Жизнь замечательных людей

Бегство

Пароход давно выбрался из Манильского залива на просторы Китайского моря. Скрылись пристани и маяки колониальной столицы и островок Кавите с его старинными артиллерийскими арсеналами. Покрытые темной зеленью, берега Филиппинских островов сливались на горизонте с сине-зелеными переливами моря. Тропическое солнце посылало на корабль свои отвесные лучи. На корме парохода, защищенные тенью парусиновых тентов, пассажиры первых классов следили за исчезающими вдали островами. Полуденный зной и жар пароходных котлов в трюме, где между тюками манильской конопли и мешками бурого тростникового сахара теснились палубные пассажиры, напоминали «адский огонь», которым приходский священник-монах постоянно запугивал бедняков.

Пароход жил полной жизнью. Около полудня на верхнюю палубу поднялся задумчивый и стройный юноша. Немногочисленные обитатели ее — плантаторы-англичане, богатые китайские купцы, возвращающиеся в Испанию чиновники успели уже перезнакомиться с обычной в путешествиях быстротой. Теперь они с любопытством смотрели на неожиданно появившегося нового пассажира.

Вчера, поздней ночью, когда полуосвещенный пароход заканчивал погрузку и наверху не оставалось ни одной живой души, кроме полусонного помощника капитана, к пристани крупной рысью подъехала карета. Несколько прощальных рукопожатий — и скромно одетый в черное юноша, никем не замеченный, прошел в свою каюту.

Билет был куплен заранее на чужое имя, вещи переправлены на пароход друзьями еще накануне.

В маленьком провинциальном городке близ Манилы, где юноша гостил у родителей, никто не мог заподозрить его в коварном намерении покинуть Филиппины. Только утром в день отъезда шифрованная телеграмма известила его о времени отхода парохода. И когда закрытый экипаж уже вез его в Манилу, все были уверены, что молодой человек все еще наслаждается тихими радостями Каламбы.

Так покидал свою родину двадцатилетний поэт, студент медицинского факультета университета св. Фомы — Хосе Ризаль и Меркадо. Этот будущий ученый, писатель и национальный герой тайно бежал из колониального рабства; пароход вез его, полного надежд, в заманчивые страны свободной Европы.

Опершись на деревянные перила палубы, он тщетно искал глазами далекие берега своей страны, где оставил родных, друзей и четырнадцатилетнюю невесту.

Ему казалось, что взор его, проникая через струящуюся дымку горизонта, различает Манилу и маленькую родную Каламбу, где еще вчера утром он в последний раз обнял обожаемую им мать.

В двадцати пяти милях от Манилы, на живописном берегу озера Лагуна ди Бай, расположен городок Каламба. Несколько десятков домов окружают правительственные учреждения и неизбежную церковь. Утопающая в зелени кокосовых пальм и бананов Каламба незаметно сливается с подступающими к ней с трех сторон полями и хуторами. В зеркальных осколках затопленных рисовых полей отражается конус овеянного легендами вулкана Макилинга. Неправильные квадратики полей как бы склеены между собой темной глиной невысоких валов. Эти примитивные заграждения удерживают воду на полях и часто служат границей между карликовыми «владениями» крестьян Каламбы.

На десятки миль тянутся тщательно возделанные поля. Под палящими лучами солнца сотни людей заботливо пересаживают и выращивают кустики риса, внимательно оберегая скупой урожай. Его должно хватить для всей семьи крестьянина, из этих жалких запасов нужно прежде всего заплатить аренду жадным доминиканским монахам, которым принадлежат все окружные поля. Крестьяне Каламбы — только арендаторы монашеских угодий. Их хижины и даже городские жилища построены на земле ордена. От каприза тучного монаха, управляющего местными владениями доминиканцев, зависит размер арендной платы, бесплатных трудовых повинностей и «добровольных» приношений.

Но и арендаторы — неодинаковы. Есть зажиточные, арендующие у доминиканского ордена большие участки земли и в свою очередь сдающие их в обработку мелкими клочками издольщикам. Издольщики обычно не имеют ни семян, ни примитивных сельскохозяйственных орудий и в полной мере зависят от зажиточных арендаторов или непосредственно от монашеского ордена. У издольщика имеются только прилежные руки да большая семья. Вся семья — даже маленькие дети — выращивает и убирает рис, с тем чтобы большую часть урожая свезти в монастырские амбары и начать новый голодный год авансами у помещиков. От отца к сыну переходит неоплатный и все возрастающий долг. Арендатор превращается в пеона — полубатрака, полураба. Но и свободные арендаторы, крупные и мелкие, находятся в полной власти у монашеского ордена. Арендная плата может быть в любой момент повышена. Орден всегда может их разорить и выгнать со своего участка.

Задумчивый и стройный юноша вспоминает родную Каламбу. Она сливается в его воображении с остальными городками и деревушками островов, и все Филиппины представляются ему множеством таких же родных мест, отданных на поругание иностранным завоевателям.

Несчастная страна

Тяжелым гнетом нависла над филиппинским народом власть всесильных монашеских орденов. Церковь и монашеские ордена превратились в подлинных властителей Филиппинского архипелага. Таков итог трехвекового господства испанского абсолютизма, наложившего на Филиппины цепи колониального угнетения.

В 1522 году Магеллан — португалец, находившийся на службе у испанского короля, «открыл» Филиппины. Пытливому и предприимчивому путешественнику пришлось для этого объехать вокруг света. Испанские суда искали, собственно, не Филиппины, да и само название архипелага возникло позднее. Корабли Магеллана стремились в Индию и к богатым гвоздикой, мускатом и перцем Молуккским островам.

Путь в Индию и в Индонезию вокруг Африки был заказан испанским кораблям. Крепкая цепь португальских факторий тянулась от Гвинейского залива, через мыс Доброй надежды, побережье Персидского залива и Индии до Малакки, завоеванной в 1511 году, и до славящегося торговлей пряностями малайского княжества Тыдор на Молуккских островах. Кому было знать это лучше, как не Магеллану, сражавшемуся под начальством знаменитого португальского завоевателя Альбукерка? Именно поэтому пустился он на поиски обходного пути мимо Америки, на поиски пролива, названного Магеллановым, правда, лишь после того как по нему прошли суда первой кругосветной экспедиции.

Магеллан и его спутники узнали о Филиппинах немногое. Их завоевательные попытки начались и кончились на острове Себу. В это время Филиппинский архипелаг далеко еще не представлял однообразной картины. Населявшие его племена стояли на разном уровне развития. У большинства племен еще господствовали родовые отношения, были сильны пережитки первобытного коммунизма. Только в прибрежных районах крупных островов в центральной части архипелага возникали феодальные княжества. Здесь было уже довольно высоко развито сельское хозяйство и ремесла, существовала письменность и литература. За несколько веков до появления испанцев эти острова были хорошо известны купцам Китая и Индии. Во многих местах архипелага строились хорошие корабли, на которых филиппинские малайцы уже плавали к чужим берегам.

Одним из таких княжеств было Себу. С его владетелем Магеллан заключил самый тесный союз и сразу же вмешался в феодальные и племенные распри. В стычке с населением маленького островка Мактон, боровшегося с владетелем Себу, Магеллана смертельно ранили. После смерти Магеллана команда его кораблей под руководством де Барбоса пыталась укрепиться на Себу. Однако колониальные устремления испанцев вызвали восстание «кровного» союзника и его подданных. Восстание привело к гибели де Барбоса и части моряков. Остальные суда бежали на родину. Вернувшийся в Испанию командир одного из кораблей был встречен с триумфом.

Начались длинные споры Испании с Португалией о «правах» на «открытый» архипелаг. Несколько раз Испанский король посылал на острова новые экспедиции. Начальник одной из них и назвал архипелаг Филиппинами, в честь наследника испанской короны, будущего короля Филиппа II.

В 1564 году из Мексики — центра испанского господства в Новом Свете — была послана эскадра под командой Лопеса Мигуэля Легаспи. Ему было поручено покорить и обратить в христианство население Филиппин. Для последней цели, немаловажной в глазах фанатичного испанского короля, в составе экспедиции находилось несколько монахов под начальством Андреса Урданеты.

Урданета обладал всеми качествами испанских проповедников христианства той эпохи, с необычайной легкостью менявших сутану на кольчугу, крест на меч и сыгравших такую значительную роль в завоевании и эксплуатации колоний. Он сочетал в себе искусство тонкого политика и интригана с опытом старого конквистадора. Прежде чем стать монахом-августинцем, он служил капитаном и сражался в колониальных экспедициях.

Хорошо вооруженным отрядам Легаспи под командой опытных военачальников удалось довольно скоро положить начало испанскому господству на островах.

Умело используя раздробленность Филиппин и борьбу между отдельными племенами архипелага, Легаспи сперва вступает в союз то с одним, то с другим из племенных вождей и султанов. Предлагая туземным владетелям свои услуги в борьбе с противниками, он с помощью своих союзников добивается установления испанского господства в ряде прибрежных районов. Затем, укрепившись на территории своих союзников, он силой заставляет их признать суверенитет испанского короля. С самого начала завоевания архипелага проводниками и разведчиками командира эскадры являются монахи. В наиболее развитых районах Филиппин феодальная верхушка приняла проповедников новой идеологии с распростертыми объятиями. Монахи еще не обнаружили своей алчной грабительской сущности, а новые христианско-монархические взгляды казались туземным феодалам более совершенным орудием закабаления народа, чем прежние примитивные разновидности религиозного культа. Эти старые верования уже не соответствовали складывавшимся феодальным отношениям.

К концу XVI века Испания установила свое господство в решающих районах архипелага. Чем сильнее чувствовали себя колонизаторы, тем отчетливее выступало на первый план вооруженное покорение филиппинских народов, тем более жестокой становилась колониальная эксплуатация.

Сквозь прежнюю маску христианского благочестия все более ясно проступает алчность монашеских орденов. Обращение населения в христианство теперь уже целиком опирается на штыки и плети испанских солдат. Для монашеских орденов — а к началу XVII века их насчитывается на Филиппинах уже около десятка — обращение филиппинского населения в христианство означало получение новых источников обогащения, новых рабов. Во главе военных отрядив, подчинявших еще не завоеванные районы и острова, часто стоят монахи, в большинстве случаев — иезуиты.

Монашеские ордена шаг за шагом захватывают главное богатство страны — ее лучшие плодородные земли. Филиппинские крестьяне превращаются в бесправных арендаторов. Они обязаны отдавать монахам-феодалам большую часть урожая, бесплатно работать на постройке монастырей и церквей.

Главными носителями колониального угнетения и эксплуатации постепенно становятся монашеские ордена.

Колониальная политика испанского абсолютизма способствовала превращению Филиппин в заповедную вотчину монашеских орденов и колониальных сатрапов. Только на очень короткий срок после установления испанского господства главный город и порт колонии Манила становится крупным торговым центром. Здесь колониальное правительство, испанские купцы и феодалы обменивают выколоченные у филиппинского народа, под видом ренты и дани, продукты на китайские шелка и другие товары и отправляют их в американские владения Испании. В Манилу стекаются купцы из Китая и Индии, Явы и Сиама.

Однако уже в начале XVII века испанские короли, тесно связанные монопольной торговлей с американскими колониями, стремятся ограничить проникновение туда китайских товаров. Они строго регламентируют торговлю Филиппин. Только один раз в году мог отправляться из Манилы галлион, груженный китайскими и филиппинскими товарами. Количество груза было точно предусмотрено. Большую часть составляли товары, принадлежащие правительству. Остающееся на корабле место распределялось между самыми влиятельными испанскими купцами и чиновниками, но их оттесняли монашеские ордена, превратившиеся в крупнейших помещиков-феодалов.

Филиппины были обречены на экономическую изоляцию. Филиппинский народ уплачивал непосильные налоги государству, церковную «десятину», налоги в местные провинциальные кассы. Целыми неделями филиппинское население работало бесплатно на постройке судов, церквей, дорог и правительственных зданий. Царил неслыханный произвол колонизаторов. И все же труда и продуктов, выколоченных из филиппинского народа, не могло хватить даже на содержание колониальной администрации и паразитической армии монахов. Монашеские ордена, чье имущество оценивалось десятками миллионов, чьи ежегодные доходы исчислялись сотнями тысяч реалов, были свободны от уплаты налогов. Крупные церковные магнаты получали громадное содержание. Одно жалованье манильского архиепископа составляло 60 тысяч реалов в год. Содержание манильского собора обходилось в 80 тысяч реалов.

Испанская администрация — от титулованных генерал губернаторов до ненавистных народу жандармов (так называемой «гражданской гвардии»), представлявших в самых отдаленных селениях королевскую власть, — имела неограниченные возможности грабить население. Только очень малочисленный слой филиппинцев, в частности метисы, находился в относительно привилегированном положении. Туземные помещики, потомки прежних филиппинских феодалов, вождей племен и старейшин, дети от смешанных браков испанских колонизаторов с филиппинскими женщинами, избранные питомцы монахов, были передовым отрядом эксплуататоров народных масс. Им предоставлялись низшие административные и судейские посты. Они заправляли в округах и районных центрах, захватывали земли крестьян, еще не присвоенные монахами. В них испанский абсолютизм искал свою социальную опору в колонии.

Филиппины разделялись на провинции, управляемые губернатором. Губернатор — алькальде должен был быть непременно испанцем. Провинции охватывалитряд округов (муниципалитетов), во главе которых стояли «маленькие губернаторы» — «гобернадорсильо», обычно метисы или туземцы. Входившие в состав муниципалитета барио (селения, волости) управлялись старшинами — также филиппинцами.

Но вся эта армия чиновников — испанцев и филиппинцев — находилась под фактическим наблюдением и контролем монашеских орденов. Без одобрения приходского священника не были действительны никакие распоряжения не только старшин, но и гобернадорсильо.

Сами гобернадорсильо выбирались и назначались по указке монахов. Каждый испанский губернатор, казалось бы, полновластный хозяин в своей провинции (наряду с административными правами ему предоставлялись права монопольной торговли), вынужден был считаться с монахами. Даже генерал-губернатор редко осмеливался идти на открытый конфликт с представителями всесильных монашеских орденов. Опыт показал, что нежелательный монахам светский владыка филиппинского народа очень быстро отзывался из колоний или после окончания своих полномочий оказывался обвиненным в преступлениях против короля и «святой католической церкви».

Судьба многих генерал-губернаторов, не поладивших с монахами, служила грозным примером и предостережением их преемникам. В 1644 году генерал-губернатор де Корсуэро лишился всего своего имущества и пять лет просидел в темнице. В 1668 году Диего де Тальсэда, обвиненный комиссаром инквизиции в ереси, хитростью был схвачен ночью в своем дворце, отправлен под конвоем в Мексику и по пути умер. В 1683 году конфликт между генерал-губернатором Хуаном де Варгас Хуртадо и архиепископом Пардо, претендовавшим на неограниченную власть, вызвал постановление совета при генерал-губернаторе о ссылке архиепископа в отдаленную провинцию. Доминиканцы, к ордену которых принадлежал архиепископ, ответили отлучением генерал-губернатора от церкви. Генерал-губернатор разослал руководителей ордена по дальним островам. Но сосланному архиепископу пришлось жить в своем довольно комфортабельном изгнании недолго: уже через год на Филиппины прибыл новый наместник. Новый светский владыка Габриэль де Курусеалеги и Арриола был тесно связан с клерикальным миром и, в частности, с доминиканцами. Архиепископа немедленно возвратили в столицу, где он получил неограниченные возможности мести. Все голосовавшие за его ссылку члены совета были изгнаны из Манилы, и большинство их умерло в ссылке. Бывший генерал-губернатор, отлученный от церкви, с большим трудом вымолил у мстительного архиепископа смягчение тяжелой эпитимии (церковного наказания). По первоначальному решению Пардо, его враг должен был в течение четырех месяцев стоять в одежде кающегося грешника, с веревочной петлей на шее и зажженной свечой в руке, поочереди у всех церквей на людных перекрестках Манилы. Это наказание было заменено ему ссылкой на маленький островок на реке Пасиг. Прожив там в полном одиночестве пять лет, Варгас был послан, как пленник, в Мексику. По пути туда он умер.

Монашеские ордена враждовали также и друг с другом. Они боролись за наиболее богатые приходы, за преимущественное право участвовать в торговле филиппинскими продуктами, за большую возможность грабить филиппинский народ. Но в борьбе против светской власти они неизменно объединялись.

Особенную ненависть монахов возбуждали те редкие испанские администраторы, которые пытались хоть немного упорядочить колониальное управление. Одним из них был генерал-губернатор Мануэль де Бустаманте и Руэда. Но уже через два года после прибытия на Филиппины, в 1719 году, он был убит в своем дворце толпой, подстрекаемой архиепископом и монахами. После этих суровых уроков светские чиновники отступили перед монахами. «Святейшие» ордена добились неограниченной возможности управлять и грабить.

Неслучайно бесчисленные восстания филиппинского населения чаще всего были направлены против монашеских орденов и монахов, обычно исполнявших роль приходских священников.

Уже к началу XVII века почти все население Филиппинских островов в районах испанского господства было обращено в христианство. Это открывало перед монашескими орденами новые возможности эксплуатации.

«Наряду с жестоким насилием — все козни религии, наряду со страхом перед пытками — все ужасы отлучения от церкви и отказа в отпущении грехов, все интриги исповедальни, — все приходило в движение, чтобы вырвать у подданного последний грош…» Непосильные поборы за церковные обряды, под угрозой отлучения от церкви, ложились дополнительным бременем на филиппинский народ.

Нередко священники-монахи по целым неделям не позволяли хоронить покойников, если родственники не соглашались уплатить требуемой за обряд погребения суммы. Чтобы устрашить и наказать суеверных родственников и односельчан, монахи не останавливались даже перед извлечением из могил уже похороненных трупов. Этот способ воздействия на прихожан испанские монахи на Филиппинах сохранили до конца своей власти. В знаменитом романе Хосе Ризаля «Не касайся меня» такая судьба постигает труп отца героя. Впоследствии Ризалю пришлось столкнуться с этим и в жизни.

Одно из крупнейших восстаний филиппинского населения — восстание на острове Бохол в 1750 году — имело своим непосредственным поводом подобный поступок всесильного иезуитского патера Моралеса. Моралес заставлял крестьян платить громадную арендную плату за землю, работать в монастырских имениях неограниченное время, вносить непосильные суммы за требы. Многие из жителей бежали в горы, чтобы скрыться от жестокости патера. Один из беглецов был убит по приказанию иезуита, и тело его, лишенное христианского погребения, брошено на дороге. Брат убитого филиппинца Дагохой вошел в историю как вождь восставшего крестьянству Бохола. Он отомстил патеру и за издевательство над трупом и за все вековые обиды и притеснения испанских монахов иезуит был убит населением, и его труп постигла та же участь, какую он готовил брату Дагохоя. В течение тридцати лет отстаивал восставший народ свою независимость. В течение тридцати лет сопротивление населения Бохола не могли сломить все карательные экспедиции испанских властей.

На протяжении нескольких веков испанского господства восстания филиппинского населения не прекращались. В первое время после завоевания во главе восставших часто становились вожди племен и феодалы, лишенные прежней власти.

После того, как потомки прежней феодальной и племенной верхушки находили себе место в колониальной системе и превращались в низшие звенья колониального аппарата, стихийная борьба филиппинского крестьянства продолжала идти своим чередом.

Почти до конца XVIII века политика испанского абсолютизма в отношении филиппинского народа оставалась неизменной.

Но былая мощь и величие испанской монархии уже давно были поколеблены. В Европе Испанию оттеснил голландский, а затем английский капитал. Вынужденная отступать перед натиском более развитых стран, Испания пыталась защищать свое монопольное положение в колониях, стремилась оградить хотя бы их от иностранного вторжения. Но иностранные товары проникали обходными путями под испанскими флагами и испанскими фирмами. В американских колониях Испании Англия и освободившиеся от английской зависимости Северо-Американские Соединенные Штаты завоевывают все более крепкие позиции.

Развитие капитализма в Европе и рост потребления колониальных продуктов меняют формы эксплуатации колоний. Колонии превращаются главным образом в рынки сбыта готовой продукции фабричной промышленности, в источники колониального сырья. Испанское правительство, теряя почву в своих американских владениях, впервые пытается использовать как источник колониальных продуктов Филиппины. В конце XVIII века создается привилегированная королевская компания, большая часть капитала которой принадлежит королю. Компании предоставляется исключительное право ведения торговли между Испанией и Филиппинами. В самой колонии испанский абсолютизм пытается, сохраняя монопольные формы эксплуатации, развивать производство таких продуктов как кофе, тростниковой сахар, какао, хлопок, табак. Вводится табачная монополия, основанная на принудительной культуре табака крестьянами определенных районов. Крестьяне в провинции Изабелла и Кагайан обязаны сеять на своих полях табак и сдавать его правительству по низкой цене. Табак вытесняет рис, крестьяне голодают. Но и на Филиппины, в свою последнюю колониальную цитадель, Испания вынуждена открыть доступ капиталу более развитых стран. В начале XIX века первые английские и американские фирмы получают разрешение на организацию торговых контор на Филиппинах. Порт Манилы впервые открывается для торговых европейских и американских судов, хотя им еще не разрешено ввозить товары европейской и американской промышленности.

С проникновением новых экономических отношений в колониальных владениях создается своя национальная буржуазия. В американских колониях Испании буржуазия и переходящие к производству на мировой рынок помещики представлены главным образом метисами и креолами. Эти слои играют решающую роль в экономической жизни колоний — они жестоко эксплуатируют коренное население и ввезенных из Африки рабов. Но они вступают в острые противоречия с господствующим испанским абсолютизмом, мешающим развитию производства и торговли, отстраняющим их от участия в управлении колониями. Освободительная борьба Соединенных Штатов и Великая Французская буржуазная революция служат толчком и примером для освободительного движения в американских колониях. Начало XIX века отмечено подъемом национально-освободительного движения, постепенным отпадением американских колоний от Испании.

На далеких Филиппинах процесс возникновения национальной буржуазии начинается позже и идет гораздо медленнее. Однако к половине XIX века и на Филиппинах создается уже довольно значительный слой туземной, главным образом метисской буржуазии. Под влиянием проникновения на острова иностранного капитала, ограниченного здесь в своей деятельности и передвижении рядом мероприятий испанского правительства, усиливается связь филиппинских помещиков с внешними рынками. Американские и английские фирмы, не имея возможности создавать собственные плантации, финансируют филиппинских помещиков, способствуют переходу к производству конопли, сахарного тростника, кофе. Многие крупные и мелкие помещики и арендаторы уже не сдают свою землю мелкими участками издольщикам, а переходят к организации своих плантаций, где работают наемные, закабаленные долгами, батраки.

Создание и укрепление филиппинской буржуазно-помещичьей верхушки сопровождается ростом и собственной интеллигенции. Имущие классы филиппинского общества впервые получают наряду с испанцами доступ в монашеские коллегии и манильский университет св. Фомы. Многие богатые филиппинцы, не довольствуясь узко клерикальным образованием своих сыновей в колониальных школах, посылают их за границу. Здесь филиппинская молодежь получает возможность приобщиться к либеральным идеям передового общества и знакомиться с революционным движением Европы XIX века.

Первые представители филиппинской интеллигенции — метисы, выходцы из буржуазно-помещичьих, полуфеодальных и бюрократических слоев, впервые выступают с робкими требованиями реформ.

Кровно связанная с колонизаторами и находящаяся в привилегированном положении по сравнению с основной массой народа молодая метисская интеллигенция еще не выступает поборником национального освобождения филиппинцев. Самый процесс формирования общенационального самосознания филиппинцев — еще в зачаточном состоянии. Почти нетронутая феодальная замкнутость отдельных районов и островов в первые века испанского господства сохранила к XIX веку разобщенность многочисленных народов, населяющих Филиппины. Население архипелага говорит на различных языках и диалектах. Наиболее крупными народностями являются тагалы в южной и центральной части Люсана, висайя — в центральной части архипелага, илокане — на западном побережье Люсана, Помланга и другие.

На первых порах филиппинская интеллигенция, выступая с требованиями реформ, мечтает лишь об уравнении филиппинского населения с колонизаторами-испанцами, о распространении на Филиппины испанского законодательства. Даже отсталый политический строй испанской метрополии кажется филиппинцам заманчивым. Выступления филиппинской и испанской интеллигенции на островах перекликаются с прогрессивным движением в самой Испании.

Еще в начале XIX века, во время борьбы Испании против наполеоновских войск, филиппинец Варела, публикуя памфлет, в котором призывает Филиппины поддержать «своего короля Фердинанда VII», настаивает вместе с тем на уравнении в правах филиппинцев и испанцев, на праве архипелага посылать своих делегатов в испанские кортесы (парламент).

В 1812 году либеральные кортесы испанской революции принимают буржуазную конституцию. В ней впервые свободному населению заокеанских владений Испании предоставляются равные с населением метрополии права. В принятии конституции участвует и первый депутат от Филиппин в испанских кортесах купец-испанец Рей, выбранный в 1810 году пятью «выборщиками» (генерал-губернатором, архиепископом и тремя самыми именитыми представителями филиппинских испанцев). Обнародованную на Филиппинах конституцию 1812 года верхушка метисов и филиппинцев воспринимает как заманчивое обещание равного с испанцами участия в управлении и эксплуатации колоний. Широкие трудовые массы понимают конституцию как отмену бесплатных барщинных повинностей в пользу колонизаторов, с радостью слышат о реформе суда, об упразднении инквизиции.

Но прежде чем новая конституция успела как-нибудь сказаться на колониальной политике Испании на Филиппинах, она была упразднена в самой метрополии. Возвращение на испанский престол Фердинанда VII означало торжество реакции и в Испании и в колониях. Во время разгула реакции на Филиппинах преследованиям подверглись даже умеренные и верноподданные проповедники реформ, как Варела, Рохас, Хуго и другие. Но преследования не могли остановить нараставших требований реформ, так же как реакционная экономическая политика Испании не остановила роста национальной буржуазии. На фоне углубляющейся стихийной борьбы масс формируются требования интеллигенции, которую в XIX веке представляют наряду с метисами значительно более, широкие слои филиппинцев. Стихийные вооруженные восстания филиппинского народа вспыхивают повсеместно. Они вызываются различными поводами, но в основе всех их лежит общий протест против колониальной эксплуатации и произвола, против непосильных налогов, национального угнетения.

Отмена конституции 1812 года и возвращение к принудительному труду вызывают массовые восстания в провинции Илокос. Народные массы поднимаются против правительства и помещиков. Восставший народ осаждает окружные центры. На площадях пылают костры из земельных реестров и налоговых книг. Крестьяне жгут и грабят имения помещиков. Колониальные власти с большим трудом подавили восстание при помощи гражданской гвардии и регулярных войск. В 1820 году во время холерной эпидемии волна восстаний охватывает ряд провинций. В 1821 году на острове Себу народ восстает против жестокой эксплуатации монахов, непрерывно повышавших арендную плату и налагавших непосильные повинности. В 1823 году в Маниле возникает заговор, вызванный недовольством офицеров-метисов и испанских резидентов. Испанская монархия, напутанная национально-освободительным движением и отпадением своих американских колоний, не доверяет даже филиппинским испанцам. Правительство начинает назначать офицеров и чиновников непосредственно из Испании и заменять ими уроженцев Филиппин. Во главе заговора становится офицер Андрее Навалес, в восстание вовлечено более восьмисот туземных солдат. Восставшие захватывают большую часть Манилы, губернаторский дворец. Движение было подавлено, и «зачинщики» казнены на Багумбаянском поле.

В 1844 году на острове Негрбе восстало крестьянское население, доведенное до отчаяния непосильным барщинным трудом на землях испанского губернатора. Губернатор был убит восставшими, но вооруженная экспедиция регулярных войск подавила движение.

Очень часто крестьянские движения принимали форму религиозного сектантства. В сороковых годах филиппинец Аполинорио де ла Крус пытался вступить в один из монашеских орденов, но испанские монахи никогда не допускали филиппинцев в свой круг. В 1840 году де ла Крус организует в родной провинции Тайабос религиозную общину из филиппинцев, но церковные власти не хотят ее признать. Гонения монахов делают Аполинорио де ла Крус главой мятежной секты. Его проповеди привлекают сотни последователей из провинций Лагуна, Тайабос, Батангас. Только после регулярной осады испанским войскам удалось захватить церковь и укрепления мятежников. Сотни крестьян погибли в сражении, а сам Аполинорио де ла Крус был казнен. Откликом на его казнь явилась неудачная попытка восстания в Маниле.

Религиозные движения, отражавшие протест трудовых масс против колониальной эксплуатации и угнетения, часто окрашивались в мистические краски. В конце восьмидесятых годов возникает секта Палаан («красные»), названная так по цвету одежды ее сторонников. Члены секты верят в свою неуязвимость, и безоружными нападают на гражданскую гвардию и отряды испанских войск. Колониальным властям не удается полностью искоренить эту секту, приверженцы ее скрываются в лесах и неприступных горных районах.

На этом этапе развития национально-освободительного движения туземное филиппинское духовенство играет заметную роль, выступая против испанских монашеских орденов. Представляя буржуазно-интеллигентские слои филиппинского народа и вместе с буржуазией требуя реформ, филиппинские священники имели особые причины для борьбы с монахами. Их толкает на это невозможность получить хороший церковный приход и стремление испанских монахов отнять даже те немногие приходы, которые священникам-филиппинцам и метисам удалось отстоять.

Отдельные генерал-губернаторы не раз пытались ограничить роль монашеских орденов, превратившихся из опоры и агентуры испанского абсолютизма в подлинных хозяев колонии. Бывали даже попытки лишить испанских монахов должностей приходских священников, кончавшиеся столь же неудачно, как и другие мероприятия, ограничивавшие влияние монашеских орденов.

В 1774 году генерал-губернатору Симону де Анда удалось добиться королевского указа, по которому все приходы, по мере освобождения в них вакансий, должны были переходить к «нерегулярному» духовенству. Для подготовки приходских священников из филиппинцев была открыта семинария в Маниле. В результате число священников-филиппинцев стало быстро возрастать, но они не могли получить приходов, а если и получали, то лишь самые бедные и незначительные. К тому же монашеским орденам очень скоро удалось добиться отмены королевского указа. В середине XIX Века из 792 приходов лишь в 181 приходскими священниками были не монахи, а метисы и филиппинцы.

Разумеется, филиппинские священники были далеки от каких-нибудь революционных требований. Они добивались только уравнения в правах с испанскими монахами и получения приходов. Но непосредственная связь священников-туземцев с народными массами, веками воспитанными в суеверии и религиозном дурмане, придавала их борьбе за свои кастовые выгоды гораздо более широкий характер. Противоречия интересов между всесильными монахами-колонизаторами и обойденными священниками-филиппинцами толкали последних на самую резкую критику деятельности монашеских орденов. Эта борьба за приходы для филиппинских священников против испанских монахов объективно превращалась в движение против иностранной эксплуатации вообще. В лице восьмидесятипятилетнего старика Гомеса и образованных молодых патеров Бургоса и Замора филиппинское духовенство получило лидеров, сумевших сделать эту борьбу очень популярной среди широких масс.

Таким образом, нарастание антииспанского движения на Филиппинах идет в XIX веке двумя путями. С одной стороны, лишенное руководства крестьянство стихийно, но революционно, часто с оружием в руках, борется против непосильных налогов, принудительного труда и захвата земли монахами. С другой — среди буржуазии и либеральной буржуазно-помещичьей интеллигенции выдвигаются требования либеральных реформ, расширения права участия в судьбах страны. Эти требования пока не идут дальше критики монашеских орденов или верноподданнических апелляций к испанскому правительству.

Оформлению либеральных идей среди представителей филиппинской буржуазии способствуют революционные события в Испании. Временное торжество радикальных элементов в Испании, провозглашение после бегства королевы Изабеллы конституционной монархии, а затем республики, отразилось на Филиппинах назначением в 1869 году либерального генерал-губернатора Карлоса-Мария де ла Торре. Монахам, лишившимся поддержки в метрополии, пришлось временно отступить на второй план.

Торре пытался упростить прежний феодально-пышный ритуал генерал-губернаторского двора. Впервые население Манилы видит генерал-губернатора не в карете, запряженной шестеркой лошадей и окруженной отрядом средневековой стражи с алебардами на плечах, а прогуливающимся пешком в скромном штатском платье.

Торре заявлял, что основным принципом его управления будет ассимиляция филиппинского населения, уравнение его с испанцами, и действительно ограничил жесточайшую цензуру испанского абсолютизма и церкви. Представители национальной буржуазной интеллигенции и духовенства впервые получили относительную свободу слова. И национальная буржуазия ответила губернатору полной поддержкой и преклонением.

Во главе со священником Бургосом, богатым адвокатом Нардо де Тавера, Максимо Патерно туземная верхушка, вместе с испанскими чиновниками и буржуазией, в июне 1869 года принимает участие в торжественном перенесении останков генерал-губернатора Симона де Анда из разрушенного землетрясением собора в другую церковь. Симон де Анда являлся в глазах филиппинской буржуазии как бы символом борьбы с испанскими монахами. Это ему удалось в свое время добиться указа короля о постепенном предоставлении приходов священникам-филиппинцам.

Деятельность Анда как бы перекликается с антимонашеской политикой Торре. Перед началом торжественной мессы молодой патер Бургос, один из лидеров филиппинского духовенства в борьбе за приходы, демонстративно возложил на гроб венок с надписью: «Светское духовенство С. де Анда», чего никогда не могли ему простить монахи. За Бургосом вереница гобернадорсильо возложила венки от имени своих «пуэбло».

В том же году, в день празднования годовщины испанской революции, в Маниле была организована манифестация при широком участии филиппинской буржуазии. Видная буржуазная филиппинка Сантос появляется на демонстрации, украшенная красными лентами с надписями: «Да здравствует суверенный народ», «Да здравствует свобода».

Такие манифестации и парады, в которых вместе с филиппинцами участвовали высшие испанские чиновники, произвели большое впечатление на народные массы, знакомые до этого времени лишь с мрачно торжественными католическими религиозными процессиями.

В 1870 году Торре, несмотря на все сопротивление монахов, добивается от Мадрида декрета, упраздняющего контроль духовенства над школами. Два года губернаторства Торре сделали для развития общественной жизни Манилы больше, чем долгие предшествовавшие десятилетия.

Но период некоторого ослабления режима жестокой эксплуатации и монашеского засилья был на Филиппинах еще более коротким, чем самое существование Испанской республики. Уже первый назначенный республиканским правительством преемник де ля Торре на посту губернатора — генерал Рафаэль Изкиэрдо, приступил к ликвидации всех либеральных затей своего предшественника. Первым делом он отменил указ о школах и заявил, что будет управлять колонией с крестом в одной руке и мечом — в другой.

Испанские монашеские ордена, оттесненные было на задний план, снова поднимают голову. Во время губернаторства Торре они ограничивались только собиранием обличительных материалов «про запас». Монахи и их шпионы зорко запоминали враждебных испанскому владычеству лиц и их высказывания, тайно следили за перепиской испанских и местных либералов и вольнодумцев. Многие из этих писем послужили потом основанием для арестов и ссылок.

Теперь воспрянувшие духом монашеские ордена возглавляют на Филиппинах реакцию, наступившую после реставрации монархии в Испании.

Юный Ризаль, воспитываясь в Биньяне, в семье европейски образованного дяди Альберто, несомненно впитывал либеральные чаяния филиппинской буржуазии и остро переживал гнет наступившей реакции.

Торжество реакционных сил в метрополии сопровождалось новым усилением экономического и политического гнета в колонии. Испанское правительство увеличивает налоговые поборы и повинности широких масс колониального населения. Монархи, подхлестываемые развитием рыночных отношении и втягиванием Филиппин в экономические связи с внешним миром, уже совершенно неограниченно выколачивают ренту и арендную плату из своих арендаторов.

Детство в Каламбе

Хосе Ризаль родился в годы, когда среди филиппинской интеллигенции критика существующих колониальных порядков и глухое недовольство ими начинали принимать более определенные формы.

Филиппинская интеллигенция воспитывалась монахами в преклонении перед величием Испании. В среде филиппинской молодежи монахи пытались развить патриотизм испанского подданного, хотя не позволяли изучать испанский язык. Но вся практика колониального режима ежечасно разоблачала искусственно прививаемое обожание Испании, короля и «святой католической церкви». Верхушка филиппинского общества и метисы стремились сделать испанскую культуру своим достоянием, но это не мешало им чувствовать все ужасы колониальной эксплуатации. Бичи, свистевшие в жандармских участках, ежедневные унижения и принудительный труд прежде всего падали, конечно, на плечи трудового народа. Но жертвой колониальных чиновников и монахов мог в любой момент стать каждый филиппинец. Ни богатство, ни самый высокий из возможных для туземца чиновничий пост не спасали филиппинца от постоянной угрозы конфискации имущества, ареста и ссылки под любым предлогом.

Все это Ризалю привелось увидеть и испытать на судьбе своей семьи довольно рано, хотя, его детские годы текли сравнительно счастливо. Отец Хосе Ризаля — Франсиско Меркадо и Ризаль считался одним из видных жителей Каламбы. Его двухэтажный дом, лучший в городке, был всегда открыт для друзей и приезжих, находивших в нем ласковый, радушный прием. Франсиско Меркадо ряд лет арендовал землю у монахов-доминиканцев. Труд его издольщиков обеспечивал ему сравнительное благополучие. В доме Меркадо-Ризаля можно было спокойно провести часок-другой, не боясь подслушивания и доноса, потолковать о несправедливостях алькальде и гобернадорсильо, о грубости лейтенанта гражданской гвардии, о злоупотреблениях монахов.

Жена его, Теодора Алонсо, происходила из богатой интеллигентной семьи. Женщина сильного характера и недюжинного ума, она выделялась редкой по тому времени образованностью и начитанностью, очень любила стихи и сама их писала.

Семья Меркадо была смешанного происхождения. Семейные предания упоминали имя отдаленного предка Франсиско — богатого купца китайца Лам-Ко, эмигрировавшего на Филиппины в конце XVII столетия. В церковных книгах города Биньяна сохранилась запись об его обращении в христианство и крещении под именем Доминго в 1697 году. Там же, в Биньяне, он женился на дочери китайца и полуфилиппинки-полуиспанки, имя которой в семейной хронике не упоминается. Среди других предков Хосе Ризаля с отцовской стороны встречаются как китайцы, так и филиппинцы-тагалы. Донья Теодора Алонсо также насчитывала среди своих предков, наряду с тагалами, нескольких китайцев. Сама фамилия Меркадо (по-испански — Mercada — купец, торговец) указывает на купеческое прошлое предков Ризаля.

Франсиско Меркадо и Теодора Алонсо обвенчались в Биньяне в 1847 году и вскоре переехали на жительство в Каламбу. В 1849 году к фамилии Меркадо была прибавлена новая — Ризаль.

Испанские чиновники, не желая затруднять себя непонятными для них тагальскими и другими туземными прозвищами, издавна давали филиппинцам испанские фамилии. Чиновники не отличались большой изобретательностью. Можно было встретить семнадцать Антонио де ла Крус в одном городе, или двенадцать Франсиско де лос Сантос на одной улице — и ни одна из этих семей не была родственна другой. В 1849 году генерал-губернатор Клаверия решил окончательно испанизировать еще сохранившиеся филиппинские фамилии и навести порядок среди бесчисленных тезок. Он велел составить алфавитный список испанских фамилий. Все отцы филиппинских семейств должны были выбрать себе и своим потомкам новые благозвучные для испанского уха и легкие для испанского произношения фамилии.

Дед Хосе Ризаля заупрямился. Он не желал, чтобы ему навязывали имя. Он придумал его сам: Ризаль — испорченное «рисиаль», т. е. луг, пастбище. С тех пор Франсиско и его меньшие братья стали носить двойную фамилию — Меркадо и Ризаль. Старшие же его братья — всех их было двенадцать — остались при старой фамилии, просто Меркадо. Такая же история приключилась с дедом и бабкой Ризаля по матери: к их старой фамилии Алонсо была прибавлена новая: Реалондо. Полное имя Хосе, составленное по испанскому обычаю из отцовской и материнской фамилий, читалось: Хосе Протасио Ризаль Меркадо и Алонсо Реалондо.

Хосе был седьмым из одиннадцати детей Франсиско и Теодоры. Уже в самом раннем возрасте он поражал всех своими способностями и умом. Трех лет он выучил азбуку и, еще не достигнув, пяти, читал, сидя на коленях у матери, испанскую библию. На Филиппинах красивые дети не редкость, и все же ребенок обращал на себя всеобщее внимание. Все восхищались красивым овалом и нежным цветом его лица, оживленного прекрасными глазами, полными пытливости и ума.

В раннем детстве Хосе не отличался крепким здоровьем, рос медленно и казался хрупким. Он не любил бегать и шалить, предпочитая слушать сказки няни и чтение матери. Живые струи филиппинского народного творчества, которых не смогло задушить трехвековое иностранное закабаление, смешивались в восприятии ребенка с образами классической испанской поэзии.

Когда ребенку было шесть лет, в доме поселился дядя с отцовской стороны — Мануэль Меркадо. Он занялся физическим воспитанием маленького Хосе: приохотил мальчику к бегу, прыжкам, фехтованию, к дальним прогулкам пешком и верхом, к играм на открытом воздухе. Благодаря дяде, Хосе окреп, и его физическое развитие перестало отставать от умственного.

С ранних лет задумчивый и любознательный ребенок обнаруживал задатки артистических дарований. Четырех лет он любил рисовать и лепить из глины и воска птиц, бабочек, собак и людей. Особенно привлекали его стихи, и он с удовольствием вслушивался в чтение образцов испанской поэзии. Мать не только знакомила сына с произведениями испанских поэтов, но учила и его самого слагать стихи.

Но в мирную обстановку семейного уюта и благополучия резким контрастом врывались ежедневные впечатления окружающей жизни. За стенами дома царили произвол и жестокость «гражданской гвардии», грубость и чванство чиновников, несправедливость продажных судей, лицемерная святость алчных и развратных монахов.

Чуткий маленький Хосе, избалованный лаской и довольством в своей семье, болезненно остро воспринимает издевательства над окружающей беднотой. Скоро ему на собственном опыте придется познакомиться с прелестями испанского колониального режима.

«Не проходило дня, — вспоминает Ризаль, — чтобы мы не видели, как лейтенант гражданской гвардии Каламбы бранит или бьет какого-нибудь беззащитного и безоружного крестьянина, все преступление которого состояло в том, что он не снял перед лейтенантом шляпы на известном расстоянии и не поклонился ему, как полагалось. Так же точно вел себя при посещениях Каламбы и алькальде…

Мы не замечали, чтобы кто-нибудь боролся с грубостью. Именно те люди, на обязанности которых лежало охранение общественного спокойствия, были повинны в насилиях и других злоупотреблениях. Они-то и являлись настоящими «беззаконниками», но против таких нарушителей закона наши власти были бессильны».

Сцены окружающего произвола привлекали внимание не по летам развитого Хосе. Часто сидя на берегу живописного озера, он спрашивал себя, неужели и на том берегу живут такие же несчастные люди, как в Каламбе, неужели и там царит такой же террор гражданской гвардии, так же свистят розги?

Инстинктивно маленький Хосе чувствовал, что это вовсе не неизбежно, и ему верилось, что где-то на земле должен быть счастливый край, где люди могут свободно наслаждаться солнечным светом, цветами и всеми благами, как будто созданными для их удовольствия.

В школе

Когда Хосе Ризалю исполнилось девять лет, пришла пора поступать в школу. В Каламбе школы не было, и мальчика отвезли в город Биньян. где жил его дядя — Хосе Альберто Реалондо.

Все слои филиппинского народа стремились в этот период дать своим детям образование. Иные бедные филиппинские крестьяне и ремесленники отказывали своей семье в лишней горсти риса, чтобы только скопить несколько пезет и отправить детей в ближайшую школу. Во второй половине XIX века на Филиппинах открывается сравнительно большое количество начальных школ, находившихся под строгим контролем монахов. Королевская власть видела в этих церковноприходских школах орудие идеологической обработки филиппинского народа. Монашеские ордена стремились при помощи школ еще более укрепить свое влияние. Долгое время при этом в начальных школах, не разрешалось преподавание испанского языка, зато детей заставляли усердно долбить латинскую грамматику. Тем не менее, королевский указ 1863 года об открытии школ для мальчиков и девочек во всех окружных центрах способствовал расширению грамотности среди высших и средних слоев общества.

К 1866 году школы имелись уже в 6 900 «пуэбло». В них обучалось 135 тысяч мальчиков и 95 тысяч девочек. Это создало, первые предпосылки для возникновения на Филиппинах, наряду с буржуазной и помещичьей интеллигенцией, интеллигенции мелкобуржуазной, разночинной.

Заветной мечтой каждой филиппинской семьи было определить своего сына в один из манильских колледжей и в манильский университет. Получение образования открывало возможность вырваться из наиболее угнетенных слоев простого народа, примкнуть к «хенте иллюстрадо» (просвещенным), стать чиновником или адвокатом. Чтобы вывести детей «в люди», шли на любые жертвы. Но это удавалось все же немногим — немногие имели лишнюю горсть риса.

Родители Хосе были достаточно богаты, чтобы дать своим детям образование.

Семьи отца и матери Хосе насчитывали уже несколько поколений, получивших образование. Дед Ризаля по матери окончил даже специальную школу. Он служил в должности инженера колониального правительства и «удостоился» за свою службу дворянского звания. Один из братьев матери Ризаля — Альберто учился за границей, другой — Григорио был большим любителем чтения и имел хорошую библиотеку. Отец Ризаля ежедневно занимался с сыном, готовил его к поступлению в школу. Для обучения Хосе латинскому языку, необходимому для поступления в высшее учебное заведение, был приглашен специальный учитель.

Внимательное и любовное отношение родителей к развивавшимся дарованиям Хосе, привольная жизнь, если не в роскоши, то во всяком случае в довольстве, — такова была обстановка раннего детства Ризаля.

В Биньяне, в семье дяди, Хосе ждала радушная встреча, зато обстановка в школе произвела на него удручающее впечатление. Немного знаний приобрел он в школе, с ее зубрежкой и телесными наказаниями. Учитель, доктор Хустиньяно Крус, твердо верил в ценность и необходимость побоев и знать не желал никаких либеральных теорий. Он помнил наизусть латинскую и испанскую грамматику и вбивал эти знания в голову своих несчастных учеников при помощи линейки, висевшей на стене рядом с библией.

«Несмотря на упрочившуюся за мной репутацию хорошего мальчика, — пишет Ризаль в своей автобиографии, — не проходило почти ни одного дня, когда бы учитель не вызвал меня, чтобы дать мне 5–6 ударов линейкой по руке».

Жизнь в семье дяди несколько вознаграждала Хосе за жестокость учителя и грубость школьной обстановки. Недалеко от дома Реалондо проживал старик художник; Хосе бегал к нему в свободное время и с увлечением рисовал, пользуясь указаниями хозяина. Это были первые систематические занятия рисованием и живописью.

Ризаль рассказывает об этом периоде своей жизни: «Я жил в Биньяне очень скромно. В дни, когда служилась ранняя обедня, я шел в церковь в четыре часа утра; если нет — учил в это время уроки, а потом шел к поздней обедне. После этого я бежал в сад собирать плоды маболо. Затем подавался завтрак, состоявший обыкновенно из тарелки риса и двух сушеных сардинок.

До 10 часов продолжались классные занятия, после второго завтрака — приготовление уроков. От 2 до 5 часов мы снова учились в классах. После 5 я играл немного со своим двоюродным братом. Остальное время до ужина было снова занято приготовлением уроков, иногда рисованием. Наконец, подавался ужин: 1–2 тарелки риса с рыбой «айюнгин». В лунные ночи мы с братом еще играли после молитвы на улице с другими детьми… От времени до времени я ездил к себе в деревню. Как медленно шло время по пути домой и как быстро неслось оно при возвращении!»

За два года пребывания в Биньяне Хосе усвоил себе всю премудрость, какую мог ему преподать «ученый доктор» Крус. Однако после окончания биньянской школы Ризаль был достаточно подготовлен для поступления в иезуитскую коллегию «Муниципальный Атенеум» в Маниле, куда решено было его определить.

Но ко времени его поступления в «Атенеум» семью Ризаля постигло большое несчастье.

Испанское «правосудие»

Одним из наиболее ненавистных филиппинцам орудий испанского колониального аппарата была так называемая гражданская гвардия. Она несла полицейскую службу, была призвана разоблачать «крамолу» и бороться с антииспанскими настроениями и выступлениями. Командные должности в гражданской гвардии занимали испанцы и метисы, а рядовыми служили оторванные от семьи или продавшиеся испанской власти туземцы. Не знавшие узды, охранители колониальных порядков творили любое беззаконие.

Командир биньянского отряда гражданской гвардии, приезжая в Каламбу, обычно останавливался в доме отца Хосе Ризаля, где можно было получить лучшее в городе угощение и свежий корм для коня Насколько приятны были Франсиско посещения лейтенанта — неизвестно, но он принимал непрошенного гостя со всем подобающим такому высокому лицу почетом.

Но в 1871 году из-за засухи Меркадо собрал очень мало риса и еще меньше сена: корма для скота едва хватило бы до следующей жатвы. А тут приехал лейтенант. Пришлось разъяснить ему эти обстоятельства и с тысячью извинений попросить его остановиться на этот раз у кого-нибудь другого. Однако офицер взглянул на дело не так просто: он счел поступок Меркадо оскорблением чести испанца и уехал взбешенный, поклявшись отомстить «презренному индио».

Несколько месяцев спустя бедный Меркадо «оскорбил» еще более влиятельную особу. Посетившему Франсиско окружному судье показалось, может быть, не без основания, что его принимали у Меркадо недостаточно радушно и почтительно. Судья, как и лейтенант гражданской, гвардии, усмотрел в недостаточной любезности оскорбление чести испанца и также уехал разгневанный, затаив желание отомстить. Повода долго искать не пришлось. В Биньяне жил брат матери Ризаля — Альберто Реалондо, приютивший Хосе, когда тот учился в биньянской школе. Человек европейски образованный и много путешествовавший, один из видных жителей города, дядя Альберто женился очень молодым на своей кузине. Брак не принес ему счастья. Постоянные ссоры и недоразумения сделали совместную жизнь нестерпимой, и супругам пришлось разойтись. Несдержанная и истеричная жена давала, по-видимому, волю своей досаде, ища сочувствия у друзей и знакомых. Росказнями вздорной женщины и воспользовался обидевшийся на Меркадо лейтенант. Он возбудил против Альберто Реалондо обвинение в покушении на убийство своей жены, а как на соучастницу в преступлении указал на его сестру — Теодору Меркадо и Ризаль. Обозленный на Меркадо судья в свою очередь с удовольствием дал ход делу и немедленно распорядился заключить обоих «преступников» в провинциальную тюрьму.

Испанское «правосудие» на Филиппиннах было не только фикцией, но и сплошным издевательством. Судьи не слишком церемонились с истиной и справедливостью, всегда отдавая предпочтение представителям господствующих классов, и в первую очередь испанцам. Взыскивали не только с самого обвиняемого: за него отвечали все его родственники и домочадцы. Если обвиняемому удавалось скрыться от преследования, наказанию подвергались его жена, дети, а за их отсутствием — зять, невестка, даже бабушка. Судья и офицер мстили самому Меркадо, но, чтобы больше наказать его, решили заставить страдать его жену.

И вот почтенную женщину, мать одиннадцати детей, гонят в тюрьму по этапу. В этом не было никакой необходимости. Главный город провинции Санта-Крус, где находилась окружная тюрьма, расположен на противоположном берегу озера Лагуна ди Баи, и можно было отправить Теодору туда на пароходе. Но, чтобы полнее упиться местью, «преступницу» препровождают в тюрьму пешком под палящим солнцем, по каменистой дороге за целых двадцать миль.

Теодора Меркадо была хорошо известна в окрестностях Каламбы. Когда после целого дня утомительного пути она добралась до деревни, где назначен был ночлег, местные крестьяне наперебой приглашали ее остановиться у себя вместе с сопровождавшими ее стражниками. Солдаты, может быть, втайне сочувствуя арестантке, согласились на это.

Но злобный судья не удовлетворился приказом об отправке своей жертвы пешком вокруг озера, а поехал вслед за нею, чтобы лично проследить, как исполняется его распоряжение. Велико было его негодование, когда он застал ее на ночлеге не в грязной и душной арестантской, а в крестьянском домике. В необузданном гневе он выломал дверь домика, в котором остановилась донья Меркадо, и избил тростью и приютившего ее хозяина и допустивших «вольность» стражников.

По удивительным порядкам колониального судопроизводства этот же судья, враг Меркадо, возбудивший все дело, выступил обвинителем при слушании дела в суде, с правом решающего голоса при вынесении приговора. Конечно, приговор мог быть только обвинительным.

Между тем Франсиско Меркадо пустил в ход все имевшиеся в его распоряжении средства, чтобы спасти жену. Приглашенный им для ее защиты адвокат подал в верховный суд протест против явно неправильного приговора. Он ссылался на нарушения закона: одно и то же лицо являлось и обвинителем и судьей, к тому же, как всем известно, предубежденным против обвиняемой. Его требование — передать слушание дела другому составу суда, верховный суд удовлетворил и велел освободить Теодору Меркадо, очевидно, не находя состава преступления.

Но враги не дремали. Судья поспешил выступить против бедной Теодоры с новым обвинением: в оскорблении королевского суда. Это оскорбление заключалось в том, что его, судью, заподозрили в предубежденности.

Дело поступило на рассмотрение новой сессии верховного суда. На этот раз суд усмотрел в деяниях и жалобе Теодоры Меркадо действительное оскорбление суда; но так как она уже отсидела гораздо дольше, чем полагалось за это преступление, то последовал новый приказ об ее освобождении.

Казалось бы, тут и делу конец. Отказ в выдаче сена офицерской лошади и нелюбезный прием участкового судьи сурово отомщены.

Нет, этого было мало.

Против несчастной женщины возбуждается новое дело о краже денег у брата, сидевшего, как и она, в сантакрусской тюрьме.

Всем было известно, что Альберто Реалондо досталось от отца, инженера испанской службы, довольно большое состояние. Власти и судьи решили, что Реалондо должен был иметь при себе значительную сумму, но никаких денег найдено не было, и это явилось прекрасным предлогом для обвинения его сестры в воровстве.

Самое любопытное, что нашлось достаточно свидетелей, подтвердивших все эти вздорные обвинения. В то время за деньги всегда можно было найти сколько угодно свидетелей, готовых подтвердить самые невероятные обвинения. В своих сочинениях Ризаль не раз возвращался к вопросу о легкости, с какой возбуждались и поддерживались на Филиппинах самые нелепые обвинения против не угодивших начальству лиц, конечно, туземного происхождения. В данном случае его мать не спасло даже ее сравнительно высокое общественное положение. Все-таки она была только «индио».

Прошло два года, а мать и дядя Ризаля продолжали содержаться в тюрьме без всякой надежды на освобождение. Одно обвинение следовало за другим; всякому было совершенно ясно, что «справедливые и благожелательные власти» приняли твердое намерение не выпускать узников из своих когтей и продержать их в заключении до самой смерти. Вероятно, так бы и произошло, если бы не совершенно непредвиденная и счастливая случайность.

Каламбу посетил «его превосходительство» генерал-губернатор Филиппин, олицетворявший в своей персоне мощь и величие Испании. В честь его приезда были устроены соответствующие торжества и празднества, между прочим, и детский балет. Одна из маленьких танцовщиц удостоилась особого одобрения генерал-губернатора, восхищенного ее грацией и миловидностью. Он милостиво спросил девочку, что бы она пожелала, обещая исполнить любой ее каприз. Девочка попросила выпустить из тюрьмы ее мать. Эта девочка была одной из сестер Хосе Ризаля.

По приказу генерал-губернатора донья Меркадо была немедленно освобождена и после более чем двухлетнего заключения вернулась, наконец, к своей семье.

В своей «Истории одного мальчика» Ризаль ничего не говорит об этом анекдотическом исходе процесса своей матери, вероятно, по цензурным условиям. Он сообщает только, что ее невиновность была доказана. Этот эпизод рассказан одним из биографов Ризаля, доктором Крэйг.

Хосе горячо любил свою мать. Он глубоко переживал семейное горе, и в душе его осталось на всю жизнь неизгладимое впечатление произвола колониальных властей, несправедливости, попрания человеческого достоинства, грубости и лжи окружающего общества.

Уже взрослым Ризаль с горечью вспоминал о постигшем его семью незаслуженном позоре. Но и ребенком он начинал понимать, что случай с его матерью и дядей не исключительный, что в условиях колониального режима так же непрочна судьба миллионов филиппинских семейств, зависящих от произвола бесконтрольной администрации.

Восстание в Кавите

Юный Хосе приехал в Манилу вскоре после Кавитского восстания. Двести туземных рабочих кавитского арсенала восстали с оружием в руках, и с криками — «смерть испанцам» перебили своих офицеров. Непосредственным поводом к восстанию явилось принуждение арсенальских рабочих, считавшихся на военной службе и поэтому освобожденных от налогов и барщины, к выполнению всех повинностей наравне с остальным населением. Но движение имело глубокие корни далеко за пределами арсенала. Провинция Кавите издавна являлась ареной острых крестьянских конфликтов, нередко доходивших до вооруженных восстаний. Филиппинское крестьянство этой провинции почти целиком превратилось в издольщиков и арендаторов монашеских гасиенд. Однако недостаточные организация и конспирация восстания облегчили его быстрое подавление. Расправившись с участниками мятежа и сотнями невинных крестьян, колониальные власти использовали возможность свести счеты со всеми представителями национальной буржуазии. В ее агитации, в еще очень умеренных требованиях реформ и ограничения произвола монахов испанский абсолютизм, и особенно монашеские ордена, видели большую угрозу своему господству, чем даже в стихийных восстаниях масс.

Наряду с массовыми репрессиями, посыпавшимися после подавления восстания на всех заподозренных в антииспанских настроениях, особенное значение имели процесс над священниками Гомецом, Бургосом и Замора и их публичная казнь. Хотя священники не имели прямого отношения к заговору, монашеские ордена добились их ареста и предания суду.

В качестве улик на суде фигурировали не только претензии священников на церковные приходы, не только факт возложения Бургосом венка на гроб Симона де Анда, но даже петиция, поданная испанскому королю и написанная по совету архиепископа.

В борьбе монашеских орденов со светской властью за нераздельное господство на архипелаге на долю манильского архиепископа всегда выпадала очень крупная роль. Если архиепископ принадлежал сам к какому-нибудь ордену, он, естественно, в первую очередь защищал интересы своего ордена за счет остальных, неизменно поддерживал монахов в борьбе с губернаторской властью. В тех же случаях, когда архиепископ не принадлежал ни к одному из орденов, он обычно стремился усилить вес и значение архиепископской власти и ограничить всесилье монашеских орденов. Такие архиепископы обычно являлись сторонниками назначения в приходы аббатов-филиппинцев, надеясь усилить этим свое влияние за счет монашеских орденов.

К моменту Кавитского восстания манильский архиепископ не только поддерживал претензии филиппинских священников, но и отдавал себе ясный отчет, к чему может привести политика необузданных репрессий, проводимая монашескими орденами и губернатором Изкиэрдо.

Манильский архиепископ отправил в Мадрид протест против новой волны притеснений филиппинских священников, начавшийся с приездом губернатора Изкиэрдо. Он писал: «Несправедливое отнятие приходов у светского духовенства вызывает настоящий скандал. Неужели не боятся довести его до отчаяния? Разве оно недостаточно страдало и неужели его ожидают еще большие страдания? Кто сможет ручаться, что испытанная верность этого духовенства не превратится в ненависть…

Разве не дали понять некоторые индийские священники, что если бы американцы или немцы захватили Филиппины в войне с Испанией, они приняли бы врагов как освободителей…»

Архиепископ не только сам послал протест, но, по его указаниям, патер Бургос, после некоторых колебаний, согласился составить верноподданническую петицию испанскому королю. В петиции, собравшей более трехсот подписей, испрашивалось разрешение на предоставление приходов филиппинцам.

На суде все это было превращено в улики против обвиненных священников. Но этого было еще недостаточно, чтобы добиться их смерти за участие в подготовке вооруженного восстания в Кавите. Чтобы добиться обвинительного приговора, монашеским орденам пришлось, по словам современников, дать громадные взятки судьям.

Все обвинение было построено на лжесвидетельских показаниях одного запуганного крестьянина, которому в награду была обещана свобода, хотя впоследствии власти поспешили казнить его вместе с осужденными священниками.

Пятнадцатого февраля был вынесен приговор. Три филиппинских священника и свидетельствовавший против них крестьянин были осуждены на смертную казнь. Остальные обвиняемые, в том числе многие представители крупной буржуазной интеллигенции, были приговорены к ссылке и каторге на сроки от двух до десяти лет.

Семнадцатого февраля 1872 года на Багумбаянском поле, столько раз обагрявшемся кровью казненных сыновей филиппинского народа, была произведена казнь над популярными священниками.

Публичные казни на Багумбаянском поле всегда превращались испанцами в массовое зрелище, рассчитанное на устрашение масс.

Испанская знать охотно съезжалась в роскошных экипажах полюбоваться на кровавое зрелище. Весело болтая и раскланиваясь с знакомыми, «благородные» кастильянки и кастильцы с жадным любопытством следили за предсмертными судорогами удавливаемых жертв. Чаще всего осужденных гарротировали. Гаррота, особо жестокий способ казни, заключался в том, что на шею крепко привязанного к столбу осужденного надевался специальный ошейник, и палач, сдавливая ошейник рычагом, ломал ему шейные позвонки.

После объявления приговора осужденных священников переправили в церковь поблизости от места казни. Здесь они должны были провести свою последнюю ночь. Их везли в карете, под сильным конвоем. Улицы были запружены народом, встречавшим появление кареты овациями. Весь день и всю ночь толпы народа шли на поклонение осужденным, которых бессмысленная и близорукая месть монахов уже начала превращать в героев и мучеников.

Из Булакана, Пампанги, Кавите и других провинций многие филиппинцы пришли в последний раз взглянуть на осужденных. Воспитанный в религиозных суевериях, народ видел в «своих падре» не только «святых мучеников», но и борцов против эксплуатации монашескими орденами, против всех несправедливостей национального угнетения.

В семь часов утра барабанная дробь возвестила, что печальное шествие тронулось. Среди сорокатысячной толпы, собравшейся вблизи эшафота, воцарилось гробовое молчание.

Впереди вели несчастного лжесвидетеля Сальдуа. Он был до последней минуты уверен, что его помилуют, и шел улыбаясь. За ним в сопровождении монахов шли осужденные священники. Они были в рясах: архиепископ отказался — в пику монахам — лишить их сана, несмотря на осуждение. Бургос плакал; лишившийся рассудка в момент объявления приговора, Замора глядел безумным, ничего непонимающим взором. Бодрый восьмидесятипятилетний старик Гомес держался покойно. Последним был удавлен патер Бургос. Перед смертью Бургос еще раз в слезах крикнул, что он умирает невинным. Это вызвало движение в многочисленной толпе безмолствовавшего народа. Среди испанцев возникла паника. Боясь гнева толпы, они бросились бежать. В этот момент на площади появился впереди блестящей свиты генерал-губернатор Изкиэрдо. Толпа стала медленно расходиться. Все было окончено.

Негодование народа и живые симпатии к казненным еще не могли вылиться в активный протест. Но трагически погибшие священники остались символом народного негодования. Их имена, как увидим, станут знаменем и паролем будущей национально-освободительной революции 1896 года.

Двадцать лет спустя Хосе Ризаль посвятил памяти казненных свой второй роман «Эль Филибустерисмо». В посвящении он писал:

«Памяти священников Дона Мариано Гомес (85 лет), дона Хосе Бургос (30 лет) и дона Хасинто Замора (35 лет), казненных на Багумбаянском поле 28 февраля 1872 года.

Церковь, отказавшись лишить вас сана, заставила сомневаться в возведенном на вас преступлении; правительство, окружив ваш процесс тайной и мраком, заставило верить, что в роковой момент была допущена какая-то ошибка, и все филиппинцы, чтя ваши имена и называя вас мучениками, не признали вас виновниками. Хотя ваше участие в Кавитском восстании недостаточно доказано, хотя вы могли быть или не быть патриотами, лелеять или не лелеять чувства справедливости и свободы, я имею право посвятить свою работу вам, как жертвам того же зла, с которым я борюсь…»

У отцов-иезуитов

Случаю было угодно, чтобы юный Хосе, попав в Манилу, оказался в семье одного из казненных патеров — молодого и популярного Бургоса.

Старшего брата Хосе — Пасьяно Ризаля уже раньше отправили учиться в Манилу, в коллегию Сан-Хосе. Воспитателем в ней был казненный впоследствии Бургос, очень полюбивший Пасьяно. Брат Ризаля жил в семье воспитателя, близко сошелся с ним и его родными. Он был уже отнесен властями к числу филиппинских патриотов и даже не был допущен к выпускным экзаменам. Таким образом, Хосе сразу вошел в среду, проникнутую горечью недавней утраты и ненавистью к монахам — виновникам гибели Бургоса. Впечатления от рассказов о жестокой расправе и преследованиях по отношению ко всем либеральным элементам в Маниле упали на почву, подготовленную семейным несчастьем. Приезд Ризаля в Манилу задержался из-за ареста матери и заключения ее в сантакрусскую тюрьму.

В Маниле впечатлительного ребенка преследуют те же картины жестокости колониальных властей. Они затмевают блеск столицы с пышными религиозными процессиями, затейливыми праздниками и иллюминациями, которые устраивают в своих дворцах откупщики-метисы, разбогатевшие на подрядах и новых налогах.

Картины эти, изображенные с художественным реализмом, составляют наиболее яркие страницы романов Хосе Ризаля.

Одно из первых впечатлений Ризаля в столице — измученные принудительной работой арестанты-туземцы, одетые в лохмотья, с ногами, израненными кандалами, дробящие камни для новой мостовой и умирающие тут же, в пыли, под лучами палящего солнца, а рядом равнодушная толпа привыкших к такому зрелищу городских обывателей. «Это трогало лишь его, одиннадцатилетнего мальчика, только-что приехавшего из деревни, ему это снилось потом ночью «тяжелым кошмаром», — пишет Ризаль в романе «Не касайся меня».

У юноши зреет протест против несправедливости и равнодушия окружающей среды, но он еще далек от сознания необходимости бороться за национальное освобождение.

Даже у взрослых филиппинских буржуазных патриотов того времени жестокости колониального режима еще не выковали воли к борьбе с испанским господством. Улучшений в жизни колонии, ограничения роли монахов филиппинская буржуазия ждала в виде реформ от испанской короны. Надежды на уравнение в правах испанских и филиппинских подданных королевы путем либеральных реформ и указов были еще очень сильны даже у наиболее культурной части населения страны.

Хотя Ризаль блестяще выдержал вступительные экзамены, ему едва не отказали в приеме в школу — занятия в «Атенеуме» уже начались, а он к тому же казался таким маленьким и тщедушным. Но вот все улажено, и Хосе с увлечением окунулся в школьную жизнь. Как интересно нарядиться в белый «американский» костюм с галстуком и в первый раз отправиться в столичную школу!

Иезуитская коллегия в Маниле, носившая громкое название «Муниципального Атенеума», считалась в то время лучшим учебным заведением Филиппин.

Активные участники захвата и покорения Филиппин, отцы-иезуиты утратили к этому времени свое былое могущество и должны были завоевывать влияние заново. Еще в 1767 году, одновременно с изгнанием иезуитского ордена из Испании, иезуиты были изгнаны и с Филиппин. Колониальные власти получили распоряжение конфисковать все земли и имущество иезуитского ордена на островах и насильно выслать иезуитов с архипелага. В случае сопротивления, приказано было поступать с ними как с мятежниками.

Говорят, что вследствие попустительства властей иезуитам все же удалось вывезти свои сокровища. Но стоимость конфискованной недвижимости превысила 3,3 миллиона песо, сумму по тому времени — огромную.

Королевским указом 1852 года иезуиты были вновь допущены на Филиппины, но вернуть былое величие им уже не удалось. Их бывшие приходы захватили другие монашеские ордена. Громадные поместья, взятые в казну, разделили между собой испанские помещики и монахи. Монашеские ордена, всегда соперничавшие между собой, очень неодобрительно смотрели на возвращение иезуитов и вовсе не склонны были уступать им свою долю в грабеже филиппинского населения.

Восстановление иезуитского ордена в Европе в XIX веке было продиктовано стремлением католической церкви и колеблющихся королевских тронов использовать это испытанное орудие реакции. Открывая иезуитам доступ в колонии, королевская власть Испании рассчитывала использовать их для идеологической обработки филиппинского населения, для внедрения в мозги юношества чувства лояльности к «родине» — Испании и к «святой католической церкви».

Иезуитам было запрещено владеть приходами и землями на всем архипелаге, кроме крупного южного острова Минданоо, сравнительно недавно окончательно покоренного Испанией; зато им было поручено школьное дело.

Иезуиты с громадным искусством пытались использовать эту работу для распространения своего влияния на филиппинскую буржуазно-помещичью интеллигенцию. Очень характерна в этом отношении была постановка учебного дела в манильском «Атенеуме». В поисках популярности среди зажиточных слоев отцы-иезуиты обратились к некоторым передовым для Филиппин и мало практиковавшимся там педагогическим методам. Они демонстративно старались не делать различий между мальчиками, к какой бы национальности те ни принадлежали. Против всякого обыкновения, предпочтение отдавалось не испанскому происхождению ученика, а его развитию и знаниям. Этими, более тонкими, методами иезуитам удавалось искуснее подавлять растущие национальные идеи и недовольство испанским господством.

Не будь этой тактики иезуитов, Хосе Ризалю, конечно, не пришлось бы первенствовать в школе, несмотря на все его способности и таланты.

И все же нарочитое беспристрастие преподавателей не могло искоренить национальной розни среди воспитанников «Атенеума»: испанцы презирали «жалких индейцев», филиппинцы платили им жгучей ненавистью, хотя и тщательно скрываемой. Антагонизм сплошь и рядом прорывался в драках между воспитанниками разных лагерей.

Наблюдательный Хосе вскоре стал замечать, что испанцам вовсе нечем гордиться перед филиппинцами. Филиппинцы были нисколько не глупее и учились не хуже испанцев, хотя им приходилось преодолевать трудности мало знакомого большинству их испанского языка, на котором велось преподавание в «Атенеуме». Умственное превосходство белой расы, которым так кичились испанцы, оказалось пустым звуком, предрассудком, основанным только на военной мощи победителей. Постепенно Хосе убедился, что колонизаторы сильны не умом, талантами и превосходством характера, а только неорганизованностью филиппинцев, отсутствием у них уверенности в себе — результатом их векового бесправия и эксплуатации. Пусть его народ получит равные права с испанцами — он сумеет проявить себя и доказать, что цвет кожи не играет никакой роли в умственном и нравственном развитии человечества.

Недюжинные способности Хосе проявились с перовых же дней обучения. Через месяц он получил к своему восторгу награду за успехи, через три месяца — другую и громкое звание «императора». Для поощрения прилежания и успеваемости воспитанников «Атенеума» делили на две империи — «римскую» и «греческую», постоянно соревновавшиеся между собой. Лучший ученик назывался «императором». В течение трех месяцев «индио» Хосе Ризаль продвинулся с последнего места, как позже всех поступивший, до вершины школьной славы. Через два-три года он был, уже всеми признанной гордостью «Атенеума».

Блестящие дарования соединились у него с необычайной трудоспособностью и серьезным отношением к делу. Мягкий и мечтательный мальчик обладал силой воли. Уже в юные годы он приучил себя, без всякого понуждения старших, к систематическому распределению времени. Он составил себе расписание занятий на каждый день и строго, не только в школе, но и в быту, придерживался его: столько-то времени на приготовление уроков, столько-то на чтение, от четырех до пяти часов гуляние и игры, от пяти до шести рисование и т. д. Он всегда держал себя в руках, не допуская отклонений от раз намеченной программы. Ни одна минута не пропадала у него даром. Получая за успехи в науках награду за наградой, он находил время с увлечением заниматься поэзией, скульптурой и рисованием. Он успевал даже писать какие-то трактаты по химии. Вспоминая свою юность, Ризаль писал: «Я всегда старался жить, согласно своим принципам и исполнять тяжелые обязанности, которые взял на себя».

Хотя «Атенеум» и считался в Маниле передовым учебным заведением, преподавание велось в нем из рук вон плохо. Схоластические методы — полное отсутствие каких бы то ни было наглядных пособий, неподготовленность учителей, не умевших разобраться в запросах учеников, мало способствовали умственному развитию учащихся. Нужна была вся целеустремленность Ризаля, чтобы получить в иезуитской коллегии какие-то знания.

Но Ризаль всегда с удовольствием вспоминал годы, проведенные в «Атенеуме». Искусной тактикой иезуиты достигли своих целей — он сохранил даже благодарное чувство к руководителям.

Наставникам и товарищам Хосе импонировали его блестящие успехи и знания. Одинаково легко он рисовал, лепил и сочинял поэмы и пьесы на испанском и тагалогском языках. В декабре 1875 года, пятнадцатилетним мальчиком, он написал по-испански поэму «Отплытие» — гимн в честь Магеллана и его флота, а спустя полгода — поэму «Просвещение», в которой воспевал благодеяния науки. Обладая живейшим чувством юмора, Ризаль несколькими штрихами карандаша набрасывал зарисовки и карикатуры на окружающих.

В эти годы Ризаль много читал. Особенно увлекался он романом «Граф Монте-Кристо», прочитанным им в испанском переводе. Незаслуженные страдания Эдмонда Дантеса казались ему созвучными переживаниям его матери во время двухлетнего заключения ее в тюрьме. Влияние этого романа частично сказалось на композиции второй части знаменитого романа Ризаля «Не касайся меня», на романе «Эль Филибустерисмо». Никем не узнанный и сказочно богатый герой пытается отомстить своим врагам за все несчастья, пережитые им, его невестой и родиной. Среди множества прочитанных в этот период книг одна затронула Ризаля особенно глубоко. Это был испанский перевод «Путешествия по Филиппинам» немецкого натуралиста Ф. Ягора. Хосе встретил у Ягора отклик и, может быть, ответ на смутно волновавшие его думы. Не ограничиваясь описанием флоры и фауны Филиппин, немецкий ученый коснулся в своей работе судьбы филиппинского народа. Он утверждал, что филиппинцы — народ, богато одаренный, которому еще предстоит сказать миру свое слово. Естественному развитию народа мешает только иноземный деспотизм, господствующий при помощи грубого насилия и жестокостей. Ягор проводил параллель между методами административного управления в испанской колонии, с одной стороны, и строем Соединенных Штатов, которые он перед тем объехал, — с другой. Ягор подчеркивал влияние Соединенных Штатов на испанские колониальные владения. «…Пленительное, магическое влияние, распространяемое великой республикой на испанские колонии, не может не дать себя почувствовать Филиппинам… Испанскую систему управления ни на минуту нельзя сравнивать с американской системой… Филиппинам не избежать воздействия двух великих держав (Соединенных Штатов и Англии), тем более, что ни колония, ни ее метрополия (Испания) не отличаются прочностью и устойчивостью положения». При этом Ягор отдает себе ясный отчет в неизбежности попыток захвата Филиппин более мощными капиталистическими странами, в том числе и Соединенными Штатами. Но, восхваляя филиппинский народ, он все же не может поставить его на один уровень с европейцами и американцами и не находит для Филиппин лучшего выхода, как сохранение испанского господства. Он пишет: «Желательно, однако, для туземцев, чтобы идеи освобождения не превратились слишком скоро в свершившийся факт, так как туземцы не подготовлены ни воспитанием, ни образованием к соревнованию с любой из этих энергичных, творческих и прогрессивных наций».

На Ризаля, по натуре не являвшегося борцом, эти мысли Ягора произвели громадное впечатление.

Да, его народ невежественен и суеверен. Прежде чем добиваться свободы, его надо учить и учить. В этом Ризаль видит свое призвание. Он посвятит жизнь пробуждению и просвещению филиппинского народа. А затем над просвещенными и объединенными филиппинцами должно засиять солнце свободы.

Школьные дни в «Атенеуме» текли, заполненные разнообразными занятиями. Ризаль по-прежнему с увлечением занимается живописью и скульптурой, пишет стихи, получает награды за школьные успехи.

Праздники и каникулы Хосе всегда проводил у родителей в Каламбе. Он приезжал туда с карманами, полными стихов, чтобы представить их на суд матери — своего первого литературного наставника.

За три года пребывания в «Атенеуме» Хосе из мечтательного мальчика превратился в юношу с твердыми правилами, со строго организованным распорядком дня, позволявшим охватить те разнообразные знания, которые он стремился приобрести.

Жажда знаний была у Ризаля поистине огромна. Но усиленные занятия науками, живописью и поэзией не мешали Хосе участвовать в шалостях и драках своих сверстников и переживать первые страдания несчастной любви. Уже в первые годы пребывания в «Атенеуме» двенадцатилетний Хосе «безнадежно любит» неизвестную пансионерку. Он предается меланхолии и задумчиво бродит по лесам. Но новая любовь к двоюродной сестре Леоноре излечивает его от первого чувства.

Леонора была дочерью дяди Антонио Рибера, брата матери Хосе. Она родилась в 1867 году в Камилинге, в провинции Тарлак. Впоследствии семья переехала в Манилу, и маленькую Леонору отдали в приготовительный класс женской коллегии «Конкордия». Здесь же училась и одна из девяти сестер Ризаля — Соледад.

Навещая по праздникам свою сестру, Хосе подружился с кузиной.

Девочка была не только хороша собой, но умна и понятлива. Она с восторгом слушала речи своего талантливого родственника. Леонора обладала прекрасным голосом и считалась лучшей пианисткой в коллегии «Конкордия», где музыка и молитвы были главными предметами изучения.

Вскоре Хосе пришлось еще больше сблизиться с семьей дяди.

Семья Рибера сдавала в своем просторном доме комнаты студентам «Атенеума» и университета; вскоре к числу жильцов присоединился и Хосе. Братские чувства Хосе к Леоноре постепенно принимали характер увлечения.

Однажды молодого предводителя филиппинских сил «Атенеума» доставили после побоища домой с разбитой головой, покрытого славой и кровью.

Хосе и прежде не раз случалось возвращаться домой избитым в схватках с учениками-испанцами, но Леоноре никогда не доводилось при этом присутствовать.

На этот раз вид раненого героя тронул сердце девочки. Через год, в 1878 году, с согласия родителей, Хосе и Леонора уже были официально обручены.

Жениху было не более семнадцати лет, невесте — одиннадцать. Обычай обручать детей, часто даже без их согласия, был очень распространен на Филиппинах.

Дядя Антонио охотно видел в Ризале будущего зятя. Пылкий и талантливый юноша, блестяще окончивший «Атенеум» и зачисленный в 1877 году в манильский университет св. Фомы, нравился ему всегда. Даже впоследствии, когда на Хосе обрушились гонения монахов и колониальных властей, дядя пытался помочь ему. Он был одним из тех, кто облегчил Ризалю возможность тайного бегства в Европу.

Выбор карьеры

Двадцать шестого марта 1876 года Хосе Ризаль окончил «Атенеум» со степенью бакалавра искусств, единственной степенью, которую давало это учебное заведение. Ему предстоял выбор дальнейшей специальности. Выбор был крайне ограничен. Для филиппинского юношества были открыты только две возможности — стать юристом или врачом. Философский факультет был монополизирован испанцами. Университет св. Фомы, единственный на Филиппинах, был старейшим учебным заведением островов. Основан он был еще в 1603 году, через тридцать три года после захвата Манилы испанцами.

В университете уже почти три века властвовали доминиканцы, наложившие на немногие предметы, преподаваемые в университете, свою мертвящую теологическую печать. Всякая свободная мысль душилась в университете св. Фомы самым откровенным и неприкрытым иезуитскими ухищрениями образом.

В апреле 1877 года Ризаль зачислен в университет. Но это — уже не прежний мальчик, попавший в Манилу из маленького провинциального городка, преклоняющийся перед героическими фигурами испанской истории и воспевающий Магеллана.

Столкновение с жизнью и с представителями молодого либерального поколения нарождавшейся филиппинской буржуазии способствует росту его критического отношения к колониальной действительности. Ризаль — еще верный сын Испании, но в то же время он уже осознает себя филиппинцем. Он желает бороться за лучшее будущее своей родины, он хочет видеть превращение ее из падчерицы Испании в ее любимую дочь.

После подавления Кавитского восстания испанская реакция сумела на время создать на Филиппинах иллюзию успокоения. «Порядок» поддерживался продолжавшимися арестами и высылками из Манилы представителей либеральной интеллигенции. Эти репрессии временно приглушили на Филиппинах всякое открытое обсуждение и требование реформ, самую умеренную критику колониального управления и монашеского засилья.

Но репрессии не могли остановить процесса постепенного формирования национально-освободительных идей. Экономические предпосылки для национального объединения островов усиливаются вместе с проникновением капитализма. Сахарные плантации и заводы, табачные фабрики подчиняют себе отдаленные провинции, втягивают крестьян в производство товарных сырьевых культур.

В своих романах Ризаль впоследствии прекрасно показал надежды безземельных крестьян и бедняков, скопивших ценой лишений сумму, необходимую, чтобы арендовать участок земли и засадить его сахарным тростником. Но не менее ярко отражены в произведениях Ризаля и те противоречия, неразрешимые в рамках неограниченного господства монашеских орденов и произвола чиновничества, на которые наталкивалось развитие производительных сил колонии.

В романе «Эль Филибустерисмо» история крестьянина Талеса, такай типичная для Филиппин, трагична по своей простоте и обыденности.

В жестокой борьбе с природой и лишениями бедная семья отвоевывает у девственного леса клочок пашни. Во время расчистки гибнут от малярии жена и дочь Талеса… Но земля расчищена, уже посажен сахарный тростник. Отец и дед мечтают о будущих доходах, об отправке второго ребенка учиться в Манилу — заветное стремление каждого филиппинца. Но появляются представители монашеского ордена, которому принадлежат все лучшие земли округа. Монахи претендуют и на расчищенный с такими муками клочок земли, они требуют арендную плату. Пустяки, всего несколько песо в год. Талес решает заплатить эту скромную сумму. Она кажется ему незначительной, он ждет хорошего урожая. Создается прецедент. С каждым годом алчные монахи без всякого права требуют все более и более высокой арендной платы.

Возмущенный крестьянин начинает неравную борьбу в продажных судах. Конечно, монахи торжествуют. Жизнь нескольких «индио» загублена, зато на несколько гектаров увеличились владения монашеского ордена.

Так уродливо преломляются в колониальных условиях испанских Филиппин проникающие капиталистические отношения. Усиливается глухое недовольство широких трудящихся масс.

Мрачный режим политического бесправия и попытки подавить всякую мысль о реформах только ускоряют рост недовольства передовой части населения.

Пропаганда реформ переносится за пределы колонии. Растет число вольных и невольных эмигрантов в европейских столицах, в Гонконге, даже в Америке и Австралии.

Между эмигрантами и Манилой налаживается живая связь. Несмотря на все препятствия властей, на острова проникают испанские оппозиционные либеральные газеты. Даже среди испанских колонизаторов на Филиппинах растет число приверженцев реформы одряхлевшего испанского абсолютизма. Их подогревают многочисленные, хотя и неудачные, революционные восстания и военные перевороты в далекой метрополии. Среди испанских резидентов на Филиппинах уже возникают первые масонские ложи. Некоторые втайне являются карлистами — страшное преступление, за которое карает королевская власть.

В этих условиях, прикрываемые внешней лояльностью колониальным властям и церкви, растут либеральные настроения среди филиппинской буржуазии и мелкобуржуазной интеллигенции.

В университете Ризаля ждет разочарование. Он встречает там не только мертвящую схоластику преподавания, но и враждебное отношение к себе руководителей-доминиканцев.

Извечное соперничество между доминиканцами и иезуитами вызвало в университете недоброжелательство к лучшему ученику иезуитской коллегии.

В юном Ризале, с его стремлением быть полезным своему народу и горячей любовью к своей родине, монахи видели будущего опасного «патриота» и либерала.

Несмотря на неблагоприятную обстановку в университете, Ризаль с обычным увлечением углубляется в занятия медициной. Он решает стать врачом. Ему кажется, что в качестве врача он сможет принести наибольшую практическую пользу филиппинскому народу. Действительно, отсутствие медицинской помощи увеличивало гибельные последствия различных эпидемий, косивших десятки тысяч человек ежегодно. Не только малярия и туберкулез поражали целые районы Филиппин, но и холера никогда не прекращалась даже в предместьях Манилы. Толпы прокаженных бродили по дорогам страны и протягивали за подаянием кокосовые чашки своими изъеденными язвами руками у дверей бесчисленных церквей. Оспа и различные глазные болезни — результат грязи, нищеты и скученности — лишали зрения тысячи филиппинцев.

Изучая медицину, Ризаль не забывает свои литературные увлечения. Тематика его поэтического творчества уже отражает изменения в его мировоззрении.

В 1879 году манильский «Лицей искусства и литературы» объявил конкурс филиппинских поэтов «туземцев и метисов». Девятнадцатилетний Хосе посылает на конкурс свои стихи и получает премию. Представленное им стихотворение называлось «К филиппинской молодежи». Оно уже свидетельствует о пути, пройденном молодым поэтом от гимнов в честь Магеллана к воспеванию национальной идеи, хотя еще в очень робкой и вполне лояльной форме. В этом стихотворении уже звучат те гражданские мотивы, которые в дальнейшем превращаются в основную ось литературных произведений Ризаля. Поэт призывает своих сверстников вести Филиппины к светлому будущему, взывая к «величавому гению своей страны», называя филиппинское юношество «прекрасной надеждой отечества».

Призыв нашел живой отклик в сердцах филиппинской молодежи. Еще в «Атенеуме» вокруг Хосе группировались воспитанники-филиппинцы. После появления обращения «К филиппинской молодежи» имя Ризаля становится популярным в национально-прогрессивных кругах.

Вместе с тем стихи и то впечатление, которое они производили на филиппинское общество, привлекают к Ризалю опасное внимание властей и официальной печати. Филиппинцам того времени не полагалось знать другого отечества, кроме Испании. Надо было забыть собственную историю и культуру, как не стоящие внимания. Три века испанские монахи делали все возможное, чтобы уничтожить даже всякие следы литературы, когда-то существовавшей на островах. И вдруг «дерзкий индио» осмеливается обращаться к филиппинцам, как к сыновьям своей страны, к гению своей страны, называет Филиппины своим отечеством. Эта неслыханная дерзость и должна была создать Ризалю в глазах властей репутацию опасного патриота и вольнодумца.

В 1880 году манильский «Лицей искусства и литературы» объявил новый конкурс по случаю… юбилея Сервантеса (333 года со дня рождения). Ризаль написал аллегорическую поэму «Совет богов», за которую ему также была присуждена первая премия. Но на этот раз Ризаль не получил ее. Когда выяснилось, что автор премированного сочинения — филиппинец, премию передали какому-то испанцу. Хосе тяжело переживал оскорбление, нанесенное ему лично и в его лице всему его народу. Он попытался отомстить драмой в стихах «На берегу Пасига», публично разыгранной 8 декабря 1880 года воспитанниками «Атенеума», — молодой поэт не терял с ними тесной связи и после поступления в университет.

Уже то обстоятельство, что пьеса Ризаля могла быть разыграна учениками иезуитской коллегии, достаточно свидетельствует о ее невинном характере. Однако отдельные места были нетерпимы с точки зрения колониальных властей. Одним из действующих лиц пьесы Ризаль вывел самого сатану и заставил его произносить обличительные речи против Испании и ее колониальной политики. На представлении присутствовали, как полагалось, члены тайной полиции. Они, конечно, заметили впечатление, произведенное на публику святотатственными монологами: «Хороша Испания! Даже самому дьяволу от нее тошно», — и не замедлили донести об этом.

Отношение колониальных властей к Ризалю определилось. Он был причислен к неблагонадежным элементам, на которые в любой момент могла обрушиться карающая рука испанского «правосудия». Становилось ясно, что Хосе Ризалю не придется окончить манильский университет, что так или иначе колониальная администрация сумеет устранить его.

Приблизительно в это же время с ним произошел еще один очень характерный инцидент, ярко иллюстрирующий бесправие филиппинского населения, произвол и жестокость колонизаторов. Этот случай прибавил последнюю каплю в и без того переполненное обидой за себя и за свой народ сердце молодого человека.

В одно из своих посещений отцовского дома в Каламбе Хосе как-то вечером вышел на улицу. Попав из яркого света в темноту тропической ночи, он не мог заметить и узнать проходившего мимо человека. Внезапно прохожий повернулся к нему с бранью и ударил его шпагой по спине. Хосе слишком поздно обнаружил, что это был жандарм гражданской гвардии, которому он, как филиппинец, должен был низко поклониться. На испанцев это правило не распространялось, но филиппинцы обязаны были выражать таким способом преданность правительству и престолу. Не снявший шляпы перед таким важным лицом Ризаль являлся виновным чуть ли не в оскорблении величества.

Ризаль попробовал пожаловаться на жандарма, но встретил лишь презрительное равнодушие. У «индио» не было прав, которые испанский солдат должен был бы уважать. Лучше бы Ризалю не поднимать шума из-за пустяков, а поблагодарить «оскорбленного» им солдата за то, что тот пощадил ему жизнь.

Горечь обиды за несправедливо отнятую премию, оскорбления, полученные от испанского солдата, и, главное, презрительное невнимание к его жалобам впервые заставляют Ризаля подумать об отъезде с Филиппин, прислушаться к советам друзей, которым он раньше энергично возражал.

Друзья и родные Ризаля уже давно советовали ему уехать за границу и там закончить свое образование. Они убеждали его покинуть свою страну, прежде чем преследования властей обрушатся на него. Доказывали, что филиппинец не в силах ничего добиться на родине. И только получив специальное образование в Европе или Америке, сможет завоевать признание на Филиппинах.

Но выбраться с Филиппин Ризалю было не так-то легко. Чтобы выехать, надо было, помимо денег, получить паспорт, а молодой поэт был, конечно, последним, кому полиция выдала бы его. Опасно было выпустить из-под надзора этого певца «своего отечества», осмеливающегося критиковать метрополию и сеющего мятежные идеи в умах туземной молодежи.

Наконец, после долгих хлопот друзьям Ризаля удалось обойти все препятствия. Двоюродный брат Хосе умудрился достать заграничный паспорт на чужое имя, брат Пасьяно и дядя Антонио, отец его невесты Леоноры, раздобыли денег, сестра Люсия отдала свое бриллиантовое кольцо, отец также обещал свою денежную поддержку.

Чтобы обмануть бдительность полиции, Хосе уехал из Манилы в Каламбу якобы погостить к родителям. Шифрованной телеграммой его известили о времени отхода парохода. Он тайно вернулся в Манилу и пробрался на пароход, где мы и застали его.

В Мадриде

В Маниле и Каламбе исчезновение Ризаля вызвало большой переполох. Заметая следы беглеца, верный Пасьяно бегал по городу в поисках «пропавшего» брата и даже туманно намекал на возможность убийства или самоубийства.

Жандармы обыскали и перерыли всю Каламбу. Вся манильская полиция была поставлена на ноги. Хосе искали так, словно скрылся не молодой поэт, автор нескольких вольнодумных стихотворений и пьес, а государственный преступник, колеблющий основы испанского колониального господства на Филиппинах. Когда факт отъезда за границу был окончательно установлен, негодование властей и монахов не знало предела — они чувствовали в Ризале будущего опасного врага. Он должен будет ответить за свое дерзкое бегство, а вместе с ним понесут ответственность и его родственники — все Меркадо, Ризали и Реалондо.

Но время расправы еще не наступило, да и сам «преступник» был недосягаем. Виновник полицейской суеты достиг благополучно Сингапура. Здесь он благоразумно пересел на французский пароход и через Марсель прибыл в Барселону.

Широко раскрытыми глазами глядел вырвавшийся из колониальной тюрьмы юноша на мир. Без устали заносит он свои наблюдения в записную книжку и делает многочисленные меткие карандашные зарисовки.

В Барселоне, где в то время находилось уже довольно много филиппинцев, Ризаль прожил несколько месяцев, с интересом приглядываясь к никогда не прекращавшемуся революционному брожению. О Барселоне, одном из немногих крупных промышленных городов Испании, Энгельс писал, что история его знает больше баррикадных боев, чем история какого бы то ни было другого города в мире.

Ризаля поражает относительная свобода слова и печати, так непохожая на нетерпимость и жестокую цензуру клерикальных властей на Филиппинах. Почему в Барселоне можно выражать, даже в печати, мнения, за которые в Маниле не миновать казни на Багумбаянском поле? — задает себе вопрос Ризаль. Испания и Филиппины находятся под властью одного короля, правительству одинаково несносны критика и революционные выступления как в Барселоне, так и в Маниле, но почему же такая несоизмеримая разница? И ему кажется, что причину следует искать в недостаточном объединении филиппинского народа, в отсутствии солидарности и культуры. Надо нарушить вековую спячку, пробудить национальное самосознание народа, победить его инертность — результат векового угнетения.

Ризаль направляется в Мадрид и в том же 1882 году поступает на медицинский факультет университета. Следующие годы — период упорной и напряженной работы. Страстно и целеустремленно Ризаль отдается углубленному изучению медицины. Не довольствуясь этим, он одновременно посещает философский факультет, а вне университета занимается живописью и лепкой, изучает языки.

Языками Ризаль овладевал с поразительной легкостью. С детства он, кроме родного тагальского языка, знал испанский; в школе усвоил греческий и латинский; в Мадриде овладел французским, английским и итальянским языками. Позже к ним прибавилось знание немецкого, арабского, санскритского и древнееврейского языков и каталонского наречия. Английским языком он пользовался для записи путевых впечатлений, немецким — для научных работ, французским — для переписки с друзьями, испанским — для политических памфлетов и беллетристики, тагальским — для популярной литературы.

В мадридском университете Ризаль быстро обратил на себя всеобщее внимание. Не прошло и нескольких недель, как весь университет говорил о талантливом филиппинце, его блестящих успехах во всех науках и о его монашеской жизни. Он почти не показывался в кафе, клубах и кабачках, где любили проводить время студенты.

Кружок друзей Ризаля состоял из десятка-другого филиппинцев, одного англичанина и одного немца. Друзья собирались в скромном маленьком кафе почитать лондонские газеты, поиграть в шахматы или домино. Показываясь здесь довольно редко, Ризаль неизменно являлся душой и центром всего кружка. Он непрочь был поиграть в шахматы, и играл очень хорошо, но предпочитал горячие споры. Часто, слушая речи товарищей, он делал наброски карандашом, карикатуры, к сожалению, не сохранившиеся. В последнее свое посещение этого кафе перед отъездом из Мадрида он набросал на мраморе непокрытого стола карикатурные портреты всех присутствовавших. Их стерла тряпка лакея, но через несколько лет хозяин кафе дорого дал бы, чтобы они уцелели. Их стоимость превысила бы, пожалуй, стоимость всего кафе. В Мадриде Ризаль вел ту же трудовую жизнь, к какой привык еще в «Атенеуме». Усиленные занятия медициной не мешали ему поглощать массу книг исторического и политического содержания, изучать французских, немецких и английских классиков. Особенно увлекался он историей Соединенных Штатов, видя в ней урок национально-освободительной борьбы колоний. Единственное развлечение, которое он себе позволял, было посещение театра, когда это допускал его тощий кошелек. Присылаемых из дому денег не всегда хватало даже на его скромную жизнь, и он вынужден был давать уроки.

В Мадриде, как и в Барселоне, Ризаль еще далек от активной политической жизни. В среде филиппинских эмигрантов, с которыми он был более или менее тесно связан, пробуждение национально-освободительных идей находилось в этот период в самом зачаточном состоянии.

Бежавшие от угрозы арестов и преследований зажиточные филиппинские семьи, европейски образованная филиппинская молодежь пока осмеливались мечтать лишь о скромных реформах, даруемых самой Испанией. Поддержку своим надеждам либеральная филиппинская интеллигенция искала у прогрессивной части испанской буржуазии.

Нарождавшаяся испанская промышленная буржуазия видела необходимость реформ существовавшей системы колониального управления, мешавшей более современной эксплуатации колоний. Антиклерикальные круги испанской интеллигенции стремились ограничить политическое и экономическое засилье монашеских орденов в колонии.

В 1882 году, в год поступления Ризаля в университет, в Мадриде возникает испано-филиппинский кружок. Он пытается издавать свой орган «Журнал испано-филиппинского кружка». Однако организационная и идейная слабость либеральных основателей кружка сказывается и на журнале. Его направление — колеблющееся, неопределенное. Журнал быстро прекращает свое существование, сыграв все же известную роль в объединении умеренных либеральных сторонников реформ в Испании и на Филиппинах.

Как бы перекликаясь с ним, в том же году в Маниле возникает журнал «Диорионг Тагалог», основанный Марсело дель Пиларом. Несмотря на все репрессии колониальной цензуры, этот журнал достаточно сильно отражает протест филиппинского народа против угнетения и произвола испанских монахов.

Таким образом, Мадрид не явился для молодого Ризаля той школой, в которой его искренние, но смутные стремления помочь своей родине и своему народу могли бы получить действенное устремление.

Первые литературные шаги Ризаля в Европе — статьи, стихи, очерки, напечатанные в «Ревиста» и других органах, еще далеки от тех социальных мотивов, которые впоследствии развернулись в широкое полотно обличительного романа.

Помимо специальных научных статей, он печатает ряд лирических стихов, очерки Мадрида, путевые наблюдения; некоторые его статьи, например «Любовь к родине», находят путь на Филиппины. Дель Пилар помещает их в «Диорионг Тагалог» под псевдонимом «Лаонг Лоан». Напечатанные на родном языке, они проникают в народные массы, будят национальное самосознание филиппинцев.

Изыскивая лучший способ борьбы с невежеством и забитостью своего народа, в чем он видит главное зло Филиппин, молодой студент решает написать большое беллетристическое произведение. В увлекательной романтической форме оно должно пробудить сознание народа, стремление к знанию и единению, показать пути к освобождению от рабской зависимости при помощи просвещения и объединения.

Говорят, что на эту идею Ризаля натолкнуло чтение «Хижины дяди Тома» Бичер Стоу. Другие биографы считают, что Ризаля вдохновил «Агасфер» Эжена Сю.

В «Хижине дяди Тома» картина бесправия и жестокого угнетения негров в Америке невольно напоминала Ризалю хорошо знакомую филиппинскую действительность. В «Агасфере» описания интриг и преступлений иезуитов воскрешали в его памяти произвол и издевательства монахов на далекой родине.

Ризаль предлагал своим филиппинским друзьям из «испано-филиппинского кружка» написать сообща такую книгу и иллюстрировать ее силами филиппинских художников. Но его предложение не встретило отклика. Ризаль принялся за работу один и написал в Мадриде несколько глав. Усиленная подготовка к окончанию университета заставила его прекратить работу над романом, но и после этого Ризаль не переставал его обдумывать.

Не по летам серьезный и образованный, человек разнообразных блестящих способностей, Ризаль был на несколько голов выше своих товарищей. Но он опередил своих сверстников и в другом: он понимал всю необходимость объединения для совместного служения родине. Буржуазная филиппинская молодежь, среди которой приходилось вращаться Ризалю в Мадриде, признавая его авторитет и превосходство, гордилась им. Но Ризалю не удавалось еще объединить своих сородичей в какой-нибудь организации.

Странствия по Европе

В июне 1884 года, в возрасте двадцати двух лет, Ризаль уже окончил университет со степенью кандидата медицины и оценкой «прекрасно». Через год, 19 июня 1885 года, он сдал выпускные экзамены по философии и литературе и получил ученую степень с оценкой «превосходно». Ученая степень доктора медицины была получена им, лишь три года спустя, потому что у него не хватало средств для внесения необходимой платы.

Теперь Ризаль намеревался заняться практикой в лучших глазных клиниках Европы, а попутно изучить политический и общественный строй европейских стран, выяснить основы их прогресса, чтобы перенести все пригодное на родную почву архипелага.

Покинув Мадрид, Ризаль кочует по Европе. Он стремится довести до совершенства свое медицинское искусство, но деятельная мысль толкает его на углубленное изучение все новых проблем.

В 1885 году мы застаем его в Париже неутомимым клиницистом, ассистентом известного окулиста, доктора Веккерта. Через год он уже в Германии — посещает гейдельбергский, затем лейпцигский университеты. Из Лейпцига направляется в Берлин, чтобы работать под руководством знаменитого этнолога Вирхова. Ризаль не прекращает своих упорных медицинских занятий, но в кругу его интересов медицина занимает, быть может, наиболее скромное место.

В длинном списке начатых и часто незаконченных работ Ризаля — статей, планов и набросков исследований — мы почти не встречаем медицинских тем. Отзывы медицинских светил, под руководством которых Ризаль работал в Европе, слава прекрасного врача, привлекшая к нему впоследствии в Гонконге и на Филиппинах десятки пациентов из других стран, свидетельствуют о его высокой квалификации. Но увлекается он не медициной. Ризаль избрал медицину своей специальностью, надеясь, что в качестве врача он сможет принести своему народу наибольшую пользу. Но его привлекают более жгучие социальные проблемы. Уже в Гейдельберге он тщательно изучает психологию, в Лейпциге, затем в Берлине он поглощен этнологией, изучает расовый вопрос. Эти его научные изыскания далеки от сухого академического накопления фактов. Ризаль преследует другую цель — опровергнуть господствующую в буржуазной этнологии теорию «высших и низших рас», теорию, при помощи которой европейские колонизаторы стремятся оправдать и закрепить подчиненное положение колониальных народов.

Еще в школе у Хосе созрело твердое убеждение, что между повелителями испанцами и угнетенными филиппинцами не существует никакой «естественной», расовой разницы. Наблюдения над товарищами по школе привели его лишь к мысли о большей одаренности представителей его угнетенного народа. На его глазах филиппинские школьники блестяще справлялись с трудностями школьной науки, несмотря на более слабую подготовку и недостаточное знание испанского языка.

Ризаль в юношеские годы пришел к мысли об исключительном назначении филиппинцев, о их особых способностях и превосходстве над другими народами. В этой чрезмерной национальной гордости он сам признавался впоследствии своим европейским друзьям, и в первую очередь венскому профессору Ф. Блюментриту.

С Блюментритом, видным этнологом, знатоком малайских народов и древней малайской истории, Ризаль вступает в переписку, не будучи лично с ним знаком. Их тесная дружба, начавшаяся заочно, не прекращается до смерти Ризаля.

Ризаль чувствует все пробелы своего образования, полученного в испанских школах, где теология (учение о боге) заменяла философию и где почти полностью замалчивались новейшие достижения естественно-исторических наук. Эти пробелы он пытается восполнить в немецких университетах.

С жадностью изучает он ботанику и зоологию, ищет разрешения «расовой проблемы» в трудах и исследованиях европейских ученых. Ризаль критически прорабатывает все крупные труды по этнографии и этнологии. Он пользуется каждым удобным случаем, чтобы глубже изучить быт и уклад европейских народов. Он посещает экономически наиболее изолированные сельскохозяйственные районы Германии и Франции, а впоследствии и Швейцарии, сравнивает их с знакомыми ему условиями филиппинской деревни.

Молодой филиппинский ученый приходит к смелым выводам. Он выступает с критикой «расовой теории», доказывая, что разница в развитии отдельных народов определяется не физиологическими признаками, а в первую очередь их историческим прошлым, социально-экономическими условиями их жизни. «Расы существуют лишь для антропологов, — говорит Ризаль. — Для исследователя народов существуют лишь стадии социального развития. Задача этнолога — определить и установить эти стадии. Как мы различаем геологические слои земной коры, так должны мы различать социальные слои в развитии каждой расы».

Борьба против «расовой теории» является для Ризаля борьбой против неравноправного положения колониальных народов. Он подчеркивает диалектику исторического развития каждого народа: «Народы, которые сейчас умственно развиты, достигли этого развития в процессе длительных изменений и борьбы». Свои положения Ризаль подкрепляет историческими примерами, указывает, что представления римлян о древних германцах были не выше, чем суждения современных ему испанцев о тагалах. Даже Тацит восхваляет древних германцев с той философской идеализацией, с какой последователи Руссо видят воплощение своих политических идеалов в общественном строе Таити.

В научных работах Ризаля отражено его стремление пробудить в своем народе чувство национальной гордости, вызвать потребность добиться высших стадий развития, достигнутых европейскими нациями. Ни на минуту не переставая быть преданным сыном Филиппин, патриотом, горящим желанием помочь своей угнетенной стране, Ризаль своими антирасовыми теориями кует филиппинцам оружие пока еще для мирной борьбы за уравнение в правах с другими народами.

«Не касайся меня»

Через несколько месяцев после переезда в Париж, в 1885 году, Ризаль вновь начинает работу над давно задуманным романом из филиппинской жизни.

Желание создать произведение, которое прозвучало бы, как набатный колокол, пробудило бы филиппинский народ от его покорности и спячки и привлекло внимание испанского общественного мнения к ужасам филиппинского колонизаторства, не покидало Ризаля все последние годы.

Он перемежает писание романа с клиническими заметками, везет начатую рукопись в Гейдельберг, Лейпциг и, наконец, в Берлин.

Разнообразные научные интересы не могут отвлечь его от работы над романом. Работая с громадным подъемом, Ризаль в четырнадцать месяцев написал произведение почти в сорок печатных листов.

Написанный с исключительной правдивостью и художественным реализмом роман «Не касайся меня» впервые показал Филиппины, стонущие под властью испанских монашеских орденов, обнажил всю неприглядную картину колониальных нравов.

Длинной вереницей проходят перед читателем представители различных слоев филиппинского общества. С горьким юмором, так напоминающим гоголевский, рисует Ризаль знакомые с детства картины. В письмах к своему другу он писал о романе: «…Все описанные мною случай правдивы и происходили в действительности, я могу представить этому доказательства. В моей книге можно найти много недостатков с художественной стороны (они есть в ней, я не отрицаю этого), но никто не посмеет оспаривать правдивости изложенных мною фактов».

Хорошо знакомый с бытом маленького городка, вернее, селения, где он родился, провинциального центра, где он учился в начальной школе, и, наконец, колониальной столицы, Ризаль с одинаковым мастерством описывает в своем романе всю колониальную жизнь.

В нем показаны неограниченный произвол начальника местной гражданской гвардии, этого маленького тирана населения, вверенного его опеке; попытка районной власти защитить свой административный престиж перед лицом приходного викария; откровенно грубый и жадный гигант падре Ламасо и тщедушный, лицемерный и жестокий падре Сальви — люди, воплощающие могущество католической церкви.

Нарождающиеся прогрессивные идеи, попытка передовой молодежи разбить косность старого поколения филиппинцев, воспитанных в страхе и безропотной покорности монашеству, борьба молодых патриотов с окружающей их стеной административного произвола и монашеского засилья — отражены Ризалем в ряде эпизодов романа.

Бесправие народных масс и благополучие маленькой кучки туземных эксплуататоров, купленное ценой унижений перед колонизаторами, ценой предательства собственного народа, за счет которого живут и богатеют все эти ростовщики и откупщики типа капитана Тьяго, отражены уже в этом первом романе Ризаля, хотя его автор еще очень далек от понимания классовой борьбы и противоречий внутри филиппинского общества.

Огонь критики Ризаля в этом его романе направляется в первую очередь против системы управления колонии, против всевластия монашеских орденов. Ризаль здесь не сторонник революционной борьбы за освобождение Филиппин, он еще полон наивных, мещанских иллюзий возможности национального развития своего народа и в условиях испанского господства.

Основное зло он видит только в господстве монашеских орденов, в косности и невежестве филиппинского народа, являющихся результатом монашеского засилья. Неслучайно поэтому, что все коллизии романа, все переживания героев и личные их драмы основаны на столкновениях с монашескими орденами и их представителями. Неслучайно, что верховная светская администрация в лице генерал-губернатора противопоставляется монахам, как положительное, но в конечном итоге бессильное начало.

Роман Ризаля в первую очередь направлен против духовенства, он дышит острой ненавистью к монахам. Именно поэтому на него и обрушились со всей злобой наиболее реакционные силы колонии, в то время как даже мало-мальски прогрессивные представители испанской администрации не видели в книге ничего антииспанского, ничего «сепаратистского», направленного к отделению от метрополии.

Они были правы и неправы.

Правы они были потому, что сам Ризаль в этот период еще искренно верил, что своим романом он борется только против засилья монахов, пробуждает национальную гордость и самосознание своего народа и помогает ему добиться совместно с прогрессивными элементами Испании изменений колониального режима мирным путем.

Неправы они были (здесь изощренные монахи обнаружили больше чутья) потому, что не учитывали, что роман объективно, помимо воли автора и несмотря на мирные тирады его главного героя Ибарро, зовет филиппинский народ на борьбу за национальное освобождение, на революционную борьбу не только с монахами, но со всей системой иноземного угнетения.

Уже в этом романе Ризаль, большой художник и патриот, не могущий спокойно рисовать страдания своего народа, побеждает Ризаля-философа, эволюциониста и пацифиста, сторонника мирных преобразований.

В этом заключалась громадная сила первого романа Ризаля: запоминались яркие картины колониального угнетения, возбуждающие протест и ненависть к колонизаторам, зовущие на борьбу за национальное освобождение.

Ризаль сознательно ставил себе целью разоблачение клеветы о филиппинском народе, веками распространяемой завоевателями.

Посылая доктору Блюментриту экземпляр только-что вышедшего романа, Ризаль писал: «…Я попытался сделать то, на что никто не решался: я взял на себя смелость ответить на клевету, веками тяготевшую над нами и нашей родиной. Я описал жизнь и социальные отношения на Филиппинах, я правдиво изобразил наши верования и надежды, стремления, желания и горести; я разоблачил лицемерие, надевшее маску религии, чтобы стать причиной нашего разорения и нравственного падения; я показал отличие истинной религии от ложной, от суеверия, торгующего божественными словами, чтобы получать от нас деньги и заставлять нас верить в нелепости, которые, став известными, заставили бы католическую церковь покраснеть от стыда.

Я выявил истинное значение блестящих, но лживых речей нашего правительства, я рассказал о наших заблуждениях, недостатках и пороках, о малодушии, с которым мы принимаем свои несчастья. Я отдавал должное добродетели, если встречал ее. Я не оплакивал наши несчастья, а осмеивал их, потому что никто не захотел бы плакать со мной, а кроме того — под смехом лучше всего скрывается печаль».

Ризаль знал, что он первым осмелился полностью затронуть вопросы, которых никто до него не касался. Он подчеркнул это уже самым названием романа «Ноли ме тангере» — «Не касайся меня». Выбирая названием своего романа слова, которые в евангелии воскресший Христос говорит Марии-Магдалине, Ризаль был далек от их религиозного содержания. Смысл выбранного им названия он достаточно наглядно разъяснил в своем предисловии к книге.

Посвящая написанный кровью сердца роман «своей родине», Хосе Ризаль писал: «В истории человеческих болезней говорится о злокачественной язве, самое легкое прикосновение к которой причиняет невыносимые страдания. Когда я призывал тебя, желая в условиях современной цивилизации, чтобы ты сопровождала меня в моих мечтах или чтобы сравнить тебя с другими странами, твой любимый образ представал передо мной, разъедаемый злокачественной же, но социальной язвой.

В поисках твоего спасения, которое является и нашим счастьем, я поступаю как древние, которые клали своих больных на пороге храма, чтобы каждый молящийся мог предложить свой способ лечения.