УДИВИТЕЛЬНОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ

Было очень жарко, и я с удовольствием укрылся в голубой тени минарета, ажурный силуэт которого четко вырисовывался на фоне безоблачного неба. Шагах в пятидесяти от меня группа людей в спортивных костюмах стояла около какой-то покосившейся избушки с соломенной крышей. На крыше избушки виднелось гнездо аиста, немного поодаль усиленно махала крыльями, хотя не было никакого ветра, типичная голландская мельница. Старая, седая женщина в большом белом чепце и туфлях с крутыми носками сидела у порога за прялкой. Эта мирная идиллия не нравилась толстому человеку в белой рубашке с засученными рукавами. Он размахивал блестящим рупором, что-то горячо говорил, требовал, чтобы мельница вертелась то медленнее, то быстрее, и два раза пересадил старушку с прялкой.

Я первый раз был на кинофабрике и с понятным любопытством оглядывался вокруг. На большом участке под открытым небом расположились постройки, относящиеся ко всевозможным эпохам и к различным местностям земного шара.

Но меня интересовало другое.

Я искал своего друга Анатолия, которого не видел уже пять лет. Мы подружились на фронте, но вскоре после окончания войны Анатолий был демобилизован и все эти годы работал в исследовательском институте где-то здесь, по соседству с киностудией.

Мне указали на странный павильон яйцевидной формы, расположенный в стороне. Исполинское яйцо серебристого цвета лежало на дороге; серая лента асфальта как бы входила в него с одного конца и выходила из другого.

Я стоял у этого яйца и не знал, что делать дальше. Огромные створки ворот выпуклой формы были закрыты так плотно, что шов их едва угадывался на алюминиевой поверхности. Внезапно открылась маленькая боковая дверка, и из павильона вышел Анатолий.

— Вот и отлично, — сказал он, увидев меня. — А я тебя жду с утра. Очень обрадовался, когда ты позвонил мне по телефону. Собираюсь сегодня совершить небольшую поездку. Буду рад взять тебя с собой.

Я возразил, что тащился в такую даль по жаре вовсе не для того, чтобы еще куда-то ехать. Я хочу видеть замечательное изобретение, которое он обещал мне показать.

— Ну да, — согласился благодушно Анатолий, — это изобретение и предназначено для поездки. Мы говорим об одном и том же. Да ты входи!

И он посторонился, пропуская меня внутрь.

Переступив порог, я очутился в огромном ангаре. Меня охватило приятное ощущение прохлады. Она создавалась, должно быть, благодаря тому, что краска, которой был выкрашен снаружи павильон, отражала солнечные лучи.

Внутренние стенки огромного яйца были жемчужно-белого цвета. Однотонная окраска, отсутствие углов и ровное, без теней освещение создавали странный зрительный эффект. Стены помещения незаметно переходили в потолок. Они то казались близкими, то как бы раздвигались и временами даже словно совсем исчезали, таяли.

Темная асфальтовая лента тянулась через ангар — дорога на самом деле пересекала яйцо.

Посреди ангара, на асфальтовой дорожке, стояло нечто среднее между автобусом, пассажирским самолетом и моторной лодкой. В низком кузове обтекаемой формы не было и следов мотора. Машина лежала прямо «на брюхе», напоминавшем днище плоскодонной лодки. С обеих сторон кузова виднелись широкие, но короткие выступы — зачатки недоразвившихся крыльев.

В общем вся эта штука напоминала гигантского серебристого жука.

Оглядев внутренность ангара, я не заметил там больше ничего, кроме еще одного яйца, подвешенного на системе блоков под потолком, прямо над машиной. Это жемчужно-белое яйцо было сравнительно небольшого размера — приблизительно с киоск для продажи мороженого. В яйце я разглядел несколько мелких квадратных окошек.

Бросалась в глаза несоразмерность просторного ангара с единственной машиной, которая стояла внутри, занимая сравнительно мало места. Но я не успел высказать своего удивления — Анатолий предложил мне занять место в странном экипаже.

Внутри сухопутной лодки (не знаю, как иначе назвать эту машину) находились удобные мягкие сиденья. Одно из них впереди — предназначалось для водителя. Перед ним помещался небольшой пульт с полудюжиной кнопок и обычными приборами: спидометром, часами, панелью радиоприемника. Ни рулевого колеса, ни чего-либо похожего на него не было. Сиденье водителя помещалось значительно ниже пассажирских мест. Когда Анатолий уселся, он точно утонул в своем кресле. Такое устройство кузова было явно рассчитано на то, чтобы предоставить как можно больше удобств пассажирам: водитель не мешал им смотреть в большое переднее окно.

Около каждого пассажирского места находилось боковое окно. Наконец в задней части кузова я увидел еще одно окно, почти такое же большое, как переднее.

Бесспорно, это была туристская машина, предназначенная для экскурсий. Но как же она передвигается?

Я уселся на одном из мест, поближе к водителю.

Анатолий оглянулся и поднес к губам переносный микрофон.

— Все готово?

— Готово, — ответил голос из радиоприемника.

— Поехали!

И Анатолий нажал какую-то кнопку.

Раздалось едва слышное стрекотание. Я даже не понял, откуда оно идет. Никаких других звуков мотора я не слышал за все время этой удивительной поездки. Впрочем и этот слабый шум был заглушен музыкой, которая полилась из радиоприемника.

Передняя стена ангара раскололась и стала расходиться в стороны. Потоки солнечных лучей хлынули в помещение и залили асфальтовую дорожку, на которой стояла наша машина.

Анатолий нажал вторую кнопку.

Машина, не вздрогнув, тронулась с места. Она двинулась плавно, как бывает во сне. Я не чувствовал тряски, не слышал шороха колес.

Все быстрее неслась навстречу гладкая дорожка. Слева показались и стали убегать назад знакомые строения студии. Справа замелькали дачи в березовой роще.

Мы выехали на шоссе. Машина тенью скользила по асфальту. Анатолий сидел, откинувшись в своем кресле, и, не обремененный заботой о руле, только изредка касался рукой какой-нибудь кнопки на пульте. Машина, казалось, сама знала, как нужно себя вести.

Но как же мы ни на кого не налетали? Правда, встречные машины проносились по другой стороне шоссе. Но мы обогнали несколько грузовиков. Рабочие, сидевшие на каких-то бочках, не сводили глаз с нашего экипажа, видимо, пораженные его диковинным видом.

Но чудеса только еще начинались. Когда мы выехали на ровный и пустынный участок шоссе, машина ускорила свой бег. Анатолий нажал какие-то кнопки, и у машины начали вырастать крылья. Они выдвигались из коротких боковых отростков. Еще несколько мгновений, и я почувствовал, что мы летим. Шоссе быстро уходило вниз, сворачиваясь жгутиком.

— Послушай, но каким же образом? — начал было я.

— После! — отмахнулся Анатолий. — После все расскажу. Запасись терпением.

Я решил не мешать ему.

Машина стала разворачиваться, делая вираж, и в боковое окошко я увидел весь город.

Широкие улицы с высокими зданиями, прямые, как лучи прожекторов, прорезывали древние переулки с хаотическим нагромождением пестрых крыш. Строгие линии набережных удивительно гармонировали с величественными старинными башнями. Эти башни стояли у подножья большого зеленого холма и соединялись зубчатыми стенами. На холме высились белые стены дворца с блестевшим на солнце куполом. Я не мог оторвать глаз от характерного изгиба реки, омывающей Кремль, и ее гранитных берегов, застроенных домами-кварталами с массой балконов.

— Москва! — услышал я вдруг чей-то знакомый голос. — Город, к которому стремятся думы и помыслы миллионов людей.

Я оглянулся. Кроме нас с Анатолием, внутри машины никого не было. Голос раздавался из радиоприемника.

— Радиогид, — коротко пояснил Анатолий. — Записано на пленку. Читает … (он назвал фамилию известного диктора).

Голос в динамике между тем продолжал:

— Куда ни обратим мы отсюда свой взгляд, во все стороны расстилается необъятная советская страна. Сегодня мы отправимся на восток, увидим Урал, посетим Магнитогорский комбинат, пересечем равнины Сибири, тайгу Дальнего Востока, дойдем до Тихого Океана…

«Однако, — невольно подумал я, — сколько же времени будет продолжаться наша «прогулка»?

А машина уже шла на восток. Внизу тянулась Ока с заливными лугами, большими селами и маленькими городами, тонувшими в яблоневых садах.

Вдруг без всякого толчка наша машина мгновенно ускорила свой полет и устремилась вперед с быстротой пули. Уже невозможно было остановить на чем-либо свой взгляд и полюбоваться ландшафтом, расстилавшимся внизу. Необозримо-огромное пространство так стремительно мчалось навстречу нам, что на миг все слилось в сплошное пятно. Казалось, что мы висим неподвижно в пространстве, а земной шар вращается под нами. К тому же земля как-то сразу отдалилась. По-видимому мы летели сейчас на большой высоте. На выпуклой поверхности земного шара промелькнула Рязань, блеснула полоса Волги, проплыла желто-бурая степь, и вот показались зеленые холмы и первые возвышенности отрогов Южного Урала.

Я успел бросить взгляд на стрелку спидометра. Описав на циферблате три четверти круга, она остановилась около дикого числа: 5000 километров.

— В час! — воскликнул я крайне удивленный.

Известно, что скорость вращения любой точки Земли на параллели Москвы составляет 938,66 километра в час. Значит, мы двигались впятеро быстрее!

— В минуту, — спокойно поправил меня Анатолий.

Я не успел больше ничего сказать. Стрелка устремилась в обратную сторону. Скорость полета замедлилась. Вместе с тем машина пошла круто вниз. Я невольно схватился за поручни сиденья.

Анатолий улыбнулся.

Мы падали, или, вернее, неслись, прямо на невысокую, но раскидистую гору, у подножья которой расположился огромный комбинат.

— Магнитка!

Возникло, ли это слово у меня в сознании или его произнес диктор, я не помню. Я узнавал знакомую по фотографиям панораму Магнитогорского комбината.

Мы спускались все ниже. И вот уже колеса нашей машины коснулись… Впрочем, никаких колес у нашей машины не было, и ничего она не касалась. Мы просто скользили по асфальту, как в начале путешествия.

Новешенькое шоссе вело на вершину горы. Здесь был асфальтированный «пятачок» с гранитными бортами. Наш экипаж медленно объезжал по окружности эту обсервационную площадку.

Дивный вид открывался с горы. Всюду, куда достигал глаз, виднелись величественные сооружения металлургического гиганта. Как фигуры, расставленные на грандиозной шахматной доске, высились башни-домны и окутанные желто-сизым дымом металлические тела кауперов, блестели на солнце стеклянные крыши мартеновских и прокатных цехов, чернели ребристые стены коксовых батарей.

Все это было насыщено движением. Одна за другой поднимались к вершинам доменных печей тележки с рудой или коксом. Целые вереницы вагонов тянулись в различных направлениях. Вот откинулась стенка коксовой печи, и высокий штабель раскаленного кокса обрушился вниз.

Люди, построившие эти циклопические сооружения и управлявшие ими, казались отсюда маленькими, едва различимыми фигурками. Но они были полновластными хозяевами этих огромных механизмов. Вряд ли можно найти более наглядное и убедительное доказательство могущества человеческого разума.

— Нет границ созидательной мощи советского народа. — сказал диктор, словно подслушав мои мысли. — Вот эти две огромные новые домны и те две коксовые батареи, что стоят направо, построены в первой послевоенной пятилетке.

Он приводил цифры, факты… Описав круг на «пятачке», наша машина не стала совершать обратного спуска, а как-то вдруг перепорхнула через лежавшую внизу местность, и мы очутились у въезда в город, на берегу реки.

Я уже ничему не удивлялся. Мы ехали по широким улицам с красивыми многоэтажными домами. Мне понравилось, что вдоль тротуаров стояли обнесенные чугунными решетками деревья и что в городе много парков и скверов.

— Этот новый город построен на берегу Урала для металлургов Магнитки в послевоенной пятилетке, — сообщил наш радиогид.

Чудесный город промелькнул, как сон. Мы снова в воздухе.

Внизу Барабинская степь. Темнеющий на горизонте лес, словно отара овец, разбегается на отдельные березовые рощи или «колки», как их здесь называют. И мы ясно видим сверху, что эти рощи разбросаны на обширной и плоской равнине.

Но что это внизу? Море? Желто-зеленые волны ходят на просторе, переходя вдали в мелкую золотистую рябь.

Это пшеница!

Вот на горизонте появляется вереница удивительных «кораблей», медленно плывущих по морю спелой пшеницы. Это усовершенствованные самоходные комбайны. Целая эскадра их вышла в пшеничное море.

Мы не соблюдаем ровной линии маршрута. Берем то к югу, то к северу, а иногда, как фантастический кузнечик, перепрыгиваем через обширные пространства, пролетаем через них в несколько секунд. Это секунды замирания сердца и легкого головокружения.

Мои познания в географии оказываются в некоторых случаях отсталыми. Мы долго летим вдоль бесконечной железной дороги, прорезывающей поля и леса. Мы уходим в сторону, возвращаемся, совершаем скачки через пространство, а рельсы все тянутся и тянутся…

«Так вот она, знаменитая Транссибирская магистраль», думаю я.

Но диктор сообщает, что это Южносибирская магистраль, новая дорога, построенная в послевоенной пятилетке.

Когда мы пролетаем над станцией Тайшет, я вижу, как обе магистрали сливаются воедино.

Первое приключение происходит с нами в Восточной Сибири. Мы идем над горными хребтами, покрытыми лесом. Железная дорога — та самая Транссибирская магистраль, которую я все время искал, — осталась на юге.

Неожиданно хребты расступаются. Между ними лежит темно-синяя, поблескивающая сталью и прозрачная, как аметист, масса воды.

— Байкал! — торжественно говорит диктор.

В тот же миг наша машина делает крен, затем проваливается вниз носом и начинает падать. В страшном, стремительном пике мы мчимся прямо к середине озера.

Я сижу, судорожно ухватившись за поручни: берега по мере нашего падения разбегаются в стороны. Они уже почти совсем исчезли, ушли к линии горизонта. Недаром Байкал зовут морем. Вот уже всюду вода, вода, вода… И в носовое и в боковые окна видна только безбрежная прозрачная синь.

Деловой тон нашего гида-автомата, сообщающего, что Байкал — самое глубокое озеро в мире, меня ничуть не успокаивает.

Еще секунда, и вода поглотит нас, но тут Анатолий (я вижу, впрочем, только его рыжеватую макушку) каким-то чудом вырывает машину из пике. Это странно, но я не испытываю в этот момент ощущения, будто мой вес увеличился в несколько раз, как это бывает с пилотами, летающими на самолетах-пикировщиках.

Мы просто переходим на горизонтальный полет. Затем мы снова начинаем снижаться. Вода все ближе, и вот, наконец, мы касаемся ее освещенной солнцем и покрытой мелкими волнами поверхности.

Однако ничего страшного не происходит. Наш экипаж теперь уже не самолет и не автомобиль, он — лодка. И эта лодка, втянув крылья, плывет по морю.

Я начинаю догадываться, что никакой аварии вообще не было. И стремительный спуск и посадка на воду все эти потрясения, по-видимому, входили в программу путешествия.

Мы мчимся, как на хорошем катере. Слегка покачивает. Теперь я с удовольствием слушаю голос гида, который не скупится на краски, описывая Байкал.

Здесь на самом деле необычайно красиво! Высокие гористые берега, поросшие лиственницами, окаймляют темно-синее море.

Вода удивительно прозрачна. В ней видны стаи рыб и силуэты каких-то незнакомых животных. В этих чистых глубоких водах протекает жизнь своеобразная и неповторимая. Многие из живых организмов, обитающих в Байкале, встречаются только здесь и больше нигде на земном шаре.

Хотя Байкал существует весьма длительный геологический период, образование впадины, в которой лежит это замечательное озеро, еще не закончилось. Поэтому здесь нередко бывают землетрясения.

Мы проплываем как раз мимо огромной скалы, рухнувшей в воду. Каменная поверхность хребта покрыта трещинами. Из одной расщелины поднимается облачко пара. Это выбивается из недр земли горячий источник.

Но вот наша «лодка» с разгону отрывается от воды. Байкал суживается, вытягивается в длину и вдруг начинает вращаться. Нет, это мы делаем разворот и берем курс далее на восток.

Не буду описывать всех подробностей нашего путешествия. Мы действительно дошли до берегов Тихого океана и здесь повернули на север.

На море мы застали штиль. Необъятная водная гладь в районах Сахалина, Курильских островов и Камчатки была усеяна силуэтами больших и малых рыболовных судов. А на берегу материка в легкой дымке тумана время от времени возникали молы и причальные линии больших морских портов. Как оживился этот край за последнее годы!

Еще поворот, на этот раз на запад. Мы возвращались в Москву. Но мы, как я заметил, шли новыми путями.

Убедившись в безопасности нашей «прогулки», я наслаждался чудесными видами, которые открывались в окнах машины каждую минуту, внимательно слушал объяснения радиогида. Передо мной проходили преображенные поля и заводы, села и города. Я всегда знал, что моя родина богата и велика, но впервые ощутил это так непосредственно и наглядно.

Уральский хребет мы пересекли севернее, чем в начале путешествия. Горы здесь были ниже и выглядели более пологими.

Внезапно впереди раскрылась панорама, которую, как мне показалось, я уже видел раньше на фотографиях. Высокая и крутая стена перегораживала широкую реку. Вереницы автомашин сновали по берегам. Виднелись большие здания, одни в лесах, другие уже законченные.

Днепрогэс? Но ведь это совсем другой район! И к тому же Днепрогэс давно уже восстановлен после войны, а здесь стройка в самом разгаре.

— Камская гидростанция, — сообщил радиогид. — Первая очередь недавно вступила в строй.

…В окошечке спидометра выскочила цифра «30 000 км», когда в зелени пригородов снова показалась Москва. 30 000 километров — это длиннее пути вокруг Земли, если бы мы совершили его вдоль той параллели, на которой стоит наша древняя и вечно юная столица.

Огромный путь проделан — я взглянул на часы — за полтора часа! Это было самым загадочным.

Мы прошли над Москвой-рекой. Над широкими, полными движения мостами и взяли чуть в сторону, к Ленинским горам. Я увидел впереди тень от нашей машины, бежавшую по шоссе. В следующее мгновение мы сели на эту тень и плавно скользили по шоссе.

Вот показались знакомые сооружения киностудии. Мы свернули на асфальтовую дорожку, на которой лежало серебристое яйцо.

Как занавес, раскрылись его створки, мы въехали внутрь и остановились…

Замолкла музыка, доносившаяся из репродуктора в последние минуты. Прекратилось слабое стрекотание таинственных моторов. Все стихло.

Я вскочил на ноги, готовый засыпать своего друга вопросами.

Анатолий медленно повернул голову.

— Ну как? — спросил он довольно флегматично.

— Потрясающе! — воскликнул я. — Но скажи, пожалуйста, каким образом?

— Сейчас, — сказал он, — отвечу тебе на все. Дай сначала вылезти, а то у меня ноги затекли. Кресло водителя надо будет переделать.

Он поднялся со своего низкого сиденья и распахнул дверцу. Я вышел.

Мы стояли около замечательной машины, окрашенной в голубовато-серебристый цвет. Крылья снова были втянуты внутрь, и сейчас она напоминала обтекаемые сани или лодку.

Анатолий удовлетворенно курил и искоса посматривал на меня.

Я молчал, подавленный всем виденным и пережитым за этот короткий срок.

— Ну, — сказал, наконец, Анатолий, — что же тебя интересует?

Я очнулся.

— Прежде всего, — воскликнул я, — что это за новый способ передвижения? Эти немыслимые скорости! Эта невиданная поездка!

— А мы никуда и не выезжали, — спокойно возразил Анатолий. Он поднял голову, крикнул: — Иван Петрович!

В яйце, висящем под потолком ангара, открылось окошко, из него высунулась голова.

— Ну как? — спросила голова. — Все в порядке?

— Нет полной синхронности, — ответил Анатолий. — На заднем экране было временами отставание на полфазы.

— Ну, это пустяки, — возразил Иван Петрович. — Сейчас подрегулируем.

И он скрылся в окошечке.

Должно быть, у меня был очень растерянный вид, потому что Анатолий, скупой на слова, счел нужным пояснить:

— Мы были с тобой все время в этом ангаре, и вообще эта штука, — он кивнул на экипаж, в котором мы проделали путешествие, — не может двигаться.

— Так что же это было?

— Кино.

Послышался тихий скрип блоков, и я увидел, что яйцо с Иваном Петровичем опускается. Яйцо остановилось близко у земли, распахнулись дверцы, откинулся трап, и, наконец, показался сам Иван Петрович.

Он был в брюках «гольф», в рубашке с короткими рукавами, — все признаки заядлого кинематографиста. Если к этому добавить его восемнадцатилетний возраст и профессию киномеханика, то станет понятным чувство превосходства над простыми смертными, которое проглядывало на его чуть-чуть курносом лице.

— Здорово? — спросил он, снисходительно протягивая мне загорелую руку. — То-то!

И он подмигнул мне, впрочем, тут же спохватился, напустил на себя значительный вид и принялся говорить что-то о «кадрах», «светосиле» и прочих непонятных для меня вещах.

В общем он оказался славным малым, и я главным образом от него все и узнал. Анатолий же считал все объяснения законченными и разговаривал в углу ангара со своими помощниками, появившимися, как черти из-под земли, из трапа, который раскрылся в полу ангара. Там, под землей, как объяснил мне Иван Петрович, помещалось «энергохозяйство». В самом ангаре не должно было находиться ничего лишнего: только сама «машина» и это яйцо под потолком. Так следовало для полноты ощущения.

Но что же это было за изобретение? Объемное кино. Экипаж, в котором мы совершили мнимое путешествие, служил зрительным залом, а весь ангар — своего рода экраном.

Картина, которую я видел, снималась исключительно с натуры. Специальная экспедиция в конце первой послевоенной пятилетки выехала для съемок на Урал, в Сибирь, на Дальний Восток. Съемки производились четырьмя аппаратами одновременно: один был направлен вперед, два в стороны, а четвертый — обращен назад. Так же проектировались и полученные изображения из кинобудки, которая помещалась в висячем яйце.

В результате, в какое бы окошко «экипажа» ни смотрели его «пассажиры», они видели как бы часть общей движущейся панорамы.

— Важно, конечно, было, — пояснил Иван Петрович, — добиться полного совпадения изображений всех четырех проекционных аппаратов.

Съемка первой кинокартины производилась с автомобиля, самолета, моторной лодки и гидроплана.

Теперь я понял, почему так пристально смотрели люди, мимо которых мы «проезжали» на нашей «машине». Я думал, что они удивлялись необычному виду нашего экипажа, а они просто смотрели на операторов, снимавших сразу четырьмя аппаратами с обыкновенного автомобиля.

Для чего же понадобилось сооружать ангар, асфальтовую дорожку и «кабину-вездеход»? Для того чтобы зритель во время сеанса испытывал полную иллюзию путешествия по земле, воздуху, воде, а если понадобится и под водой. Такая хроникальная картина с подводным путешествием уже снималась.

Все это сообщал мне Иван Петрович, чрезвычайно довольный как моей любознательностью, так и своей способностью ее удовлетворить.

Мы шли по неширокой дорожке, окаймленной маленькими голубыми елями, и я думал о там, как много нового, неожиданного и увлекательного создали советская наука и техника за протекшие годы мирного труда.

СЕКРЕТ РЫБОЛОВА

Репутация старика Кулебакина была подорвана в один день, разом и бесповоротно. На протяжении целых одиннадцати лет за ним сохранялось первенство в рыбной ловле в этой тихой загородной местности.

Он знал сто один секрет, относящийся к повадкам рыбы и способам ее ловли. Ему было в точности известно, как нужно варить пшенную кашу, чтобы получилась хорошая насадка на леща; с каким маслом — конопляным или подсолнечным — предпочитает мякиш черного хлеба плотва; в какие дни у щуки линяют зубы, и она перестает брать на живца, а также, множество других вещей, о которых не прочтешь ни в одной книге.

За Кулебакиным подсматривали, садились с удочками вблизи его позиции или на его вчерашнем месте, замечали, как он насаживает червяка, какие употребляет крючки, поводки и т. п. И все же никому не удавалось приносить домой такие полные корзины рыбы, как этому старому рыболову, хотя он и охотно давал советы начинающим, видимо совершенно не опасаясь соперничества.

И все это рухнуло самым неожиданным образом.

Началось с того, что однажды на одной пустовавшей даче появился новый владелец — человек средних лет, в пестрых брюках, перехваченных ниже колена, и ярких чулках, похожих на змеиную кожу. Первую неделю он хлопотал у себя на даче, где заканчивался мелкий ремонт, а затем совершил прогулку по окрестностям.

Его пестрые брюки и цветная рубашка замелькали среди кустов, которыми поросли во многих местах берега Тихвицы. Он останавливался временами и вглядывался в прозрачную воду, в которой можно было различить темные спины разомлевшей от жары, неподвижно стоящей рыбы.

Наконец он принял, по-видимому, какое-то решение, и, посвистывая, удалился к себе на дачу. Три дня он возился на террасе с плоскогубцами, мотками проволоки и какими-то металлическими коробками, а затем вдруг рыболовы увидели его на берегу Тихвицы с длинным бамбуковым удилищем в руках.

Позиция его на реке, — а ее сразу оценили критическими взглядами наши коренные рыболовы — противоречила самым элементарным требованиям, выработанным на этот счет практикой.

Но инженера Боброва — так звали новоявленного рыболова — это, по-видимому, мало беспокоило. Он забрасывал удочку в самую середину реки, которая здесь сужалась, и, ко всеобщему удивлению… вытаскивал рыбу за рыбой. Язи, голавли, окуни, крупная плотва как будто только и дожидались, когда опустится в воду крючок, чтобы немедленно повиснуть на нем.

Их готовность быть пойманными выражалась даже в том, что подсеченные, они не пытались спастись, не бросались в глубину, натягивая лесу и, сгибая удилище, как у других рыболовов, а без всякого сопротивления позволяли подтянуть себя к берегу, где с тем же тупым равнодушием лезли в сачок, которым подхватывал их инженер.

Это было что-то невероятное. Рыба ловилась так, словно это была не река, а закрытый, переполненный рыбой садок прудового хозяйства.

Натаскав за полчаса полное ведро, инженер удалился со своей животрепещущей добычей. Уже очутившись в ведре и словно опомнившись, рыба энергичными всплесками выражала запоздалый протест.

Немедленно же три или четыре рыболова устремились к покинутой инженером позиции и забросили свои удочки. Но безуспешно. Клевало обычно, пожалуй, даже хуже, чем в других местах.

А инженер появлялся еще несколько раз на реке. И каждый раз действовал по своему методу: не сидел часами с ворохом удочек, а приходил на полчасика, натаскивал полное ведро и нес домой свежую рыбу — точно с базара.

Опять пробовали закидывать удочки на его месте. Бесполезно!

— Колдун какой-то, — говорили рыболовы.

Всех страшно интересовало, что за насадку применяет этот непостижимый удачник. Думали, что он изобрел какую-то чудодейственную наживку. Но оказалось, что это — самые обыкновенные червяки, ничем не замечательные.

Секрет был в чем-то другом.

Так прошло недели две.

И вот однажды произошел случай, который пролил некоторый свет на тайну инженера.

Как-то раз Андрейка Чижик, один из самых юных и самых страстных любителей удочки, рано утром закинул нехитрую свою снасть с одной из старых «позиций» инженера.

Немедленно же поплавок «повело», и толстенький подъязик мелькнул в воздухе. За ним последовал второй, третий… Мальчик не успевал поправлять наживку на крючке. Рыба хватала ее прежде, чем крючок успевал дойти до дна. На одного червяка Андрейка вытаскивал по две — три штуки. Можно было подумать, что рыбья стая стоит здесь, под берегом, и хватает насадку наперебой.

Внезапно сзади послышались шаги. Мальчик обернулся. Это был инженер, собиравшийся, видимо, ловить сегодня именно здесь.

Увидев, что место занято, он нахмурился. Затем полез в кусты, росшие на берегу, повозился немного там, причем Андрейка услышал щелчок, словно раздавили майского жука, после чего инженер удалился, отказавшись сегодня от намерения удить.

Напрасно Андрейка забрасывал удочку: клев прекратился. Только мелкие ерши вяло теребили червяка.

Мальчик обследовал кусты, в которых копался инженер, но ничего там не обнаружил. Дело оставалось неясным.

Вскоре после этого произошел другой случай. Пренебрегая строгими правилами, инженер позволял себе выходить на рыбную ловлю с опозданием на час, а то и на два. Так было и на этот раз. Когда он появился со своей удочкой на берегу Тихвицы, она уже была усеяна рыболовами (был воскресный день). Однако намеченная инженером позиция оказалась не занятой.

Размотав леску, инженер с обычным самоуверенным видом закинул удочку. Но тут, на глазах у всех, он впервые потерпел позорную неудачу. Рыба брала у него даже хуже, чем у соседей.

Инженер что-то пробормотал про себя, кого-то выругал и, смотав удочку, ушел домой.

После его опять видели на террасе дачи с проводами в руках.

А через день он, как ни в чем не бывало удил рыбу с прежним успехом.

Наконец был случайно подслушан довольно странный разговор инженера со своим приятелем по междугороднему телефону.

— Приезжай, — кричал инженер в трубку. — Обязательно! Что? Рыбу ловить? Конечно можно! Здесь ее сколько хочешь. Что привезти? Удочка лишняя у меня найдется. Знаешь что, захвати едкого кали! Да, да — едкого кали! Купи, пожалуйста. А то у меня весь запас кончается. Возьми целую банку — побольше. Ну, пока…

При чем здесь было едкое кали, никто понять не мог. Едкое кали — щелочь, легко растворяемая в воде. Применяется она в мыловарении, в медицине и других целей. Но никто еще не пробовал использовать ее для рыбной ловли.

Все загадки разрешились с приездом приятеля инженера. Легко догадаться, что разговор друзей ловила не одна пара ушей.

— Послушай, — сказал гость, — а зачем тебе понадобилось едкое кали?

— Для аккумуляторов. Они последнее время что-то быстро стали «садится». Нужно сменить в них щелочной состав.

— А для чего они тебе? Освещаешь дачу?

— Нет, электричество здесь и так есть. Я даже пользуюсь им для зарядки аккумуляторов.

— Так для чего же они тебе?

— Ведь я же говорил тебе: для рыбной ловли.

— Понимаю: ты ловишь рыбу ночью — при электрическом свете?

— Нет, я ловлю ее днем.

— Тогда ничего не понимаю.

— Видишь ли, в чем тут дело. Как-то я прочел в одном журнале о работах известного советского ученого профессора Сулейкина, специалиста по физике моря. Он установил, что рыба избегает тех слоев воды, через которые проходят электрические токи. И вот мне пришла в голову мысль построить «электрическую вершу».

— Электрическую — что?

— Вершу. Я рассуждал так. Если расположить электроды в реке таким образом, что электрические токи, которые пойдут между ними, образуют в воде две сужающиеся стенки, то рыба, избегая наэлектризованных слоев воды, направится к устью этой невидимой верши. Из устья она попадает в самую вершу, своего рода садок, окруженный со всех сторон электрическими стенками. Я прихожу с удочкой, закидываю ее в этот садок и вытаскиваю столько рыбы, сколько мне нужно сегодня на обед.

— Как же ты устанавливаешь, эту свою вершу?

— Поперек реки. Рыба всегда ходит по реке, и все это бродячее речное население собирается, в конце концов, ко мне в вершу.

— Интересно, как же выглядит эта необыкновенная электрическая снасть?

— Вот, пожалуйста, — можешь посмотреть.

Инженер вытащил из чулана груду поплавков и грузил, соединенных проводами. Здесь же были два деревянных просмоленных с аккумуляторами. Все это было окрашено в зеленый цвет.

— Для маскировки, — пояснил инженер. — Все это я устанавливаю с вечера, а утром прихожу за добычей.

— Позволь, но ведь таким образом можно ловить рыбу и для промышленных целей!

— Конечно. Я сейчас разрабатываю как раз такой проект. Вот взгляни на этот чертеж: из электрической верши, крылья которой перегораживают всю реку, рыба будет попадать через эти устья в обычные верши.

— А пока, значит, ты ловишь ее удочкой…

— Ну, мне много рыбы ведь и не нужно. Потом я люблю самый процесс ужения.

— А здесь ты не внес уже никаких усовершенствований?

— Я ввел только электроподсечку.

— Это что еще за штука?

— Ну, это совсем пустяк. Леской в моей удочке служит очень тонкая проволочка, оплетенная зеленым шелком. Таким образом, она проводит электричество. Конец лески я подключаю к аккумулятору, подвешенному у меня к поясу вот в этой брезентовой сумке. В комлевой части удилища расположена кнопка, нажатием которой включается катушка с прерывателем. Второй полюс аккумулятора соединен с медной пластиной, которую я забрасываю в воду перед началом ловли. Вот и все.

— И как же действует это устройство?

— Да очень просто. Когда я вижу, что попалась крупная рыба, я нажимаю кнопку на рукоятке удилища. Ток высокого напряжения идет по леске и далее прямо через рыбу. И рыба, ошеломленная и парализованная, не оказывает ни малейшего сопротивления. Я подтаскиваю ее к берегу и выбираю сачком.

— Просто чудеса! Хочу поскорее увидеть все это на практике.

— Пожалуйста, пойдем хоть завтра. Только нужно зарядить аккумуляторы. У меня в чулане целая зарядная станция оборудована.

Инженер повел гостя в чулан. Там, на полке, прибитой к стене, стоял небольшой трансформатор и рядом с ним — выпрямитель тока.

Инженер растворил привезенную гостем щелочь в воде, залил свежим электролитом аккумуляторы и поставил их на зарядку.

— А теперь, — сказал он, — пойдем в сад, накопаем червей. Электрического червяка я пока еще не придумал.

И оба приятеля, вооружившись лопатой и старой консервной банкой, отправились в сад.

СИГНАЛ «Я-17»

Эти странные сигналы впервые приняло рыболовное судно «Юнга», возвращавшееся с уловом.

«Я-17… Я-17… Я-17… — привычно расшифровывал радист точки и тире, которые передавала на короткой волне неизвестная рация. — Я-17… Я-17…»

И больше ничего. Сигналы становились все слабее и, наконец, совсем затихли. Радист снял наушники, вырвал листок из блокнота, остановил пробегавшего мимо рубки матроса и передал ему записку.

Капитан стоял на мостике, вглядываясь в надвигавшуюся серую стену. Приблизившись, стена расходилась, обтекая судно, а впереди опять стояла белесая пелена.

Всего полчаса назад видимость была отличной. Туман появился внезапно, когда холодный водяной пласт пробился из глубины на поверхность, и холодное дыхание морских глубин смешалось с теплым влажным августовским воздухом.

Поднеся записку к компасу, освещенному крохотной лампочкой, капитан пробежал глазами краткий текст радиограммы и, пожав плечами, сунул записку в карман.

Чортова^[1] скала еще не была пройдена, и ее черный клык, высунувшийся из моря, мог выплыть из тумана в любой момент. У капитана хватало забот.

О записке он вспомнил только на берегу, когда рыба была уже выгружена. Он показал бумажку с загадочными знаками заведующему промыслом.

— А знаете, — сказал тот, прочитав радиограмму, — уж не Григорчук ли это? Вы слыхали? Григорчук пропал!

Григорчука знали по всему побережью. Каждый день и его почтовый мотобот появлялся с севера, из-за мыса, уходившего далеко в море. Забрав посылки и письма из ближайшего порта, куда заходили океанские корабли, он доставлял их в прибрежные колхозы и на промыслы, выросшие здесь в последние годы.

Но вот уже вторые сутки поселок Радужный, возникший два года назад на пустынном побережье, оставался без газет.

— Позвольте, а при чем тут «Я-17»?

— Мотобот Григорчука числится под семнадцатым номером. Названия он не имеет.

— Вот досада! — сказал капитан. — Мы, возможно, прошли совсем близко от него. Но ничего, завтра я опять выхожу в район Чортовой скалы.

* * *

Сигналы «Я-17» были вскоре приняты еще несколькими судами в разное время и в разных местах. Стало ясно, что передававший радиосигналы перемещался. Временами он двигался даже против течения.

Это было совсем непонятно. Если Григорчуку удалось починить мотор, то почему он продолжал бродить по морю, вместо того чтобы итти к ближайшей пристани? Туман давно рассеялся, и видимость была отличной. Если же он очутился вдали от суши, то даже и с неисправным компасом такой бывалый моряк сумел бы найти курс к берегу. Летом в Охотском море постоянно дуют муссоны как раз в направлении к суше.

Между тем таинственное судно, продолжавшее передавать свои однообразные сигналы, словно нарочно избегало берегов. Вообще оно вело себя как-то странно: довольно часто и совершенно произвольно меняло курс.

Радиосигналы по-прежнему отстукивались уверенной рукой очень чисто и разборчиво. Продолжительность точек, тире и пауз между ними была строго идеальной. Но, кроме повторяемого непрерывно сигнала «Я-17», странный радист ничего не передавал.

— Хоть бы пару слов отстукал! — возмущался капитан «Юнги». — Мы и так знаем, что ты семнадцатый. Но чего ты хочешь? И почему заладил одно и то же?

«Юнга» вернулся с очередным уловом из района Чортовой скалы, так и не напав на след Григорчука. Капитан стоял на пристани, наблюдая за разгрузкой рыбы.

Неподалеку, на высоком мысу, рабочие в синих комбинезонах устанавливали с помощью передвижного крана легкую ажурную башню из металла серебристого цвета.

— Уже привезли? — спросил капитан.

— Завтра будет готов, — сообщил заведующий промыслом. — Теперь никакие туманы не страшны. Радиомаяк всегда укажет путь к дому.

— А для «Юнги», — оживился капитан. — Приемник с пеленгатором получен?

— Сегодня привезли. Все наши суда получают такие приемники.

— Ну вот, теперь мы запеленгуем и тот плавучий радиомаяк, знаменитый «Я-17». Теперь он от нас не уйдет.

* * *

На этот раз «Юнга» вышел в море, получив новое радиооборудование.

С волнением охотника, выслеживающего зверя, радист поворачивал рамочную антенну в разные стороны. Но все было напрасно. Таинственный «семнадцатый» больше не подавал вестей о себе.

Он подал их ровно минуту спустя после того, как береговая рация сообщила, что Григорчук найден. Передав радиограмму капитану, слегка разочарованный радист машинально перевел приемник на знакомую волну — и вдруг отчетливые точки и тире опять однообразно заладили свое «Я-17… Я-17…»

— Вот так штука! — пробормотал радист. Он вспомнил последнюю фразу радиограммы о Григорчуке: «… Не радировал потому, что в самом начале вышла из строя рация». И, высунувшись из радиорубки, закричал: — Семнадцатый опять подает сигналы! Слышу хорошо…

— На каком румбе? — заорал, встрепенувшись, капитан, который в этот момент тоже ломал голову над последней фразой полученной им радиограммы.

— Зюйд-зюйд-вест.

— Лево руля! — раздалась команда с мостика, — Курс: зюйд-зюйд-вест. — Капитан держал бинокль у глаз и, не отрываясь, смотрел вперед. Впереди ничего не было.

Сигналы «семнадцатого» слышались все более отчетливо. Иногда таинственный «Я-17» менял курс. «Юнга» послушно следовал за ним.

Создавалось впечатление, что «семнадцатый» где-то близко, лавирует, мечется из стороны в сторону. Это походило на непонятную игру в прятки.

Вдруг один из матросов закричал:

— Слева по носу кит!

Все обернулись. Что-то черное, похожее на спину огромного животного, мелькнуло в волнах и исчезло.

«Юнга» повернул в ту же сторону. Сигналы шли явно оттуда.

— Что за чертовщина! — сказал капитан, снимая фуражку и вытирая платком лоб. — Тридцать лет плаваю по Охотскому морю, а такого еще не видывал.

— Может быть, кит проглотил радиста, — пошутил штурман. — И тот сидит теперь, как пророк Иона, во чреве кита и отстукивает свои сигналы.

— Жаль только, — в тон ему возразил помощник, — что в узкое горло кита может проскочить лишь самая мелкая рыбешка. Но вот наш радиокит вынырнул!

Кит показал покатую спину.

— Ого, да у него даже антенна есть! — воскликнул помощник. — Это настоящий радиофицированный кит! Таких я не встречал, хоть и плавал два сезона на китобойце.

Действительно, из темной кожи кита, ближе к хвосту, торчал какой-то стержень. Впрочем, разглядеть его хорошенько никто на «Юнге» не успел, так как животное снова погрузилось в воду.

— А может быть, это не кит, а подводная лодка какая-нибудь, замаскированная под кита, — сказал матрос, первый заметивший животное.

— Ну, что будем делать? — спросил помощник капитана.

— Преследовать, — приказал тот. — Кто бы ни был этот «Я-17» — кит, чорт или подводная лодка, но мы должны узнать, что он делает в наших водах.

— Снова выплыл, — доложил матрос. — Совсем близко.

На этот раз кит, пробывший под водой довольно долго, пустил мощный фонтан. Словно поняв бесполезность попыток уйти от погони или просто утомившись, животное больше не исчезало в глубине, а плыло по поверхности моря, постепенно замедляя ход. Теперь уже все ясно видели антенну — стержень, торчавший из спины близ хвоста.

Капитан обернулся и приказал принести пару винтовок.

«Юнга» почти поравнялся с утомленным животным.

— Ну как? — спросил помощник радиста. — Все еще сигналит?

— Дает во-всю.

— А что дает?

— «Я-17… Я-17… Я-17…»

— На выручку зовет, — сказал матрос.

Помощник капитана невольно оглянулся, словно ожидая, что вот-вот из пучины моря появится стадо китов, вызванное по радио загнанным животным. Но вокруг была пустота бескрайнего моря: мелкие светло-зеленые волны тянулись до горизонта. И лишь какое-то судно, отчаянно дымя, шло наперерез «Юнге».

— Тоже кита увидели! — усмехнулся капитан. — Ну, нет, врете, добыча наша: мы первые заметили его.

Грянули выстрелы. По команде капитана два стрелка быстро выпускали обоймы, прицеливаясь в наиболее уязвимые места животного.

— Стой! Шлюпку на воду!

Кит безжизненной тушей, слегка накренившись набок, колыхался на воде.

— Ну что, замолчал? — нетерпеливо спросил помощник у радиста, который почти вылез из рубки с наушниками на голове и с любопытством смотрел на своего «корреспондента».

— Продолжает давать, — возразил радист и развел руками.

— Сейчас разберемся, — проворчал помощник, прыгая в шлюпку. — Пусть даже придется распороть его по всем швам. Греби живее!

В это время судно, спешившее наперерез «Юнге», сбавило ход, а затем и совсем остановилось. Кит очутился между двумя кораблями. С того судна тоже спускали шлюпку.

Второе судно оказалось ближе к киту. Обе шлюпки поэтому подошли к убитому животному одновременно.

— Эй, на шлюпке! — закричал помощник с «Юнги». — Кто вас просил к нашему киту? Сами управимся. Спасибо за помощь.

— Мы вас тоже не просили нашего «семнадцатого», вашими пулями дырявить, — отвечали с шлюпки. — Мы вам и кричали и сигналы подавали, а вы ноль внимания, в такой азарт вошли!

— Значит, это был дрессированный кит, — усмехаясь, сказал матрос с «Юнги». — Кит, обученный работать по радио. Видно, он убежал из вашего заповедника.

Но тут громкий и дружественный голос с соседней шлюпки прервал все разговоры:

— Иван Демьяныч! Ты ли это? Что же ты старых друзей не узнаешь?

Помощник с «Юнги» вгляделся в кричавшего, и его будто осенило: он сразу узнал и китобойное судно, на котором плавал когда-то, и старого приятеля — китобоя Иващенко.

Рядом с китобоем сидел белолицый молодой человек в кожаной фуражке. Он не обращал никакого внимания на встречу друзей, а всецело был поглощен «антенной» кита. Даже приказал матросам подгрести к ней поближе.

— Ну, на этот раз ты, брат, Иващенко, опоздал, — уже спокойнее сказал Иван Демьяныч.

— Не опоздал, а промахнулся чуточку, — сокрушенно сказал Иващенко. — Уж больно с дальней дистанции из своей пушки пальнул. Вот и попал в самый хвост.

— Постой, постой! — Иван Демьяныч ударил себя по лбу. — Так эта штука, — он показал на «антенну», — значит, гарпун? Как же я сразу не догадался!

— Крупного калибра, — пояснил Иващенко. — Ну и потом устройство особенное. Веревки нет. Древко тоже отсутствует. Вот изобретатель. — И старый китобой указал на молодого человека в кожаной фуражке.

Матросы с китобойного судна тем временем извлекли гарпун из туши животного. Это был довольно солидный металлический стержень с заостренным и зазубренным, как обычно у гарпунов, концом.

— Ну и в чем же тут секрет?