ГЛАВА ПЕРВАЯ

Детство. — Встреча с Янсеном. — За жемчугом. — Красота подводного мира. — Богатый улов. — Осьминог. — Охота на акул.

Я РОДИЛСЯ в Париже в 1844 году. Когда мне было около десяти лет, мать моя, поссорившись с отцом, уехала в Швейцарию. Там и прошли мое детство и юность.

Когда мне было 19 лет, я получил от отца письмо с предложением вернуться во Францию и поступить на военную службу. Мать решительно воспротивилась этому. Я уступил желаниям матери и остался с ней в Швейцарии. Мать много говорила о моей будущности и советовала мне поехать на Восток. Она думала, что такое путешествие будет мне полезно.

Вскоре я, получив от матери деньги, отправился в Египет, в Каир. Отсюда я собирался проехать и дальше, во французские владения на востоке Азии. В Каире я пробыл всего несколько дней и отправился в Сингапур.

Через несколько дней по приезде в Сингапур я познакомился с одним голландцем, Петером Янсеном, который занимался ловлей жемчуга. Это было в 1863 году. Мы скоро подружились с ним. Янсен рассказал мне, что у него в Батавии есть небольшая шхуна, вместимостью в 40 тонн. На этой шхуне он обычно и отправлялся в поездки за жемчугом. Шхуна эта называлась «Вейелланд».

— И теперь, — сказал Янсен, — я собираюсь поехать в некоторые места. Около южной части Новой Гвинеи много жемчуга. Но у меня не хватает денег на расходы по поездке.

Я понял этот намек и предложил Янсену войти с ним в компанию. Тот сразу согласился, и мы тотчас же приступили к необходимым приготовлениям.

Свои деньги я отдал капитану Янсену. Мы условились, что я буду иметь свою долю в барышах от поездки.

— Не будем заключать условия здесь, — сказал мне Янсен. — Мы сделаем все это в Батавии.

По приезде в Батавию мы заключили условие и занялись снаряжением судна в плавание. Затем мы наняли на островах голландского архипелага сорок опытных малайцев, которые должны были ехать с нами. Янсен выбирал людей с большой осторожностью и требовал, чтобы каждый выказал на деле свои способности. Он устроил им даже нечто вроде экзамена, заставляя нырять и возможно долго оставаться под водой. Один из малайцев был назначен как бы надсмотрщиком над остальными.

Заниматься добыванием жемчуга — дело нелегкое и не под силу непривычному человеку. Приходится нырять на большую глубину, долго оставаться под водой. Поэтому-то Янсен и предпочитал малайцев. Они исстари занимаются ловлей жемчуга, а живя на берегу моря, привыкли к воде. Некоторые из ловцов жемчуга могут оставаться под водой такое продолжительное время, в которое неопытный человек давно бы успел задохнуться. Однако и на сильного и выносливого человека это опасное ремесло оказывает гибельное влияние. Редко доживает до старости ловец жемчуга: если он не попадет на зубы акуле, то это постоянное нырянье на большую глубину само по себе подрывает его здоровье. Вот поэтому-то Янсен и выбирал людей так внимательно: ему были нужны здоровые и сильные ловцы.

Наконец, все было готово, и мы двинулись в путь. Нас было на шхуне 44 человека и кроме того прекрасная собака, принадлежавшая Янсену.

Морского дела я не знал совсем, но капитан Янсен так усердно занимался со мной, что я скоро приобрел много необходимых и полезных сведений. Через некоторое время я вполне овладел несложным искусством управления нашей небольшой шхуной.

Мы проплыли мимо многих тропических островов. Около одного из них мы остановились и запаслись свежей провизией — плодами, овощами, птицей. Затем мы направились к берегам Новой Гвинеи.

Около месяца провели мы в плавании, прежде чем достигли тех мест, где, по мнению Янсена, можно было найти жемчужные раковины. Мы бросили якорь и принялись за работу.

Поездки на ловлю и возвращение на шхуну зависели, понятно, от погоды и времени прилива и отлива. Впереди всех выезжал всегда сам Янсен на вельботе. За ним следовала небольшая флотилия маленьких лодочек с малайцами. В каждой лодке помещалось от четырех до шести малайцев. Лодок у нас было до полудюжины.

Янсен пристально всматривался в прозрачную воду. Когда он находил подходящее место для ловли, он делал знак остановиться. Малайцы бросались из своих лодок в воду. Но ныряли не все, — в каждой лодке всегда оставался один человек. Малайцы ныряли, понятно, голыми. Единственное, что оставалось при них, — это маленький нож в ножнах, висевший на поясе. Глубина воды обыкновенно не превышала 4–5 метров, но иногда достигала 15 метров и более.

Опустившись на дно, малаец ощупью искал там раковины. Как только он находил их несколько штук, он возвращался на поверхность воды. Раковины он или держал в левой руке, прижав их к груди, или клал в маленький мешочек, подвешенный на поясе. Правая рука малайца оставалась свободной. Обыкновенно малаец оставался под водой не более минуты. Минут пятнадцать он отдыхал в лодке, а потом снова нырял.

Каждый малаец складывал найденные им раковины в отдельную кучку. Кучки эти не путались, так что каждый всегда мог указать на свою.

Дно моря было покрыто прекрасной растительностью. Самые разнообразные водоросли вздымались кверху, тянулись над дном, расстилались роскошным ковром. Кораллы образовывали нечто вроде разноцветных зарослей — желтых, белых, красных, почти черных. На камнях и скалах, то тут, то там виднелись разнообразные полипы-актинии. Красные, розовые, желтые, фиолетовые, оранжевые — они, словно ярко-раскрашенные венчики цветов, мелькали в полумгле морской глуби. Среди водорослей и кораллов шныряли рыбки, оживлявшие эти подводные леса и луга. Красивы были кораллы и актинии, но только — в воде. Стоило вытащить из воды кусочек колонии кораллов, и прекрасные краски блекли.

На ловлю отправлялись во время отлива, а как только начинался прилив, возвращались на корабль. Иногда ловцы заплывали довольно далеко от корабля, один раз они отъехали на 10 километров. Если море начинало бушевать и лодки не в состоянии были возвратиться к кораблю, они подплывали к вельботу Янсена. Малайцы перелезали в вельбот, а лодки привязывались к его корме. Вы, может быть, спросите, что делал во время этих поездок я? Я почти всегда оставался на корабле один, с собакой Янсена. На мне лежала важная обязанность — я вел счет раковин, добытых каждым ловцом. Это было необходимо для расчета с малайцами.

Каждая поездка длилась часов около шести. По возвращении на шхуну малайцы сдавали мне раковины, по 20–40 штук каждый. Я раскладывал их длинными рядами на палубе и оставлял так на всю ночь. На следующий день я очищал их, а затем открывал крепким ножом. Не в каждой раковине я находил жемчужины. Случалось иногда, что откроешь сотню раковин, одну за другою, и все — без жемчуга. Жемчужина обыкновенно скрывается под мясистой складкой тела моллюска — жителя раковины. Она ведь не что иное, как слои перламутра, отложенные моллюском. Если в складки тела моллюска попадет песчинка или там поселится какой-нибудь маленький паразит, то они раздражают нежное тело моллюска. Тогда-то и начинается выделение перламутрового слоя. Слой за слоем покрывает песчинку или паразита. В конце концов получается жемчужина. По своему химическому составу перламутр — известь. И только потому, что эта «известь» определенным образом выделилась из тела, легла слоями, приняла особую форму — она получает ценность. Жемчуг — это такая же «красивая форма» извести, как алмаз — угля, графита.

Пустые раковины мы не выбрасывали, а прятали. Они и без жемчуга представляли немалую ценность: внутренняя сторона их была покрыта перламутром. В те времена (1864 г.) за тонну раковин платили около 2 000 рублей. Жемчужины я прятал в ящики из орехового дерева. Стоимость наших сокровищ, увеличиваясь изо дня в день, достигала уже многих тысяч рублей. Но об этом — после. Я тогда не имел никакого представления о ценах на жемчуг, да и откуда мне было знать это? Капитан Янсен уверял меня к концу ловли, что мы имеем чистого жемчуга на каких-нибудь 500 рублей, не считая раковин, которых набралось до 30 тонн. Самая крупная жемчужина, найденная нами, имела форму кубика и была около 3 сантиметров длиной. Но она была плохого качества, так что стоила немного. Лучшая же жемчужина была величиной с воробьиное яйцо, великолепного цвета и вида. Некоторые жемчужины были прекрасного розового цвета, другие — желтого, но большей частью попадались чисто белые.

Величайший враг ловцов жемчуга — акула. Но в тех водах, где мы ловили жемчуг, был еще враг. Он наводил на малайцев ужас. Это был огромный осьминог. Отвратительные чудовища угрожали малайцам не только под водой. Они нападали и на лодки. Забросив свои огромные щупальца в лодку, они охватывали ими неосторожно наклонившегося над водой человека и тащили его в воду. Один из наших ловцов чуть не сделался добычей такого осьминога. Каждый вечер, возвратившись с работы, малайцы связывали канатами свои лодки и привязывали их к корме шхуны. Однажды ночью поднялся сильный ветер, полил страшный дождь, и на следующее утро все лодки были полным-полны водой. Янсен приказал вычерпать воду. Во время этой работы один из малайцев заметил в море какой-то странный черный предмет. Малаец так заинтересовался им, что прыгнул в воду, чтобы получше рассмотреть, что это такое. Не успел малаец нырнуть, как перед ним очутился огромный осьминог. Осьминог сразу бросился на перепуганного малайца. Малаец не растерялся, он понял угрожавшую ему опасность и быстро поднялся на поверхность воды. Чудовище погналось за малайцем и, пока тот карабкался в лодку, успело охватить своими гибкими щупальцами не только человека, но и лодку. Перепуганные малайцы бросились на помощь товарищу. Они пытались убить осьминога гарпуном, но ничего из этой попытки не вышло. Тогда некоторые, наиболее находчивые, бросились с веревками в воду. Они опутали этими веревками и осьминога и его живую добычу. Осьминога вместе с малайцем кое-как втащили на вельбот. Там, после долгих усилий, несчастного малайца вытащили — его тащили просто за ноги! — из ужасных объятий чудовища. Малаец уцелел только потому, что ему удалось нанести своим ножом несколько ран осьминогу. Раненое животное не могло быстро опуститься в глубину, — это и спасло малайца. Будь осьминог цел, он ушел бы на дно, и малаец задохнулся бы.

Туловище осьминога имело цилиндрическую форму. На переднем конце его было прикреплено 8 больших щупалец, усаженных присосками. В глубине венца щупалец помещался рот, вооруженный словно большим крепким клювом. Глаза осьминога — большие, черные — поблескивали на грязно-серой коже. Это было отвратительное на вид животное. Его щупальца судорожно извивались, тянулись, хватали. Одно из щупалец так присосалось своими присосками к борту вельбота, что его пришлось отрубить; только тогда щупальце отцепилось.

После этого случая малайцы всегда брали с собой в лодки топоры, чтобы иметь возможность обрубить щупальцы осьминога, если он нападет на них.

Иногда нас беспокоили акулы; впрочем малайцы, по-видимому, не очень-то их боялись. Напротив, они даже гонялись за ними. Малайский способ охоты на акулу может показаться невероятным по своей простоте и смелости. Когда появлялась акула, малайцы — трое-четверо на лодке — выезжали к ней навстречу. Подъехав близко, самый сильный из малайцев перегибался через край лодки и старался пронзить акулу копьем. Как только это ему удавалось сделать, все остальные, бывшие в лодке, поднимали страшный крик и визг и били веслами по воде, чтобы этим заставить других акул, если такие были поблизости, уйти от лодки. Раненая акула не отплывала далеко. Она обычно плавала тут же, невдалеке от лодки: рана ослабляла ее.

Теперь начинается самый интересный момент охоты. Один из малайцев, вооруженный ножом, бросается в воду. В руке он держит короткую (сантиметров 20), заостренную на обоих концах, палочку из твердого дерева. Увидав человека, акула направляется к нему. Как только она откроет рот, чтобы схватить его, малаец ударами левой руки отталкивается от акулы, а правой в тот же миг быстро сует свой колышек в пасть акуле. Заостренный колышек упирается меж челюстями акулы, она не может закрыть рот. Удары ножом довершают дело. Такой способ охоты очень прост, но он требует большого хладнокровия и ловкости. Когда мертвая акула всплывет, малаец влезает к ней на спину, вонзает нож ей в голову. Держась за нож, он, пользуясь собственными ногами, как веслами, направляет труп акулы к лодке…

Между тем наши запасы пищи и воды начали истощаться. Это вынудило капитана Янсена направиться к берегам Новой Гвинеи, чтобы вновь наполнить свои кладовые. Скоро мы достигли удобного места на берегу и достали у туземцев все, что нам было нужно, посредством обмена. Мы давали им топоры, ножи, железные кольца, бусы, яркие материи. Скоро мы так подружились с туземцами, что некоторые из наших малайцев часто отправлялись на берег и принимали участие в их играх и развлечениях. Их начальник особенно заинтересовался мной. Он постоянно со мной разговаривал, показывал мне различные красивые места на побережьи. Он же указал нам и известную границу, которую советовал не переступать. Племя, жившее по другую сторону этой границы, не подчинялось его власти.

Однажды я и компания малайцев решили тайком пробраться в запрещенную страну. Скоро мы подошли к небольшому поселению и остановились около него. Жители сразу отнеслись к нам очень подозрительно, а когда один из малайцев по неосторожности оскорбил туземца, то половина населения поднялась против нас. Нам пришлось спасаться бегством. Изо всех сил спешили мы поскорей добраться до берега, где наш приятель-начальник кое-как уладил это дело, успокоив рассвирепевших туземцев. Когда мы вернулись на корабль, Янсен рассказал мне, что он был почти осажден множеством туземцев. Они настойчиво хотели войти на шхуну с плодами и овощами для обмена. Янсену очень не понравилось, что туземцы слишком уж свободно держали себя на шхуне.

— Это плохой признак! — прибавил он. — Да и вообще мне это не нравится. Я постараюсь прекратить все это.

Когда на следующий день появились, как всегда, туземные лодки, мы решили не впускать на шхуну ни одного человека. Так мы и заявили приехавшим. Тогда прибыл начальник племени в сопровождении полудюжины самых знатных лиц. Но капитан Янсен остался неумолим, он и им не позволил войти на судно. Туземцы уехали в сильном негодовании.

Мы знали, что оскорбили своим поведением туземцев. На берегу никого не было видно. Очевидно туземцы обдумывали план мести. Мы хотели тотчас же сняться с якоря и уйти в море, но было полное затишье, паруса висели как тряпки. Со страхом поглядывали мы кругом и вдруг заметили 20 вполне снаряженных военных лодок. В каждой из них помещалось по 30–40 воинов. Лодки обогнули небольшой мыс, лежавший неподалеку от нас, и направились прямо к нашей шхуне. Янсен понял, что туземцы хотят напасть на нас. Он вооружил всех малайцев топорами. Мы сняли люки и устроили из них своего рода укрепление вокруг штурвала.

Я и Янсен вооружились ружьями, зарядили нашу маленькую пушечку и приготовились отчаянно защищаться. Борьба была неравная: врагов было гораздо больше, чем нас.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Сражение с туземцами. — Три черные жемчужины. — Роковое утро. — Один на корабле. — Нападение на дикарей. — Бегство. — Шхуна на рифе. — На берегу.

ВЕЛИКОЛЕПНЫМ зрелищем была эта флотилия быстро приближавшихся к нам лодок! Все воины разукрасились перед битвой. Их смуглые тела были разрисованы белыми полосами. Разноцветные перья торчали из туго связанных в пучки волос. Нос каждой лодки высоко поднимался над водой и был украшен резьбой. Лодки быстро приближались, в каждой гребло по 12 человек.

Когда первая лодка приблизилась к нам на расстояние человеческого голоса, я сделал туземцам знак и закричал, чтобы они остановились. В ответ на это воины неистово замахали своими луками и копьями.

Нам приходилось сражаться — это было очевидно. Туземцев было так много, что они легко одолели бы нас, если бы им удалось взобраться на палубу. Наше положение было опасно еще и вот почему: с борта шхуны спускались на воду канаты, по которым взбирались на палубу наши малайцы, когда возвращались с ловли. Вытаскивать канаты было поздно, а для туземцев они были прекрасным средством, чтобы взобраться на шхуну. Необходимо было немедленно же принять решительные меры.

Пока мы рассуждали о том, с чего лучше начать, из передней лодки в нас пустили град стрел. Я выстрелил в воина, стоявшего на носу лодки, и убил его.

Туземцы пришли в большое смущение. Выстрел и смерть воина сильно поразили их. А прежде чем они успели оправиться, Янсен пустил прямо в середину их флотилии заряд картечи. Этим выстрелом он разбил несколько лодок и задержал общее наступление.

Я снова знаком предупредил туземцев, чтобы они не приближались к шхуне. На лодках поднялся шум, крики, нападающие начали совещаться. В это время 10 новых лодок обогнули мыс.

Их появление ободрило нападающих. Они снова начали приближаться к судну. Наша пушка была заряжена, и я стоял наготове около нее. С ревом вторично изрыгнула она смертоносный град картечи, и враги пришли в полное расстройство. Одна из лодок была разбита в куски, а почти все находившиеся в ней люди ранены. В других лодках также было много раненых. Тут туземцами овладел ужас. Они пустили в нас несколько беспорядочных залпов стрел. Некоторые из стрел долетели до шхуны и попали в паруса, но никто из наших не пострадал. Туземцы были слишком напуганы, чтобы снова рисковать приблизиться к нам. В это время поднялся легкий ветерок, и мы получили возможность спастись бегством. Мы подняли якорь и, направляя шхуну в открытое море, быстро проскользнули мимо неприятельского флота. Град стрел приветствовал нас, когда мы проходили мимо лодок с раскрашенными воинами. Через полчаса мы были уже в открытом море.

Это приключение вызвало в наших малайцах желание поскорее оставить эти страны. Они не забыли еще случая с осьминогом и теперь поручили своему надсмотрщику просить капитана от имени их всех отыскать новые места для ловли. Янсен сначала старался убедить их остаться в этих широтах. Ему не хотелось покидать такие богатые жемчужными раковинами места. Но малайцы так настаивали, что капитану пришлось послушать их и направить шхуну в другие местности. Куда повел Янсен шхуну, этого я не могу объяснить. Но к концу второй недели плавания мы бросили якорь в местности, еще неисследованной в смысле богатства жемчугом, и снова принялись за работу. Счастье по-прежнему было с нами, и мы с каждым днем продолжали увеличивать наши и без того уже значительные богатства.

Однажды утром, когда я по обыкновению раскрывал раковины, из одной из них выпали три великолепные черные жемчужины. Я смотрел на них, сам не знаю почему, как очарованный. Ах, эти ужасные три жемчужины! Если бы я никогда не находил их!

Когда я показал жемчужины Янсену, тот сильно разволновался. Он сказал, что они стоят больше, чем все вместе найденные нами прежде, и что нужно остаться здесь подольше и поискать еще. Таким образом мы решили остаться в море дольше, чем было в обычае и чем того требовало благоразумие. Сезон ловли жемчуга уже подходил к концу, и следовало ожидать близкой перемены муссона. Но Янсеном овладела жемчужная горячка, и он решительно отказался уезжать. Он утверждал, что здесь можно найти множество черных жемчужин. Наши малайцы должны были работать изо дня в день. Я и не подозревал, какой опасности мы подвергали себя, оставаясь в этих неизвестных нам морях, когда со дня на день нужно было ждать перемены погоды. Сознаюсь, я не понимал, почему бы нам не половить и еще.

Как я узнал впоследствии, сезон ловли жемчуга продолжается с ноября до мая. Но май наступил и прошел, а мы все еще продолжали упорно работать. Каждый день мы терпели разочарование: черных жемчужин больше не встречалось, но Янсен все настойчивее и настойчивее добивался их. Он продолжал выезжать вместе с малайцами на вельботе и лично присматривал за их работой. Между тем я начал замечать признаки близкой перемены погоды, а главное — наш барометр начал делать неприятные скачки. Я старался обратить на это внимание капитана, но ему было не до того. Черный жемчуг — вот о чем он только и мог думать.

Теперь я перехожу к описанию рокового дня, который на много лет изгнал меня из цивилизованного мира. В один из июльских дней 1864 года Янсен уехал утром на ловлю со всеми малайцами. Я остался на шхуне совершенно один.

Когда я теперь припоминаю все события того ужасного дня, то я просто поражаюсь, как мог капитан быть настолько легкомысленным, чтобы в такой день покинуть шхуну. Не более как за час до его отъезда огромная волна ударила о корму, перелилась через борт и затопила каюту. Это само по себе служило признаком близкой непогоды, но Янсен не обратил внимания на этот признак. Он велел только выкачать воду из каюты, а когда каюта была осушена, он отправился на отмель за жемчугом. Я долго смотрел на лодочки, следовавшие за вельботом капитана Янсена. Они отошли мили на 3 от шхуны, затем остановились, делая необходимые приготовления к работе. Я и не предчувствовал той катастрофы, которая угрожала им и мне.

С утра дул легкий прохладный ветерок. Поднялась затем неожиданно буря, и все море покрылось громадными волнами. Лодочки опрокинулись. Они были легкие и потонуть не могли, и я, видел, как малайцы цеплялись за их борта и изо всех сил старались доплыть до вельбота Янсена. Ветер перешел в ураган, и море бушевало все сильнее и сильнее. Малайцы не успели добраться до вельбота и теперь старались изо всех сил вернуться на шхуну. Но течение уносило их все дальше и дальше от меня в открытое море. Увидев, что лодки удаляются, я почти обезумел. Напрягая свой мозг, я старался придумать какое-нибудь средство помочь им. Ничего у меня не получалось. Прежде всего мне пришло в голову поднять якорь и пустить корабль по волнам вслед за ними. Но я не был уверен, что корабль нагонит лодки. Поэтому я решил оставить шхуну на прежнем месте, хотя бы на время. Я думал, что капитан Янсен, хорошо знакомый с этими местами, сумеет пристать к какому-нибудь островку и там переждет бурю.

Лодки удалялись. Часам к девяти я совсем потерял их из виду. Тогда мне пришло в голову, что не мешало бы сделать кое-какие приготовления на шхуне. Буря все усиливалась. Мне не раз уже приходилось выдерживать бури на «Вейелланде», а потому я хорошо знал, что нужно сделать. Прежде всего я опустил люки и прикрыл их кусками толстого холста. Затем укрепил на палубе все подвижные предметы. К счастью, паруса были убраны, мне не пришлось возиться с ними. К полудню ветер был так силен, что я едва мог держаться на ногах. Скоро мне пришлось передвигаться по палубе не стоя, а на четвереньках, иначе меня снесло бы в море. Тогда я обвязал себя длинной веревкой, конец которой прикрепил к мачте. Теперь, если бы меня и снесло за борт, я мог взобраться на корабль.

Большую часть дня лил страшный дождь. Волны с такой силой заливали маленькую шхуну, словно стремились проглотить ее. Шхуна, пока что, держалась великолепно. К двум часам дня буря достигла наивысшей силы. Страшный порыв ветра сорвал паруса. Шхуна то высоко вздымалась на гребнях волн, то сразу проваливалась в промежутки между волнами. Ветер ревел и свистел меж снастей, мачты качались и грозили падением.

Вдруг ветер сразу утих. Наступила тишина, столь же внезапная, как и буря. Море еще бушевало, небо было по-прежнему темно и зловеще, но ветер и дождь прекратились. Теперь я мог спокойно оглядеться кругом. Я вскарабкался на мачту, но ничего кроме бушевавших волн не увидал. Положение мое было очень опасно, но я не отчаивался. Прежде всего я решил поднять якорь и пустить шхуну по ветру: может быть, мне и удастся нагнать товарищей. Но прежде чем я успел это сделать, неожиданный порыв ветра нагнал на палубу целые потоки воды. Волны снесли почти все подвижное с палубы, снесли кухню, сорвали и унесли верх капитанской каюты. Но худшее еще было впереди. Волна ударила о штурвал и разбила его. Все карты и компасы, хранившиеся в капитанской каюте, погибли. Хорошо еще, что я сам-то был в это время на носу, а то и меня снесла бы эта ужасная волна.

Порыв ветра не был последним усилием бури. Вскоре ветер переменил направление и с еще большей силой задул с противоположной стороны. В таком ужасном положении, привязанный веревкой к мачте, я провел всю ночь. Около меня не было никого, никто не мог помочь мне.

Единственное живое существо на шхуне, кроме меня, — собака Янсена. Временами до меня доносился ее жалобный вой. Она была заперта мной еще в начале бури в нижней каюте.

Всю ночь ветер бросал шхуну то в ту, то в другую сторону. К рассвету буря начала стихать, а к шести часам утра дул уже только слабый ветерок. Я мог теперь осмотреться.

Представьте себе мое счастье, когда я увидал, что шхуна все еще крепка и непроницаема для воды. Осмотрев шхуну, я тотчас же спустился вниз, чтобы освободить собаку Бруно. Восторг бедного животного не имел границ. Бруно тотчас же бросился на палубу и забегал по ней. Он долго бегал и искал кого-то, вероятно, хозяина. Но кроме меня никого на шхуне не было.

Утро было прекрасное, и я решил попробовать поднять уцелевшие паруса. Я достал из бака все, что мне было нужно, и после долгих усилий натянул-таки грот и стаксель. Но у меня не было ни компаса, ни карт. Я не знал, какого направления мне нужно держаться, чтобы добраться до берега. Я знал, что в тех местах море усеяно бесчисленным множеством островков и отмелей, известных только искателям жемчуга. Мне казалось, что куда бы я ни направил шхуну, она или станет на мель, или засядет на коралловом рифе.

На прежнем месте оставаться не было никакого смысла. Нужно было пускаться в путь. Руль был сбит бурей, поэтому я укрепил на корме два длинных рулевых весла, они должны были заменить мне руль. Работа эта была нелегка и заняла у меня три дня. Наконец, все было в порядке, шхуна была готова к плаванию. Я поднял якорь и пустил шхуну по направлению к западу, руководясь положением солнца. Через несколько дней я изменил принятое сначала направление на юго-западное. Я надеялся встретить на этом пути один из островов Голландской Индии. Но день проходил за днем, а никакой земли не встречалось.

Представьте себе, если сможете, мое положение. Один-одинехонек на шхуне. Руля нет, нет карт, нет компаса. Неизвестно, где я и куда плыву. Я мучусь страхом и за себя, и за своих товарищей. Что ждет меня?

Ночью, на время сна, я бросал якорь, а утром, на рассвете, вставал и пускался в дальнейший путь. Я искал земли…

На тринадцатый день вечером, как раз перед заходом солнца, я увидел вдали островок. Вскоре я заметил дым, клубами поднимавшийся над берегом. Очевидно, на берегу был разведен большой костер. Я думал, что это какие-нибудь сигналы, и предположил, что приближаюсь к одному из дружественных нам малайских островов. Как оказалось, я ошибся. Подплыв ближе, я увидел несколько совершенно голых дикарей, которые бегали по берегу и яростно размахивали копьями по моему направлению. Это мне не очень-то понравилось, и я повернул шхуну чтобы обойти остров. Сильное течение не позволило мне выполнить этого плана. Меня гнало в какую-то большую бухту, и вскоре я очутился в большом заливе, в 3 или 4 мили шириной. Над поверхностью воды залива кое-где виднелись коралловые рифы. Течение увлекало меня все дальше и дальше. Через несколько минут шхуна попала в большой водоворот и успела несколько раз повернуться в нем, прежде чем я справился с рулевыми веслами и вывел судно из опасного места. Вслед за этим шхуну понесло к скалам, и я должен был стоять с веслом в руке и отталкиваться им от скал. Это были страшные минуты, и я до сих пор удивляюсь, как шхуна не пошла ко дну. Ведь она была уже достаточно повреждена бурей, да и кроме меня никого на ней не было. А много ли мог я сделать один?

Я начал было отчаиваться в том, что мне удастся выбраться из этого течения, как вдруг шхуна очутилась в узком проливе между двумя островами.

Воинственные туземцы уже давно остались позади меня. Я никак не думал, что и здесь снова встречу врагов и вдруг… Как раз в то время, когда я был в самой узкой части пролива, на одной из скал, нависших над проливом, появилась целая толпа голых туземцев гигантского роста.

Туземцы были страшно возбуждены. Туча копий полетела в меня. Хорошо еще, что при встрече с первой толпой дикарей я устроил себе на палубе убежище из поставленных перпендикулярно люков. Я спрятался в нем. Копья падали вокруг, но меня не задевали. Тогда туземцы бросили в шхуну десятки бумерангов, но без результата. Некоторые из этих странных орудий задели паруса и упали на палубу, но остальные возвратились к бросившим их туземцам. Я оставил у себя бумеранги, попавшие на шхуну. Они были около 50–60 сантиметров длины и по виду очень походили на лезвие серпа. В самой широкой своей части они имели от 4 до 5 сантиметров ширины. Сделаны они были из очень твердого дерева и могли нанести большой вред.

Туземцы подняли на берегу страшный шум и вой. Они громко кричали, пуская в меня множество зазубренных стрел. Тот факт, что они имели бумеранги, показал мне, что я нахожусь где-то вблизи от материка Австралии. Бумеранг — орудие австралийских народов. Тем временем течение уносило меня все дальше и дальше. Скоро я оставил далеко позади себя вопивших туземцев.

В конце пролива виднелся маленький островок. Я хотел было пристать к нему, но как только я приблизился к островку, на берегу его показалась толпа дикарей. Они бросились в свои лодки и стали грести по направлению к шхуне. Наученный горьким опытом, я поспешил поднять паруса и направился в открытое море. На шхуне был большой запас ружей и боевых припасов. Мне легко было бы потопить 1–2 лодки туземцев и тем охладить их пыл. Но я удержался от этого, рассудив, что все равно ничего этим не выиграю.

На четвертый день после моей встречи с воинственными туземцами поднялся сильный ветер. Я занялся тотчас же приведением шхуны в такое состояние, чтобы она смогла выдержать надвигавшуюся бурю. Пока я работал, погода становилась все хуже. День клонился к вечеру, и я употреблял все усилия, чтобы держать шхуну против ветра. Это было трудное дело. Впереди ничего не было видно, и я подвигался наугад. Ночь прошла все же благополучно.

Утром на пятнадцатый день я с обычным вниманием исследовал горизонт, как вдруг, посмотрев вперед, увидал, что море было совсем белое от пены бурунов. Я знал, что бурун указывает на близость кораллового рифа. Я поспешил попробовать отвести шхуну в сторону, но было уже поздно. Шхуна шла вперед, на буруны, навстречу гибели.

Через несколько минут дно шхуны со страшной силой ударилось о коралловый риф. Толчок был так силен, что я тяжело упал на палубу. Шхуна застряла на рифе и вздрагивала от ударов волн. Я залез на мачту и оглядывал окрестности. Вдруг, совершенно неожиданно, громадная волна хлынула через борт со стороны кормы. Сильный толчок сбросил меня на палубу. Когда я поднялся, весь в крови и синяках, то первое, что поразило меня, это была мертвая тишина. Ни рева буруна, ни грохота волн, ни воя ветра — ничего не было. Я видел, как пенились буруны, видел, как перекатывались через риф волны, но ни один звук не достигал моего слуха.

Наконец, я понял: я оглох. Сильный удар волны по голове лишил меня слуха. Я был так подавлен этим несчастьем, что и сказать не могу. Несчастье это оказалось, однако, не таким уж большим, как мне показалось по началу. На следующее утро я почувствовал внезапный треск в ухе и вслед за тем услышал рев буруна и лай собаки. Но правое ухо так и осталось поврежденным, только на левое ухо я слышал хорошо.

Шхуна продолжала сидеть на рифе. Сильная волна приподняла, затрясла и сдвинула ее. Я думал, что самое страшное прошло, шхуна снова свободна. Нет! Новый удар, снова треск и тряска, и снова шхуна бьется на рифе, теперь уже новом. Несколько времени шхуна пробыла на этом рифе, а затем волны снова вынесли ее на свободную воду. Рифы виднелись со всех сторон, а на некотором расстоянии я мог рассмотреть маленькую песчаную отмель, чуть поднимавшуюся над водами лагуны.

Пока я осматривался, палуба вдруг задрожала, и шхуна начала быстро опускаться в воду кормой. К счастью, на этом месте было не глубоко. Когда я увидел, что ничто уже не может спасти судно, что оно все залито водой и тонет, я отвязал кое-что из необходимых вещей — несколько бочонков, ящиков и сундуков — в надежде, что волны прибьют их к отмели. Я еще оставался на корабле, пока было можно, и спешил соорудить плот. Но окончить его я не мог — нужно было покидать шхуну.

Вода поднималась все выше и выше. Я позвал Бруно, бросился в воду и поплыл по направлению к песчаной отмели. Море было очень бурно, и плыть против волн мне было трудно. Собака все время плыла передо мной и постоянно оглядывалась, точно желая убедиться, что я следую за ней.

С невероятными усилиями я, наконец, добрался до берега, но взобраться на него и встать на ноги не смог. Волны отбрасывали меня назад всякий раз, как я пытался сделать это. Я был очень утомлен и терял свои последние силы в борьбе с волнами. Один раз волна отбросила меня так далеко что я наверное утонул бы, если бы не Бруно. Собака явилась мне на помощь. Она ухватила меня за одежду и поплыла. Бруно проплыл со мной уже половину пути сквозь бурун, и казалось, ему не было очень трудно тащить меня.

Между тем я кое-как собрался с силами и, высвободив из зубов собаки свое платье, уцепился зубами за хвост Бруно. Собака плыла и тащила меня за собой…

Наконец, я очутился на берегу. Я был так измучен, что не мог держаться на ногах, и, отойдя от берега, тут же повалился на песок.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Пустынный остров. — Мой плот. — Ужасное открытие. — На месте кораблекрушения. — Добывание огня. — Мой флаг. — Без одежды. — Посев. — Дом из жемчужных раковин. — Мои занятия и развлечения.

КАК ТОЛЬКО я оправился настолько, что смог ходить, я бросился осматривать маленький островок или песчаную мель, на которой я очутился. Мне и в голову не приходило тогда, что на этой узенькой полоске песка мне придется прожить два с половиной года. Если бы я знал это тогда, то наверное бы сошел с ума. Это было пустынное и мрачное место. Ни дерева, ни кустика, — маленькая песчаная коса с немногими клочками травы, кое-где пробивавшейся сквозь ее иссушенную поверхность. Вряд ли кто позавидует участи человека, выброшенного на остров в тропиках, на такой остров, как мой, разумеется.

Мой островок имел около полукилометра длины и был совсем узенький. Над водой он возвышался на какой-нибудь метр. На нем не было следов каких-либо зверей, но морские птицы водились в изобилии. Обойти остров вокруг было нехитрое дело. Это заняло у меня всего-навсего десять минут. Пресной воды я не нашел. Вы поймете, как я огорчился этим.

С тревогой глядел я на свою шхуну. До тех пор, пока она продержится над водой, я буду в безопасности, потому что на ней большой запас воды и провизии. Так как погода была подходящая, и луна хорошо освещала море (была уже ночь), то я решился проплыть на шхуну, чтобы захватить немного пищи и одежды.

Я добрался до шхуны без особого труда и легко взобрался на борт. Но достать мне удалось немного: палуба была залита водой. Я нырнул все-таки в одну из кают и захватил там несколько одеял. Но никакой пищи достать мне не удалось.

С бесконечным трудом я соорудил нечто вроде плота из обломков дерева, которые плавали возле палубы. На этот плот я сложил одеяла, дубовый сундук и еще кое-какие вещи. Но когда я спустил свой плот на воду, то увидел, что прилив уже кончился. Без прилива я не смог бы втащить все эти вещи на берег. Ночь была тихая, и я решил остаться на шхуне на несколько часов и отдохнуть в ожидании прилива.

Ночь прошла покойно. Утром, как только начался прилив, я отвязал свой плот и поплыл на нем к берегу. Прибыв на остров, я еще раз хорошенько осмотрел его. Я искал удобного места для жилья.

Во время этого обхода я сделал открытие, которое привело меня в ужас и глубокое отчаяние. Сначала мое внимание было привлечено человеческим черепом, который лежал около небольшой ямки в песке. Рассмотрев ямку повнимательнее, я пришел к заключению, что она вырыта лопатой. Я начал пальцами разрывать песок и не успел раскопать в глубину больше десятка сантиметров, как нашел множество человеческих костей.

Вид их заставил меня задрожать. Тяжелые мысли вызвали у меня эти кости.

«Скоро и мои кости присоединятся к этой куче!» — подумал я.

Мое отчаяние было так велико, что мне пришлось оставить это место и постараться заняться чем-нибудь, чтобы отвлечь свои мысли. Через некоторое время мне удалось несколько побороть свое расстройство, и я возобновил раскопки.

16 полных человеческих скелетов лежали, через час работы, передо мной на песке. 14 из них принадлежали взрослым мужчинам, а 2 были поменьше — детские или, скорее, женские.

В это утро я позавтракал яйцами птиц, но воды достать мне не удалось. Между девятью и десятью часами, когда вода стояла очень низко, я опять добрался до шхуны и набрал там столько разных вещей, сколько только смог дотащить до берега. Я спускался с большой опасностью в затопленные каюты и вытащил оттуда топор, свой лук со стрелами (я всегда любил заниматься стрельбой из лука и еще задолго до своего отъезда из Швейцарии прославился там как отличный стрелок). Захватил я с собой и кухонный котелок и много других вещей. Все эти вещи имели для меня важное, буквально жизненное значение. Особенно пригодились мне стрелы и топор. Несколько раз они спасали мне жизнь в последующие годы.

Я очень был рад луку и стрелам. С их помощью я мог добыть себе пищу, мог настрелять морских птиц. На шхуне был большой запас ружей и припасов к ним, но порох был испорчен водой, а ружья без пороха — на что были мне они нужны? При помощи топора я обрубил некоторые деревянные части шхуны, которые могли послужить мне топливом, и побросал их за борт. Течение принесло их к берегу.

Вернувшись на остров, я занялся добыванием огня. Я расщипал кусок веревки, а затем начал сильно тереть друг о друга два куска дерева, обложив их легко воспламеняющейся паклей. Но сколько я ни тер, ничего у меня не вышло. После получасового трения куски только чуть нагрелись, а я уже выбился из сил. Не понимаю, как это дикари ухитряются добывать огонь трением!

До сих пор у меня не было никакого убежища. Ночью я спал просто на песке, закутавшись в одеяло. На третье или на четвертое утро я заметил, что во время отлива на шхуну можно добраться и пешком, перебираясь со скалы на скалу. Благодаря этому я смог перетащить на берег несколько бочонков с пресной водой, бочонок муки и множество разных припасов. Все это, а также паруса, веревки, брусья и прочее, я благополучно доставил на остров. Поев, я устроил себе из брусьев и парусов нечто вроде навеса, который должен был служить мне жильем. В числе вещей, которые я принес со шхуны, находились — каменный топор, взятый нами у австралийцев, и множество кусков дерева особой породы с Новой Гвинеи. Это дерево имело свойство тлеть по нескольку часов подряд, не загораясь пламенем.

Огонь мне был необходим. Я попробовал добыть его иным способом. Я ударял топором о камень, а сверху наложил кучу легко воспламеняющегося материала, приготовленного мной из шерстяного одеяла. На этот раз мои старания увенчались успехом. Скоро запылало яркое пламя костра около моей палатки-навеса. Я очень заботился о том, чтобы огонь не потухал. И днем и ночью я поддерживал мой костер, хотя бы только тлеющим, с помощью того новогвинейского дерева, о котором уже говорил. Топлива у меня было достаточно: деревянных частей шхуны можно было нарубить сколько хочешь. Кроме того, я нередко находил на берегу обломки разбитых судов, приносимые сюда волнами.

Медленно проходил день за днем. Я не имел ни малейшего понятия о том, где нахожусь. Мне было ясно, однако, что мой островок лежит в стороне от обычных путей судов, а потому и надежды мои на освобождение были очень сомнительны. Это сильно меня мучило.

Все же на самом возвышенном месте островка я укрепил флагшток. Невысоко над водой поднималось это «возвышенное» место. На флагшток я навесил флаг низом вверх. Я надеялся, что этот сигнал горя будет замечен каким-нибудь заблудившимся кораблем. Каждое утро я ходил к своему флагу и внимательно осматривал горизонт: я надеялся увидеть корабль. Никакого корабля не было видно, и я уходил разочарованным. Я уже привык к этому, но надежда не покидала меня, каждый день я ходил и смотрел, смотрел…

Вставал я обыкновенно с восходом солнца. Я знал, что в тропических странах солнце всходит в шесть часов утра и заходит часов в шесть вечера с самыми небольшими отклонениями в течение года. Ночью падала сильная роса, и воздух делался приятно освежающим. Днем же стояла такая жара, что я не в состоянии был выносить тяжести обычной одежды. Я начал прикрываться только шелковой шалью, которую накидывал на себя.

Прошло некоторое время, и я совсем отказался от одежды. Я заметил, что солнце так припекало сквозь всякую дырку в одежде, что кожа в этом месте покрывалась волдырями. Это было очень болезненно. Я сбросил одежду и стал ходить голым. Я по нескольку раз в день купался в море, моя кожа привыкла к жгучим лучам. Солнце больше не было мне страшно.

Все свое время, все свои силы я отдавал шхуне. Я старательно перетаскивал с нее на берег все, что только было мне под силу. Эта работа заняла у меня несколько месяцев, но я успел перетащить на остров даже большую часть жемчужных раковин. Работа была трудная, нелегко было добираться до шхуны, нелегко было и работать на шхуне, залитой водой. Понемногу шхуна начала разрушаться. Я сам помогал этому своим топором, собирая запасы топлива.

Мука в бочонках, которые я вытащил на берег, была очень мало попорчена водой. Вода проникла в них только по краям и образовала там из муки род теста. Внутри этого слоя теста лежала совершенно сухая мука. Был у меня и запас хлебных зерен, но они были сильно подмочены. Перенес я на берег и мешки бобов, рису, маису и множество других запасов пищи. Был даже небольшой бочонок с ромом, а другой — с маслом. Мало-помалу я забрал со шхуны все, так что через девять месяцев на скалах остался только ее голый остов. Изо дня в день переносил я все эти вещи на берег, соображаясь с временем прилива и отлива. В большом сундуке, который был в капитанской каюте, оказался запас различных семян. Мне пришло в голову попробовать посеять их на острове. Я знал, что морская вода не может питать растение, но знал также и то, что я не могу расходовать на поливку свой запас пресной воды. И все-таки мысль о посеве не покидала меня. Я напряженно думал, как бы мне это устроить.

Наконец, я решил сделать любопытный опыт. Я взял большой щит черепахи, наполнил его глиной и песком, хорошенько смочил эту смесь кровью птиц, размешал все это и посеял там хлебные зерна. Они быстро взошли и так разрослись, что вскоре я должен был их рассадить. Этот блестящий результат вызвал у меня желание расширить мои посевы. Скоро я имел маленькую ниву маиса и пшеницы, растущих в двух черепашьих щитах.

Долго я оставался доволен своим простым навесом. Но когда я начал переносить с шхуны на берег жемчужные раковины, то мне пришло в голову воспользоваться ими для постройки хижины. На шхуне было около 30 тонн этих раковин, и сначала я плавал за ними просто для развлечения. Несколько недель прошло, прежде чем я перетащил достаточное количество их на берег. Тогда я приступил к постройке. Я сложил из раковин две стены, каждую около 2 метров длиной, метра 1 1/2 вышиной и около полуметра толщиной. Ветер приятно продувал сквозь них. Промежутки между раковинами я замазал смесью глины и песка, а внутри затянул стены кусками парусов. Получилось очень недурное жилище. Когда наступило дождливое время года, я пристроил третью стену, а перед жилищем сделал навес, под которым всегда горел костер. Сверху я прикрыл свое жилье соломой, с гордостью пользуясь для этого соломой от собственных жатв.

Котелок, который я взял со шхуны, долго был у меня единственной кухонной утварью, так что, когда мне приходилось готовить себе что-нибудь, я устраивал печь наподобие тех, которые видел у дикарей Новой Гвинеи. Рыбы у меня было всегда вдоволь, что же касается птиц, то стоило отправиться в ту часть островка, где они выводились, и можно было просто палкой убить их сколько угодно. Пока у меня была мука, я делал себе пироги.

После обеда, во время отлива, я обыкновенно купался, если поблизости не было акул. После купанья некоторое время бегал по берегу, а затем возвращался в свое жилище. Здесь я громко читал по-английски, читал просто ради удовольствия услышать хоть собственный голос. Книга была англо-французским справочником, я взял ее со шхуны.

Иногда на острове появлялись черепахи, они клали свои яйца в песок. На берег они выходили только по ночам, во время прилива. Когда мне хотелось полакомиться черепашьим мясом, я переворачивал одну из них на спину и оставлял так до утра. Утром я убивал ее топором. Щиты черепах шли у меня на расширение моих посевов. Мои нивы росли и росли и с течением времени заняли значительную часть островка. Маис и пшеница росли очень хорошо, и я обыкновенно успевал снять три жатвы в году. Солому я употреблял для подстилки. Вскоре, однако, я устроил себе гамак из кожи акулы. Спать в нем было покойнее: на песке меня постоянно беспокоили различные насекомые.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Часы. — Постройка лодки. — Ужасная ошибка. — Черепахи. — Бруно. — Парус! — Приятные гости. — Мой календарь. — Наконец, люди!

Я СИЛЬНО тосковал на островке. Победить эту тоску мне было необходимо. К счастью, я был очень живого и деятельного склада человек, а в детстве любил заниматься гимнастикой. Теперь я сделался очень искусным акробатом и мог раза два-три перекувырнуться в воздухе, прыгая с крыши моего жилища. Кроме того, я очень высоко и искусно прыгал с палкой и без нее. Этим я старался разогнать тоску.

Долго я думал о том, как бы мне устроить себе более или менее верные часы. Я решил в конце концов устроить на песке солнечные часы. Укрепив совершенно перпендикулярно длинную палку, я устроил около нее круг при помощи жемчужных раковин и колышков. Часы я высчитывал по длине тени, отбрасываемой палкой. Спать я всегда ложился с заходом солнца, а с восходом вставал.

И все же, несмотря на все мои старания заинтересоваться чем-нибудь, развлечь себя, мной часто овладевали приступы тоски и отчаяния. Я боялся потерять рассудок, сделаться идиотом. Много времени прошло, прежде чем я справился с этой тоской. Трудно мне было бороться с ней. Ведь кроме узенькой полоски песка не было ничего, что могло бы спасти меня от сумасшествия.

Но несмотря на кажущуюся безнадежность моего положения, я никогда не терял уверенности, что когда-нибудь смогу спастись с этого острова. Вскоре эта уверенность привела к тому, что я решил начать постройку лодки.

Весело принялся я за работу, но горьким разочарованием заплатил потом за свою неопытность. Один раз я сделал киль слишком тяжелым, другой раз употребил для работы дерево, слишком толстое для остова. Разбитая шхуна снабжала меня необходимыми деревянными частями. Чтобы сделать доски более гибкими, я мочил их с неделю в воде, а потом, высушивая на огне костра, придавал им нужную форму. Через девять месяцев непрерывного труда я, наконец, построил что-то вроде лодки. Она была около 3 метров в длину и около метра шириной. Это была тяжелая и пребезобразная на вид лодка. Много труда потребовалось, чтобы спустить ее на воду. Кое-как, при помощи катышей и рычагов, я столкнул ее с берега в лагуну. Лодка сидела в воде глубоко, особенно низка была корма. Зато она совершенно не пропускала воды, так как снаружи я обил ее кожей акулы, промазанной смолой. Я укрепил в лодке мачту, сделал парус и весла. Когда лодка поплыла, я закричал в диком восторге, а Бруно громко визжал мне в ответ.

Когда все приготовления были закончены, я немного поплавал на лодке по лагуне, а затем решил вывести ее в открытое море. Но тут я сделал страшное открытие, которое почти лишило меня рассудка. Лодка не могла пройти между рифами, окружавшими лагуну. В отчаянии я бил себя кулаками по голове… Когда первый порыв отчаяния прошел, я немного успокоился: мне показалось, что, может быть, лодка пройдет над рифами во время высокого прилива. Я ждал прилива с нетерпением, но — увы! — новое разочарование. Лодка не прошла. Девять месяцев непрерывного тяжелого труда, девять месяцев надежд — все это погибло; я не мог вывести лодку в открытое море. Не мог я и вытащить лодку на берег из лагуны и протащить затем через весь остров на противоположный берег, против которого рифы оставляли значительно более широкий проход. Лодка была слишком тяжела, я не мог с ней справиться.

Лодка осталась в лагуне, и всякий раз, глядя на нее, я приходил в отчаяние.

Скоро я нашел для себя преинтересное развлечение как раз в этой же лагуне. Я начал заниматься катаньем по лагуне на… черепахах. В лагуне бывали черепахи большие, тяжелые. Они лениво плавали близ самой поверхности воды. Я выбирал одну из них побольше, килограммов на 200 весом, и усаживался на ее спину. Испуганное животное старалось уплыть, держась обыкновенно чуть ниже поверхности воды. Если черепаха погружалась вглубь, я пересаживался на ее спине дальше назад, и она тотчас же поднималась выше. Управлял я своим «конем» очень простым способом. Когда мне было нужно, чтобы черепаха повернула направо, я закрывал ей рукой или ногой левый глаз и, наоборот, закрывал правый, чтобы она повернула налево. Когда я сразу закрывал ей оба глаза, черепаха останавливалась, да так внезапно, что я чуть не падал с нее.

Прежде чем наступило дождливое время года, я покрыл соломой крышу своего жилья. Крыша теперь не протекала, а дождь нередко шел по нескольку дней подряд. Сам-то я не прятался от дождя, а гулял по-прежнему. Одежды на мне не было, я был голый, а дождевые ванны доставляли мне удовольствие.

Я постоянно изобретал всевозможные средства, чтобы устроить свою жизнь получше; устроил себе качели, — они много помогали мне убивать время; сделал ходули и много ходил на них. Но все-таки, если бы не собака — мой Бруно — то я, кажется, умер бы от тоски. Я постоянно разговаривал с Бруно, как с человеком, мы были решительно неразлучны. Я рассказывал Бруно о своем раннем детстве, о школьной жизни, о капитане Янсене, пел ему песенки.

Когда я пел, он частенько начинал выть. Я убежден, что эти постоянные разговоры с собакой спасли мой рассудок. Когда я говорил, Бруно садился у моих ног и пристально смотрел на меня. Мне казалось, что он понимает каждое слово, я забывал, что это только собака, и я говорил с ним без конца.

Я очень мало понимал в искусстве делать музыкальные инструменты, но часто мне хотелось услышать хоть какие-нибудь звуки, которые заглушили бы рев вечного морского прибоя. Этот рев доводил меня до неистовства. Я придумал сделать барабан из маленького бочонка. На край бочонка я туго натянул кожу акулы. По этому барабану я бил двумя палками в такт своему пению. Бруно выл во весь голос. Если звуки эти и не были музыкальны, то они были достаточно громки. Хотя на время я не слышал шума прибоя. Я готов был на все, чтобы только избежать этого рева волн, который не давал мне покоя ни днем, ни ночью.

Прошло семь долгих месяцев. Однажды утром, осматривая, как всегда, горизонт, я высоко подпрыгнул.

— Парус! Парус! — кричал я в диком восторге.

Увы! Корабль был слишком далеко в море, с него не могли заметить мои сигналы. Мой островок был очень низок, и все, что я мог рассмотреть на корабле с такого расстояния, были только паруса. Корабль был далеко, но я бегал как безумный по берегу, громко кричал и размахивал руками, надеясь обратить на себя внимание. Все было напрасно. Корабль исчез за горизонтом.

Трудно описать мое отчаяние. В изнеможении я опустился на песок и пристально глядел в ту сторону, где исчез корабль. За все время моего пребывания на острове я видел пять кораблей, но все они проходили слишком далеко от островка и не могли заметить моих сигналов. Я хотел поставить более высокий шест для флага. С этой целью я связал две больших жерди, но, к моему огорчению, они оказались слишком тяжелы. Я не смог поднять и поставить их. Бруно всегда разделял мое волнение, когда показывался парус. Собственно он-то и замечал его первым; он начинал лаять, скакать около меня и тащил меня на берег.

Моя жизнь на острове была так однообразна, а развлечения столь ограничены, что я с детской радостью встречал всякий новый пустяк. Так однажды в чудную июньскую ночь я услышал какой-то шум. Выйдя посмотреть, я увидел целые стаи птиц, очевидно попугаев. Поглядев на них, я опять улегся спать. Утром оказалось, что птицы съели почти все мои посевы. Попугаи еще не улетели, когда я вышел утром из своего жилища. В воздухе стон стоял от их криков, но и эти резкие крики показались мне чудной музыкой: ведь кроме шума прибоя я не слышал почти никаких звуков. Попугаи совсем не боялись меня. Я свободно ходил около них и даже не согнал их с своей нивы — очень уж я им обрадовался. На следующий день попугаи улетели, и я долго горевал об этом. А кроме того я завидовал их свободе, завидовал тому, что они могли улететь.

Всем этим долгим дням я вел счет с помощью раковин. Я клал их в ряд, одну около другой, по одной каждый день. Когда их набиралось семь, я откладывал одну раковину в другое место. Там велся счет неделям. Особая кучка раковин обозначала месяцы, а годы я отмечал нарезками на своем луке. Я всегда сверял свой календарь с положением луны.

Прошло два бесконечных года. Однажды погода резко переменилась, поднялась буря. Моя хижина дрожала, уступая порывам ветра. Вскоре после этой бури я услышал утром громкий лай Бруно на берегу. Через несколько секунд Бруно вбежал в хижину и не успокоился до тех пор, пока я не последовал за ним на берег. Выходя из хижины, я захватил с собой весло, сам уж не знаю, зачем. Я шел за Бруно и удивлялся тому, что собака так сильно возбуждена. Море еще немного волновалось, и так как еще не совсем рассвело, то я не мог ясно различать отдаленные предметы.

Наконец, пристально всматриваясь в море, я заметил там какой-то длинный черный предмет, который, мне казалось, мог быть лодкой, качающейся на волнах. Тогда я, надо сознаться, начал разделять возбуждение Бруно. Вскоре я разглядел крепко сделанный плот и на нем несколько человеческих фигур, лежащих без движения. Странное чувство охватило меня при виде этих людей; я уже отвык от общества себе подобных и в то же время стремился к нему всеми своими мыслями.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Спасение погибавших. — Дикари. — Зеркало. — Звезда над родиной Ямбы. — Прогулки на лодке. — Отъезд. — Приближение к материку. — Среди дикарей.

НЕТ СЛОВ, чтобы описать мое волнение.

Надежда иметь, наконец, подле себя людей, с которыми будет можно разговаривать, наполнила меня такой радостью, что я едва удержался, — очень уж мне хотелось тотчас же броситься в воду и поплыть к плоту, который качался на волнах в нескольких сотнях шагов от берега.

«Неужели плот не прибьет к берегу?» — думал я с нетерпением.

Вдруг я с ужасом заметил, что за плотом следовала стая акул, которые так и шныряли вокруг него. Теперь я не мог уже сдерживаться.

Приказав собаке остаться на берегу, я бросился в воду и поплыл к плоту. Я старался как можно больше шуметь, изо всех сил ударял по воде руками и ногами. Шум должен был отпугнуть акул. Когда я, наконец, добрался до плота, то нашел на нем четырех чернокожих: мужчину, женщину и двух мальчиков. Все они лежали в полном изнеможении и скорее походили на мертвых, чем на живых. Акулы продолжали упорно следовать за плотом. Ударами весла я прогнал их — долго мне пришлось бить им по воде…

Наконец, я причалил плот к берегу и перенес четырех чернокожих в свою хижину.

Прежде всего нужно было привести в чувство моих неожиданных гостей. Я пробовал влить им в рот холодной воды, но они не были в состоянии проглотить ее. Тогда я вспомнил, что у меня есть ром. Я достал его и растер им чернокожих, а потом завернул их в мокрые паруса. Мне казалось, что чернокожие умирали от жажды, и я изо всех сил старался привести их в чувство. Все четверо страшно исхудали и были до крайности истощены.

Через три-четыре часа неустанных забот и хлопот я увидел, наконец, что мои старания достигают цели. Сначала пришли в себя оба мальчика, а немного погодя и мужчина обнаружил признаки жизни. Позже всех, уже после полудня, очнулась женщина. Никто из них не мог приподняться, они пластами лежали на песке. То и дело они пили воду, которую я подносил им. Казалось, они весь день не давали себе отчета в том, что с ними случилось, и не понимали, где они находятся.

На следующий день чернокожие вполне пришли в себя. Их изумление при виде меня превзошло всякие ожидания. Прежде всего они проявили признаки большого испуга, почти ужаса. Как ни старался я вызвать у них доверие к себе, — дружески похлопывал их по плечам, и знаками старался показать, что я их спас, — ничего у меня не выходило. Они боялись меня. Только принявшись за еду, они утратили часть своего страха и начали поглядывать на меня без особого ужаса. А потом — потом любопытство взяло свое. Сначала дикари только смотрели на меня, потом начали ощупывать и поглаживать мою кожу. Они издавали какие-то странные звуки, пощелкивали языком, ударяли себя по бедрам, щелкали пальцами — все это, по-видимому, служило выражением их изумления.

Чернокожие принялись осматривать все мои вещи. Каждый предмет до такой степени возбуждал их удивление и восторг, что я сам невольно заразился их радостью. Особенно заинтересовала дикарей моя хижина с ее соломенной крышей. Весело было смотреть на мальчиков, лет семи и десяти, которые всюду следовали за своими родителями и непрерывно болтали, бросая на меня украдкой взгляды. Женщина прежде всех перестала меня бояться. Скоро она почувствовала ко мне полное доверие, между тем как ее муж относился ко мне с какой-то скрытой подозрительностью все время, пока мы не переехали на его родину. Это был грубый дикарь, с очень неприятной наружностью, скрытного и мрачного характера. Он никогда не выражал явно своей неприязни ко мне, но я за все долгие шесть месяцев, которые он пробыл гостем на моем маленьком островке, никогда, ни на минуту не доверял ему.

Как только мои черные гости оправились, я повел их на берег и показал им свою старую лодку, качавшуюся на воде лагуны. Лодка эта была для меня бесполезна, но я все же все время старательно заботился о ней и поддерживал ее в полной чистоте и порядке. Эта маленькая жалкая неуклюжая лодка вызвала у чернокожих прямо-таки безумный восторг и удивление. Они решили, вероятно, что я приехал из очень далекой местности на таком большом «плоту». Потом я показал им остатки шхуны, от которой к тому времени сохранился только голый остов на скалах. Я старался объяснить им, что приехал на этой огромной лодке, но они не могли понять меня.

Вернувшись в хижину, я надел на себя платье. Когда дикари увидели меня одетым, то они были так поражены этим, что я решил прекратить ряд своих «чудес», иначе дикари, пожалуй, положительно боялись бы оставаться со мной. Им казалось, что платье составляет часть меня самого, что это вторая моя кожа. Они были очень напуганы и подавлены этим и не решались подойти ко мне поближе.

Чернокожие не строили себе никакого убежища. Ночью они спали просто на песке под открытым небом, располагаясь у той из стен моей хижины, которая была за ветром. У ног их всегда горел яркий огонь. Я предлагал им одеяла и паруса, чтобы укрываться, но они отказывались и предпочитали лежать, прижавшись друг к другу. Утром женщина приготовляла для них еду, состоявшую из рыбы, птичьих и черепашьих яиц. Бруно долго не хотел относиться дружелюбно к новоприбывшим, вероятно, потому, что они очень боялись его и сильно тревожились всякий раз, как слышали его лай.

Единственное, что, кажется, выводило отца этого семейства из сто мрачного настроения, были мои акробатические упражнения, которые приводили мальчиков в дикий восторг. И отец, и мать, и мальчики старались подражать моим прыжкам и кувырканьям, хождению колесом и другим штукам, которые я проделывал.

Но они так неловко падали при этом (отец однажды чуть не сломал себе шею), что скоро перестали пытаться сделаться акробатами. Мрачный мужчина мог просиживать целыми часами, не пошевелив ни одним мускулом, наблюдая мои прыжки. Я, собственно, никогда не боялся его, но очень заботился о том, чтобы он не завладел каким-либо из моих орудий. Из предосторожности я даже поломал и бросил в воду те копья, которые оказались на их плоту. Я был уверен, что, безоружный, он не сможет сделать мне большого зла, даже если б и захотел.

Постепенно я слегка ознакомился со странным языком чернокожих и вел длинные разговоры с женщиной, выучившей с грехом пополам несколько английских слов, а когда я стал лучше понимать ее странный язык, то узнал от нее много удивительного о нравах и обычаях австралийских туземцев. Все эти сведения очень пригодились мне впоследствии. Ямба — так звали женщину — сказала мне, что ужасная буря, свирепствовавшая недели за две до того, как я их спас, унесла их далеко от родины.

Однажды Ямба случайно увидела свое изображение в маленьком ручном зеркальце, которое висело у меня в хижине возле гамака. Она беззаботно сняла зеркальце и поднесла его к лицу. Почувствовав прикосновение стекла, она задрожала и торопливо обернула зеркальце другой стороной. Затем бросила на зеркальце долгий, долгий взгляд, вскрикнула и выбежала из хижины.

Вскоре Ямба справилась с этим страхом перед зеркалом и часто простаивала целые часы с ним, чмокая губами от удивления и делая самые смешные гримасы. На ее мужа зеркало произвело совсем иное впечатление. Когда Ямба подняла его к лицу мужа, и тот увидел в нем свое изображение, то он завыл от ужаса и бросился бежать со всех ног. Со страха он убежал на противоположный конец островка! Этот страх перед зеркалом сохранился у него на все время. Зато мальчики нисколько не боялись зеркала. Правда, увидев его в первый раз, они сильно удивились, но потом зеркало служило для них неиссякаемым источником развлечения. Как вероятно, вы и сами догадываетесь, эти чернокожие доставляли мне не меньше развлечений и удовольствия, чем я и мои вещи — им.

Каждый вечер семья собиралась вокруг огня костра, и тут все они пели жалобными голосами песни. В этих песнях, как я потом узнал, они воспевали все чудеса, которые видели на острове белого человека.

Дикари пробыли у меня уже недели две или три, как вдруг однажды вечером мужчина подошел ко мне и в совершенно понятных для меня выражениях сказал, что он хочет покинуть этот остров и вернуться на родину. Он прибавил, что по его мнению, ему легко добраться до материка к своему племени на том же самом плоту, который привез его сюда. А Ямба указала мне яркую звезду на далеком горизонте.

— Там, — сказала она, — лежит страна моего народа.

Это почему-то убедило меня в том, что материк лежит не более как в двух или трех сотнях километров от моего острова. Я решил отправиться туда вместе с чернокожими в надежде, что это путешествие послужит первым шагом в моем возвращении к цивилизованному миру. Мы не теряли времени. В одно прекрасное утро я, Ямба и ее муж отправились к лагуне и без особых затруднений втащили мою лодку на берег. Мы проволокли ее через остров и, наконец, спустили на воду на другой стороне острова. С громким плеском, при криках «ура» с моей стороны, лодка скользнула в воду. Она была вполне пригодна для плавания, хотя и сидела слишком низко в воде. Муж Ямбы хотел ехать немедля, но я указал ему, что направление ветра сейчас неподходяще для нашей поездки, что нужно обождать несколько месяцев, пока ветер переменится. Муж Ямбы не считал нужным готовиться к отъезду. По его мнению, нам стоило только сесть в лодку, поставить парус и направиться в открытое море. Но я — я заботился и о запасах провизии, и о воде. Мужу Ямбы пришлось ожидать отъезда. Но он мало был удручен этим и держал себя гораздо спокойнее, чем я ожидал.

За время ожидания перемены ветра мы сделали несколько пробных поездок по морю. Я заботился о достаточном запасе провизии и даже в последнюю минуту перед отъездом ухитрился втащить на лодку трех огромных черепах, мясо которых оказалось очень кстати во время нашего путешествия. Я взял большой запас воды, словом, сделал все, что только было возможно, чтобы облегчить наше плавание. Сильные сомнения мучили меня все это время. Ведь я только предполагал, что материк находится недалеко от нас, но я не был уверен в том, что моих запасов пищи и воды хватит. Ведь я не знал наверное, сколько времени продлится наше плавание. Наших запасов могло хватить недели на три без особой экономии. Мы взяли с собой также одеяла, гвозди, смолу и многое другое, что могло пригодиться в пути. Лодка была снабжена большим косым парусом. Конец этого паруса оставался свободным, мы его просто держали в руках. Это предохраняло нас на случай внезапного порыва ветра: конец паруса можно было выпустить из рук.

Наш отъезд в последних числах мая навсегда сохранился в моей памяти. Когда лодка отплыла от берега островка, я с благодарностью поглядел на эту песчаную полоску, служившую мне приютом.

Дул довольно сильный попутный ветер, и скоро моя хижина на острове скрылась из виду. Ямба сидела возле меня на корме. Муж ее, как только мы вышли в море, улегся, скорчившись, на дне лодки. Он почти не покидал этой спокойной позы, пока мы не достигли материка, и все время мрачно молчал. Зато ел и пил он так, словно мы находились в стране, неимоверно богатой продовольствием, а не на лодке с очень ограниченным запасом еды и воды. О том, что путешествие может затянуться, что еду и воду нужно экономить, он не имел ни малейшего представления.

Ветер не изменял своего направления ни разу за все это время.

Мы плыли днем и ночью, без малейших уклонений в сторону от нашего пути. Дни были очень однообразны и томительны, хотя нас и было несколько человек.

Дней через пять мы увидели небольшой островок и пристали к нему, чтобы хоть немного поразмять свои онемевшие члены.

Островок был необитаем.

Весь он был покрыт тропической растительностью. Возможность походить по земле, видеть деревья, траву, цветы — все это казалось мне чем-то необычайным после продолжительного заключения на песчаной полоске островка.

Мы испекли немного черепашьего мяса, побродили по острову, и через несколько часов наша лодка снова качалась на волнах. Управлял лодкой все время я, только на несколько часов меня сменяла Ямба. Обычно от шести до девяти часов я спал; этот короткий, но глубокий сон достаточно подкреплял меня. Муж Ямбы ни разу не предложил мне своей помощи, да мне и не хотелось обращаться к нему.

Безостановочно мы плыли день и ночь, встречая иногда акул, которые однажды долго следовали за нашей лодкой. На десятый день, утром, Ямба вдруг схватила меня за руку и прошептала:

— Мы приближаемся к земле.

Я быстро вскочил на ноги. Впереди, в тумане, неясно вырисовывались очертания земли. Судя по размерам, это был материк. Но мы не спешили пристать к нему. У входа в большой залив лежал небольшой островок. Мы направились к нему и высадились здесь, чтобы отдохнуть день-другой от нашего плавания. Как только мы сошли на берег, Ямба и ее муж развели несколько больших костров. Дым костров должен был, очевидно, служить сигналом для их друзей на материке. Сначала они нарубили моим топором множество зеленых ветвей и сложили их в виде пирамиды, а потом добыли огонь посредством трения двух кусков дерева. Высокие столбы дыма поднялись к небу.

Вскоре и на материке показались дымовые столбы — ответ на наши сигналы.

Прошло немного времени после обмена дымовыми сигналами (способ этот, как я узнал позже, очень распространен между дикарями Австралии), и мы увидели три плота, направлявшихся в нашу сторону. На каждом плоту было всего по одному человеку. Я смотрел на их приближение со смешанным чувством надежды и страха.

«Я во власти этих людей» — думалось мне.

Но дурные опасения только на минуту промелькнули в моей голове. Спокойный вид Ямбы подействовал на меня ободряюще, я перестал бояться. Со слов Ямбы я знал многое о дикарях ее родины, знал, что бояться их не мешает. И все-таки я ожидал прибытия плотов спокойно, по крайней мере, внешне. Тем не менее я позаботился, чтобы муж Ямбы первый встретил их. От чести быть первым я уклонился.

Муж Ямбы пошел навстречу к прибывшим дикарям. Они, выйдя на берег, остановились и ждали, пока муж Ямбы подойдет к ним. Они медленно приближались друг к другу. При виде меня туземцы перепугались. Муж Ямбы доказал им, что я такой же человек, как и они, хотя и более могучий и таинственный. Правда, моя кожа была сильно загоревшей, но все же она сразу бросалась в глаза своим цветом, при сравнении с кожей дикарей. Именно цвет моей кожи и поражал туземцев. Они робко дотрагивались до нее, ощупывали мое тело, ноги, руки. Им очень хотелось узнать, чем именно было покрыто мое тело. Они не верили, что кожа может быть такой светлой. Мало-помалу любопытство туземцев было удовлетворено, и возбуждение их улеглось. Они занялись теперь подачей новых дымовых сигналов своим друзьям на материке. На этот раз было разложено пять отдельных костров, расположенных кругом.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Дымовые сигналы. — Встреча с народом Ямбы. — Мое первое жилище. — Некоторые странные блюда. — Таинственная депутация. — Моя свадьба. — Странное предложение. — Как я жил. — Лакомые «черви». — Я знакомлюсь с нравами дикарей.

ИНТЕРЕСНО было наблюдать способ сообщения дикарей между собой. Каждый последующий костер зажигался спустя несколько минут после того, как предыдущий разгорался полным пламенем. В конце-концов дым от всех костров в виде огромной пирамиды поднялся на большую высоту в тихом воздухе. Мне объяснили значение этого сигнала. Он должен был дать знать оставшимся на материке, что передовая партия, выехавшая к нам навстречу, нашла меня и четырех моих спутников, и что мы вернемся на материк все вместе теперь же… Я уже достаточно бегло разговаривал на языке чернокожих и недурно понимал их, если они не трещали слишком быстро.

Вскоре мы увидели ответные столбы дыма, поднявшиеся в разных местах материка. Каким образом посредством таких сигналов можно было дать знать о приезде белого, да еще таинственного, человека? Мне это было непонятно.

Тем временем Ямба занялась приготовлением большого пира для приезжих. Остатки большой черепахи заняли видное место на этом пиру. Ели чернокожие с невероятным аппетитом. Поговорив немного с туземцами, я сказал им, что нуждаюсь в продолжительном отдыхе, так как путешествие сильно утомило меня. Я повесил в тенистом уголке свой гамак и проспал с полудня до позднего утра следующего дня. Ямба заботливо охраняла мой сон и она-то и разбудила меня, сказав, что скоро должно начаться пиршество.

Чернокожие удалились и через некоторое время возвратились ярко раскрашенными. Их тела были покрыты желтыми, красными и белыми полосами. Эта разрисовка служила приготовлением к великому корреббори в честь моего прибытия, и я, понятно, должен был принять участие в этом празднестве. Корреббори у австралийских народов называется нечто среднее между религиозным обрядом и празднеством. Устраивается этот корреббори по самым разнообразным причинам. Всю ночь продолжался корреббори, обставленный большой торжественностью. От меня не требовалось многого. Я должен был сидеть тут же с дикарями, ударять палкой о палку и принимать участие в всеобщих криках. Это было нетрудно делать, но однообразие этого занятия так наскучило мне, что я еще до полуночи отправился в свой гамак.

Утром следующего дня мы увидели целую флотилию плотов, приближавшихся к нам со стороны материка. Вскоре на берег сошло около пятидесяти туземцев. При виде меня и моих вещей они выразили то же самое удивление и испуг, с которыми я уже достаточно был знаком. Несколько часов спустя мы все покинули остров. Впереди всех ехал на своей лодке я. Эта лодка, между прочим, вызывала у дикарей не меньшее удивление, чем и я сам. Дикари быстро двигали вперед свои плоты, действуя только одним веслом. Это весло они погружали в воду сначала с одной стороны плота, а затем быстро перебегали на другую сторону.

На высоком берегу я увидел огромную толпу чернокожих. Здесь были и мужчины, и женщины, и дети — все голые. Как только мы подошли к берегу, вся эта толпа бросилась осматривать мою лодку.

Я сидел в лодке растерянный и оглушенный громкими криками и болтовней. Наконец, чернокожие, выезжавшие на остров встречать нас, пришли мне на помощь. Они с видимой гордостью проводили меня через толпу до небольшого холмика, с которого виднелось вдали становище туземцев. Тут я узнал, что весть о моем прибытии уже успела распространиться далеко кругом. Поэтому на берегу и собралась такая толпа. Многие успели придти издалека, чтобы поглядеть на «белого» человека.

Поселение дикарей, к которому мы направились, состояло всего из двадцати-тридцати шалашей, кое-как построенных и годных только в качестве защиты от ветра. Они имели полукруглую форму и спереди были открыты; крыш у них не было совсем. Между такими шалашами я заметил несколько хижинок, имевших форму тупых сахарных голов. Эти хижинки были невелики — около 2 метров высоты и метра 4 в поперечнике. У их основания было проделано небольшое отверстие, через которое и пролезал внутрь хозяин жилья. Окон не было, и внутри хижинки было совершенно темно.

Мне сообщили, что и я могу получить в свое распоряжение одну из хижинок любого фасона. Я выбрал «сахарную голову». Ямба и несколько других женщин тотчас же принялись за постройку. Менее чем через час моя хижина была уже готова. Я не остался смотреть, как они строят, а отправился с несколькими туземцами осмотреть соседние поселения. Всюду туземцы встречали меня очень хорошо, выражали всячески свою дружбу и уважение. Простой кусок красной материи, спускавшийся у меня ниже пояса, вызывал у них большое удивление. Больше же всего они были поражены моими следами на земле. Туземцы во время ходьбы выворачивали ноги как-то набок, так что вместо полного отпечатка всей ступни на земле получался только, так сказать, половинный след. Я при ходьбе становился на всю ступню, вся ступня и отпечатывалась. Такой отпечаток моей ступни так поражал туземцев, что они собирались толпой у каждого моего следа, внимательно рассматривали его, низко нагнувшись к земле, хлопали руками и взвизгивали от изумления.

Гостеприимству туземцев не было предела. Их подарки завалили мою хижину. Тут были и такие лакомые вещи, как мясо кенгуру, крысы, змеи, большие личинки жуков, рыба. Печеные змеи, правда, оказались довольно вкусными, но туземцы совсем не употребляли соли, а без соли есть было мне непривычно. Змеи пеклись обыкновенно целиком, вместе с кожей. Их мясо было сочно и нежно, но имело не совсем приятный запах. Способ печения мяса был такой. Туземцы выкапывали в песке руками яму и на дно ее клали то, что собирались печь. Поверх пищи насыпался слой песку, потом клалось несколько камней, а поверх всего этого уже разводился огонь…

Двуутробчатых крыс здесь было довольно много, а иногда они появлялись в таком огромном количестве, что наносили серьезный вред. Они были очень крупны и темно окрашены. Мясо их довольно вкусно. Ловлей их занимались всегда женщины или дети и делали это очень просто: в крысиную норку всовывали палку, а когда крыса выбегала, то убивали ее этой же палкой. На женщинах здесь вообще лежало много разнообразных обязанностей. Они должны были заготавливать запасы жирной глины, которой мужчины смазывали свои тела, чтобы предохранить их от жгучих солнечных лучей. Они должны были готовить краски, которыми чернокожие расписывали свою кожу. Горе той женщине, у которой не окажется ко времени корреббори полного набора всех красок для мужа! Одной из самых главных обязанностей было отыскивание различных кореньев для обеда. Наиболее употребляемым из таких кореньев, кроме прекрасного на вкус ямса, был корень особого вида водяной лилии, несколько напоминавший вкус сладкого картофеля.

Все это время и много месяцев спустя моя лодка и все, что в ней находилось, были предохранены от воровства и истребления очень простым способом. Ямба воткнула около лодки две палки крест-накрест. Очевидно это был какой-то запретительный знак — ни один из туземцев не дотронулся до лодки, пока палки стояли здесь. Я уверен в том, что лодка могла простоять до тех пор, пока не развалилась бы и не сгнила, — никто бы и пальцем ее не тронул. Такую силу среди туземцев имеют их запретительные знаки или, как их называют, «табу»!

Прошло несколько дней, и туземцы стали очень настойчиво предлагать мне остаться с ними навсегда. Они, вероятно, слышали от Ямбы о странных и чудесных вещах, которыми я обладал, слышали и о той чудодейственной силе, которой я был одарен, по мнению Ямбы. Этот план — навсегда проститься с возможностью вернуться в цивилизованный мир — мало мне улыбался. Я стал подумывать о том, как бы мне поскладнее ответить дикарям: ведь мой прямой отказ мог сильно раздражить их. Но тут случилось еще одно происшествие, которое окончательно поставило меня в тупик.

Случилось все это совершенно неожиданно.

Я стоял возле своей лодки, раздумывая о том, как бы мне уйти от этих туземцев. Вдруг я увидел двух вождей племени, все тело которых было великолепно разрисовано самыми яркими красками, а головы украшены перьями. Они приближались ко мне, ведя с собой молоденькую девушку с довольно приятным лицом. За ними следовала большая толпа туземцев. Вожди и девушка остановились в нескольких шагах от меня. Тогда один из вождей выступил вперед и предложил мне огромную дубину с большим утолщением на одном из ее концов. Это оружие называлось у них «вадди». Подав мне дубину, вождь знаками дал мне понять, что я должен ударить ею девушку по голове. Я пришел в ужас. Я вспомнил рассказы Ямбы и решил, что туземцы хотят устроить в честь меня каннибальский пир и что — это было ужаснее всего — я должен буду начать его, проглотив кусок мяса этой несчастной улыбающейся девушки. «Очевидно, — рассуждал я, — они привели ее ко мне для того, чтобы я собственноручно убил ее». Я решил не делать этого, хотя бы ослушание и грозило мне смертью.

Пока я раздумывал, вождь стоял неподвижно, протянув мне дубину и вопросительно на меня поглядывая. Казалось, он не понимал, почему это я не соглашаюсь последовать его предложению. Еще более странным показалось мне, что вся толпа сохраняла глубокое и торжественное молчание. Я взглянул на девушку. К моему удивлению, она совсем не была испугана. Наоборот, она была, как казалось по ее виду, в восторге от всего происходившего. Я решил попытаться отговорить вождей и сделал им знак сесть, чтобы начать свою речь. Они сели, хотя и были очень недовольны. Тогда я при помощи разнообразных жестов, похлопываний, восклицаний и гортанных звуков постарался дать им понять, что я не могу принять участия в том деле, которое они мне предлагают. Я говорил им и о том, что убивать людей нельзя, а есть их и подавно. Я говорил очень горячо и с нервным трепетом ждал, какое действие произведет моя речь. Можете себе представить, как я удивился тому, что произошло. Толпа… громко захохотала! Туземцы долго и весело смеялись. Людоеды не могли так смеяться. Я ничего не понимал.

Тут на помощь мне явилась Ямба. Она подошла ко мне и начала шепотом говорить, что никто и не собирался убивать эту девушку, что ее предлагали мне в… жены. Я должен был слегка коснуться ее головы дубиной в знак того, что она с этих пор обязана подчиняться мне, как своему мужу. Удар палкой по голове был просто обрядом.

Тогда я со всей торжественностью, на какую только был способен, исполнил свою роль в этом странном обряде. Я слегка ударил девушку дубинкой, а она упала к моим ногам. Тогда я осторожно поднял ее, а туземцы запрыгали вокруг нас с громкими криками радости и удовольствия.

Когда вся церемония была окончена, Ямба отвела мою жену в маленькую хижинку, построенную для меня женщинами. В эту ночь был устроен необычайно торжественный корреббори в честь меня. Если бы не Ямба, я бы совсем растерялся. Ямба была в буквальном смысле слова моей правой рукой, а нередко и нянькой.

Преданность этой женщины навела меня на одну мысль. Привести эту мысль в исполнение можно было, конечно, только среди дикарей. В Европе я не посмел бы и заикнуться об этом. Здесь было другое дело. Я пригласил к себе мужа Ямбы и преспокойно предложил ему обменяться… женами. Он выслушал это предложение с плохо скрываемой радостью. После недолгих переговоров мы совершили обмен по всем правилам. Такие обмены женами были в большом ходу среди туземцев и совершались там очень часто.

Вас, может быть, интересует, что случилось с моей собакой Бруно? Ничего. Она была со мной, как и раньше.

Устроивши свои дела с Ямбой, я вовсе не собирался оставаться в этой дикой стране. Напротив, я намеревался бежать отсюда при первой же возможности. План мой был таков. Прежде всего мне нужно было хорошо изучить обычаи и привычки дикарей, а затем получше исследовать окрестности на тот случай, если мне придется искать белых людей не морем, а сухим путем. Во мне еще теплилась надежда, что я смогу пуститься в море на своей лодке. Каждое утро я ходил к берегу и осматривал ее. Я подолгу смотрел на море и на горизонт, надеясь увидеть парус. Но паруса не было, и я шел к лагуне купаться. Тем временем Ямба отправлялась искать коренья и редко возвращалась без кореньев водяной лилии, которые мне были очень по вкусу. В известное время года она набирала для меня маленькие луковицы, известные под названием «негла», которые в жареном виде составляли приятное добавление к нашему однообразному столу.

Туземцы обыкновенно едят два раза в день: завтракают около 8–9 часов утра и обедают значительно позже полудня. Их пища состоит из мяса крыс, рыбы, змей, иногда — кенгуру. Много ели они кореньев. Особым лакомством считались у них личинки больших жуков, которых они находили в некоторых породах деревьев. Этих личинок они пекли на горячих камнях и глотали по нескольку штук сразу. Я сам ел этих «червей» и находил их вкусными. После завтрака женщины занимались ловлей крыс и других мелких зверьков для обеда. Мужчины проводили свое время в охоте за крупным зверем — кенгуру или занимались военными играми. Дети бегали сами по себе, никто за ними не присматривал. Мальчики забавлялись метанием друг в друга тростниковых копий. Вскоре после полудня женщины возвращались домой. Они приходили тяжело нагруженные кореньями. Коренья клались в сетки, сделанные из волос двуутробки.

Читатель, быть может, удивится тому, что я так точно говорю о времени, ведь часов у меня не было. Да, часов не было, но время я все-таки и без часов знал точно. Я определял его по солнцу. Счет дням я потерял, зато месяцы считал по фазам луны, а годы, как и на острове, отмечал нарезками на моем луке.

Во время крушения моей яхты я имел очень смутное представление о географии Австралии, так что совершенно не знал, где нахожусь теперь. Только гораздо позднее я разузнал, что родина Ямбы — северо-западный берег Австралии.

Должен сознаться, что первое время я отказывался сопровождать дикарей в их охотничьих экспедициях. Я не только слабо владел их языком, но и плохо разбирался в следах, я не был еще достаточно искусным охотником. Поэтому-то, чтобы не оказаться в смешном положении, я не ходил с туземцами. Я не обладал еще их выносливостью. А что случилось бы, если бы я отказался из-за усталости идти дальше? Они убедились бы в моей слабости, а это повредило бы мне. Они видели во мне таинственного человека, человека «не простого». Убедись они в том, что я слаб и неопытен, мое обаяние исчезло бы.

Моя жизнь зависела от этих туземцев. Они могли убить меня в любую минуту. Я был беззащитен. Что оставалось мне делать? Раз они, по своей дикости, приняли меня за какого-то «чародея» — поддерживать в них это убеждение. Мне постоянно приходилось ломать себе голову над тем, чем бы еще «поразить» туземцев, чем бы еще доказать свое «всемогущество».

Я обманывал туземцев, пользуясь их неразвитостью. Это было, как будто, и не совсем хорошо. Но я хотел жить, а сохранить свою жизнь я мог только путем всяческого одурачивания туземцев, только выдавая себя за «чародея» и всячески доказывая на деле эти свои способности «чародея».

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Чернокожие поэты. — Рыбная ловля. — Охота за эму. — Неугасимый огонь. — Взгляд дикарей на болезнь и смерть. — Как дикари воюют. — Каннибальское пиршество. — Оригинальная дуэль. — Десять километров вплавь. — Необычайная добыча.

КОРРЕББОРИ играл очень большую роль в жизни туземцев. Пляски, которые являлись необходимой частью корреббори, исполнялись туземцами с невероятным воодушевлением и азартом.

Пиршество продолжалось по нескольку дней, начинаясь обычно часов с девяти утра и продолжаясь до глубокой ночи, когда воины засыпали тут же, около костров. Вожди в таких случаях украшали свои головы яркими перьями попугаев-какаду, а тело разрисовывали красной, желтой и другими красками. Эта разрисовка и другие приготовления к празднеству занимали не менее двух часов. Когда все было готово, разукрашенные воины усаживались на корточки вокруг костра и пели монотонные песни, в которых они воспевали свои собственные подвиги, храбрость и все необыкновенное, что им пришлось увидеть во время похода. Песни слагались для каждого племени своим собственным «поэтом», который только этим и занимался. Иногда «поэт» уступал свои «произведения» и другим племенам, получая за это ту или иную плату натурой. Дикари не умели писать, а потому продажа песни заключалась в том, что покупатель выучивал ее «с голоса» продавца. Память у туземцев была хорошая, а потому и песни легко заучивались и быстро распространялись между соседними племенами.

Пляски играли видную роль в корреббори. Начав слегка приплясывать вокруг костра, туземцы понемногу входили в такой азарт, что скакали, как бесноватые. Они размахивали при этом оружием и испускали громкие крики. На непривычного человека зрелище нескольких десятков скачущих около костра голых дикарей могло произвести неприятное впечатление. Так было вначале и со мной. Но по мере того, как я привыкал к жизни среди дикарей, я свыкался и с плясками корреббори. И в конце концов я и сам скакал кругом костра, не уступая в прыжках и кривляньях самому большому искуснику по этой части из среды туземцев.

Племя, среди которого я жил, отличалось хорошим сложением и большой физической силой. Мужчины могли проходить пешком огромные расстояния и их походка была очень легка, несмотря на то, что они выворачивали ступню. Женщины не обладали этой легкостью движений. Жизнь женщины вообще была очень незавидна. На них лежала вся тяжелая работа: постройка жилищ, добывание пищи, заготовка красок и т. д. Впрочем, когда являлась надобность в больших запасах пищи, то и мужчины отправлялись на охоту или на рыбную ловлю, устраивали облавы на кенгуру.

На рыбную ловлю туземцы отправлялись или рано утром, вскоре по восходе солнца, или же поздно вечером, когда становилось совсем темно. В последнем случае мужчины брали с собой большие факелы, которые они держали в левой руке высоко в воздухе в то время, когда бросались в воду и поражали копьями первую попавшуюся на глаза рыбу. Удары были всегда очень верны, туземцы почти никогда не делали промаха. Раненые рыбы оттаскивались на берег, где их забирали женщины, дожидавшиеся с плетеными сумками за плечами. Иногда в воду бросалось до сотни человек сразу, все с ярко горящими факелами.

Это было на редкость эффектное зрелище — пламя факелов, всплески воды, громкие крики…

Днем рыбу ловили иначе. Во время отлива огораживали большой участок мелкой лагуны, оставляя открытый проход, через который в лагуну могла пройти рыба. Во время прилива рыба набивалась в загородку, и тогда проход закрывали. Когда снова наступал отлив, отгороженное пространство превращалось как бы в огромную сеть, набитую рыбой. Тогда туземцы спускались в эту загороженную лагуну и били рыбу копьями.

Вообще охота туземцев очень интересовала меня. Я старался или принять в ней участие, или, если это было мне непосильно (а я ведь избегал проявлять свою слабость), то я хоть старался присутствовать при этом.

Особенно интересно было наблюдать туземцев, когда они подкрадываются к кенгуру.

Кенгуру — самое большое из млекопитающих Австралии. Это странное по внешности животное. Его передние ноги очень коротки, так коротки, что кажется, будто они приделаны к кенгуру от другого животного. Задние же ноги очень длинны и толсты, и ими-то и пользуется животное при быстром беге, точнее — прыжках. Хвост кенгуру такой длинный и толстый, что сразу бросается в глаза. Когда кенгуру сидит, он подпирается хвостом и сидит как бы на треножнике — задние ноги и хвост. Передние ноги в это время свешиваются у него на грудь и далеко не достают до земли.

Кенгуру очень осторожен и подкрасться к нему нелегко. Чуть только он заметит что-либо подозрительное, как тотчас же обращается в бегство. А прыгает кенгуру так быстро, что через несколько минут скрывается из глаз, даже на открытой равнине.

Заметив пасущихся кенгуру, туземцы начинают подкрадываться к ним ползком. Ползут они, понятно, против ветра, чтобы кенгуру не смог их учуять. Ползти начинают издали и медленно подвигаются к животному. Как только кенгуру насторожится, охотник замирает на месте. Он остается недвижим до тех пор, пока животное не успокоится и не начнет снова рвать и жевать траву. Шаг за шагом ползет охотник, прячась меж кустиков и травы. Наконец, ему удается подползти шагов на 20–30. Тогда охотник бросает копье. Я ни разу не видал, чтобы охотник промахнулся. Копье всегда попадало в цель. Бывали случаи, что охотник так близко подползал к кенгуру, что мог убить его и просто ударом камня, брошенного с расстояния шагов в десять.

Копья, которые употреблялись туземцами при охоте, были немного больше метра длиной. Они делались из тонкого, но твердого дерева.

Наконечник их был каменный или костяной. Металлов туземцы обрабатывать не умели.

Была и другая крупная дичь, за которой охотились туземцы. Это — эму, австралийский страус. На него охота велась из засады. Там, куда эму приходили на водопой, делался из травы шалаш. Охотник прятался в нем, а когда птица подходила близко, убивал ее ударом копья. Самый крупный эму, которого мне пришлось увидеть, достигал почти 2 метров высоты. Крупные кенгуру были почти не меньших размеров.

Змей туземцы убивали просто палками, а птиц — бумерангами, которыми они замечательно искусно владели.

В обычное время туземцы не очень много ели — только в пределах необходимости. Но большие охоты доставляли такое изобилие пищи, что начинались прямо-таки оргии обжорства. После удачной облавы устраивался грандиозный корреббори, и тут-то песни и пляски чередовались с едой. Я не поверил бы, если бы не видел много раз собственными глазами, что можно съесть такое количество мяса.

Иногда я охотился на дюгоней, которые нередко встречались в здешних водах. Со своего островка я привез с собой гарпун. Это орудие постоянно привлекало внимание туземцев. Они то и дело трогали руками его наконечник и очень удивлялись тому, что металл был так холоден. Не меньшее удивление вызывал у них и мой топор.

На охоту я выезжал в сопровождении Ямбы. Туземцы всегда собирались на берегу целой толпой и с большим интересом следили за моими действиями. Охотился на дюгоней я не просто для развлечения. Мне хотелось сделать большой запас сушеного и вяленого мяса. Я не терял надежды, что рано или поздно отправлюсь на своей лодке в цивилизованные страны. Вот для этого-то я и заготовлял мясо. Я построил из бревешек особый сарайчик, куда и складывал свои запасы. Для жилья я построил себе небольшую хижинку по европейскому образцу, с покатой крышей. Перед хижиной сделал навес, под которым постоянно горел костер.

Кстати, туземцы старательно оберегали огонь. Они не допускали, чтобы костры потухали. Даже когда они переходили всем племенем на другое место, они не тушили огня. Женщины несли с собой тлевшие головешки, которые легко было, в случае надобности, раздуть. Очень редко случалось, чтобы женщины давали огню потухнуть. За это их жестоко наказывали. К наказаниям женщины относились очень хладнокровно. Они не пытались убежать, не пытались сопротивляться, а покорно и неподвижно стояли под градом самых зверских ударов палками. Когда наказание кончалось, женщина уходила и залечивала свои раны, прикладывая к ним землю. Раны заживали быстро, хотя все лечение состояло только в прикладывании к ране земли да кое-каких листьев.

Упомяну заодно и о туземных докторах. Эти люди назывались здесь «рюи». Почти все болезни они лечили усиленным растиранием пораженного места маленькой раковиной. Такой способ лечения напоминал массаж. Растирание производилось сначала по направлению сверху вниз, потом поперек. Впрочем, туземцы болели очень редко, и наиболее распространены были заболевания на почве обжорства, когда после удачной большой охоты или рыбной ловли дикари объедались по нескольку дней подряд.

В таких случаях врач растирал живот пациента так сильно, что нередко стирал кожу до крови. Он давал больному некоторые сорта трав, которые очень помогали в таких случаях. Съесть туземец мог очень много. Я сам видал, как один крупного роста воин съел почти целого кенгуру. Правда, этот кенгуру был небольшой, но все же его мяса хватило бы по крайней мере на 3–4 взрослых людей.

Туземцы были крайне суеверны. Те болезни, которые вызывались непомерным обжорством, они объясняли естественными причинами и прибегали в таких случаях к помощи своих врачей.

Но большинство болезней, например всевозможные лихорадочные заболевания, они приписывали или «злому духу» или чаще всего «дурному глазу» какого-нибудь врага из другого племени, который, из зависти к храброму воину, «испортил» его, «наслал» на него болезнь. Поэтому-то, когда кто-нибудь заболевал, прежде всего поднимался вопрос — не был ли больной кем-нибудь «испорчен». На основании всяких признаков старались определить, кто именно мог «испортить» больного.

Когда выяснялся виновник болезни, снаряжалась целая экспедиция. Она должна была отомстить виновному, а заодно и его племени. Такими же последствиями нередко сопровождалась и смерть воина. Туземцы искали «колдовства» всякий раз, как умирал воин, особенно, если он был молод.

Тело покойника клалось на высокий деревянный помост. Под помостом раскладывалось оружие мертвого. Когда труп уже разлагался и начинал разваливаться на куски, вожди племени и друзья покойного приходили и внимательно рассматривали гниющее тело. Они искали каких-то признаков, по которым можно было узнать, кто «наслал смерть» на умершего. А когда они «узнавали» это, то снова отряд воинов шел мстить.

Поэтому войны между отдельными племенами почти что не прекращались. Причин было достаточно: там заболел воин, там кто-то умер…

А всякая битва влекла за собой каннибальский пир.

Приблизительно через месяц после моего приезда в эту местность Австралии, я в первый раз был свидетелем каннибальского пиршества. Один из воинов нашего поселения умер. Его друзья, на основании своих наблюдений над разложившимся трупом, решили, что он был «испорчен» и умер от колдовства одного из членов племени, жившего невдалеке от нас. Тотчас же несколько сотен воинов отправились, чтобы отомстить врагам. Те, очевидно, уже узнали о случившемся и поджидали нападения. На одной из полян наш отряд встретил воинов неприятеля.

Здесь мне пришлось ознакомиться со способом ведения войны у австралийских дикарей. Оба отряда остановились на некотором расстоянии друг от друга. Один из наших вождей выступил вперед и начал довольно спокойно объяснять противникам причину, вызвавшую наше нападение. Со стороны противника также выступил один из вождей. Этот возражал. Некоторое время вожди разговаривали мирно. Но прошло 10–15 минут, и оба начали горячиться. Поднялась перебранка, ссора, посыпались взаимные оскорбления. Тогда воины увели вождей. Новая пара вождей начала переговоры. И эти постепенно договорились до криков и ругани. Оскорбления, которые так и сыпались из уст вождей, направлялись, главным образом, против личности покойника. Проклинались и отдельные части его тела — сердце, кишки, голова, проклинались и его родственники, предки, имущество. Проклиналось все, что имело то или иное отношение к покойнику.

Взаимные оскорбления достигли, наконец, крайнего предела. Тогда вождь бросил свое копье в сторону противника. Это было сигналом к битве. Тотчас же началась общая схватка. Дикари не знали никакой военной тактики, каждый из них дрался сам по себе. Через несколько минут наши противники были разбиты на голову и обратились в быстрое бегство. На поле битвы осталось несколько убитых и тяжело раненых. Дикари не знают пощады, и раненые не надеялись на нее. Кто мог уйти, ушел. Наши воины тотчас же добили своими «вадди», то есть палками с утолщением на конце, всех раненых, которые остались на поляне. Затем трупы были положены на носилки из древесных ветвей и торжественно отнесены в наш лагерь.

Можно было догадаться по многим признакам о том, что готовилось в нашем лагере. Готовилось каннибальское пиршество. Я не мог протестовать или делать какие-нибудь замечания по этому поводу. Я был бессилен.

Женщины вырыли в песке руками три длинные канавы (по числу трупов). Это были печи. В каждую из них положили по трупу, сверху набросали камней и засыпали песком. Затем над всеми этими канавами развели огромный костер, который старательно поддерживался в течение двух часов. Дикари все это время были очень весело настроены, заранее предвкушая, очевидно, удовольствие полакомиться. Наконец, был подан сигнал — огонь был потушен и печи открыты. Я взглянул в одну из канав — труп сильно обгорел, кожа на нем потрескалась, из этих трещин вытекал растопившийся жир…

Как только «печи» были открыты, несколько воинов, громко крича, бросились с копьями в канавы, и каждый торопился отрубить себе кусок от трупа. Я видел матерей, жадно обгрызавших руку или ногу трупа, в то время как их дети с плачем требовали своей доли. Туземцы вырывали друг у друга куски, отнимали их у тех, кто захватил слишком много…

После пира начался большой корреббори. Я не мог присутствовать при нем. Забравшись в свою хижину, я старался поскорее забыть то, что только что видел.

Но довольно об этом! Перейдем к более приятному.

Женщины нашего племени жили между собой довольно дружно. Конечно, иногда бывали и ссоры. Поводом к ссоре чаще всего служили разговоры о достоинствах и недостатках членов семейств этих женщин. Самым же главным источником ссор было появление в селении новой женщины. Плохо ей приходилось, особенно если она была хоть чуть-чуть красива.

Ссоры между женщинами разрешались очень своеобразным способом. Обе противницы уходили в какое-нибудь уединенное место, неподалеку от становища. Они брали с собой одну палку на двоих. Потом начиналась драка. Одна из женщин нагибалась, а другая ударяла ее из всех сил палкой по голове или между плечами. Не надо забывать, что удар наносился не тросточкой, а тяжелой дубинкой. Хороший удар такой дубиной по голове сразу убил бы белую женщину. Но туземки были крепки. Женщина бодро выносила удар, затем брала у соперницы дубинку и ударяла ее в свою очередь. Таким образом они поочередно били друг друга до тех пор, пока одна из них не падала без сознания. Тогда своеобразная дуэль прекращалась. Победительницей считалась та, которая осталась на ногах. По окончании дуэли вражда между этими женщинами обычно прекращалась, и часто они сами перевязывали друг другу раны.

Теперь я перехожу к описанию случая, имевшего громадное значение в моей жизни. Я уже говорил о своей наклонности к охоте за дюгонями. И вот эта-то охота и разрушила все мои надежды добраться морем до цивилизованных стран.

Однажды утром я выехал на охоту, как всегда в сопровождении Ямбы. Туземцы толпой собрались на берегу. Все мое вооружение состояло из одного гарпуна и толстой веревки метров 20 длиной. Ветер был попутный, и лодка быстро понеслась по морю. Когда мы отъехали от берега на несколько километров, я вдруг заметил на поверхности воды какой-то большой темный предмет. Я был уверен, что это — дюгонь. Я встал и бросил гарпун изо всей силы. И вдруг из воды высунулась голова небольшого кита. Тут только я понял, кого ранил мой гарпун. Кит был небольшой, метра 4 длиной. Получив удар, он тотчас же нырнул. Я думал, что моего каната хватит и не стал его резать. Между тем кит вынырнул. Он бил по воде хвостом производя сильное волнение. Потом он бросился вперед, таща за собой нашу лодку.

До сих пор мне не приходила в голову мысль об опасности. Но когда кит остановился, я огляделся и только теперь заметил невдалеке мать этого молодого кита. Она плавала вокруг нас и с каждым мгновением приближалась все больше и больше к лодке. Я хотел перерезать веревку и поскорее отплыть от страшного места. Но опоздал. Кит бросился на лодку. Крикнув Ямбе, я прыгнул в воду. Мы торопились из всех сил, старались поскорее отплыть от лодки.

Не успели мы отплыть на несколько десятков метров, как сзади раздался треск. Я оглянулся и увидел огромный хвост кита-матери, высоко поднявшийся над водой. По волнам подпрыгивали обломки моей лодки.

Много мыслей пронеслось в тот миг в моей голове.

Я вспомнил и о долгих месяцах, затраченных на постройку лодки, и о неудачном спуске ее в закрытую бурунами лагуну, и об отъезде на ней с островка.

Теперь лодки не было, не было и возможности плыть морем туда, далеко…

До берега было около десяти километров. Я все же ясно видел толпу туземцев на берегу. Они следили за тем, как я управлял лодкой, следили за охотой, видели, значит, и катастрофу. Они торопливо готовили плоты, чтобы плыть мне на помощь.

Между тем кит-мать, разбив в щепки мою лодку, вернулась к своему детенышу и начала с невероятной быстротой плавать вокруг него. Мы тем временем быстро подвигались к берегу. Держались мы все время на поверхности воды, что было не совсем благоразумно. Но море было покойно, а акул мы не боялись, так как были уверены, что сильно плескаясь в воде, отгоним их шумом. Скоро большой плот с одним из вождей подплыл к нам…

Я был очень рад тому, что мне и Ямбе удалось спастись, но потеря лодки огорчила меня очень сильно. Теперь я не мог уже построить новую лодку: у меня не было материалов для этого. Путешествовать же по морю на плоту — значило идти на верную гибель.

Мой гарпун, очевидно, нанес смертельную рану молодому киту. Взглянув на него с берега, я увидел, что он мертвый колыхался на поверхности воды. Волны несли его к берегу, а мать по-прежнему продолжала кружиться около него. Прибой принес китенка на мелкое место. Когда наступил отлив, китенок оказался на обнажившемся песке. Толпа дикарей сбежалась к китенку и подняла такой невообразимый крик, что я чуть было не оглох. Тотчас же были разведены сигнальные костры, дым которого разнес весть о событии по всем соседним становищам.

Это событие еще более усилило веру дикарей в мое «всемогущество». Они были убеждены, что это я, а не прилив, притащил китенка на берег.

Во время следующего корреббори туземные поэты на все лады воспевали этот мой новый подвиг.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Как ели кита. — Гости. — Охота на вомбата. — Борьба с крокодилом. — Старые надежды. — Горькое разочарование. — Возвращение в лагерь туземцев. — Ямба. — «Паспорт».

НИКОГДА я не забуду этого зрелища! После дымовых сигналов, извещавших о поимке «большой рыбы», началось нашествие гостей. Толпы туземцев приходили из соседних местностей. Каждый был вооружен палкой и целым набором ножей из раковин. Пришедшие тотчас же шли к берегу, к китенку. Они копошились около него, резали и рвали, тащили огромные куски мяса и жира. Некоторые из туземцев ухитрялись отрезать куски по 15–20 килограммов весом.

Несколько дней подряд туземцы обжирались китовым мясом. Китенок начал разлагаться, зловоние было слышно даже в становище, а туземцы ели и ели…

Многие объелись до того, что не могли ходить, не могли стоять. Они катались по песку, корчась от боли в кишках и желудке. Туземные врачи получили хорошую практику: больных было хоть отбавляй. Тут же на берегу врачи старательно растирали вздувшиеся животы своих пациентов. Кроме массажа, врачи лечили больных и какими-то листьями. Они скатывали из них шарики и давали эти «пилюли» больным. Действие этих пилюль было замечательное. Предприимчивый европеец мог бы нажить на таком «лекарстве» целое состояние.

Выздоровевшие и просто почувствовавшие некоторое облегчение нередко снова возвращались к еде. Они быстро забывали о болях и рези в кишках и опять объедались. К концу третьего дня от немаленького китенка остались одни кости, даже полуразложившееся мясо было съедено. Пир окончился.

Это событие принесло мне кое-какую пользу. Я познакомился с некоторыми соседними племенами и их вождями. Я узнал нравы и обычаи туземцев. Все это могло очень пригодиться мне: ведь я теперь мог только сухим путем добраться до культурных мест.

Между тем Ямба сделала мне небольшую пирогу из коры. Она была около 3 метров длиной, но ширина ее не превосходила 1/3 метра. Вместе с Ямбой я сделал на этой пироге несколько поездок на небольшие островки близ материка. Сооружение этой маленькой лодочки было очень интересно. Сначала Ямба сильно разогрела кору и затем вывернула ее шероховатой поверхностью наружу, так что внутренность лодки была гладкая. Тогда она сшила края коры и покрыла лодку слоем быстро застывающего сока, добытого ею из камедного дерева. Лодка не пропускала воды и казалась как бы хорошо просмоленой. Конечно, эта пирога не могла заменить мне моей лодки. Прошло несколько времени, прежде чем я научился управлять ею. Это было нелегко. Пирога была очень неустойчива на воде и легко перевертывалась.

Однажды я решил съездить на один из соседних островков и поискать там вомбата. Вомбат — зверок с барсука величиной. Его называют «сумчатым медведем», хотя он и имеет мало общего с нашим медведем. Кожа этого зверка нужна была мне для обуви. Я знал, что на островке много вомбатов, потому что несколько раз видел, как они покидали свои норы на вечерней заре. Как и всегда, меня сопровождала Ямба, мой неизменный товарищ.

Мы скоро достигли островка. Мне, однако, долго не удавалось найти удобное место для высадки на берег. Тогда я повернул лодку к маленькому заливчику, хотя Ямба и отговаривала меня от этого. Когда мы въехали в заливчик, я увидел, что он непроходим для лодки, — настолько он был весь затянут тиной и водорослями. Я вышел из пироги и так и пошел по тине к берегу. Заросли были так плотны, что я не проваливался глубоко в воду. Островок был покрыт богатой растительностью, и я едва пробирался сквозь чащу. Наконец, я продрался сквозь кусты и выбрался на узенькую тропинку, по краям которой кусты стояли сплошной стеной.

Не успел я пройти и десятка шагов по этой тропинке, как увидел прямо перед собой огромного крокодила. Он тащился по тропинке навстречу мне, направляясь, по-видимому, к воде. Нужно было отступать… Увидев меня, крокодил разинул пасть и лязгнул страшными зубами. В первую минуту я так растерялся от страха, что никак не мог сообразить, что мне делать. Обойти крокодила было нельзя, очень уж были густы кусты, сзади — вода…

Тогда я внезапно решился. Я пошел прямо навстречу чудовищу и прыгнул, слегка разбежавшись. Я перескочил через голову крокодила и попал на его чешуйчатую спину. Стоя на спине крокодила, я изо всей силы ударил его топором по голове.

Удар был так силен, что топор застрял в ране. Пока я пыхтел, вытаскивая топор из головы крокодила (вы только представьте себе это зрелище: я на спине живого крокодила и вытаскиваю топор из его головы!), Ямба успела подбежать с веслом в руках. Она быстро засунула это весло в раскрытую пасть чудовища. Пока крокодил ворочался и в бешенстве бил хвостом, я успел вытащить топор из раны. Еще несколько ударов, и крокодил был убит. Ямба очень гордилась моим подвигом и, когда мы вернулись домой, со всеми подробностями рассказала это событие своим соплеменникам.

Впрочем, Ямба всегда очень заботилась о том, чтобы внушить туземцам удивление перед моими талантами. Она была чем-то вроде моего своеобразного курьера. Когда я позднее странствовал, то стараниями Ямбы слава обо мне всегда достигала племени за несколько дней до моего прибытия. Это очень помогало мне. Туземцы встречали меня с большим почетом. Событие с китенком сильно подняло меня во мнении не только одного племени, но и соседних племен. А мой бой с крокодилом привел к тому, что туземцы стали смотреть на меня как на «великого человека». Почтение туземцев ко мне было так велико, что мертвый крокодил был весь изрезан на маленькие кусочки. Эти кусочки население брало на «память» о событии.

Через некоторое время после этого события я решил переселиться на вершину одного холма, лежавшего по другую сторону залива, километрах в двадцати от лагеря туземцев. Мне казалось, что с вершины холма я скорее замечу проходящий невдалеке корабль. Туземцы, которым хорошо были известны мои стремления вернуться к «своему племени», одобрили этот план. Но вместе с тем они предупредили меня, что на вершине холма мне будет гораздо холоднее, чем в низине. Это не остановило меня. В надежде увидеть парус я согласен был и позябнуть. И вот, однажды утром я отправился в путь. Все племя вышло проститься со мной. Я, Ямба и Бруно перебрались на другую сторону залива. Туземцы провожали нас на своих плотах. Я показал им на холм, на котором собирался поселиться. Туземцы продолжали отговаривать меня от этого места, они говорили, что мне будет холодно, что я соскучусь там один. Но я все-таки решил поселиться на холме. Вместе с Ямбой я построил там жилье. Иногда туземцы навещали нас, но сколько я ни уговаривал их перенести свой лагерь поближе ко мне, они не соглашались.

День за днем я по целым часам напряженно всматривался в море, надеясь увидеть парус. Все было напрасно, парус не показывался. Наконец, я потерял всякую надежду, а к тому же начал сильно скучать без своих друзей-туземцев. Ямба изо всех сил старалась сделать мою жизнь поприятнее. Она раздобывала самой вкусной еды, думая, что это развлечет меня. Но я видел, что ей очень не нравилось жить в этом уединенном месте. Поэтому, несколько недель спустя после переселения сюда, я решил вернуться на старое место — к туземцам. Я собирался прожить с ними некоторое время, а затем отправиться в путешествие. Я хотел пробраться через материк к тем берегам Австралии, где, как я знал, корабли не были редкостью. Туземцы очень были рады моему возвращению. Им хотелось, чтобы я принимал участие в их битвах. Они рассчитывали, что мое участие обеспечит им победу.

Но я всегда отказывался от этого, говоря, что не люблю войны.

Причина этих отказов была простая — я не рассчитывал на свою ловкость. Я не сумел бы так метко бросить копье, как это делали туземцы. Я не умел защищаться щитом, я вообще не умел сражаться. Мое неуменье могло сильно повредить мне в глазах туземцев: ведь они считали меня «все умеющим, все знающим», чуть ли не «всемогущим». Поэтому-то я всегда и отказывался от того, чего не мог выполнить безукоризненно хорошо.

Зато я охотно делал все то, что мне хорошо удавалось. Я был хорошим стрелком из лука и поражал туземцев своей меткой стрельбой из него. Мое ловкое обращение с топором и гарпуном постоянно воспевалось местными поэтами. Но копье метать я не умел. Я не мог даже поучиться этому искусству. Я боялся, что кто-нибудь увидит мои первые неудачные попытки. И без того я несколько раз попал в очень неприятное положение и чуть было не лишился своего влияния. Дело в том, что туземцы не пили воду из реки или источника прямо ртом. Они всегда зачерпывали воду рукой и пили из горсти. И вот я однажды сделал эту грубую ошибку. Я был на охоте, захотел пить и, найдя воду, опустился на колени и стал пить прямо ртом. Вдруг я услышал сзади себя шаги и шепот. Обернувшись, я увидал несколько туземцев, которые с отвращением смотрели на меня.

— Он пьет, как кенгуру, — говорили они.

Тут на помощь мне явилась Ямба. Она рассказала мне, что пить воду ртом нельзя. Так пьют только звери. По понятиям туземцев, я страшно нарушил правила приличия и благовоспитанности.

— Никогда не делай этого, — закончила Ямба. — Этого нельзя делать!

А время шло и шло. Иногда я предпринимал вместе с Ямбой небольшие путешествия вглубь материка. Я подготовлялся к тому большому путешествию, которое давно задумал. Ямба знала мои планы и обещала всюду следовать за мной. Она даже соглашалась последовать за мной на мою родину.

— Я пойду с тобой, куда хочешь. Твой народ будет моим народом, — говорила она мне.

Наконец я решился. Я распрощался — тогда я думал, что окончательно, — с племенем Ямбы. Туземцы знали, что я ухожу далеко. Они считали мое желание вернуться к своему народу вполне понятным и естественным. Как и я, они были уверены, что мы прощаемся навсегда. Наше прощанье было очень торжественно. Отряд туземцев провожал меня километров на сто от лагеря. Наконец, я, Ямба и Бруно остались одни. Нам предстояло тяжелое путешествие, и только, с помощью Ямбы я мог рассчитывать его благополучно закончить. Один я, как и любой европеец, вряд ли смог бы пройти через ту пустыню, которая расстилалась впереди.

Прежде чем проститься со мной, туземцы снабдили меня, так сказать, туземным «паспортом». Это была небольшая палочка с какими-то нарезками на ней. Эта палочка-паспорт очень пригодилась мне как средство завязывать самые дружеские отношения с различными племенами. Иногда, правда, она оказывалась и излишней, так как туземцы лично провожали меня к вождю следующего племени, жившего по направлению моего пути.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Переход в пустыне. — Мы в отчаянии. — Наши мучения. — Самоотверженность Ямбы. — Чудесное дерево.

СНАЧАЛА местность, по которой мы проходили, была холмиста и богата лесами. Деревья в этих лесах были очень высоки, нередко достигая 40 и даже 50 метров высоты. Главная пища наша состояла из кореньев, змей и различных мелких видов двуутробок. Но по мере того, как мы подвигались все дальше к востоку, характер местности все более изменялся. Часто Ямба не могла найти кореньев, необходимых для пищи. Коренья-то были, но Ямба не знала, можно их есть или нет. Ведь не могла же она знать растительность всей Австралии, а тут, где мы шли, растения были иные, чем на родине Ямбы.

Иногда Ямба становилась просто в тупик, как и какую пищу раздобыть для нас. В таких случаях мы оставались на несколько дней в ближайшем лагере туземцев, и тут женщины указывали Ямбе лучшие способы отыскивания и приготовления кореньев, употребляющихся в пищу в той или иной местности. Не всегда мы понимали язык нового племени. Тогда мы прибегали к языку знаков, который был, по-видимому, одинаков у всех племен Австралии.

День проходил за днем. Мы без устали шли вперед и вперед, держась все время восточного направления. Направление мы узнавали по положению солнца и всяким приметам: расположению листьев на дереве, норам зверьков и т. д.

Наконец, холмистая местность осталась позади. Мы вступили в громадную пустыню, покрытую красным песком, который так пылил, что мы почти задыхались. Пища становилась все более скудной. Настал день, когда, кроме нескольких кореньев, нам нечем было пообедать. Мы двигались все дальше и дальше по этой бесплодной местности, покрытой низкорослой колючкой. Эти колючие растения были большим злом для нас. Они страшно царапали нашу кожу.

Местность сделалась совершенно безводной.

Ямба была в отчаянии, что не может досыта накормить меня. К счастью, по ночам выпадала довольно обильная роса, и на листьях травы, на лезвие моего топора накоплялось немного влаги. С какой жадностью собирал я драгоценные капли росы с моего топора! К утру я чувствовал себя немного освеженным и мог кое-как двигаться дальше. Ямба страдала от недостатка воды меньше, чем я. Тут сказывалась не только ее привычка к житейским трудностям, но и большая выносливость туземцев Австралии. Я, европеец, не мог в этом соперничать с ними.

Уже десять дней находились мы в этой ужасной, покрытой колючками, пустыне. Восемь дней мы не пили. Мы шагали по бесконечным пескам красноватого цвета, кое-где поросшим колючей травой. Мы все еще шли прямо на восток, хотя Ямба и советовала мне уклониться немного к северу. Она говорила, что там мы скорее доберемся до воды.

К этому времени сильная жажда начала доводить меня почти до безумия. Я, как ребенок, просил у Ямбы воды, но она не могла достать ее. Ямба придумывала массу всяких способов, чтобы хоть немного облегчить мои страдания. Когда я громко стонал, мучаясь жаждой, она давала мне жевать какую-то траву. Трава не была сочна, но она вызывала такое сильное выделение слюны, что несколько облегчала меня.

Чем дальше, тем хуже. Я страдал все больше и сильнее. Всю ночь просиживала около меня Ямба, смачивая мои губы росой, которую она собирала с травы и лезвия топора.

На пятнадцатый день мои мучения стали нестерпимы. Я то и дело терял сознание. Я не только не мог идти или стоять, я не мог говорить, не мог глотать. Глотка моя, казалось, сжалась. Когда я открывал глаза, все вокруг меня кружилось с невероятной быстротой. Сердце мое усиленно билось, а голова отчаянно болела… Мной овладело желание убить Бруно и напиться его крови. Бедный Бруно! Когда я пишу эти строки, то мне кажется, что я вижу его. Он лежит около меня в той необозримой дикой пустыне, высунув язык и жалобно глядя мне в глаза.

Я становился все слабее и слабее. Чувствуя, что умираю, я подполз к дереву и прислонился к нему головой. Ямба пыталась помочь мне. Она совала мне в рот мелко накрошенное мясо ящерицы, я не мог глотать. Тогда она прошептала мне, что пойдет искать воды. Словно сквозь сон я вспоминаю, как она говорила, что видела несколько пролетевших птиц. Там, куда полетели птицы, она надеялась найти воду.

Я не мог уже говорить, не мог отвечать ей.

Я не надеялся дожить до ее прихода. Я показал Ямбе на топор и знаками просил ее, чтобы она прекратила мои мучения — убила меня. Ямба печально взглянула на меня, приподняла, прислонила к дереву и быстро ушла. Я остался вдвоем с Бруно.

Это было уже после полудня. Я лежал под деревом. Час проходил за часом. Временами я бредил, и тогда мне казалось, что Ямба льет мне в рот целые струи воды. Наступила ночь. Сильная роса покрыла траву, покрыла то место, на котором я лежал, покрыла меня. Я почувствовал себя немного легче. Вскоре я заснул тяжелым сном…

Голос Ямбы разбудил меня. В руках она несла большой лист, на котором было собрано около стакана воды. Можете себе представить, с какой жадностью я выпил эту воду. Понемногу я пришел в себя. И только теперь я смог взглянуть на дерево, под которым лежал. Это было бутылочное дерево. И я пролежал под ним чуть не сутки, мучаясь от жажды. Если бы я знал это вчера!