣмъ же самымъ способомъ, какъ я, а работаетъ онъ меньше моего, а за работу онъ получаетъ въ три и четыре раза больше.
Жена Мустафы пилитъ да пилитъ мужа каждый день:
— А хозяева наши ѣдятъ только жирное, да сладкое, да вкусное. Не для ѣды ѣдятъ, а для удовольствія. Не для того, чтобы насытиться, а чтобы облизываться.
Мустафа слушаетъ свою жену и еще больше съеживается. А та ему изо дня въ день свои мысли да соображенія выкладываетъ, то о ѣдѣ хозяйской, то о питьѣ, то объ одеждѣ, о пирахъ да пирушкахъ и о разныхъ угоіценіяхъ и другихъ удовольствіяхъ. И недѣли летятъ и мѣсяцы летятъ, а Хадиджа пилитъ да пилитъ. Да и самъ Мустафа все крѣпче да крѣпче думу думаетъ:
— А вѣдь и хозяева то наши устроены такимъ же самымъ способомъ, какъ и мы. И руки у нихъ такія самыя, какъ у насъ, только немного почище да поглаже, и рты такіе же, и глаза такіе же. Да и внутреннее устройство, надо полагать, такое же. Да и родятся тѣмъ же самымъ способомъ, какъ и мы. Вотъ только у нихъ кожа гладкая да блестящая, потому что они вовсе не работаютъ, а только то и дѣлаютъ, что удовольствіе получаютъ, а во всемъ прочемъ, какъ ихъ отъ насъ отличить? А впрочемъ, на все воля Аллаха.
Но чувствуетъ Мустафа, что внутри у него что то не то горитъ, не то чешется. Бѣгутъ недѣли и мѣсяцы, а въ душѣ у Мустафы все больше и больше неладно. Чувствуетъ онъ, что ему чего то недостаетъ и чего то хочется. А чего именно,— онъ и самъ не знаетъ. И работа выходитъ не въ работу, а по временамъ какъ будто и жизнь не въ жизнь. Однажды жена говоритъ Мустафѣ:
— Давай, Мустафа, заведемъ себѣ грядку и посѣемъ на ней свою собственную морковь, или какихъ нибудь другихъ овощей. Все же это будетъ наше собственное.
— Давай,— отвѣчаетъ Мустафа.
Пошелъ онъ къ старшему садовнику и сталъ просить у него объ отводѣ какого нибудь мѣстечка, гдѣ бы можно было грядку себѣ устроить. Садовникъ послалъ Мустафу къ управляющему. Долго Мустафа упирался,— просто-напросто боялся съ управляющимъ въ разговоръ вступать. Наконецъ не выдержалъ упрековъ и понуканій жены, пошелъ и сталъ просить управляющаго, котораго еще ни разу въ своей жизни ни о чемъ не просилъ.
— Хорошо,— сказалъ управляющій Мустафѣ,— за твое усердіе въ пользу хозяина даю тебѣ грядку земли. Только вотъ на какихъ условіяхъ: ты самъ ее копай, самъ за ней ухаживай, но смотри, дѣлай это не въ хозяйское время. И не забывай, что все твое — принадлежитъ твоему хозяину.
— Ты добрый,— отвѣчалъ Мустафа,— и за то спасибо. Какъ ни какъ, а все же надѣлилъ ты меня землею, чего давнымъ-давно просила моя душа. Все мое время, и руки, и ноги, и силы, и жизнь,— попрежнему пусть будутъ хозяйскія, только бы хоть грядка земли была моя. Съ нею не я самъ буду возиться, а моя жена.
— Дѣлаю это я тебѣ не въ примѣръ прочимъ рабочимъ, потому что вѣдь у насъ ихъ много: дай каждому по грядкѣ,— тогда и хозяину отъ всего имѣнія ничего не останется.
— Вѣрно,— сказалъ Мустафа, поблагодарилъ еще разъ управляющаго и пошелъ въ свою комнату съ великой радостью въ душѣ.
И завелась съ этихъ поръ у Мустафы своя собственная грядка на чужой землѣ. Завелись свои плоды — овощи. Завелось что-то свое собственное, не хозяйское. Чудно было Мустафѣ и непривычно не все отдавать хозяину, а кое-что и себѣ оставлять. Но скоро и онъ и жена его во вкусъ вошли. Однажды прибѣгаетъ Хадиджа съ радостью и издали еще кричитъ Мустафѣ:
— Мустафа, Мустафа, смотри,— мнѣ садовникова жена подарила чернаго цыпленка.
Подбѣжала Хадиджа къ Мустафѣ и визжитъ отъ радости:
— Вотъ и мы, вотъ и мы будемъ жить теперь по-человѣчьи: у насъ есть и земля, и домашній скотъ.
Подросъ черный цыплепокъ и вышла изъ него черная хохлатая курочка. Стала курица нести яички. Хадиджа каждый день безъ устали считаетъ — пересчитываетъ, сколько выйдетъ изъ этихъ яицъ новыхъ цыплятъ, и сколько тѣ нанесутъ яицъ, и сколько изъ тѣхъ яицъ выйдетъ еще новыхъ цыплятъ. Счастлива и довольна Хадиджа. Доволенъ и Мустафа, хотя попрежнему приговариваетъ, чуть не къ каждому слову:
— На все воля Аллаха.
Прошелъ мѣсяцъ, другой. Говоритъ Мустафѣ садовникъ:
— Слышалъ я, что нашъ хозяинъ свое имѣніе какому то пашѣ генералу продаетъ. И, сказываютъ, за очень хорошія деньги. Генералъ этотъ только что съ войны вернулся и денегъ много себѣ тамъ навоевалъ. А теперь говоритъ: «я за султана и за отечество кровь проливалъ,— такъ подходящее ли дѣло, чтобы у меня не было никакого помѣстья».
И правда, перешло помѣстье купца Истагфира-эффенди въ руки военнаго генерала Рустема-паши. Пріѣхалъ паша со всѣми своими чадами и домочадцами. Толстый, высокій, краснощекій, сердитый. Началъ съ того, что на управляющаго накричалъ, потомъ созвалъ всѣхъ усадебныхъ служителей и на нихъ накричалъ. Попало за что-то и садовнику, попало и Мустафѣ. Стоятъ служители толпой передъ генераломъ и сами хорошенько не знаютъ, за что на нихъ такая напасть. А паша кричитъ:
— Я за султана да за отечество кровь проливалъ, а потому хочу жить теперь въ свое полное удовольствіе!
Позвалъ паша къ себѣ управляющаго, далъ ему какихъ то заморскихъ самыхъ лучшихъ сѣмянъ и велѣлъ тотчасъ же посѣять ихъ въ огородѣ, чтобы выросли изъ этихъ сѣмянъ самые лучшіе, самые сладкіе ананасы еще невиданной и неслыханной въ этихъ мѣстахъ породы.
— Да ты у меня смотри,— кричалъ на садовника паша,— береги эти сѣмена пуще своего ока! На тебѣ взыщу, если изъ нихъ ничего не выйдетъ…
Взялъ сѣмена садовникъ, понесъ ихъ въ огородъ, отдалъ Мустафѣ и разсказалъ ему, о чемъ приказывалъ паша строго-на-строго. Взялъ Мустафа сѣмена и посѣялъ ихъ поближе къ своей конуркѣ, чтобы было удобнѣе за ними смотрѣть.
Случилось это въ четвергъ. На другой день, въ пятницу, какъ водится, пошелъ Мустафа въ мечеть. Не успѣлъ онъ еще вернуться оттуда, какъ уже постигла его домъ великая бѣда. Какъ-то незамѣтно перелетѣла черная курица-хохлатка черезъ ограду хозяйскаго огорода, забралась въ садъ да и давай радостно рыться-копаться обѣими ногами въ той самой грядкѣ, гдѣ были посѣяны драгоцѣнныя сѣмена. Пришлись эти сѣмена курицѣ по вкусу. Она бы ихъ и больше поклевала, да взять то ихъ больше было неоткуда: паша больно мало привезъ ихъ изъ далекихъ странъ…
Увидѣла преступленіе хохлатой курицы жена садовника и подняла шумъ на весь домъ. Еще больше зашумѣлъ садовникъ,— еще больше управляющій, еще больше самъ Рустемъ-паша. По всему помѣщичьему дому поднялся шумъ и гвалтъ. Слуги принялись ловить курицу. Та носилась по всему огороду, какъ оглашенная. Люди бѣгали и прыгали по грядкамъ, спотыкались, падали, мяли и портили грядки и посѣвы. Паша смотрѣлъ изъ окна и такъ и сыпалъ на всѣхъ разными угрозами. Еще больше, подъ страхомъ этихъ угрозъ метались люди, еще больше становился переполохъ. Словно какіе то иноземные завоеватели промчались на борзыхъ коняхъ по мирному тихому огороду. Пришелъ Мустафа и даже не узналъ того самаго уголка, въ которомъ прожилъ сорокъ лѣтъ и три года. Если бы у него были волосы на головѣ, такъ они встали бы дыбомъ, когда онъ узналъ и услышалъ о томъ, что надѣлала его курица. Хадиджа благимъ матомъ выла въ своей каморкѣ. Курица лежала зарѣзанная на кухнѣ. Повара чистили и скоблили только что распотрошенный зобъ и промывали извлеченныя оттуда драгоцѣнныя сѣмена. Садовникъ утѣшалъ управляющаго, что эти сѣмена, быть можетъ, еще и не погибли и дадутъ ростки. Грозный паша и слышать не хотѣлъ никакихъ утѣшеній. Велѣлъ онъ слугамъ схватить Мустафу, повалить его на землю и отколотить хорошенько по пяткамъ палками. Не успѣлъ еще Мустафа придти въ себя отъ визговъ и криковъ своей жены, какъ набросились на него слуги и принялись исполнять хозяйское приказаніе. Взвылъ и завизжалъ Мустафа благимъ матомъ еще громче своей собственной жены.
— Да за что, да про что я терплю это наказаніе,— кричалъ Мустафа.— Это я, человѣкъ, да терплю наказаніе за куриную вину!..
— Это ужъ не наше дѣло. Мы дѣлаемъ то, что намъ велѣно,— отвѣчали слуги.— А впрочемъ, намъ тебя очень жалко,— ты человѣкъ хорошій…
— Да мнѣ то какой толкъ отъ того, что вы меня жалѣете? — плакался Мустафа.
Онъ не могъ ни стоять, ни лежать. Болѣли всѣ ноги, трещала и голова. Кое-какъ добрался онъ до своей каморки. Вдругъ видитъ,— снова бѣгутъ къ нему слуги и кричатъ во все горло:
— Убирайся вонъ. Паша сказалъ, чтобы твоего и духу тутъ не было.
Взвыла и завизжала во все горло жена Мустафы.
— Какъ вонъ? Почему вонъ? А курица наша гдѣ? Отдайте мнѣ мою курицу. Мы ее съѣдимъ не хуже всякаго паши на свое собственное здоровье…
Набросились слуги на Мустафу и снова принялись тузить его палками и по ногамъ, и по рукамъ, и по головѣ.
— На, получай, вражій сынъ, по принадлежности…
Попало и женѣ Мустафы. Наколотили ей худую, костлявую спину не меньше чѣмъ ея мужу, а тряпки и всякое другое имущество за заборъ выбросили,— убирайся и убирайся какъ знаешь.
Насталъ вечеръ. Погода была холодная. Задернулось небо облаками. Спустилась темная пасмурная ночь. Вокругъ ни зги не видно. Куда въ такую ночь двинешься? Кое-какъ доползли Мустафа со своей женой до «своей собственной» грядки. Не то они хотѣли съ ней попрощаться, не то запасти себѣ хоть какую ннбудь провизію въ далекій путь. Принялись они рыться руками въ землѣ, корешки отыскивать и себѣ въ мѣшокъ кидать, да такъ и заснули отъ холода и усталости за своей работой. Лишь только загорѣлась заря на небѣ и стало немного свѣтлѣе, рѣшилъ Мустафа идти вмѣстѣ со своей женою, примѣрно сказать, куда глаза глядятъ. Въ городъ, такъ въ городъ. Въ деревню, такъ въ деревню. Лишь бы не умереть съ голода. Милостыни Мустафа на своемъ вѣку никогда не просилъ, хотя и зналъ всенародную поговорку, что «отъ сумы, да отъ тюрьмы не отказывайся». Идетъ онъ по дорогѣ вмѣстѣ со своей женой, едва ноги передвигаетъ. Хадиджа плачется:
— И какъ это нашу курку съѣлъ и безъ того жирный паша?
Первый разъ въ своей жизни разсердился Мустафа на свою жену п закричалъ:
— Дура! О чемъ ты горюешь? Ты мнѣ вотъ что лучше скажи,— можно ли за куриную вину человѣка наказывать? Развѣ человѣкъ курица? Ну курица провинилась, курицу и накажи. Куда вотъ мы теперь пойдемъ? Мы къ своему мѣсту привыкли. На старости лѣтъ не легко привыкать къ другимъ мѣстамъ.
Шли они долго. Вся ѣда ихъ, какая нашлась въ мѣшкѣ, къ вечеру была съѣдена. По дорогѣ жилья не попадалось. Негдѣ было достать никакой другой ѣды. Хадиджа идетъ и больше прежняго сокрушается о курицѣ и все горюетъ:
— Хоть бы разъ въ жизни поѣсть куринаго мяса въ свое удовольствіе!
Мустафа только кряхтитъ да ежится, ступая на разбитыя пятки.
На другой день кое-какъ добрались до города. Рѣшилъ Мустафа остаться денекъ-другой въ этомъ городѣ, а Хадиджа рѣшила старшаго сына разыскивать, который гдѣ то работалъ по близости. Рѣшили черезъ четыре дня на этой же самой площади встрѣтиться. Попрощались и разошлись.
Сѣлъ Мустафа на землю подъ тѣнистое дерево, сидитъ и самъ не знаетъ, что съ собой дѣлать. Первое дѣло — ѣсть очень хочется. Второе дѣло — что то на сердцѣ скребетъ. Творится на душѣ что то такое, чего Мустафа никогда еще не чувствовалъ. Задремалъ онъ отъ усталости и видитъ въ полуснѣ тѣхъ самыхъ сытыхъ н откормленныхъ собакъ, о которыхъ его сынъ разсказывалъ. Лежатъ эти собачки на шелковыхъ подушкахъ, отъ говядинки носъ воротятъ, даже молочко лакаютъ нехотя. Видитъ Мустафа: подходитъ къ нимъ френги и кричитъ: «ѣшь, ѣшь». А собачки еще больше носы воротятъ. Ударилъ одну собачонку френги, а та тотчасъ же зубы оскалила. Словно сказать ему хочетъ: «Ты, молъ, драться не смѣй!». Опомнился Мустафа, оглядѣлся и сказалъ вслухъ:
— И правда. Что это такое? Разумѣется драться не смѣй. Виданое ли дѣло, чтобы человѣка били за куриную вину?
И почувствовалъ въ эту минуту Мустафа горькую обиду въ своей душѣ. Да такую еще обиду, которой никогда такъ не чувствовалъ. Словно у него никакихъ обидъ до этого въ жизни не было: словно вся его жизнь не была одной сплошной обидой.
— Это что жъ такое выходитъ, бормочетъ про себя Мустафа. Что жъ это выходитъ?
И вдругъ слышитъ Мустафа громкій человѣческій голосъ. Откуда то, гдѣ-то въ вышинѣ, кричитъ кто-то во все горло:
— Ля лиляхи иль Аллахъ, бу Магометъ расулъ Аллахъ (Нѣтъ Бога, кромѣ Бога, а Магометъ пророкъ Его).
Оглянулся Мустафа, видитъ по другую сторону площади, на минаретѣ мечети, стоитъ муэззинъ и призываетъ правовѣрныхъ на молитву. Ходитъ по минарету и выкрикиваетъ во всѣ стороны одно и то же. Оттуда и отсюда, изъ разныхъ закоулковъ и переулковъ, выходятъ старики сѣдовласые, бородатые, иные въ красныхъ фескахъ, иные въ бѣлыхъ чалмахъ,— знакъ того, что они побывали въ Меккѣ. Собираются на крики муэззина правовѣрные. Поднялся и Мустафа и тоже пошелъ въ мечеть. Снялъ туфли у входа, по обычаю, и рѣшилъ, какъ слѣдуетъ помолиться, хотя былъ очень голоденъ и ни о чемъ другомъ, кромѣ ѣды, и думать не могъ. А все таки, мечталось Мустафѣ, отъ священнаго слова Корана у него не только на душѣ, но и въ животѣ полегчаетъ, меньше будетъ сосать. Сидитъ онъ, молится, и священное слово слушаетъ, хоть и немного изъ него понимаетъ, потому что Коранъ книга арабская, а арабскій языкъ не турецкій, турки его не понимаютъ, а ни въ какой школѣ Мустафа не былъ и ничему не учился,— развѣ ему до школы было. Былъ онъ человѣкъ не только бѣдный изъ бѣдныхъ, но изъ темныхъ темный: зналъ онъ только то, до чего самъ додумался, а глазами онъ видѣлъ только огородъ, а додуматься онъ ни до чего не додумался. Жилъ да жилъ,— вотъ и вся жизнь прошла. И ничего не подѣлаешь,— на все воля Аллаха.
Кончилъ имамъ (священникъ) чтеніе положенныхъ молитвъ и сталъ говорить проповѣдь. Обрадовался Мустафа, что слышитъ рѣчь на понятномъ языкѣ, насторожилъ уши.
— Слушайте меня, правовѣрные, слушайте, что я вамъ скажу,— говорилъ имамъ.— Моими устами глаголетъ сама истина. А у истины, вродѣ какъ у палки, не одинъ, а два конца. Одинъ ея конецъ въ рукахъ имама, а другой ея конецъ пусть будетъ въ вашихъ рукахъ. Потому правда-истина — первая защита для рода человѣческаго: кто же и защититъ бѣднаго человѣка, какъ не эта самая правда.
Слушаетъ Мустафа, слушаетъ и отдаются эти слова священника глубоко, глубоко въ его душѣ. «Вѣрно,— думаетъ Мустафа,— истинную правду говоритъ святой человѣкъ». А тотъ продолжаетъ:
— Слушайте меня, слушайте, правовѣрные! Есть у правды три защитника и три стража. Первый защитникъ и стражъ — это законъ. А второй защитникъ и стражъ — это султанъ. А третій защитникъ и стражъ — это Коранъ. Законъ въ рукахъ султана, а султанъ въ рукахъ Корана; а словами Корана говоритъ самъ Аллахъ. Слушайте меня, слушайте, правовѣрные.
И внимательно слушаетъ Мустафа рѣчь проповѣдника, а про себя думаетъ: «вѣрно говоритъ святой человѣкъ, вѣрно! Есть правда на землѣ, есть, а иначе и не можетъ быть!».
А въ это время имамъ продолжаетъ свою рѣчь:
— Правда защищаетъ людей. Но вѣдь люди то, какъ извѣстно, бываютъ всякіе. Иныхъ вовсе и защищать не стоитъ, не таковскіе, чтобъ ихъ защищать. Отъ нихъ самихъ защита требуется, потому что иные люди вовсе не люди, а крамола, воплощенное злопыхательство. Нужно, чтобъ кто нибудь отъ такихъ людей и саму правду защищалъ. Вотъ потому самимъ Аллахомъ стражи и хранители къ ней и приставлены. Да не одинъ, а три: коли одинъ ее не защититъ, такъ другой вмѣшается, а коли другой не защититъ, то выйдетъ на подмогу ему третій. На то они и приставлены, чтобы охранять правду отъ людей, какъ слѣдуетъ. И не только охранять, но и насаждать. И не только добровольно, а когда нужно, то и насильно; потому что развѣ люди свою пользу, какъ слѣдуетъ, понимаютъ? Да и гдѣ имъ ее понять? Что такое правда — это извѣстно только ея хранителямъ и стражамъ. На то они и приставлены. Ужъ они за ней смотрятъ во всѣ глаза. Коли они увидятъ, что нѣтъ правды въ какомъ нибудь мѣстѣ, они ее возьмутъ, да туда и насадятъ. А коли придетъ правда туда, куда не нужно, они ее возьмутъ да и повернутъ куда слѣдуетъ и покажутъ ей настоящую дорогу подобающимъ способомъ. Твое, молъ, мѣсто, правда, не здѣсь, а вона гдѣ. А коли она сама не пойдетъ, куда ей указано, возьмутъ ее хранители ея за руки, потому что они правду любятъ и о ней заботятся и за нее боятся, какъ бы она не захворала или не попала въ плѣнъ злонамѣреннымъ. Правда то правдой, но и на нее нужна узда. Только тогда и выходитъ вамъ, правовѣрные, настоящій прокъ отъ этой правды, когда три стража, какъ слѣдуетъ, управляютъ ею. А безъ нихъ вамъ отъ нея вредъ одинъ. А потому слушайте меня, слушайте, правовѣрные. Коли тяжело вамъ живется на свѣтѣ, воли захочетъ правды ваша душа, идите искать эту самую правду, ужъ она то навѣрно облегчитъ вамъ эту жизнь. Она даже неутѣшнаго утѣшитъ. Она обиженнаго защититъ. Она униженнаго приголубитъ и возвыситъ.
Кончилась проповѣдь. Сильно понравилась она Мустафѣ. Послѣ этой проповѣди онъ словно со дна какого то мутнаго озера снова на свѣтъ вынырнулъ. Словно пахнуло на него откуда то свѣжимъ воздухомъ. Встрепенулась, оправилась простая душа Мустафы. И рѣшилъ онъ, что хорошія рѣчи могутъ говорить только хорошіе люди. А устами имама даже не человѣкъ говоритъ, а самъ Аллахъ. Послѣ службы подошелъ онъ къ имаму и робко спрашиваетъ:
— Скажи мнѣ, святой человѣкъ, какъ мнѣ слѣдовать тому, чему ты училъ насъ въ своей проповѣди?
Смотритъ на Мустафу имамъ, прищурилъ свои глаза, потряхиваетъ длинной бородой и молчитъ, словно ожидаетъ, что дальше Мустафа скажетъ. Того еще больше смутило молчаніе имама. А имамъ все еще на Мустафу посматриваетъ и все еще не можетъ рѣшить, какой такой человѣкъ передъ нимъ стоитъ,— очень ли ужъ простой, или ужъ очень хитрый. Около Мустафы началъ собираться народъ. Люди смотрятъ на него и удивляются, какой такой человѣкъ выискался, которому понадобилось спрашивать какихъ то совѣтовъ у ихъ имама, извѣстнаго хитреца. Говоритъ Мустафа имаму:
— Мнѣ, святой человѣкъ, правда надобна. Куда и какъ мнѣ идти, чтобы до нея дойти?
— А на что тебѣ правда? — спрашиваетъ имамъ.
Разсказалъ ему Мустафа о своихъ несчастіяхъ. Внимательно выслушалъ его имамъ. Насупилъ брови, прищурилъ еще больше свои хитрые глазки и сказалъ торжественнымъ голосомъ:
— Коли тебѣ правда надобна, къ ея стражамъ и хранителямъ ступай. Не къ ней ступай, а къ нимъ. Это самая вѣрная и краткая дорога къ ней. Да такіе, какъ ты, только по ней и могутъ идти къ правдѣ. Иди и каждому стражу на неправду жалуйся, ужъ они то тебя въ обиду не дадутъ. И никакого человѣка не дадутъ въ обиду.
— А гдѣ же искать этихъ стражей, хранителей правды?
— Какъ гдѣ! Да ты откуда явился? Развѣ ты не знаешь и этого? — воскликнулъ имамъ, погладивъ свою длинную бороду, поправилъ чалму, напахнулъ халатъ и сказалъ еще болѣе торжественно:
— Стражи, хранители правды, около тебя находятся. Иди и ищи. Найдешь кого изъ нихъ, имъ все горе свое и выкладывай. И повѣрь, мой сынъ, правды ты навѣрно добьешься, потому что около нея это люди надежные, а кромѣ того есть у правды не только сторожа, да и надъ этими сторожами есть еще сторожа, а надъ тѣми еще сторожа. И такъ, ты можешь идти и дойти отъ стража къ стражу, отъ самыхъ низшихъ до самыхъ высшихъ. И повѣрь, мой сынъ, такимъ способомъ ты въ концѣ концовъ дойдешь не только до правды, но и до самыхъ источниковъ ея, до тѣхъ самыхъ мѣстъ, гдѣ она нарождается… Есть, есть на свѣтѣ не только правда, и не только стражи хранители, но и источники ея… Иди и ищи. Да будетъ съ тобою благословеніе Аллаха.
Мустафа очень смутился, услышавъ такія слова имама. Онъ даже не совсѣмъ ясно понималъ, что тотъ ему говорилъ. Ясно было Мустафѣ только одно, что до правды дойдешь не скоро, и чтобы до нея дойти, нужно перетерпѣть всякія мытарства. Стоялъ онъ передъ имамомъ и ежился. Тотъ посмотрѣлъ, посмотрѣлъ на Мустафу, опять прищурилъ свои глазки и сказалъ:
— Вотъ тебѣ еще мои совѣтъ на прощанье. Помни, мой сынъ, что весь міръ — лѣстница, а въ этой лѣстницѣ много, много ступенекъ. Каждому человѣку еще отъ Аллаха положено на какой ступенькѣ ему жить и прозябать. На каждой ступенькѣ есть свои люди, а для каждой ступеньки своя правда. А надъ всѣми этими правдами есть еще правда. Коли ты хочешь до нея дойти, непремѣнно начинай отъ ступенекъ низшихъ, а ползи къ высшимъ. Инымъ способомъ до правды ты никогда не дойдешь. Еще разъ, да будетъ на тебѣ благословеніе Аллаха.
Имамъ повернулся и пошелъ отъ Мустафы. А тотъ стоялъ, какъ оглашенный, посреди площади и понималъ слова имама еще меньше, чѣмъ прежде. Идти куда то надо, а куда идти неизвѣстно. Правда гдѣ то есть, а на самомъ дѣлѣ выходитъ, что это не одна правда, а много разныхъ правдъ, а самая что ни на есть настоящая находится гдѣ то далеко и высоко, да еще за многими стражами. Весь вѣкъ жилъ Мустафа ни о чемъ не думая и думать не умѣя, а тутъ вдругъ пришлось ему голову ломать, да еще о чемъ? Все перемѣшалось въ его головѣ. Онъ словно уперся о какую то стѣну, стучитъ, долбитъ объ нее своей головой, и отъ этого только больше взбалтываетъ свои мысли.
— Приходятъ послѣднія времена, подумалъ Мустафа.
Ему казалось въ это время, что онъ въ родѣ какъ листокъ, оторвавщийся отъ вѣтки: сидѣлъ листокъ на деревѣ и дѣлалъ свое настоящее дѣло. А оторвался листокъ отъ вѣтки и вышелъ изъ него только мусоръ одинъ. «Я мусоръ, я мѵсоръ»,— думалъ Мустафа горькую думу. И так было тяжело; онъ чуть было не позабылъ, что уже давно страшно голоденъ.
— Был червякомъ, а тутъ сталъ еще меньше червяка. Жилъ, копаясь в навозѣ, а тут самъ сталъ вродѣ какъ навозомъ. Все ни къ чему и самъ ни къ чему.
Мустафа махнулъ рукой и, не зная, какъ утолить голодъ, пошелъ просить милостыню.
* * *
На другой день рано утромъ вышелъ Мустафа за городъ. Сѣлъ онъ тамъ подъ тѣнистое дерево, на берегу рѣчки, и принялся думать горькую думу. Что ему теперь съ собой дѣлать? Съ одной стороны, и правду нужно искать, а, съ другой стороны, и ѣсть хочется. И то трудно, и это трудно, а что труднѣе неизвѣстно. Въ душѣ у Мустафы свердитъ и свердитъ, и больше всего объ одномъ и томъ же.
— Статочное ли дѣло, что человѣка за куриную вину наказываютъ? — думаетъ Мустафа.
И не даетъ ему этотъ вопросъ покоя.
— А статочное ли дѣло, чтобы на старости лѣтъ милостыню просить?
Этотъ вопросъ какъ будто еще больше тревожитъ сердце Мустафы.
— За хлѣбомъ гнаться, надо какое нибудь мѣсто взять, потому что даромъ хлѣбъ не дается. А мѣсто взять,— значитъ, на правду нужно рукой махнуть. И такъ, и этакъ нехорошо.
Сидѣлъ Мустафа подъ деревомъ и все думалъ и думалъ и ровно ничего выдумать не могъ. А вокругъ него разстилались виноградники, рощи и поля. Вдали бѣлѣли дома и мечети города. По небу длинными вереницами неслись бѣлыя пушистыя тучки. Солнце свѣтило такъ весело-весело. День былъ ясный хорошій. Воздухъ былъ пропитанъ ароматомъ цвѣтущаго винограда. Свѣжій вѣтерокъ навѣвалъ прохладу. Вся природа вокругъ цвѣла, благоухала и словно улыбалась. А Мустафа сидѣлъ подъ деревомъ пригорюнившись, и никакія думы не лѣзли ему въ голову. Вмѣсто думъ была какая-то каша.
— А вѣдь эти поля помѣщичьи,— почему то вдругъ подумалъ Мустафа.— А вонъ тѣ виноградники принадлежатъ Ибрагиму пашѣ…
Мустафа только то и думалъ, глядя по сторонамъ, что кому принадлежитъ и кто чѣмъ владѣетъ. И почему лѣзли въ голову Мустафы какъ разъ эти самыя мысли,— онъ и самъ хорошенько не зналъ. Никакихъ другихъ мыслей у него въ головѣ больше не было.
Вдругъ недалеко отъ Мустафы раздался громкій человѣческій крикъ:
— Аллахъ акбар. (Помогите людямъ во славу Аллаха).
Повернувшись, Мустафа увидѣлъ на тропинкѣ двухъ какихъ-то людей въ лохмотьяхъ! Оба были почти полуголые, со встрепанными сѣдыми волосами, босые, съ загорѣлыми лицами. Одинъ человѣкъ велъ другого. Одинъ былъ слѣпой, а другой зрячій. Зрячій велъ слѣпого, держа его за полу одежды.
— Факиры,— святые люди, подумалъ Мустафа. Онъ вскочилъ на ноги, подошелъ къ факирамъ и поклонился имъ до земли. Тѣ остановились и стали разспрашивать Мустафу кто онъ и откуда. Радъ былъ Мустафа, что можетъ хотъ съ кѣмь нибудь душу свою отвести. Разсказалъ онъ факирамъ свое горе и свои обиды. Тѣ внимательно выслушали разговоръ Мустафы, а когда онъ окончилъ, то зрячій разсмѣялся во все горло.
— Милый ты человѣкъ! — воскликнулъ онъ.— Я только что самъ просилъ тебя о помощи, а теперь вотъ что тебе скажу, кто однихъ проситъ, тотъ другимъ самъ даетъ.
Мустафа не понялъ этихъ словъ факира.
— Не понимаешь? — спросилъ его факиръ.— Ну такъ слушай, я тебѣ все разскажу. Я разскажу тебѣ только потому, что душа у тебя простая, нетронутая: умомъ не поймешь, чутьемъ поймешь.
Факиры съ Мустафой подошли къ тѣнистому дереву и сѣли рядкомъ на траву.
— Можно ли человѣка наказывать за куриную вину? — спросилъ Мустафа факира.
Все его горе, вся обида выливалась въ этихъ словахъ. Онъ нѣсколько разъ повторялъ этотъ свой вопросъ, и послѣ каждаго такого вопроса оба факира смѣялись во все горло надъ Мустафой. Тотъ совершенно не понималъ, почему они надъ нимъ смѣются. Его сердце чуяло, что факиры вовсе не желаютъ его обижать, и что они желаютъ ему добра. А коли такъ, такъ что же смѣшного въ его великомъ несчастьи и въ его обидѣ. Мустафа собрался съ духомъ и спросилъ объ этомъ факира.
— Слушай,— отвѣчалъ тотъ.— Ужъ по одному этому твоему слову видно, что ты за человѣкъ. Ты копаться-копаешься, а докопаться не докопаешься. О курицахъ ты рассуждаешь какъ слѣдуетъ, а о людяхъ у тебя и разсужденія нѣтъ. Развѣ въ томъ твоя бѣда, что тебя наказали за куриную вину. Настоящая бѣда твоя въ томъ, что тебя, какъ ни какъ, а наказали, и ты страданіе терпишь.
Слушалъ Мустафа эти рѣчи и ничего въ нихъ не понималъ. Отъ этихъ рѣчей, какъ и отъ рѣчей имама, каша въ его головѣ становилась еще больше, Смотрѣлъ, смотрѣлъ на него факиръ и ясно видѣлъ, что Мустафа ровно ничего не понимаетъ.
— Не понятно? — спрашиваетъ онъ Мустафу.
— Не понятно,— со всей искренностью отвѣчаетъ тотъ
Тогда факиръ заговорилъ съ Мустафой новымъ способомъ.
— Вотъ солнышко свѣтитъ,— такъ началъ онъ свою рѣчь. Скажи мнѣ теперь, Мустафа, для кого же оно свѣтитъ. Для меня и для тебя? Только для меня или только для тебя? Не для насъ ли обоихъ и не для всѣхъ ли людей, какiе только на землѣ живутъ? И кто можетъ сказать, глядя на это солнышко и наслаждаясь его лучами, что оно только мое, только мое, а не чужое. Наслаждайся, пользуйся имъ всякій желающій, кто сколько хочетъ и кому сколько нужно. И свѣтомъ наслаждайся и тепломъ: вѣдь свѣтитъ и грѣетъ солнце не для одного кого нибудь, а для всѣхъ и каждаго. И оно само, и его свѣтъ и его теплота—достоянiе общее. И воздухъ достояніе общее: дыши имъ, кто сколько хочетъ и у кого сколько грудь вмѣщаетъ. И вода въ этой рѣчкѣ, развѣ она чья нибудь? Она тоже, какъ воздухъ. Пей ее, кому сколько нужно и кому сколько хочется. Нѣтъ такого человѣка, которому бы не приходилось ни пить, ни дышать и на солнышкѣ не грѣться и его свѣтомъ не пользоваться, потому что всѣ ужъ люди такъ устроены. Не сами себя они такіми сдѣлали и не потому они родились на свѣтъ, что сами этого желали, а потому, что ихъ другая сила на свѣтъ выперла противъ ихъ собственной воли. Значитъ, коли ты родился такимъ, а не инымъ, такъ кто же тебѣ смѣетъ и можетъ сказать: не дыши, не пей, не грѣйся и свѣтомъ не пользуйся. А если кто и скажетъ такъ, то кто же онъ такой? Да такой же самый звѣрь двуногій какъ и ты самъ, и такого же самаго устройства и той же породы, что и ты. Что онъ, что ты все едино. А коли кто и скажетъ явно нелѣпыя и подлыя слова, такъ кто же эти слова станетъ слушать. Да вѣдь слушаться то и моченьки нѣтъ. «Не дыши» — кто можетъ не дышать. «Не пей» — да кто же можетъ не пить; «не грѣйся», «живи въ темнотѣ» — все это слова,— пустыя слова, а кто ихъ сдуру попробуетъ слушаться, такъ этимъ выворачиваетъ наизнанку и свою собственную и вообще человѣческую природу. А вотъ ее то выворачивать — это и значитъ противъ правды идти. Вывернуть ее можно только тогда, когда перестанешь человѣкомъ быть. Кто больше выворачиваетъ, тотъ меньше начинаетъ на человѣка походить. Что говорилъ я насчетъ питья, то же самое слѣдуетъ сказать и насчетъ ѣды. Если кто мнѣ скажетъ «не ѣшь», развѣ я того послушаю. Ѣда для меня такъ же нужна, какъ и воздухъ, какъ и свѣтъ и тепло. Это понимаешь?
— Это я понимаю,— отвѣчалъ Мустафа. Я… я… я… очень даже ѣсть хочу…
— А то, что необходимо, того и нельзя держать за запорами, да за заставами: нельзя, напримѣръ, свѣтъ не допускать, тепло не допускать, воздухъ не допускать, пищу не допускать. И это ты понимаешь?
— Это я… тоже понимаю,— отвѣчалъ Мустафа.
И правда, понялъ онъ въ эту минуту, что его темная вонючая коморка была просто напросто тоже за заставами, которыя какими то способами отгородили его и отъ воздуха, и отъ свѣта, и отъ тепла, и отъ сытной ѣды, и отъ жизни, похожей на человѣчью. Понялъ онъ, что и ѣду онъ добывалъ весь свой вѣкъ, словно изъ за какой заставы. И каждый день Мустафа поневолѣ долженъ былъ даже радоваться, что есть ему для ѣды хоть на сегодня гнилой чеснокъ или морковь. Понялъ Мустафа, что и, правда, всю жизнь онъ прожилъ какъ бы за заставами. И почуялъ онъ около себя многое множество разныхъ заставъ — и большихъ, и малыхъ, и крупныхъ, и мелкихъ, и онѣ были вездѣ и всюду, и вблизи, и вдали, и днемъ, и ночью, и не только при жизни Мустафы, но еще до его рожденія. Для него — всюду и вездѣ. И не только онѣ были для него одного, но и для всѣхъ такихъ же, какъ онъ, но не для всѣхъ людей, потому что не всѣ люди живутъ за заставами, иные, какъ будто, сами ихъ строятъ. Все это стало Мустафѣ такъ ясно; но не успѣлъ онъ даже опомниться и придти въ себя отъ этой самой ясности, какъ уже снова померкъ свѣтъ въ его темной головѣ.
— На все воля Аллаха,— пробормоталъ онъ, опуская голову…
Лишь только сказалъ Мустафа эти слова, вскочилъ зрячій факиръ на ноги и воскликнулъ:
— Жалкій же ты человѣкъ, жалкій, жалкій, несчастный. И гдѣ же такія люди родятся, которые ничего, ничего не знаютъ, ничего не понимаютъ, а только жмутся да ежатся. Горе, горе такимъ людямъ. Весь свой вѣкъ они такъ и не отличаютъ огурца отъ ананаса. Весь свой вѣкъ они нюхаютъ кизякъ и думаютъ, что это амбра. Да, такъ и должно съ ними быть, потому что словъ правды они не отличаютъ отъ словъ лжи. Они перемѣнили свой умъ на чужой умъ, свои мысли и свои чувства на чужія мысли и чужія чувства. Даже свою совѣсть они перемѣняютъ на чужую совѣсть. И, что всего хуже, они сами не замѣчаютъ этого. Самихъ себя они наизнанку выворачиваютъ, да еще съ чужой помощью. Они сами сдѣлали себя червяками, которые ползутъ по землѣ и какъ будто просятъ, чтобы ихъ не раздавилъ первый прохожій. Если они и придутъ когда нибудь къ самой правдѣ, такъ тотчасъ же въ нее упрутся, и даже не лбомъ, а затылкомъ, и эту самую правду такъ и не отличаютъ отъ навоза. Ихъ тѣсныя каморки построены изъ ихъ слезъ да изъ чужихъ обманныхъ словъ. Ихъ голодная, собачья жизнь потому и голодная, что они думаютъ питаться не своими дѣлами, а чужими словами. Горе такимъ, горе такимъ! На нихъ не благословеніе, а проклятіе Аллаха, потому что Аллаху дороги не нѣкоторые люди, а весь человѣческій родъ!
Мустафу какъ громомъ поразили всѣ эти рѣчи. Его сердце чуяло въ нихъ и гнѣвъ, и упрекъ, и слезы. Что то въ глубинѣ души шевелилось у Мустафы и говорило ему о многомъ, многомъ. Только умъ отказывался и никакъ не могъ понять, о чемъ же собственно идетъ рѣчь и на что негодуетъ святой человѣкъ — факиръ. Оба факира стояли передъ Мустафой гнѣвные, грозные, вдохновленные. А онъ сидѣлъ передъ ними на землѣ, низко, низко опустивъ свою темную, бѣдную голову и думалъ только объ одномъ: какъ бы ему съежиться еще больше, хоть бы провалиться сквозь землю. Факиръ это замѣтилъ и сжалился надъ Мустафой.
— Другъ,— сказалъ онъ болѣе кроткимъ голосомъ,— если ты дѣйствительно хочешь справедливости добиться отъ враговъ правды, то вотъ тебѣ мой совѣтъ: прежде всего не будь темнымъ и глупымъ; во-вторыхъ, не будь слабосильнымъ отъ голода, а въ третьихъ, не будь трусливымъ. Остальное все приложится. Темнота, бѣдность и забитость мѣшаютъ торжеству правды и помогаютъ ея врагамъ.
— Кто же эти враги? — робко спросилъ Мустафа.
— А ты этого не знаешь? — спросилъ факиръ. Вотъ кто они такіе: всѣ слуги затемнѣнія, всѣ слуги обѣдненія, всѣ слуги униженія.
Не успѣлъ Мустафа опомниться, какъ факиры были уже далеко, а онъ остался одинъ подъ тѣнистымъ деревомъ и съ той же самой темнотой и путаницей въ головѣ. Казалось, онѣ стали еще гуще. А солнце свѣтило весело, весело. Виноградинки зеленѣли, распространяя душистый ароматъ. Поля были усыпаны цвѣтами. Желтѣли пашни… А Мустафа установился на нихъ глазами и думалъ:
— А вѣдь… эти пашни и поля — помѣщичьи.
* * *
Два дня спустя послѣ этого, шелъ Мустафа по городской улицѣ, пробирался къ тому мѣсту, гдѣ онъ долженъ былъ встрѣтиться съ женой. Видитъ онъ, что у одного дома стоитъ большая толпа народа. Протолкался Мустафа сквозь толпу, смотритъ, на большомъ дворѣ сидитъ кадій (судья), такой бородатый, мясистый, внушительный и разбираетъ разныя жалобы, и разбираетъ какъ будто очень премудро и обстоятельно. Пришла и Мустафѣ въ голову такая мысль:
— Отчего бы и мнѣ не пожаловаться на своего обидчика.
Выбралъ Мустафа время, подошелъ къ судьѣ и изложилъ передъ нимъ свою жалобу, какъ умѣлъ, краснорѣчиво и со всѣми подробностями. А въ концѣ своего разсказа возопилъ жалобнымъ голосомъ:
— Объясни мнѣ, премудрый кадій, можно ли человѣка наказывать за куриную вину?
Кадій задумчиво наклонилъ свою голову, погладилъ бороду, взялъ трубочку, затянулся, разъ, другой, третій, подумалъ-подумалъ, пристально посмотрѣлъ на Мустафу и сказалъ:
— Это смотря по тому, какая курица и какой человѣкъ.
Послѣ этого онъ сталъ Мустафу разспрашивать: сколько у этого его обидчика, Рустема-паши, десятинъ земли, и сколько коровъ и быковъ, сколько онъ блюдъ за обѣдомъ ѣстъ, и какъ раскрашены чубуки его трубокъ. Обо всемъ этомъ кадій разспрашивалъ долго и обстоятельно, а когда Мустафа отвѣчалъ ему, что онъ кой-чего не знаетъ, кадій снова начиналъ гладить свою длинную бороду, вскидывалъ глазами на Мустафу и говорилъ:
— Вотъ и видно по всему, что ты глупый человѣкъ.
Бѣдный, запуганный Мустафа кряхтѣлъ и ежился подъ разспросами кадія и отвѣчалъ ему все невпопадъ. Наконецъ, кадій окончилъ свои разспросы, велѣлъ себѣ подать новую трубку, опять затянулся разъ, другой, третій и грозно приказалъ Мустафѣ:
— А ну-ка повернись!
Мустафа повернулся.
— А ну-ка еще разъ повернись! — сказалъ кадій.— Что же у тебя локти не заштопаны? — еще болѣе грознымъ голосомъ спросилъ судья.
Мустафа съежился и затрепеталъ.
— Ты, я вижу, человѣкъ глупый, а, кромѣ того, бѣдный, а кромѣ того робкій какъ заяцъ; такіе люди всегда любятъ жаловаться и сваливать свою собственную вину на того, кого они сами же огорчили. А потому уходи-ка ты съ моихъ глазъ долой!
Не успѣлъ Мустафа опомниться, наскочили на него два здоровыхъ гайдука, служители кадія, дали ему хорошаго «раза» въ бокъ, да въ спину, да по загривку. Мустафа благодарилъ Аллаха, что кое-какъ ноги унесъ со двора премудраго кадія. Прибѣжалъ онъ на площадь, на то самое мѣсто, гдѣ долженъ былъ встрѣтиться съ женой. Видитъ онъ еще издали, что Хадиджа уже тамъ. Мустафа подбѣжалъ къ Хадиджѣ и разсказалъ ей, какъ умѣлъ, все что было за эти три дня. Слова факировъ онъ помнилъ, а что они означаютъ, — что-то плохо разумѣлъ. А вотъ слова кадія были ему очень понятны, а, главное, внушительны. Одно только было ясно и Мустафѣ и его женѣ, что къ первой его обидѣ прибавилась еще обида.
Хадиджа разсказала, что искала, искала и не нашла своего сына Гассана, зато одинъ добрый человѣкъ обѣщалъ ей работу на огородѣ по полъ-піастра въ день
— Что же, сказалъ Мустафа, и то хлѣбъ. Иди работать хоть ты. А я тоже гдѣ нибудь попытаю счастья.
Между тѣмъ про себя онъ думалъ въ это время:
— Ужъ на этого-то обидчика я навѣрно управу найду!
Добрые люди научили Мустафу, къ кому надо идти жаловаться на кадія. Лишь только Мустафа распрощался съ женой, сейчасъ же отправился «къ кому слѣдуетъ», разсказалъ о всѣхъ своихъ обидахъ и злоключеніяхъ и получилъ отъ него, какъ тотъ ему объявилъ, «что слѣдуетъ», т. е. по двѣ хорошихъ затрещины.
Послѣ этихъ обидъ Мустафа ужъ вовсе не унимался. Онъ даже не понималъ, что съ нимъ такое творится. Не то, чтобъ онъ смѣлѣе сдѣлался, а просто-напросто сталъ чувствовать, что молчать совершенно не можетъ: разсказываетъ всѣмъ и каждому о своихъ обидахъ. И остановиться не въ силахъ, словно не онъ говоритъ, а самъ языкъ его говоритъ. И въ деревнѣ говоритъ, и дорогой говоритъ, и въ городѣ говорить, и на постояломъ дворѣ говоритъ. И чѣмъ дальше, тѣмъ больше, потому что кто его ни слушаетъ, тотъ только поддакиваетъ: «Такъ, такъ! И у насъ такъ!» Мустафа какъ будто даже и забылъ искать правду. Говорить онъ о неправдѣ да о своихъ обидахъ,— и становится легче на душѣ, потому что эта самая неправда и есть настоящая правда. Но и это совсѣмъ не утѣшаетъ Мустафу. Онъ и жмется и ежится и все таки еще не теряетъ надежды управу найти на обидчиковъ. Но къ какой «управѣ» онъ не придетъ, вездѣ бываетъ съ нимъ одно и то же. Иные даютъ ему на прощанье одну затрещину, а иные двѣ, а то и три. И чѣмъ кто выше по чину и рангу, тѣмъ крѣпче затрещина. Мустафа даже о хлѣбѣ думать пересталъ. На его счастье, хлѣба у него всегда на ѣду хватало, потому что добрые люди въ сухой краюшкѣ или вареной картошкѣ ему не отказывали. Глодалъ Мустафа краюшку и про себя, думалъ: «слава Аллаху, во всемъ воля его!» Этими словами старался Мустафа какъ нибудь утѣшить свою смущенную душу. Онъ ихъ прибавлялъ чуть не къ каждому слову. Онъ словно пробовалъ ими замѣнить ѣду и питье; онъ желалъ такимъ способомъ сдѣлать такъ, что - бы всѣ его несчастья показались ему счастьемъ. Воля Аллаха! Воля Аллаха! А ѣсть, какъ на зло, попрежнему хочется. Спина да пятки отъ побоевъ попрежнему болятъ. А обиды по-прежнему чувствуются. Легче бы было, если бы онъ, Мустафа, всю свою прежнюю жизнь не у себя въ безобидномъ навозѣ прожилъ, а среди людей,— обидчиковъ,— тогда бы онъ, по крайней мѣрѣ, къ ихъ обидамъ съ малолѣтства привыкъ.
И шелъ день за днемъ и мѣсяцъ за мѣсяцемъ. И съ каждымъ днемъ Мустафа все яснѣе и больнѣе на своихъ бокахъ чувствовалъ, что и вправду онъ глупый и темный, бѣдный и даже нищій, запуганный и придавленный человѣкъ. Такимъ людямъ только одно и остается: не жить, а мыкаться. Валяться подъ чужими колесами, чужимъ колотушкамъ, въ родѣ какъ мясной наковальней служить. И порою невтерпежъ становилось Мустафѣ. Забирался онъ куда-нибудь въ темный уголъ, подальше отъ людей, садился на землю, обхватывалъ свою бритую голову руками, опускалъ ее къ себѣ на колѣни и принимался выть:
— О-о, ой-о, ой! О-о-ой-ой! В-во-всемъ, в-в-во-всемъ о-о-ой воля Аллаха.
Но вотъ что было особенно тяжело; выть онъ завывалъ, да только въ-сухую. Слезы никакъ не шли изъ его глазъ. И такъ ему иногда хотѣлось поплакать, что онъ даже самъ себя щипалъ и царапалъ.
И вотъ, однажды, не зная куда дѣться отъ такого душевнаго изнеможенія, пошелъ онъ въ духанъ и сталъ горячо молить духанщика, чтобы тотъ повѣрилъ ему вина въ долгъ. Онъ и просилъ, и молилъ о винѣ, словно о какой то великой милости.
— Да вѣдь ты не френги,— говорилъ духанщикъ.— Пить вино правовѣрнымъ не полагается. Въ мой духанъ только иностранцы матросы заходятъ.
Духанщикъ, не смотря на всѣ просьбы, не далъ вина Мустафѣ.
И въ это самое время новая мысль пришла въ голову Мустафѣ. Отправился онъ бродить на морской берегъ, къ тѣмъ мѣстамъ, гдѣ обыкновенно высаживались пріѣзжіе матросы, и сталъ высматривать, не высадятся ли на берегъ какіе-нибудь иностранцы. На его счастье въ это самое время подплывала къ пристани большая лодка съ англійскаго корабля, а въ этой лодкѣ сидѣло, распѣвая пѣсни, человѣкъ двѣнадцать матросовъ. Лишь только матросы высадились изъ лодки, тотчасъ же, какь водится, отправились всей гурьбою въ духанъ. За ними, словно крадучись, пошелъ и Мустафа. Матросы разсѣялись около духана. Попробовали вина и водки. Мустафа подошелъ къ одному матросу и сталъ всячески ему показывать и доказывать, что я ему страшно хочется какого-нибудь вина. Духанщикъ такъ и этакъ пробуетъ отогнать куда-нибудь Мустафу, но тотъ уперся. Да и матросы тутъ же смакуютъ вино, и къ тому же ноютъ веселыя пѣсни. Словно они то и есть самые веселые и счастливые люди на землѣ. Духанщикъ говорилъ матросамъ на ломаномъ англійскомъ языкѣ, указывая на Мустафу:
— Гоните этого нищаго въ шею! Этимъ вы удружите Аллаху,— спасете правовѣрнаго отъ лишняго грѣха,— винопитія!
Лишь только матросы услышали эти слова духанщика, сейчасъ же пустились на перегонку угощать Мустафу виномъ. Тотъ выпилъ одинъ стаканъ съ величайшимъ удовольствіемъ. Не успѣлъ онъ выпить перваго стакана, какъ къ нему уже подносили второй, а тамъ третій, а тамъ и четвертый. Мустафѣ чуть не силой наливали вино прямо въ ротъ, и при этомъ смѣялись надъ нимъ во все горло. Мустафа такъ и этакъ пробовалъ было отмахиваться и отнѣкиваться. Не тутъ то было. Черезъ десять минутъ Мустафа уже совсѣмъ пьяный лежалъ гдѣ то подъ столомъ рядомъ съ такимъ же пьянымъ матросомъ. Онъ ничего не слышалъ, ничего не видѣлъ, ничего не чувствовалъ, ничего не понималъ. Онъ не помнилъ, какъ солнце закатилось за море, и какъ настала ночь, и какъ дюжій духанщикъ схватилъ его за шиворотъ, выволокъ, словно падаль, на улицу и бросилъ тамъ поперекъ дороги, носомъ прямо въ жидкую грязь. Не помнилъ Мустафа, какъ его шпыняли и толкали, и били со всего размаху кнутомъ по спинѣ и по головѣ прохожіе и проѣзжіе, и какъ добрый человѣкъ какой то смилостивился надъ нимъ, пьянымъ Мустафой, схватилъ его за ноги и поволокъ со средины улицы подъ навѣсъ сосѣдняго дома. Не чувствовалъ Мустафа, какъ задѣваетъ онъ длиннымъ турецкимъ носомъ о подсохшую уличную грязь, и какъ кровь у него изъ носа течетъ да течетъ на мостовую. Сердобольный человѣкъ положилъ безчувственнаго Мустафу около стѣны. Такъ и нашли его заптіи (полицейскіе), и, какъ водится, поволокли въ турецкую кутузку, и, какъ тоже водится, по дорогѣ намяли кулаками и голову, и грудь, и бока, и спину.
Началъ приходить въ себя Мустафа только рано утромъ, и принялся бормотать пьянымъ голосомъ:
— В-в-в-воля… А-л-л-л-л-аха!.. В-в-в-о-о-оля… А-л-л-л-аха…
Долго ли такъ бормоталъ Мустафа,— неизвѣстно. Во всякомъ случаѣ черезъ нѣсколько времени онъ принялся все громче и громче восклицать эти же самыя слова. Наконецъ онъ сталъ ихъ кричать благимъ матомъ. Ему казалось, что такъ необходимо сдѣлать для того, чтобы самъ Аллахъ услышалъ ихъ, сидя у себя высоко-высоко на небѣ. На неистовые крики Мустафы прибѣжали въ кутузку полицейскіе и съ большимъ трудомъ угомонили его опять кулаками. Замолчалъ Мустафа, занявшись растираніемъ избитыхъ и помятыхъ боковъ. Въ головѣ его становилось, съ теченіемъ времени, какъ будто, немножко яснѣе. Но по-прежнему густой туманъ застилалъ всю его душу, носился, переливался, становился то гуще, то рѣже. И въ его просвѣтахъ Мустафа, какъ будто, что то видѣлъ, а въ это же самое время, какъ будто, что то слышалъ. То онъ видѣлъ свой огородъ, по которому бѣгаютъ огромными-огромными стаями все черныя курицы, только черныя. То вмѣсто нихъ показывались какіе то люди, не то имамы, не то полицейскіе. Имамы походили на полицейскихъ, а тѣ были вродѣ какъ самъ султанъ. То отовсюду изъ тумана протягивались къ Мустафѣ чьи то руки, и у всѣхъ у нихъ пальцы были разставлены, и всѣ они словно вотъ-вотъ собирались схватить и ущипнуть Мустафу, и придавить его, и придушить. За этими сотнями когтистыхъ рукъ, то бѣлыхъ, нѣжныхъ и выхоленныхъ, словно у Рустема-паши и у кадія, то грязныхъ и мозолистыхъ, словно у ихъ слугъ покорныхъ, видѣлъ Мустафа какого то жирнаго-жирнаго, огромнаго человѣка. А вокругъ него видитъ онъ цѣлую толпу какихъ то людишекъ тощихъ, претощихъ, похожихъ на костяки, обтянутые человѣческой кожей, изможденныхъ да изморенныхъ, да измученныхъ. Жирный человѣкъ ничего не дѣлаетъ и даже не шевелится, а только сидитъ и пыхтитъ. Пыхтитъ и кушаетъ одно кушанье слаще другого. А тощіе подносятъ ему да подносятъ все новыя и новыя кушанья. А онъ все кушаетъ да кушаетъ. А ему несутъ и еще и еще. А онъ по-прежнему только кушаетъ. И надоѣло, наконецъ, Мустафѣ смотрѣть на этого ненасытнаго обжору. Не выдержалъ Мустафа. И вдругъ пришли ему на память тѣ самыя слова, которыя онъ когда-то слышалъ отъ факира. И онъ во всю глотку закричалъ ихъ:
— Горе такимъ, горе такимъ! На нихъ не благословеніе, а проклятіе Аллаха, потому что Аллаху дороги не нѣкоторые люди, а весь человѣческій родъ!
Лишь только онъ произнесъ эти слова, вдругъ отворилась дверь его каморки, и въ ту же минуту вторглась въ нее цѣлая толпа заптіевъ, а съ ними какой-то бородатый и сѣдовласый человѣкъ, кажется тотъ самый имамъ, котораго когда-то Мустафа слушалъ въ мечети. И правда, то былъ никто иной, какъ имамъ, приходилъ случайно въ этотъ день рано утромъ къ начальнику заптіевъ, просить какой то кулачной помощи въ дѣлахъ вѣры. Имамъ издали услышалъ крики Мустафы, поднялъ руки къ небу и воскликнулъ, выразивъ величайшій ужасъ на лицѣ и показавъ перстомъ на кутузку:
— Тамъ есть люди, которые изрыгаютъ величайшую хулу на Аллаха! И кто смѣетъ говорить, что Аллаху дороги не нѣкоторые люди, а весь человѣческій родъ. Неисповѣдимы пути Аллаха! Онъ зналъ лучше насъ, кому и сколько давать: иному груды золота и серебра, а иному кучи навоза.
— Кто смѣетъ говорить, что Аллахъ такъ дѣлаетъ не по справедливости?
— Это пьяный вонъ тамъ за стѣною кричитъ спросонокъ,— сказалъ имаму одинъ изъ заптіевъ, который давнымъ-давно привыкъ слушать еще и не такія хулы.
— Я слуга Аллаха и блюститель Ислама и Корана. Вы слуги закона и руки, глаза и уши султана. А потому подите и возьмите этого человѣка и тотчасъ же ведите предъ лицо нашего кадія. Пусть онъ сдѣлаетъ съ нимъ именно такъ, какъ повелѣваютъ дѣлать законъ и мудрость.
И схватили заптіи Мустафу и поволокли его опять на судъ кадіевъ. Но прежде, чѣмъ вести его на судъ мудраго судьи, приволокли заптіи еще непротрезвившагося Мустафу къ своему начальнику, и тотъ принялся его допрашивать и разспрашивать. Ударилъ его разъ и сказалъ:
— Это во имя Аллаха!
Ударилъ его другой разъ и прибавилъ:
— Такъ повелѣваетъ Исламъ и Коранъ!
Ударилъ и третій разъ и сказалъ:
— Такъ велитъ дѣлать повелитель правовѣрныхъ султанъ!
Наконецъ ударилъ со всего размаха еще три раза и внушительно объявилъ:
— А вотъ это отъ меня прибавка!
— За что же, и почему ты меня бьешь? — взмолился Мустафа, у котораго сталъ совсѣмъ проходить хмѣль.
— По чему я бью. По спинѣ! А зачѣмъ бью и по какой причинѣ? А затѣмъ что я слуга правды! Знаю, знаю самые вѣрные пути къ ней! Правда теперь скрыта въ твоей душѣ,а ты вотъ, такой-сякой, подѣлиться со мною не хочешь. Ну такъ я къ правдѣ дорогу и безъ тебя найду. Говори, кто тебя подучалъ?
— Что подучалъ? — спросилъ Мустафа, въ недоумѣніи.
Кто тебя подучалъ изрыгать хулу па Аллаха?Великъ Аллахъ, я и не изрыгалъ на него никакой хулы! — воскликнулъ въ недоумѣніи Мустафа.
— Кто тебя подучалъ? — повторилъ еще болѣе грознымъ голосомъ начальникъ заптіевъ.— Какіе такіе внутренніе или внѣшніе враги? Отъ кого ты этихъ бредней наслушался? Отъ проходимцевъ факировъ, бабидской ереси? Или отъ иностранцевъ матросовъ, гяуровъ изъ гяуровъ, у которыхъ нѣтъ ни Аллаха, ни совѣсти? Или твои родители были изъ евреевъ, нѣмцевъ, или какихъ другихъ неблагонадежныхъ инородцевъ?
Мустафа слушалъ и молчалъ. Онъ самъ не помнилъ, что онъ собственно кричалъ съ просонокъ. Онъ даже не понималъ, что такое съ нимъ творится. Ясно было только одно что правду то ищетъ не онъ, Мустафа, котораго бьютъ, а заптіи, которые бьютъ; и что правда то не гдѣ то на сторонѣ, а тутъ же рядомъ. Мустафа съежился въ три погибели и, не зная, что отвѣчать строгому начальнику заптіевъ, бухнулся со всего размаху передъ нимъ на колѣни, поклонился ему до земли и завопилъ не своимъ голосомъ:
— Смилуйся, пресвѣтлый господинъ, и растолкуй мнѣ темному человѣку, можно ли наказывать человѣка за куриную вину?!
На этотъ разъ совершенно не понялъ такихъ словъ, въ свою очередь, и начальникъ заптіевъ. Чтобы прояснить затуманенный разумъ Мустафы, да за одно и свой собственный вскочилъ начальникъ заптіевъ со своего сидѣнья, подбѣжалъ къ Мустафѣ и со всего размаху треснулъ его по головѣ.
— Я же тебѣ говорилъ, каналья ты этакая, что я слуга правды-истины! Да еще не простой, а казенной, государственной.
Мустафа отъ его удара грохнулся о землю. Подбѣжали на помощь къ своему начальнику другіе заптіи и, въ свою очередь, прибавили Мустафѣ, ради добыванія правды. Онъ былъ наполовину въ безпамятствѣ, когда его повели на судъ кадія.
Лишь только Мустафа явился и всталъ предъ лицомъ сѣдовласаго стража закона, выступилъ противъ него одинъ изъ заптіевъ и сталъ обвинять Мустафу въ величайшихъ преступленiяхъ.
— Этотъ человѣкъ,— сказалъ заптій,— величайшій престуникъ! Онъ совершилъ преступленіе и противъ закона, и противъ султана, и противъ Корана. Противъ закона онъ провинился тѣмъ, что нарушилъ премудрый законъ, по которому вѣрноподданнымъ правовѣрнымъ отнюдь не разрѣшается спать поперекъ улицы. Этотъ человѣкъ оскорбилъ повелителя правовѣрныхъ и султана, потому что премудрый законъ подписанъ султаномъ и сочиненъ по его премудрому повелѣнiю. Этотъ человѣкъ совершилъ противъ Корана цѣлыхъ два преступленія: во-первыхъ, онъ пилъ вино, а Коранъ запрещаетъ пить вино. А во-вторыхъ, онъ изрыгалъ хулу на Аллаха. Такъ говоритъ нашъ святой человѣкъ, имамъ.
— Что ты на это скажешь? — спросилъ Мустафу судья.
— Великъ Аллахъ и да будетъ благословенно имя Его! — воскликнулъ Мустафа дрожащимъ голосомъ.— Да будетъ хвала Аллаху!
Мустафа, какъ всегда, плохо понималъ, что происходитъ вокругъ него. Онъ въ это время не столько думалъ головою, сколько чувствовалъ боль во всѣхъ костяхъ. Онъ слышалъ страшныя и великія слова: «законъ», «султанъ», «коранъ», и передъ каждымъ этимъ словомъ и сжимался и съеживался, словно заяцъ, котораго стараются проглотить три огромныхъ волка. И чѣмъ же онъ былъ не заяцъ, и даже еще хуже зайца. На него надвигалась, въ видѣ этихъ великихъ и грозныхъ словъ, что-то большое, большое,— грозное, грозное. И вотъ онъ съежился, приложилъ руки къ груди, зажмурилъ отъ страха глаза и ждетъ — вотъ-вотъ эти три огромныхъ волка его слопаютъ.
— Да… бу… будетъ… во… воля… Аллаха… — запинаясь, бормоталъ Мустафа.— Султанъ… законъ… и… Коранъ… Дай Богъ имъ всѣмъ… добраго здоровья… И… я… я… не о томъ говорю… я… я… ни… никакъ могу… не… могу… понять… можно ли человѣка гнать и преслѣдовать за куриную вину.Что онъ говоритъ? — спросилъ кадій.
— У него есть еще одинъ великій грѣхъ на душѣ, еще одно великое преступленіе. Онъ вовсе не понимаетъ, что значитъ законъ. Онъ даже не знаетъ, что такое султанъ. Онъ даже знать не хочетъ, что такое Коранъ.
— Знаешь ли ты, что такое законъ? — спросилъ Мустафу кадiй.
— Н-н-нѣтъ… не знаю… — отвѣтилъ Мустафа.
— Ну такъ вотъ, смотри!
— А что такое султанъ, ты знаешь? — спросилъ Мустафу заптiй.
— Н-н-н-ни-никогда не видалъ… — отвѣчалъ Мустафа, дрожа всѣмъ тѣломъ.
— Ну такъ вотъ смотри! — воскликнулъ заптiй.— Смотри на меня! Меня видишь? Твой султанъ — это я.
— Какъ, ты не желаешь знать, что такое Коранъ? — воскликнулъ имамъ грознымъ голосомъ.
— Я человѣкъ неграмотный,— пробормоталъ Мустафа.
— Я тебѣ Коранъ. Меня видишь? Коранъ — это я.
Мустафа смотрѣлъ на всѣхъ съ великимъ недоумѣнiемъ.
— Да что съ нимъ долго разговаривать! — воскликнулъ кадiй. Онъ, кажется, вовсе не желаетъ вѣрить нашимъ словамъ. Дайте ему, заптiи сто палокъ. Тогда увѣруетъ.
* * *
За дорогую цѣну досталась Мустафѣ «настоящая правда». Зато онъ отлично понялъ, что значатъ настоящiе слуги правды, которые хранятъ и сторожатъ ее, какъ слѣдуетъ. И вспомнилъ Мустафа слова имама, который ему сказалъ когда то, «что весь мiръ — лѣстница, а въ этой лѣстницѣ много ступенекъ и на каждой ступенькѣ есть свои люди, а для каждой ступеньки есть своя правда. Теперь понялъ Мустафа, что означаютъ всѣ эти слова, если перевести ихъ съ возвышеннаго языка на человѣческiй. Но вѣдь ему тогда имамъ сказалъ еще кое-что. Онъ сказалъ, что «надъ всѣми этими правдами есть еще правда». Мустафа былъ человѣкъ восточный и, какъ водится упрямый. Такого человѣка раскачивать трудно, но если ужъ онъ раскачался, такъ пойдетъ во-всю и тогда ужъ его не остановить. Въ голову Мустафы вдолбили заптiи одну высокую мысль. И вдолбили крѣпко-накрѣпко.
— Я таскался по разнымъ ступенькамъ и на каждой ступенькѣ принималъ разныя колотушки; довольно теперь ради ихъ таскаться. Пойду напрямикъ къ самымъ что ни на есть источникамъ всякой правды. Умру да пойду! Дойду, не дойду,— все равно пойду!
Сказалъ онъ было объ этомъ одному нищему, своему новому пріятелю, такому же бѣдняку-несчастливцу, какъ и онъ самъ.
— Что ты, что ты! — съ великимъ испугомъ воскликнулъ тотъ.— Молчи, молчи, а то тебѣ еще всыпятъ!
Мустафа замолчалъ, а про себя все таки думалъ думу:
—А вотъ же я пойду. А вотъ же я пойду.
Отлежался онъ кое-какъ послѣ палочныхъ ударовъ и потащился пѣшкомъ по направленію къ Константинополю, въ тотъ самый городъ, гдѣ всякая правда живетъ и гдѣ около правды раки зимуютъ. Шелъ онъ шелъ, долго шелъ. Сколько именно — неизвѣстно. Наконецъ пришелъ онъ въ большой анатолійскій городъ,— тотъ самый, гдѣ самъ султанъ и его самые высокіе сановники иногда лѣтніе мѣсяцы проводятъ.
— Слава Богу! — подумалъ Мустафа.— Если повелитель правовѣрныхъ теперь здѣсь находится, то мнѣ къ правдѣ идти ближе. На то воля Аллаха, что не только я къ правдѣ пошелъ, а и она сама ко мнѣ придвинулась.
И правда, въ это самое время султанъ находился какъ разъ въ этомъ самомъ городѣ, и всѣ его три тысячи женъ и наложницъ вмѣстѣ съ нимъ, и всѣ сановники тоже, и вся дворня, и всѣ тѣ, которые отъ султана да отъ сановниковъ и отъ всей этой дворни кормятся. Отъ такого нашествія стало въ большомъ городѣ раза въ два больше народа, чѣмъ было до пріѣзда султана. Суетятся люди, какъ будто дѣйствуютъ. Со всѣхъ сторонъ подводы ѣдутъ,— везутъ на нихъ всякія яства и добро для прокормленія самого султана и всѣхъ, кто около него грѣется. И днемъ везутъ, и ночью везутъ. И на рукахъ несутъ, и на спинахъ несутъ; и мужчины, и женщины, и дѣти, и старики,— и все это словно въ яму сыплется и пропадаетъ тамъ безслѣдно. Усталый, измученный пришелъ Мустафа въ городъ. Ноги болятъ, руки болятъ, спина болитъ, голова трещитъ; отъ разныхъ мытарствъ какъ будто ясности въ головѣ не прибавилось; больше года уже Мустафа мыкался, послѣ того какъ распрощался со своимъ огородомъ, и за такое короткое время страданій понялъ, какъ будто, лишь одну истину,— что копаться въ огородномъ навозѣ, иной разъ, куда слаще и пріятнѣе, чѣмъ имѣть дѣло съ навозомъ жизни человѣческой.
— Охъ,— думаетъ Мустафа,— кто-то меня защититъ, кто оборонитъ меня отъ обидчиковъ? Кто погладитъ мои наболѣвшія плечи. Кто утѣшитъ душу измученную?
И вдругъ видитъ Мустафа, идетъ по улицѣ солдатъ. Солдатъ рослый, красивый, прямой, грудь колесомъ, руки по швамъ, смотритъ весело, ноги словно по рисунку откидываетъ,— просто заглядѣнье, а не солдатъ. И мундиръ на немъ султановской гвардіи,— значитъ, онъ изъ породы султановыхъ тѣлохранителей. На этого солдата даже народъ заглядывается. Присмотрѣлся къ нему и Мустафа. Смотритъ и видитъ въ немъ, какъ будто, что-то знакомое. Присмотрѣлся еще пристальнѣе. И вправду, этотъ солдатъ — человѣкъ знакомый. И не только знакомый, но и близкій. И даже очень близкій. Онъ кость отъ кости и плоть отъ плоти его.
— Надиръ, Надиръ, сынъ мой Надиръ! — закричалъ Мустафа не своимъ голосомъ.
Солдатъ остановился, повернулся налѣво-кругомъ, по всѣмъ правиламъ, какъ гвардейцы поворачиваются, посмотрѣлъ на нищаго старика, который его имя выкрикнулъ, и шагомъ-маршъ пошелъ по всѣмъ правиламъ, направляясь къ старику-нищему. Мустафа отъ радости выговорить слова не можетъ. Солдатъ смотритъ весело, словно на парадѣ. Повелъ онъ Мустафу въ сосѣдній караванъ-сарай (гостиницу), спросилъ шашлыку да кофе, и еще какого-то угощенья. Мустафа чуть не плачетъ и своего сына разспрашиваетъ, какъ онъ жилъ да какъ поживалъ. И солдатъ ему отвѣчаетъ съ радостью, «здравія, молъ, желаю».
— Хорошо-ли тебѣ жилось, мой сынъ? — спрашиваетъ его Мустафа.
— Точно такъ! — отвѣчаетъ ему Надиръ.
— Не пришлось-ли тебѣ терпѣть страданія? — спрашиваетъ Мустафа.
— Никакъ нѣтъ-съ! — отвѣчаетъ Надиръ.
Сталъ Мустафа Надиру о своихъ несчастьяхъ разсказывать. Надиръ молчитъ и все слушаетъ. И лицо у него въ это время, какъ будто, никакихъ чувствъ не выражаетъ.
— Несчастный я человѣкъ! — воскликнулъ, наконецъ, Мустафа.
— Точно такъ! — сказалъ ему на это Надиръ.
— Помоги мнѣ старому и несчастному,— сталъ просить снова Мустафа.
— Радъ стараться! — отвѣчалъ Надиръ.
— Да и что же ты мнѣ говоришь все такими военными словами? — спросилъ, наконецъ, Мустафа, замѣтивъ, какіе разговоры ведетъ съ нимъ его сынъ послѣ такой долгой разлуки. Или ты больше никакихъ другихъ словъ не знаешь?
— Не могу знать! — отвѣчалъ Надиръ.
— Надиръ, сынъ мой, да въ своемъ ли ты умѣ?
— Точно такъ-съ! — отвѣчаетъ Надиръ.
Сталъ Мустафа еще больше прежняго молить сына о томъ, чтобы тотъ ему помогъ въ его несчастьи, и какъ нибудь пособилъ до источниковъ правды дойти. Долго онъ съ нимъ разговаривалъ и разспрашивалъ о томъ, какъ бы это сдѣлать поудобнѣе. Но изъ этихъ вопросовъ и разспросовъ выходило не больно-то много толку. Надиръ и знать не зналъ, и вѣдать не вѣдалъ даже самаго слова «правды». Это слово, по правиламъ султановой гвардіи, всѣ тѣлохранители должны были «забыть крѣпко-на-крѣпко». Мустафа говорилъ это самое слово, а Надиръ въ это самое время всѣми пальцами уши себѣ затыкаетъ, чтобы строжайшаго приказа своего начальства даже заочно не ослушаться. Такъ отецъ отъ сына ничего и не добился. Узналъ только, какъ и гдѣ и въ какое время можно увидать сына.
— А если я къ тебѣ приду, когда ты на караулѣ стоишь? — спросилъ Мустафа.
— Пришибу,— отвѣчалъ Надиръ.
— А если я тебя не послушаю и останусь?
— Пристрѣлю,— объяснилъ Надиръ.
— А если твоя сыновняя пуля да взять меня старика-отца не захочетъ?
— Приколю,— подтвердилъ Надиръ.
Посмотрѣлъ на своего сына Мустафа, и закапали горькія, горькія и горючія слезы по его лицу. Смотрѣлъ онъ на красиваго, статнаго солдата и своимъ глазамъ не вѣрилъ. Кто такой передъ нимъ сидитъ. Это сынъ его, или не сынъ. Родичъ, или посторонній человѣкъ. Или это варваръ какой, который никогда объ Аллахѣ не слышалъ. Или это просто-напросто машинка для убиванія людей. Гдѣ ужъ съ такимъ говорить о правдѣ. Махнулъ Мустафа рукой на солдата, взялъ свою клюку и побрелъ куда глаза глядятъ, низко опустивъ голову.
— Воля Аллаха, воля Аллаха! Да благословенно имя Его!..
* * *
Прошло дня три. Отдышался Мустафа, опомнился. Опомнился и рѣшилъ, что коли ужъ взялся, такъ надо до конца идти. Пришелъ онъ на площадь. Видитъ, на этой площади стоитъ огромное и красивое зданіе, со всѣхъ сторонъ окруженное высокою, зубчатою стѣною. Рядомъ съ этимъ большимъ зданіемъ, за тою же каменной стѣною, видны два другихъ зданія, тоже очень красивыхъ, только поменьше. Входы и выходы раскрашены и разукрашены. Повсюду на солнцѣ такъ и блеститъ золотая и серебрянная краска. За ограду ведутъ большія бронзовыя ворота, а у воротъ солдаты ходятъ, стерегутъ всѣ входы и выходы. Передъ воротами возвышеніе, а на этомъ возвышеніи что-то такое странное и невиданное. На одномъ его углу высокая полѣнница дровъ, а изъ нея торчитъ желѣзный столбъ. На другомъ углу висѣлица. На третьемъ углу плаха, а на ней топоръ лежитъ. А на четвертомъ углу, на томъ самомъ, который ближе всего ко дворцу приходится, торчитъ высокій, превысокій, острый-преострый рожонъ, попросту сказать, колъ. Около этого возвышенія народъ толпится, разсматриваетъ и разспрашиваетъ, что все это значитъ. Караульные народъ отгоняютъ, чтобы не очень напиралъ. Подошелъ и Мустафа къ возвышенію и сталъ разспрашивать, что это такое.
— Кто въ этомъ большомъ разукрашенномъ зданіи живетъ? — спросилъ онъ.
— Повелитель правовѣрныхъ, владыка многихъ странъ, тѣнь Аллаха на землѣ,— султанъ Абдулъ,— отвѣчаютъ Мустафѣ.
— А въ томъ зданіи, которое немного поменьше и вправо отъ этого?
— То дворецъ великаго муфтія, да будетъ благословенно имя его!
— А его имя какое? — спросилъ Мустафа.
— Абдулъ имя его. Онъ верховный толкователь Корана. Глава вѣры, „Шейхъ-уль-Исламъ“, источникъ свѣта, первый слуга Аллаха.
— А въ томъ домѣ, который лѣвѣе султанова дворца, тамъ кто живетъ? — спросилъ Мустафа.
— Великій визирь Абдулъ, охрана и опора закона, воплощеніе справедливости на землѣ.
— А это что же такое на этомъ возвышеніи? — продолжаетъ разспрашивать Мустафа.
— А это тоже охраны и опоры. Веревка — это «вервіе правосудія»; топоръ — это «топоръ правосудія», а рожонъ, это тоже «рожонъ правосудія». Видишь, что тамъ на доскѣ написано.
— Я неграмотный,— сказалъ Мустафа.
— Тамъ написано, что если кто пойдетъ противъ закона, тому голову долой. А кто пойдетъ противъ султана — того на висѣлицу. А кто противъ Ислама и Корана прегрѣшитъ, того на огненный костеръ. А кто противъ всѣхъ трехъ осмѣлится,— того на колъ: пусть чувствуетъ.
Неизвѣстно почему отъ этихъ словъ говорившаго у стараго Мустафы, смирнаго изъ смирныхъ, тихаго изъ тихихъ, побѣжали даже мурашки по тѣлу.