ПРЕДѢЛЪ СКОРБИ.

Повѣсть.

На дальнемъ сѣверѣ есть глухія, таинственныя мѣста, о которыхъ туземцы говорятъ неохотно, на вопросы отвѣчаютъ уклончиво.

– Кто тамъ былъ? Туда развѣ вѣтеръ залетаетъ или перелетныя птицы садятся! Тамъ все вода! – говорятъ они.

Дѣйствительно, тамъ все вода. Тамъ царство озеръ.

Вездѣ мерцаютъ ихъ блѣдные, блестящіе лики, а надъ ними виситъ небо блѣдное отъ ихъ отраженій. Среди голубыхъ пространствъ причудливо вьются жилы болотистой, размокшей земли, кое-гдѣ выростаютъ лѣса и кустарники, рѣдкіе, точно ворсинки на щупальцахъ морскихъ чудовищъ. Только тамъ, гдѣ чуть подымаются небольшіе бугры, являются болѣе крупныя и здоровыя деревья. Кое-гдѣ небольшая рѣчушка соединяетъ два водоема и своимъ журчаніемъ нарушаетъ однообразіе стоячихъ водъ. Глазъ теряется въ жемчужныхъ, бѣлесыхъ даляхъ, гдѣ чернѣютъ слабо намѣченные темные острова, полуострова и сизые далекіе мысы тщедушныхъ береговъ.

Страна эта – владѣніе безпредѣльной печали.

Печаль эту создаетъ, конечно, не обиліе воды, а характеръ ея береговъ. Воды тамошнія поражаютъ не въ бурю, когда ходятъ по нимъ крупныя волны, не въ ясные дни, когда ихъ тихо уснувшія зеркала нѣжно ласкаетъ солнце, и онѣ жадно слѣдятъ за бѣгущими надъ ними облаками; не въ лунную ночь, когда свѣтъ мѣсяца кладетъ на нихъ дрожащую дорожку, и тысячи звѣздъ проникаютъ лучами въ ихъ черную глубь, – воды здѣшнія больше всего трогаютъ своимъ видомъ въ обычные, сѣрые, слегка вѣтренные дни, когда, разбитыя на мелкую рябь, онѣ съ мягкимъ шумомъ ласкаютъ окружающія ихъ противныя болота. Нѣтъ у нихъ красивыхъ береговъ, нѣтъ утесовъ, обрывовъ, нѣтъ скалъ и гранитовъ. И онѣ кажутся благодарными даже этимъ окружающимъ ихъ отбросамъ земли, словно понимаютъ, – что еслибъ ихъ не стало, лазоревые водоемы опорожнились бы, потекли бы въ океанъ, для всѣхъ одинаково горькій и равнодушный. И онѣ жмутся къ болотамъ, вбирая ихъ муть, плещутся въ грязныхъ, измятыхъ мхахъ. Мертвенно-сѣрая гладь водъ ничего тогда не отражаетъ. Сѣть некрасивыхъ морщинъ и ржавой пѣны плыветъ по нимъ съ вѣтромъ, и только въ говорѣ волнъ слышится безутѣшная грусть.

Такъ живутъ тамошнія, озера.

Зимою все умираетъ, все исчезаетъ подъ толстыми покровами льда и снѣга; все превращается въ молчаливую, бѣломраморную усыпальницу, накрытую студенымъ небомъ. Рѣдкіе, заиндевѣлые лѣса точно паутина чуть отмѣчаютъ на снѣгахъ свой кружевной узоръ; густой, неподвижный воздухъ давитъ все съ силой крѣпкаго хрусталя. Солнце всходитъ безъ блеска и сейчасъ же закатывается. Длинныя ночи, – внизу мрачныя и туманныя, вверху сіяютъ – фосфорическимъ блескомъ. Эти ночи царятъ тогда надъ землею. Ничто не нарушаетъ глубокой тишины. Развѣ гулъ трескающейся отъ холода почвы, подобно грому, прокатится судорожно по окрестностямъ, – и больше ни звука. Тихо. Слышно, какъ шелестятъ летящія къ землѣ звѣздочки инея, и холодно, – такъ холодно, что путникъ почти радъ безлюдію, радъ, что никто кромѣ него не страдаетъ отъ этой невыносимой стужи.

Нѣсколько лѣтъ тому назадъ, во второй половинѣ зимы, необычное для этой мѣстности явленіе нарушило спокойствіе пустыни. Нарта, запряженная парой оленей, и два человѣка, сплошь зашитые въ мѣха, пробирались съ большимъ скрипомъ и сопѣніемъ по обледенѣлому пространству. Люди вязли нерѣдко по колѣни въ сугробахъ снѣга, паръ ихъ дыханія съ шипѣніемъ вылеталъ изъ-подъ мѣховыхъ капоровъ. Онъ соединялся съ паромъ, окружающимъ вспотѣвшихъ оленей, и образовалъ кругомъ каравана бѣлое облако, которое осѣдало въ видѣ чешуекъ снѣга на одеждѣ и упряжи, таяло за ними въ воздухѣ, подобно струямъ бѣлаго дыма. Мужчина шелъ впереди съ возжей въ рукахъ, упираясь въ снѣгъ длиннымъ, какъ посохъ, прутомъ. По временамъ онъ внимательно осматривалъ лѣсъ или вглядывался въ даль, гдѣ бѣлизна озеръ сливалась съ блѣднымъ небомъ. Женщина плелась за нимъ, не обращая ни на что вниманія. Ошейникъ изъ бѣличьихъ хвостовъ совершенно закрывалъ ей глаза и лицо. Она руководилась въ движеніяхъ исключительно слухомъ, рѣзкими звуками движущейся впереди ея нарты. Когда вдругъ олени остановились, она немедленно сдернула мѣховое покрывало и взглянула вопросительно на провожатаго. Свернутые въ сторону олени стояли поперегъ дороги. Вожатый съ открытымъ лицомъ, красный и испуганный, указывалъ прутомъ на прогалину въ кустахъ.

– Прошелъ… Видишь?! – шепталъ онъ.

Женщина поспѣшно вытерла ладонью обледенѣлыя рѣсницы.

На снѣгу тутъ же впереди былъ протоптанъ человѣческій слѣдъ. Онъ шелъ изъ лѣсу и направлялся тропой, которой ѣхали они.

– Должно быть уже близко! Подожди, крикну! – замѣтилъ мужчина и сталъ хрипло голосить:

– Аху!.. ху… гуу!

Женщина, нѣсколько погодя, присоединила къ его зову свой слабый голосъ. Оба путника принадлежали къ мѣстному якутскому племени.

– Уху!.. ху!.. Гууу!..

Послѣ нѣсколькихъ возгласовъ они умолкли и прислушались. Но въ неподвижномъ воздухѣ, въ которомъ только что голоса ихъ гудѣли подобно набату, царила тяжелая тишина.

– Должно быть не здѣсь!.. Или, можетъ быть, померли!? – сказалъ мужчина.

– Нѣтъ, Петручанъ! Они долго живутъ!.. – отвѣтила дрожащимъ голосомъ женщина. – Поѣзжай дальше!

Петручанъ подозрительно взглянулъ на дорогу и заколебался, затѣмъ схватилъ оленей и повелъ, стараясь держаться возможно дальше отъ таинственныхъ слѣдовъ. Женщина уже не закрывала лица, хотя жестокій морозъ больно щипалъ ей щеки, лобъ и носъ. Ея черные тусклые глаза грустно глядѣли на слѣды, возбуждающіе такой ужасъ въ ея товарищѣ. Сердце ея билось учащенно, спертое, неровное дыханіе мѣшало итти.

– Господи!.. Даже этотъ уродъ боится!..

Они прошли еще нѣсколько сотъ шаговъ. Опять Петручанъ остановилъ оленей. На этотъ разъ онъ сдѣлалъ это до того стремительно, что животныя задними ногами повскакивали на тальниковыя облучки нартъ. Самъ якутъ высоко подпрыгнулъ, поднялъ вверхъ руки, поджалъ колѣни, какъ будто порывался улетѣть немедленно отъ замѣченнаго на дорогѣ предмета. Мѣховое покрывало его капора совсѣмъ отстегнулось, и изъ мѣховой оторочки выглянуло противное лицо – плоское, прыщеватое, съ провалившимся носомъ и маленькими гноящимися глазками. Якутъ былъ смертельно блѣденъ, крупныя капли пота выступили на его верхней губѣ.

– Анка!.. Смотри… Видѣла?!. Кровь… – шепталъ онъ упавшимъ голосомъ. – Нѣтъ, дальше не поѣду! Ни за что не поѣду… Пусть лопнутъ глаза мои, если поѣду… Кровь…

Дѣйствительно, тотъ, кто до нихъ прошелъ здѣсь, истекалъ кровью. Она образовала вдоль слѣдовъ ровную нить большихъ и мелкихъ алыхъ крапинокъ съ желтымъ ободкомъ. Анка съ ужасомъ глядѣла на эти знаки страданія.

– Мужчина или женщина? – спросила она.

Петручанъ заглянулъ внутрь одного изъ ножныхъ отпечатковъ.

– Кто его знаетъ? Кажись, женщина…

– Голубчикъ, милый Петручанъ, поѣзжай еще немного. Крикнемъ сначала, а затѣмъ поѣдемъ. Хорошо?

– Крикнуть – крикну, но не поѣду. Зачѣмъ я долженъ пропадать? Они нуждаются, они должны искать. Мы оставимъ здѣсь вещи и пищу. Пусть они придутъ, пусть возьмутъ! На морозѣ ничего не сдѣлается клади. Никто ничего у нихъ не тронетъ…

Развѣ лисица…

– Онъ задумался на мгновеніе, но скоро вернулся къ прежнему рѣшенію.

– Нѣтъ, не поѣду… ни за что не поѣду! Скажу обществу, что кровь была. Нѣтъ такого закона, чтобы ходить людямъ, гдѣ кровь прокаженныхъ. Вѣдь отъ одного ихъ вида, сказываютъ, захворать можно… Госпожа¹⁾ не шутитъ!

– Тогда я никого не увижу! – вскрикнула Анка.

– И лучше!.. Зачѣмъ тебѣ? Онъ все равно, что умеръ. Ты теперь на меня смотрѣть должна. У меня, правда, носа мало-мало не хватаетъ, но у него вѣрно совсѣмъ нѣтъ на лицѣ тѣла, однѣ кости…

– Петручанъ, Петручанъ, ты обѣщалъ!.. Одинъ разъ… единственный разъ!.. Когда увижу его безъ тѣла на лицѣ, то, можетъ быть, забуду его!.. Перестанетъ онъ во снѣ мучить меня, ходить ко мнѣ… Вѣдь шаманъ говорилъ, что лучше всего посмотрѣть!.. Я хочу успокоиться, жить какъ другіе люди… Тогда я, можетъ быть, привыкну и… и тебя полюблю…

Петручанъ отрицательно трясъ головою.

– Крикнуть – крикну, а не поѣду… Нѣтъ такого закона, чтобы ѣздить. Всякому жизнь дорога! Еслибъ не кровь, поѣхалъ бы… да – кровь! Отъ одного запаха человѣкъ захворать можетъ… Тогда ты не пошла бы за мною туда… ой, нѣтъ… не ври!.. Уху… гу… гу… оха!

Они прокричали нѣсколько разъ изо всей мочи и, сдвинувъ съ ушей капоры, ждали, не отзовется ли кто. Спустя немного изъ-за кружева бѣлыхъ лѣсовъ, изъ морознаго тумана долетѣли къ нимъ жалобные звуки, похожіе на вой голодныхъ собакъ…

– Слышишь, есть!.. Зовутъ!.. – вскрикнула Анка и бросилась бѣжать. Петручанъ поймалъ ее за рукавъ.

– Куда? Съ ума ты сошла?!. Чуть было не наступила на кровь…

– Пусти… пусти… Я сейчасъ… я издали. Только взгляну… Ты останься здѣсь… Вернись… сейчасъ…

Она вырвалась у него изъ рукъ и побѣжала по сугробамъ снѣга. Капоръ совсѣмъ сдвинулся у ней на затылокъ, и лютый морозъ жегъ открытое лицо; густой, насыщенный снѣговой пылью, воздухъ хлынулъ ей широко въ открытый отъ волненія ротъ. Минутами ей казалось, что она упадетъ, что земля куда-то далеко уходитъ изъ-подъ ея ногъ.

Тѣмъ не менѣе она все бѣжала, толкаемая невѣдомой ей силой. Сердце ея судорожно сжималось и болѣло, глаза ничего не видѣли, уши не слышали, она не замѣчала, что Петручанъ бѣжитъ слѣдомъ вмѣстѣ съ оленями и нартой. Наконецъ, она увидѣла вдали юрту, до верху заметенную заносами снѣга, а передъ ней нѣсколько черныхъ человѣческихъ фигуръ. Онѣ вдругъ разомъ стали на колѣни и протянули къ, ней руки. Впереди стоялъ ея мужъ.

Она окончательно забыла обо всемъ и бросилась къ нему.

– Анка!.. Да что ты!?. Постой!.. Остановись! Сумашедшая баба, что ты дѣлаешь?.. Подожди, подумай… – останавливалъ ее Петручанъ, тщетно стараясь нагнать.

Чѣмъ ближе слышала она за собою его погоню, тѣмъ быстрѣе бѣжала. Ея приближеніе, въ свою очередь, вызвало переполохъ въ кучкѣ несчастныхъ. Первая шарахнулась въ испугѣ маленькая, почти голая дѣвочка; за ней попятился исхудалый кощей съ длинными волосами и движеніями тунгузскаго охотника; далѣе живой скелетъ, лицо котораго представляло сплошную язву, поднялся съ колѣнъ… Только онъ оставался неподвиженъ и хотя глядѣлъ на нее, но, казалось, не видѣлъ. У него, она сейчасъ же замѣтила, было все то же доброе, немного сонное лицо и тѣ же грустные глаза.

Анка подскочила къ нему и схватила его за руку.

– Ты… живъ… дышишь, Грегоре́й?! И лицо у тебя есть… Они налгали… И губы есть… все какъ раньше… Я знала… Я останусь… я не хочу… Какъ они мучили меня… прогоняли… Точно я была прокаженная… Всѣ… всѣ… Безносый и тотъ… Петручанъ… нѣтъ… нѣтъ!.. – бормотала она безсвязно.

– И ты значитъ заболѣла?!. – прохрипѣлъ живой скелетъ, касаясь ея плеча.

Анка оглянулась и въ ужасѣ шарахнулась прочь отъ протянутой къ ней безъ пальцевъ руки. Она замѣтила чудовищное лицо, на которомъ блестѣли оскаленные зубы, и сознаніе быстро вернулось къ ней.

– Зачѣмъ ты меня трогалъ? Ты знаешь, что нельзя!

Я здоровая!.. Что случилось?!.

Мертвецъ разсмѣялся. Въ то же время худая, высокая женщина, лучше другихъ одѣтая, которая до сихъ поръ угрюмо наблюдала изъ дверей, выскочила неожиданно изъ юрты и промчалась мимо Анки.

– Стой!.. Куда?!. Не смѣй!.. Раньше вещи оставь!.. Я знаю, общество послало… Оставь, или я вымажу кровью всю твою безносую морду… проклятый воръ!.. – кричала она.

Всѣ оглянулись за ней. Петручанъ, который уже поворотилъ нарту въ обратный путь, заколебался, затѣмъ поспѣшно сталъ сбрасывать съ саней кладь, мѣшки, посуду, постель. Опорожнивъ нарту, онъ прыгнулъ на нее и ускакалъ во всю прыть. Женщина и не думала гнаться за нимъ; она засмѣялась, наклонилась надъ брошеннымъ „добромъ“ и принялась рыться въ немъ. Тамъ было много больше того, что послало „общество“, такъ какъ Петручанъ въ испугѣ сбросилъ не только Анки, но и свои собственныя вещи. Прокаженные собрались кругомъ „богатствъ“, разсматривали ихъ, дѣлили и дѣлали по поводу нихъ замѣчанія. На ихъ озвѣрѣлыхъ, истрадавшихся лицахъ засіяли неожиданно мягкіе, человѣческіе проблески.

– А все-таки помнятъ! Есть еще на свѣтѣ добрые люди – якуты… – проговорилъ длинноволосый мужчина съ ухватками тунгуза. – Да, да!.. Даже о тебѣ, Бытерхай, вспомнили!.. Смотри, какую послали тебѣ рубаху?.. Совсѣмъ хорошую послали рубаху… – добавилъ онъ, поднимая на воздухъ небольшую ситцевую рубашенку.

Маленькая, подвижная какъ обезьянка, дѣвочка подбѣжала къ нему.

– Отдай!.. Мое!.. – вскрикнула вдругъ высокая женщина и выхватила платье изъ рукъ мужчины.

Отсутствуют страницы 10-11

лалъ уговоръ… доказывалъ, что уже выслалъ тебѣ много. Наконецъ, общественное собраніе собралось, уважило мои слезы и присудило отдать мнѣ половину… Онъ сказалъ, что пошлетъ эту половину прямо тебѣ, что онъ уже послалъ… Развѣ онъ послалъ тебѣ что-нибудь? Насилу добилась, что далъ мнѣ нѣсколько штукъ!

Грегоре́й молчалъ.

– Я знала, что онъ все вретъ, но что могла подѣлать я… Отъ васъ вѣдь дыханіе на тотъ свѣтъ не проходитъ! А онъ доказывалъ, и общество соглашалось, что я одна безъ мужика не управлюсь, что скотъ пропадетъ… И приказали общественники, чтобы братъ взялъ половину и тебя кормилъ…

– Какже! жди!.. – проворчалъ Грегоре́й. – А куды дѣлся твой скотъ? Вѣдь половину, говоришь, отдали?!

– Безъ земли, безъ работника, безъ сѣна, что могла подѣлать я, одинокая женщина?!. Петручанъ пріютилъ меня…

Анка умолкла; грудь ея тяжело подымалась.

– Этотъ безносый…

– Этотъ… Противный, дурной…

– Онъ любилъ тебя?

Женщина продолжала волноваться; слезы тихо струились по ея щекамъ.

– Дѣться было негдѣ!.. Смерть ходила за мной… Все опротивѣло… Грусть, тоска, точно тѣни, всюду вились за мной… Я никакъ не могла забыть тебя… Не могла забыть, какъ познакомились мы!.. Слезы наполнили мои внутренности… Я желала во что бы то ни стало еще разъ увидѣть тебя… хоть издали, хоть на мгновеніе… Случилось иначе… Я не жалѣю… я съ тобою… Вездѣ умирать надо и смерть вездѣ одинакова… Ты долго еще можешь прожить, и мы можемъ еще натѣшиться съ собою… А тамъ – умремъ вмѣстѣ… Все равно я не могла забыть тебя, тоска сосала мое сердце и толкала мои ноги къ тебѣ…

– Какже!.. Вѣрь ей!.. – прошипѣла неожиданно Мергень. – Кто сюда, въ нашъ адъ, охотой придетъ?! Заболѣла она, и люди прогнали ее!.. Только я, я одна среди васъ здорова-здоровехонька гибну!.. Помните вы, – я сейчасъ, какъ пришла, въ самомъ началѣ показывала вамъ мое тѣло свѣжее, молодое, безъ пятнышка, безъ прыщика… Помните вы?.. За что, проклятые, страдаю я съ вами? Опорочили вы меня вашимъ дыханіемъ, осквернили кровью вашей!.. Закрытъ для меня міръ!.. Да поглотитъ васъ за то жгучій огонь раньше предѣла жизни!.. Пусть громъ бьетъ непрерывно въ язвы ваши!..

– Изъ-за чего ты опять взбѣсилась, Мергень?! – простоналъ Салбанъ. – Развѣ мы затащили тебя сюда?..

Вѣдь собственный твой мужъ привезъ тебя къ намъ и связанную бросилъ… Еслибъ мы тогда не нашли и не развязали тебя, комары бы тебя съѣли или съ голоду ты погибла бы…

– Пусть бы тогда погибла я лучше, чѣмъ такъ… ходить безъ души!

– Всѣ вѣдь мы только тѣни людей! – вздохнулъ Теченіе.

– Да зачѣмъ эта сюда пришла добровольно? Зачѣмъ?! Обижать насъ, объѣдать насъ?! Снимѣмъ-те съ нея мы, прокаженные, одежду, вымажемъ ее сокомъ своимъ, пусть поскорѣе узнаетъ муки наши, – кричала, выходя изъ себя, женщина. Она вскочила съ своего мѣста и направилась къ супругамъ. Присутствующіе видимо оробѣли. Анка, блѣдная, дрожащая, обхватила руками свое платье. Мергень остановилась передъ ней и разсмѣялась.

– Что? боишься?! Вотъ я какая! Помни… Не разъ, вѣрно, ты слышала обо мнѣ отъ якутовъ… Слышала?.. Такъ вотъ помни!..

– Слышала, – шепнула Анка. – Я знаю, что тебя обидѣли люди, и что ты мстишь имъ, разносишь заразу…

– Нѣтъ!.. Погоди! Придетъ время… Теперь я еще, слава Богу, здорова!.. Да, обидѣли меня они, обидѣли!.. Ухъ, какъ обидѣли!.. Вѣдь и я была добра, тиха, и все у меня было…

– Выкипитъ!.. Смотрите: готово, бѣжитъ! – воскликнула Бытерхай и показала рукою на котелъ.

Общее вниманіе направилось въ эту сторону, и женщины занялись приготовленіемъ къ ужину. Вскорѣ больные размѣстились у стола кругомъ большой деревянной чашки и стали оттуда поочереди черпать похлебку. Только Салбанъ и Кутуяхсытъ ѣли особо изъ маленькихъ чашекъ; ихъ израненныя губы не выносили горячей пищи и мѣшали имъ поспѣвать за другими.

– Дай Богъ здоровья Петручану, что пріѣхалъ! Опять пришлось бы намъ голодать!.. Вчера съѣли послѣднюю рыбицу, – сказалъ Теченіе, тщательно облизывая ложку.

– Не вижу, чѣмъ онъ лучше другихъ? Общество послало… Поѣхалъ онъ, потому что его заставили… Очередь! – замѣтилъ нехотя Грегоре́й.

– Скажи, жена твоя?.. – вставила Мергень и сердито взглянула на Анку.

– Ты ее не слушай, Анка, а разскажи лучше, что новаго на свѣтѣ? – обратился къ ней Салбанъ.

Начались подробные разспросы и разсказы о рыбной ловлѣ, о неурожаѣ сѣна, о голодѣ, угрожающемъ весною общинѣ. Прокаженные слушали напряженно; все это близко касалось и ихъ. Дальше пошли болѣе частныя сообщенія о знакомыхъ, о родныхъ, кто женился, кто умеръ, у кого родилась дочь, сынъ.

– Муччилла женился. Взялъ женщину худую, черную, а далъ за нее десять штукъ скота…

– Кому же далъ, вѣдь она сирота?

– Князю далъ. Извѣстно – у всякой женщины есть цѣна и калымъ… Нельзя!.. Только много далъ!..

– Вотъ видишь, Грегоре́й! Мужикамъ все въ пользу! Даже среди прокаженныхъ имъ барышъ! За женщинъ не платятъ, даромъ пользуются… – разсмѣялась Мергень.

Анка пристально взглянула на нее, она уже поднялась, чтобы собрать и помыть посуду. Она грубо выхватила чашку изъ рукъ Бытерхай, которая прилежно вылизывала ее, гдѣ только могла достать языкомъ.

– Посуду продырявишь, обжора! Давай!..

Ребенокъ съежился и протянулъ впередъ свои худыя, какъ плети, рученки, болѣзненно согнувшіяся подъ тяжестью чашки.

Изъ новостей высшаго порядка самое большое впечатлѣніе произвелъ разсказъ „о барынѣ, что пріѣхала изъ дальнаго юга, въ сто лошадей“.

– Особыя для нея дороги въ тайгѣ прорубали, особые мосты на рѣчкахъ строили, по старымъ она ѣздить не могла… Такая большая она была барыня!.. Отъ самой царицы ѣхала, вездѣ побывать должна была, все осмотрѣть должна была… Только сюда къ намъ попасть не могла. Изъ-за болотъ, говорятъ, да комары ее больно искусали… Вотъ и вернулась… Все спрашивала больныхъ про травы для лѣченія…

– Какое лѣченіе… Извѣстно – смерть наше лѣченіе! – простонали согласно супруги Салбанъ.

– Изъ-за этихъ-то травъ задумали господа выстроить домъ съ желѣзными ставнями…

– Караулку! – поправилъ Теченіе.

– Туда доктора всѣхъ больныхъ соберутъ лѣчить со всего края…

– Мцы!.. мцы!.. – причмокнули слушатели. – Гдѣ же имъ такой домъ выстроить… Насъ много!.. Къ примѣру: здѣсь насъ семеро, въ Борскомъ улусѣ тоже есть, въ восточныхъ земляхъ, въ сѣверныхъ улусахъ тоже есть… Извѣстно: гдѣ рыба, тамъ и прокаженные! А вѣдь половина якутской земли питается рыбой!.. Какъ же такъ? Всѣхъ что-ли посадятъ!.. Кто изъ якутовъ знаетъ, что съ нимъ будетъ черезъ годъ?.. Вѣдь и мы были когда-то здоровы и веселы?.. Никто изъ насъ не зналъ, что внутри его ядъ сидитъ…

– Развѣ царь прикажетъ по поводу этой травы? Тогда другое дѣло! Но чѣмъ же виноваты мы, чѣмъ мы виноваты?.. – повторяли больные.

– Пусть бы насъ лучше сразу убили! Зачѣмъ жить, если нужно сидѣть въ оградѣ, въ домѣ съ желѣзными ставнями. Свѣта не видно, звука не слышно!.. И зима, и весна, сказываютъ, тогда одинаковы. Ни сѣтей ставить, ни птицъ ловить, ни растеній собирать…

Теперь мы все-таки хоть немного, какъ другіе… какъ люди… а это вѣдь всякому лестно… Тогда – ничего! Что дадутъ они намъ?.. Ничего не дадутъ!.. Ничего дать они не могутъ… У самихъ не всегда есть… Теперь человѣкъ собственнымъ промысломъ можетъ дополнить, тогда… желѣзные ставни кругомъ…

– Навѣрно исправникъ выдумалъ, чтобы только людей обижать… – вспылилъ Теченіе.

– Молчи, молчи… Не болтай попусту!.. – остановилъ его Грегоре́й.

– Что сдѣлаютъ мнѣ?.. Эхъ? Пусть придутъ, пусть приведутъ свое войско…

– Мы имъ всѣмъ рожи кровью вымажемъ! – разсмѣялась Мергень… Пусть всѣ болѣютъ! Тогда и намъ будетъ лучше, тогда всѣ сравняются!..

Теченіе замолчалъ и косо взглянулъ на нее.

– Совсѣмъ я не желаю, чтобы всѣ были, какъ мы… Я не такой!.. Пусть живутъ, на здоровье имъ, пусть веселятся, пусть имъ Богъ даетъ! Авось и насъ не забудутъ!.. Развѣ раны меньше у меня болѣть станутъ, когда онѣ у другихъ откроются?.. Нѣтъ!.. Но и насъ въ острогъ, думаю, садить не за что. Развѣ мы виноваты?.. За что въ гробъ людей живьемъ заколачивать!..

– Вѣрно!.. Согласны!.. Пусть имъ Богъ дастъ, пусть живутъ, но и мы хотимъ умереть по положенію … – согласились присутствующіе.

Затѣмъ всѣ разбрелись по угламъ. Анка развязала свои узелки и принялась что-то шить и прикраивать для мужа. Мергень тоже работала иглой; Салбаны тихонько стонали, а Теченіе чинилъ у огня сѣти и хриплымъ голосомъ разсказывалъ Бытерхай сказку:

„Говорятъ, въ одно утро низенькая старушка „съ пятью коровами“ пошла на хорошее поле искать коровъ. Съ широкаго поля взяла съ корнемъ цвѣтокъ съ пятью отростками, не сломавши ни корешка, ни одной вѣтви, и положила на подушку. Потомъ вышла, сѣла доить коровъ. Сидитъ она, слышитъ: вдругъ зазвенѣли бубенчики-колокольчики, ножницы упали со стукомъ. Бросилась старушка, разлила молоко, прибѣжала домой, видитъ: трава травою. Снова вышла, сѣла доить коровъ. Опять зазвенѣли бубенчики-колокольчики, опять упали ножницы. Опять пролила молоко. Посмотрѣла: на лѣвой сторонѣ дома сидитъ дѣвушка. Глаза, что два свѣтлыхъ камня, брови, какъ два черныхъ соболя протянули лапки другъ къ другу. Ротъ изъ складного серебра, носъ изъ кованнаго серебра. Когда говоритъ, на лицѣ будто бабочка порхаетъ, когда глотаетъ, въ горлѣ будто пролетаетъ ласточка. Сквозь бѣлое платье сквозитъ лунное тѣло, сквозь прозрачное платье сквозитъ тѣло любимое.

„Послѣ того сынъ Похвального Господина Кровяного Глаза, Харджитъ-Бергень, пошелъ на промыселъ въ темный лѣсъ. Сидитъ сѣрая бѣлка на кудрявой лѣсинѣ около дома низенькой старушки съ пятью коровами. Нашелъ здѣсь бѣлку, сталъ стрѣлять; съ темнаго утра ни разу не попадаетъ; наступилъ закатъ солнца. Въ это время стрѣла упала въ трубу. „Старуха, возьми стрѣлу, отдай мнѣ“ – говоритъ онъ; не получаетъ отвѣта. Задымилась кровь въ его носу, зарумянилась кровь въ щекахъ, забѣгала кровь во лбу; пришла съ боку сердитая мысль, пришла съ затылка хвастливая мысль; влетѣлъ онъ въ домъ. Влетѣлъ, увидалъ эту дѣвушку, увидалъ – обмеръ. Потомъ ожилъ, влюбился; вышелъ, побѣжалъ, на лошадь прыгнулъ и во весь опоръ прилетѣлъ домой. „Родители мои! – говоритъ, – у низенькой старушки, съ пятью коровами такая хорошенькая дѣвушка! Возьмите эту дѣвушку и дайте мнѣ!“. Тутъ отецъ послалъ людей на девяти коняхъ; во весь опоръ поѣхали; влетѣли къ низенькой старушкѣ съ пятью коровами. Всѣ они пали безъ чувствъ отъ красоты той дѣвушки. Очнулись, вышли вонъ, одинъ самый лучшій человѣкъ остался. „Низенькая старушка съ пятью коровами, – говоритъ онъ, – дай эту дѣвушку сыну Похвальнаго Господина Кровяного Глаза!..“

Теченіе оборвалъ разсказъ и задумался. Женщины уже вносили въ избу постели, днемъ провѣтривавшіяся на морозѣ.

– Знаешь, дитя мое, Бытерхай! Иди спать! Раны мои сегодня что-то болятъ, не охота говорить… Должно быть, будетъ завтра перемѣна: непогода или оттепель!?.

Бытерхай послушно поднялась и направилась въ уголъ, гдѣ спала вмѣстѣ съ Теченіемъ. Тотъ долго сидѣлъ у камина, осматривалъ и обмывалъ теплой водой изувѣченныя ноги. Усталый, измученный онъ уснулъ немедленно, чуть доплелся къ постели.

– Ты спишь, Теченіе?! Не спи, милый, не спи!.. Ты ничего не слышишь?! – будила его долго спустя Бытерхай. – Теченіе, добрый мой господинъ, проснись!.. Я боюсь!..

– А что?.. – съ просонья спрашивалъ Теченіе. – Что случилось?!

– Гремитъ, сильно гремитъ!

– Пусть гремитъ!.. Ледъ на озерахъ къ перемѣнѣ лопается!

– Нѣтъ!.. Не такъ гремитъ!.. Это вѣрно идетъ та барыня въ сто лошадей, что хочетъ насъ посадить за желѣзныя ставни…

– Пусть ѣдетъ! Спи!.. Не бось, уйдемъ!

– И меня возьмешь съ собою? Мой милый, серебренькій… мой добрый…

– Возьму, возьму… Только спи!

III.

Зимою сообщеніе больныхъ съ внѣшнимъ міромъ почти прекращалось. Недостатокъ одежды и упадокъ силъ удерживали ихъ дома. Небо, снѣга, солнце они видѣли только тогда, когда принуждены была выйти, чтобы принести дровъ изъ собранной лѣтомъ кучи топлива, захватить льда или снѣга на воду или провѣтрить свое платье и постели. Исполняли это обыкновенно болѣе здоровые: Грегоре́й, Анка, Теченіе, иногда Мергень. Все время они проводили въ темной затхлой юртѣ, и почти не было у нихъ другихъ впечатлѣній кромѣ голода и мученій проказы, которая точно многоголовый червь ползала въ ихъ внутренностяхъ, въѣдалась въ мышцы, обвивалась кругомъ костей. Стоны болѣе или менѣе громкіе и ужасные все время носились въ темномъ отравленномъ воздухѣ юрты.

Зима стояла попрежному суровая и холодная. Между тѣмъ, запасъ дровъ близился къ концу. Это заставляло ихъ скупиться въ отопленіи. Огонекъ чуть тлѣлъ въ обширномъ каминѣ юрты. Часто мятель почти тушила его, вбрасывая сквозь трубу вороха снѣговой пыли и струи холоднаго воздуха. Больные сильно страдали отъ холода и сырости. Сквозь щели въ стѣнахъ невыносимо дуло, и морозъ торжествующе просовывалъ въ ихъ жилище свои хищные когти.

– Ахъ, Теченіе!.. Теченіе!.. Скверно осмотрѣлъ ты по осени избу… Теперь и дровъ много идетъ, и холодъ насъ мучитъ!

– Эхъ!.. Самъ страдаю! Вы забыли, что подъ конецъ работъ нарывы выскочили у меня на ладоняхъ… Никакъ не могъ…

– Вѣрно!.. мы все забыли… Всякій о себѣ только думаетъ!.. Больной человѣкъ похожъ на вонючаго пса!.. Ухъ, какъ холодно!.. Суставы ноютъ, жилы тянетъ… Смерть моя что-ли идетъ? – стонала Кутуяхсытъ, протягивая изнуренныя руки къ чуть-чуть мерцающему огню.

– Не согрѣть-ли тебѣ воды, старуха? – мягко спросила ее Анка.

– Опять дрова жечь!.. Кто пойдетъ за ними нонѣ въ обледенѣлую тайгу? Топоромъ не сможешь, такъ губами откусывать что-ли станешь! Не ты ли, красавица Анка, пойдешь? Бѣлыя у тебя правда зубы… Такъ попробуй… Что?!. Большая ты барыня чужимъ распоряжаться!.. Не смѣть попусту изводить дровъ… – кричала Мергень.

Ея лицо, окруженное вихрями черныхъ спутанныхъ волосъ, явилось на минуту изъ темнаго угла, откуда она въ послѣднее время почти не выходила.

– Господи, что теперь дѣлается на свѣтѣ, у людей?!. – стоналъ Салбанъ. – Вѣдь сегодня праздникъ, масляница…

– Ходятъ якуты, гостятъ! Въ юртахъ смѣхъ и пѣсни… Огни горятъ… Пахнетъ топленымъ масломъ, мясомъ… Всѣ веселы, всѣ сыты… пѣсни поютъ, загадываютъ загадки… Свадьбы играютъ…

– Помнишь, Грегоре́й, какъ разъ годъ тому назадъ взялъ ты меня отъ родителей. Новую выстроилъ юрту. Хорошо было намъ тепло, чисто… Помнишь, пришли сосѣди, стали мы ворожить… заставили шило показывать судьбу и вдругъ оно тебѣ черную показало дорогу… Никто не повѣрилъ. – Такой ты былъ тогда бойкій, крѣпкій, къ работѣ охочій… А теперь: оба мы здѣсь!.. Развѣялось богатство наше, точно дымъ, прошла молодость наша!.. – шептала мужу Анка.

– Правда. Когда я домъ строилъ, не думалъ, что останется онъ пустымъ, что потухнетъ огонь мой… Я думалъ, что наполнится жилище говоромъ и смѣхомъ дѣтей… Теперь черная туча закрыла намъ міръ! Часто думаю, стоитъ ли жить, не лучше ли умереть? – отвѣтилъ Грегоре́й.

Анка вздрогнула.

– Слушай, тогда я осталась бы здѣсь совсѣмъ одна! Нѣтъ, нѣтъ!.. Мы можемъ еще долго жить. Смерть и старость вездѣ одинаковы, въ проказѣ ли, въ здоровьи ли! Старость та же проказа. Тоже человѣкъ живъ да не живетъ. Не думай худо, прошу тебя… – шептала молодая женщина.

Она умоляюще взглянула въ лицо мужа еще здоровое, но уже испещренное сине-багровыми пятнами. Грегоре́й ничего не отвѣтилъ, обычное, сонное равнодушіе его охватило.

Потрескиваніе угля и стоны Салбана мѣрно чередовались, точно тиканіе маятника. Въ углу Бытерхай тихо, не громче сверчка, говорила на ухо Теченію:

– Разскажи, Теченіе, какъ это бываетъ праздникъ? Что въ праздникъ дѣлаютъ люди? Отчего они тогда смѣются? Разскажи что-нибудь. Такъ скучно сегодня! Всѣ молчатъ! Только сердце стучитъ…

– Замолчи, дурочка! Отчего тебѣ тяжко и скучно? Развѣ видѣла другое? Намъ скучно, потому что всякій свое вспоминаетъ!.. Разные есть праздники: есть праздники, когда не работаютъ, одѣваются и ѣдятъ какъ всегда. Есть праздники побольше, когда одѣваются немного лучше и ѣдятъ лучше. Наконецъ, есть такіе большіе праздники, когда всѣ одѣваются въ свои лучшія платья и ѣдятъ какъ на свадьбѣ, сколько влѣзетъ, до сытости… Тогда всѣмъ весело…

– Такъ, знаешь, не надѣть ли мнѣ сегодня платокъ, который ты, Теченіе, подарилъ мнѣ намедни?!

– Э, не стоитъ! Сегодня не такой большой праздникъ. Платокъ ты спрячь на Пасху или на Миколу Вешняго… Сегодня праздникъ такъ себѣ… Иди ко мнѣ!

Рыбакъ нѣжно прикрылъ полою своего рванаго кафтана голыя плечики ребенка.

– Скверно поступила Мергень, что отняла у тебя рубашку…

– И не говори!.. Сейчасъ у меня слезы изъ глазъ текутъ, какъ вспомню! Никогда, никогда еще у меня не было рубашки… Анка сказала, что она когда-нибудь сошьетъ рубашку… Я говорю: когда-нибудь… Я знаю, что теперь нельзя. Анка хорошая! Она зачѣмъ сюда пришла?

– Такъ, пришла по ошибкѣ, по глупости пришла… Теперь она останется поневолѣ, вернуться она уже не можетъ… Кто сюда разъ попалъ, не возвращается… Мы проклятые, Бытерхай!

– Проклятые?! Кто же насъ проклялъ?

– Да такъ! Летаетъ по воздуху, въ водѣ плаваетъ, въ ѣдѣ сидитъ проказа. Человѣкъ съѣстъ ее и готовъ. Онъ веселъ, играетъ, шутитъ, не знаетъ, что она уже въ немъ… Весело умѣютъ играть якуты. Въ юртѣ тѣсно для веселья. Морозъ на дворѣ трещитъ. Выбѣгутъ дѣвушки и парни на дворъ, станутъ ловить другъ друга. Кто кого поймаетъ, тотъ того поцѣлуетъ… Это называется „играть съ закрытыми глазами“, потому что когда цѣлуются, то глаза закрываютъ. Или пригонятъ во дворъ табунъ лошадей… А то пляшутъ… Берутся за руки мужчины и женщины, кружатся пѣсни поютъ и тоже тогда при смѣнкѣ цѣлуются…

– Зачѣмъ они все цѣлуются?

– Дурочка, ты еще маленькая! Выростешь,узнаешь…

– Не хочу узнавать! Тебя только одного цѣловать буду! Салбанъ и Кутуяхсытъ скверно пахнутъ!.. Мергень я боюсь; Грегоре́й и Анка не глядятъ даже на меня… Тебя только люблю, ты одинъ добрый!..

– Эхъ!.. Не болтай! Къ тому времени буду я вѣрно не лучше Салбана… Подожди, авось и тебѣ пошлетъ Богъ какого-нибудь не совсѣмъ стараго человѣка!

– Онъ выстрѣлитъ, стрѣла влетитъ въ трубу. Онъ войдетъ. Увидитъ меня, упадетъ въ обморокъ, затѣмъ придетъ въ себя, влюбится, выскочитъ, сядетъ на лошадь, помчится къ родителямъ и скажетъ имъ, – начала Бытерхай извѣстную ей сказку.

Теченіе разсмѣялся.

– Хорошо все помнишь, дѣвка!

– Такъ помню, такъ помню… Глаза закрою, все сейчасъ вижу!

– Эй, люди! Не устроимъ ли мы себѣ праздникъ? – предложилъ неожиданно Теченіе; онъ поднялся со скамьи и сталъ у огня.

– Да, да! Устроимъ и мы праздникъ!.. Ужасно скучно сегодня… Растопимъ огонь побольше… Хорошо?! Что? Согласны?! – поддержала его Анка.

– Подбрось дровъ! – крикнулъ Теченіе.

– Я такъ всегда говорю, что грѣхъ намъ, прокаженнымъ, о завтрашнемъ днѣ думать!.. – вздохнулъ Салбанъ. – Богъ не пожелалъ, чтобы мы о будущемъ думали, отнялъ у насъ здоровье.

– Какъ же! Еще что? Съ ума вы посходили!? Одни вы, что ли? Столько зимы впереди… ни дровъ, ни ѣды, а они праздники выдумываютъ…. Думаете, общество пошлетъ подмогу? Ждите… какъ же?.. – набросилась на ихъ предложеніе Мергень.

Но она съ трудомъ двигалась, и никто ея не боялся теперь и не слушалъ.

Праздникъ состоялся. Прокаженные вволю согрѣлись у щедро растопленнаго огня, съ наслажденіемъ выкупали въ жаркомъ воздухѣ свои изъявленные бока. Удовольствіе наполнило ихъ воспаленные глаза слезами умиленія, застывшіе члены вновь пріобрѣли прежнюю гибкость. Рыбы они сварили цѣлую гору.

– Богъ и намъ посылаетъ иногда облегченіе, – шептала Кутуяхсытъ.

Обильная трапеза ихъ опьянила, и скоро всѣ глубоко заснули. На нѣкоторое время замолкли даже стоны.

На разсвѣтѣ пронзительный крикъ нарушилъ неожиданно тишину.

Грегоре́й, который первый проснулся, схватилъ Анку за руку.

– Это ты?.. Что такое?!

Другіе тоже подняли головы.

– Что такое?

Стоны, но иные, не ихъ стоны, стоны, полные силы, призыва и борьбы, неслись изъ темнаго угла Мергень.

– Анка, ты пойди къ ней!.. – проговорилъ дрожащимъ голосомъ Грегоре́й.

Якутка поспѣшно одѣлась, растопила огонь и исчезла въ темномъ углу. Крики на мгновеніе умолкли, затѣмъ раздались съ прежней силой. Испуганная Бытерхай крѣпко схватила за руку Теченіе.

– Теченіе, я боюсь… Такъ боюсь… Кричитъ… А теперь и другое кричитъ… Теченіе, сжалься, милый, скажи слово! Вѣдь это ребенокъ кричитъ?.. Маленькій ребенокъ… Анка вынесла его и грѣетъ у огня… Онъ пищитъ… Жалобно пищитъ… Развѣ и его люди прогнали съ того свѣта? Онъ такъ пищитъ, Теченіе, слышишь?..

– Эхей! Теченіе, помоги! Скорѣе согрѣй воды въ котлѣ!.. – говорила торопливо Анка.

– Парень или дѣвка? – спросилъ Теченіе.

– Парень! Твой что ли?..

Теченіе отрицательно покачалъ головой.

– Вовсе жирный парень! Лучше, что парень – будетъ работникъ! – добавилъ онъ.

Анка обмывала у камина новорожденнаго, поливая его изо рта водою. Родильница тихо стонала.

– Анка… иди сюда! – звала она. – Парень или дѣвка? Парень!.. Хорошо. На кого похожъ, ты замѣтила? Понеси, покажи ему! Ему теперь даже не любопытно… Бѣдныя мы, женщины, Анка! Вездѣ тоже!.. Нѣтъ угла, гдѣ бы спрятаться могли мы предъ судьбой!.. Что же онъ молчитъ, Анка? Не взглянетъ даже!.. Ты теперь у него, молодая, свѣжая… Будешь для него работать и страдать… Не вѣрь ему, Анка! Не вѣрь никому… Себѣ только вѣрь, потому, по правдѣ, себѣ только человѣкъ хорошо желаетъ… Былъ у меня любимый мужъ… Взялъ меня изъ дому молоденькую, холеную… Работала я ради него, изъ кожи лѣзла, старалась, любила… Дѣтей у насъ не было… Чѣмъ же я виновата? Богъ не давалъ! А вотъ онъ возненавидѣлъ меня за это… Останусь, – говоритъ, – черезъ тебя точно обгорѣлый столбъ, точно пень безъ вѣтвей… Потухнетъ огонь мой, опустѣетъ земля моя!.. Развѣ я была виновата?! Вѣдь Богъ не давалъ… Возненавидѣлъ онъ меня… Нашелъ себѣ другую, а меня сталъ бить, мучить, морить голодомъ… Когда я не умерла, онъ отвезъ меня сюда, въ этотъ живой гробъ, откуда никто не возвращается къ жизни… Вѣдь онъ могъ меня просто прогнать, да боялся, что я потребую у него свой скотъ, что родные заступятся за меня, и ему не позволятъ вторично жениться… вотъ и вывезъ сюда, откуда никто не возвращается…

Она горько и долго плакала.

– Дай младенца! Ты уже его спеленала? – спросила она, наконецъ, немного успокоившись.

– Сейчасъ дамъ его тебѣ, только раньше брошу на огонь жертву. Мы не ждали, что это случится сегодня ночью и не приготовили ничего. Теченіе, сходи, дружище, въ амбаръ, принеси лучшую рыбу, – нужно поблагодарить за новое дыханіе… Да захвати по пути мой турсучекъ, остался тамъ еще кусочекъ масла… спрятала я его для тебя, Мергень…

Теченіе почесалъ затылокъ.

– По правдѣ, такъ долженъ бы итти Грегоре́й! – проворчалъ онъ, но надѣлъ обутки и вышелъ въ сѣни. Слышно было, какъ онъ тамъ возился въ темнотѣ, стучалъ дверьми и посудой. Наконецъ, вернулся, окруженный облакомъ морознаго тумана.

– Ухъ! Какая стужа!.. Холодъ… Снѣгъ валитъ!.. Непогода мететъ, чьи-то грѣхи заметаетъ!

– Почтенный рыжебородый Старикъ, Господинъ Нашъ Огонь – очагъ! Покровитель скота! Воспитатель и защита дѣтей нашихъ… прійми ласковымъ сердцемъ нашу убогую чистосердечную жертву и въ будущемъ не оставь насъ милостью своей, дари, посылай намъ скотъ многій и пестрый, мохнатыхъ жеребятъ, мальчиковъ тугопальцыхъ, способныхъ натягивать лукъ, и румяныхъ дѣвушекъ съ молочными грудями… – молилась Анка, бросая въ огонь куски жирной рыбы.

– Любитъ старикъ! Охъ любитъ! – замѣтилъ Теченіе, благодушно кивая головою на сгорающую съ шипѣніемъ жертву.

– Всю рыбу вы ему отдали… всю рыбу… – проговорилъ жалобно Салбанъ, но жена быстро заткнула ему ротъ обернутой въ тряпки рукою.

– Не грѣши, не болтай зря!

– Зачѣмъ намъ косматые жеребята, пестрый скотъ?.. Что бы мы съ ними подѣлали? Гробъ бы намъ слѣдовало просить, доски на гробъ… Вотъ это я понимаю, а рыбу съѣсть бы слѣдовало… – не унимался сердитый старикъ.

Анка, между тѣмъ, растопила масло въ крошечной кострюлечкѣ, вылила его на блюдечко и поднесла къ губамъ Мергень, лежавшей въ полузабытьи.

– На, пей, женщина!

Больная, не открывая глазъ, стала жадно глотать возбуждающій, ароматный напитокъ. Затѣмъ подняла вѣки и вперила удивленный взоръ въ Анку.

– Уйди!.. Зачѣмъ?!. Говорю тебѣ, уйди!.. – проговорила она глухо и оттолкнула ея руку вмѣстѣ съ блюдечкомъ.

Анка взяла младенца и ушла отъ нея. Однако, она не вернулась къ мужу, который неподвижно лежалъ на своей постели и спалъ или притворялся, что спитъ. Она усѣлась на пустой скамьѣ. Дитя безпокойно двигалось на ея колѣняхъ, она сквозь слезы глядѣла на пустую, темную внутренность юрты, на постели кругомъ подъ стѣнами, гдѣ въ полуснѣ чуть двигались и стонали живые мертвецы…

– Современемъ и я стану такой… Господи, пожалѣй меня грѣшную, дай скорую безболѣзненную смерть!..

Мысль, что ей некуда отсюда уйти, что міръ навсегда закрытъ для нея, что она вѣчная раба этихъ людей, казалась ей просто чудовищной. Мужество покидало ее, воля слабѣла подобно тому, какъ гнется подъ напоромъ вѣтра истлѣвшее внутри дерево. Не лучше ли умереть сейчасъ, раздумывала она, забывая доводы, которые приводила Грегоре́ю. Она вѣдь никому не нужна! Только мѣшаетъ… другимъ!..

Она уже съ меньшимъ отвращеніемъ вспоминала безносаго Петручана, который любилъ ее и былъ совершенно одинокъ!.. Ей казалось, что она ошиблась въ выборѣ… Горькія слезы потекли у нея ручьемъ изъ глазъ.

– Господи, за что ты такъ наказываешь меня?

Плачъ облегчилъ ее; она ослабѣла и вздремнула.

Но она все не могла подойти къ мужу и просидѣла всю ночь въ тревожной дремотѣ.

Дневной свѣтъ заглянулъ внутрь юрты сквозь ледяныя окна и озарилъ сѣрымъ, мертвеннымъ свѣтомъ грязный полъ съ лужами грязной воды и скамьи, прикрытыя рваными лохмотьями. Анка уже ничего не видѣла, не слышала шума мятели, врывающейся сквозь отверстіе камина, не замѣчала стоновъ просыпающихся товарищей, не вняла даже зову Грегоре́я, который надумался, наконецъ, и сталъ просить ее вернуться. Она сладко спала съ младенцемъ на колѣняхъ; нѣжная улыбка свѣтилась на ея мѣдномъ лицѣ, хотя слезы все еще дрожали на длинныхъ рѣсницахъ.

IV.

– Слышишь, старуха?… Сегодня ночью у меня отвалились два послѣдніе пальца. Будешь меня теперь кормить точно малаго ребенка… – стоналъ Салбанъ.

– Ну, такъ что-жъ? Буду!.. Развѣ я не дѣлала этого до сихъ поръ? Твои пальцы не велика потеря… чуть висѣли! Не тужи, старина, – утѣшала его Кутуяхсытъ.

– И то правда! А все-таки жалко… Досадно какъ-то смотрѣть, что они валяются на землѣ… Брось ихъ старуха въ огонь…

– Угару надѣлаете да и огонь оскверните… Не шутите съ огнемъ… – проворчалъ Грегоре́й.

– О руки мои, руки сильные – прощайте! Теперь я ужъ совсѣмъ какъ пень, опаленный молніей! Помнишь, Кутуяхсытъ, какъ мы косили сѣно, бывало, на нашемъ островѣ? Кто бы тогда подумалъ, что я умру здѣсь? Мой прокосъ былъ самый широкій въ окрестности. Помнишь, старуха… Сосѣди приходили къ намъ, разсказывали новости… Затѣмъ пришла ночь кромѣшная, и окружила насъ, и не прекратилась, не просвѣтила ни-ни… Двѣ дочери было, двухъ сыновей мы воспитали, а развѣ знаемъ, что съ ними… Сначала они ходили… Хотя издали глаза наши видѣли ихъ… Теперь, давно уже, никто не ходитъ, и мы не знаемъ даже, живутъ ли они, размножаются или погибаютъ… Пусть ихъ!..

– Не проклинай, старикъ! – удержала его Кутуяхсытъ.

– Если по человѣчески ѣсть, такъ ѣды осталось на два дня, а если не по человѣчески ѣсть, такъ не знаю… Одинъ Богъ знаетъ… – торжественно проговорилъ Теченіе, являясь на порогѣ юрты съ посудой въ рукахъ. Анка шла сзади за нимъ.

– Крохи остались! – добавила она.

– Какъ крохи? На два дня?.. Какъ же это?

– А зима стоитъ, какъ стояла… – загалдѣли присутствующіе.

– Это къ лучшему!.. Авось общество пошлетъ еще сколь-нибудь до распутицы…

– Какъ же – жди! Анка сказывала, у самихъ пустые амбары.

– Если нѣтъ, такъ что и толковать…

– Не сходить ли Анкѣ?!

– Убьютъ меня! Боюсь, не пойду!.. – отказывалась молодая женщина, встряхивая головой.

Прокаженные столпились въ раздумьи кругомъ камина. Мерцающее зарево огня освѣтило ихъ страшныя лица съ сине-багровыми подтеками, съ рубцами зажившихъ ранъ и свѣжеоткрытыми язвами. Сквозь дыры лохмотьевъ виднѣлись темные и тощіе члены. Пламя ласкало ихъ, согрѣвало ихъ измученныя тѣла, вносило въ уставшія души крохи странной надежды на что-то. Больные жались къ огню, всѣмъ существомъ старались возможно больше впитать въ себя свѣта и тепла, а дровъ тоже не хватало, и вскорѣ долженъ былъ наступить холодъ и мракъ.

– Какъ же порѣшимъ, люди? – спросилъ Теченіе.

– Будемъ ждать… Что же другое можемъ мы дѣлать? Надо готовиться… – отвѣтилъ мрачно Грегоре́й и голосъ его вдругъ измѣнился, прозвучалъ хрипло и глухо. Всѣ взглянули въ его сторону.

– Уже въ горло къ тебѣ пробралась, Грегоре́й. Не ждетъ она, не смотритъ! – засмѣялась Мергень. – Боюсь, что Анка не достаточно захватила съ собою, тряпья…

Грегоре́й не отвѣчалъ. Въ его мутныхъ, красныхъ глазахъ вспыхивали и потухали безпокойные огоньки.

По временамъ ему казалось, что все кругомъ куда-то проваливается, что тьма потопляетъ весь міръ и что сквозь открывшіяся, какъ ему казалось, по всему его тѣлу язвы пробирается внутрь его жгучій огонь. Онъ думалъ, что продержится много дольше, что болѣзнь пощадитъ его, между тѣмъ она оказалась такъ близко!

Онъ поднялся и направился къ своей постели.

– Уходишь, Грегоре́й? Кто же будетъ дрова носить? Вѣдь рѣшили ждать!.. Потому что, если не ждать, то, что мы можемъ дѣлать… А если ждать, такъ дрова надо въ избу нести… – доказывалъ Теченіе.

Грегоре́й продолжалъ молчать. Все для него поблѣднѣло въ сравненіи со сдѣланнымъ имъ только что открытіемъ.

– Пусть будетъ, что будетъ!..

Теченіе нѣкоторое время размышлялъ, какъ ему поступить въ виду явнаго равнодушія всѣхъ.

– Хорошо! – пробормоталъ онъ и рѣшительно надѣлъ на голову шапку – Гдѣ мои рукавицы?

Бытерхай подала ему комочки тряпья, замѣнявшіе рукавицы. Теченіе сердито надвинулъ ихъ на руки и все тѣмъ же рѣшительно-обиженнымъ шагомъ заковылялъ къ дверямъ. Анка пошла за нимъ. Они стали вдвоемъ носить въ юрту топливо. Мергень издали наблюдала за ними, но и не думала пошевелиться.

– Ты хоть помогла бы намъ! Вѣдь ты здорова! – не выдержавъ, сказалъ ей Теченіе.

– Чего еще?.. Позови свою Бытерхайку… Она тоже здорова!..

– Дитя маленькое она, слабое…

– Знаемъ, какое дитя… Работать дитя, а что ты, старый чортъ, съ ней выдѣлываешь, того никто не знаетъ!

– И не стыдно тебѣ, злая женщина?

– Стыдно?! Что ты сказалъ? Повтори! Ты хорошъ?!. Безмозглый дуракъ!.. Да гдѣ здѣсь хорошіе?.. Да зачѣмъ они здѣсь? Хорошій это здоровый, это богатый, сильный… Хорошій человѣкъ никого просить не станетъ, онъ самъ все найдетъ, онъ самъ себѣ господинъ, не такъ какъ вы, проклятая проказа! Я найду, когда мнѣ понадобится… Я-то хорошая!.. Я не прокаженная… Меня Богъ не отмѣтилъ, какъ васъ… Изводить бы васъ, проклятыхъ, а не помогать бы вамъ, нужно… Да!.. Еслибъ васъ не было здѣсь и меня бы не было… И зачѣмъ васъ только щадятъ? Зачѣмъ жалѣютъ?..

Брань и проклятья полились рѣкою. Никто не возражалъ ей, не прекословилъ. Тогда Мергень схватила съ гнѣвомъ ребенка, прижала къ груди и зашипѣла:

– На, соси, идолъ! Авось выростетъ изъ тебя изувѣръ, и заплатишь всѣмъ имъ за мои муки!..

Теченіе съ Анкой разъ за разомъ постукивали дверьми, таская, подобно муравьямъ, бревна въ избу. Бытерхай пугливо побѣжала за ними.

Потоки солнечнаго свѣта, яркаго отъ бѣлизны снѣговъ, ослѣпили ее. Мгновеніе она стояла въ ихъ ореолѣ, неподвижная, нагая, точно мѣдный истуканчикъ, тоненькая, точно былиночка. Природная граціозность дѣвочки вполнѣ окупала недостатки ея костюма. Анка взглянула на нее и улыбнулась. Несмотря на собственное страданіе, она не могла равнодушно переносить вида этихъ маленькихъ худенькихъ ручекъ и ножекъ.

– Тебѣ чего… Иди въ избу… Замерзнешь…

– Мергень сказала… Я помочь хочу… Хоть одно бревно мнѣ дайте…

– Иди, иди… Вотъ твое бревно! – засмѣялся благодушно Теченіе и подалъ ей самое маленькое изъ попавшихся ему полѣньевъ.

– А все таки хорошо, что дѣвка пришла… Есть у нея совѣсть!.. – добавилъ онъ, когда двери за ребенкомъ закрылись.

Анка вздохнула.

– Что съ нами будетъ?

– Эхъ! Не тужи!.. Рано еще тужить… Не впервые… Вѣдь и тамъ, на міру, теперь голодъ, и дѣться передъ нимъ некуда… Не тужи! Отъ заботы хуже человѣкъ тощаетъ! Думать слѣдуетъ, но вѣдь все всегда дѣлается не по думкѣ, наоборотъ. Вотъ и я думалъ, что Грегоре́й будетъ мнѣ товарищъ, а вотъ… Слѣдовало ему итти, слѣдовало итти съ нами. Ты ему задай головомойку… Пусть живетъ, какъ люди, пока живется, а то такъ сразу осѣлъ!.. Нельзя такъ!.. Нехорошо! – добавилъ онъ мягко.

Губы Анки дрогнули.

– Что же я подѣлаю!.. Не дитя онъ маленькое!.. Бѣдная моя головушка, и зачѣмъ я только живу на свѣтѣ…

– Знаешь, Анка, я тебѣ что посовѣтую?.. Я тебѣ вотъ что скажу: ты пожалуйся князю, что скотъ у тебя незаконно отняли, потребуй, чтобы его вернули… Все-таки со скотомъ будетъ намъ лучше… Сердцу будетъ лучше. А то теперь человѣкъ одинъ, не за что ему ухватиться… Вольный онъ. А тогда и сѣно, косить нужно, и поить, и кормить… Мы бы съ Грегоре́емъ ловко еще могли сѣно косить… Право!.. Ты не смотри, что у меня ноги больныя…

– Да какъ пожаловаться мнѣ… Вѣдь князь далеко!

– Скажи тому, что привезетъ пищу. Когда-нибудь привезутъ же они пищу…

Анка призадумалась; въ ея потускнѣвшихъ глазахъ опять заигралъ лучъ надежды. Она стала выспрашивать у Теченія кой-какія подробности о мѣстности, сѣнокосахъ, водѣ… Такъ разговаривая, они проработали все время, пока силы окончательно не оставили ихъ.

Прокаженные сварили послѣдній ужинъ и легли „пережидать“… Каждый изъ нихъ прикрылъ себя возможно плотно одѣяломъ и принадлежащимъ ему платьемъ и затѣмъ попробовалъ заснуть. Анка подѣлилась раньше того своими мечтами съ мужемъ, но тотъ встрѣтилъ ихъ довольно равнодушно.

– Да, да… Увидимъ.

Въ затихшей юртѣ раздавались только по временамъ жалобные стоны Салбана. Тотъ и лежать даже не могъ спокойно. Онъ упирался затылкомъ въ спинку кровати и такъ полусидя проводилъ все время. Стоны его то слабѣли, то учащались. Кутуяхсытъ, не меньше его страдавшая, все-таки нѣтъ, нѣтъ подымалась, чтобы подать ему пить или обмыть теплой водой заплывшія раны. Тогда больной затихалъ на мгновеніе и шепталъ старухѣ забытыя слова признательности. Никто другой къ нему не приближался. Даже Теченіе съ ужасомъ отворачивался отъ картины ожидающихъ и его современенъ мученій.

Все время никто не выходилъ на дворъ. Они въ началѣ еще крѣпко приперли двери полѣномъ. Дни они узнавали по лучамъ солнца, которые, пробираясь въ ихъ юрту сквозь ледяныя окна, отбрасывали на земляномъ полу радужныя пятна. Ночи узнавали по лунному свѣту, который вмѣсто солнца слегка серебрилъ внутренность ихъ всегда темной избы. Ежедневно они съѣдали немного оставшейся пищи съ большой подмѣсью древесной заболони, стружекъ, обрѣзковъ кожи. Наконецъ, и этого не стало. Они жили, но сознаніе ихъ уже помутилось, голодныя грезы и дѣствительность смѣшались въ одинъ дикій кошмаръ. Только въ углу Мергень не прекращалось движеніе, и по временамъ тамъ плакалъ-плакалъ младенецъ. Остальные, казалось, совсѣмъ ослабѣли. Тѣмъ но менѣе, когда ночью на дворѣ послышался неожиданно протяжный вой, всѣ подняли головы.

– Слышали?.. Пріѣхали… Зовутъ!..

Они жадно прислушивались, не повторятся ли звуки. Теченіе подползъ къ дверямъ и открылъ ихъ. Столбъ луннаго свѣта ворвался въ юрту на облакахъ морознаго тумана. Вой раздался совсѣмъ близко.

– Волки! – шепнулъ якутъ и захлопнулъ поспѣшно двери.

Опять надолго воцарилась тишина въ юртѣ, нарушаемая только стонами Салбана и плачемъ младенца. Наконецъ, Салбанъ замолкъ.

– Эй, Теченіе, вставай!.. Салбанъ умеръ… Надо его вынести, – крикнула спустя нѣкоторое время Мергень.

Никто ей не отвѣтилъ. Даже Теченіе притворялся, что ничего не слышитъ или, дѣйствительно, уже не слышалъ. Никто не пошевелился. Мергень, которая до того времени старательно избѣгала всякаго движенія, выскочила изъ своего угла, растопила огонь и направилась къ рыбаку.

– Вставай!

Она дернула его за плечо, за волосы, но якутъ не шевелился.

– Дѣйствительно, помирать собираются!.. Нужно будетъ мнѣ самой потрудиться… Совсѣмъ старикъ воздухъ отравитъ!

Она сбросила остатокъ платья и нагая, страшная, съ обвисшими исхудалыми грудями и волосами, въ безпорядкѣ разсыпанными по плечамъ, подошла къ трупу шагомъ разсерженной волчицы. Она взглянула ему въ лицо и вздрогнула, но мужество сейчасъ же вернулось къ ней, въ глазахъ замелькали даже гнѣвъ и ненависть.

– И мнѣ придется вотъ такъ умирать!..

Толчкомъ ноги она сбросила тѣло на полъ и попробовала потащить его къ двери, но члены, за которые она ухватилась, обрывались. Тогда она отыскала въ кучѣ хвороста два толстые сука и помощью ихъ стала подталкивать мертвеца къ дверямъ. Высокій порогъ задержалъ ее, дверная тяга бросила ей въ лицо весь удушливый запахъ трупа. Голова закружилась у ней, она отошла на мгновеніе къ огню и влѣзла на шестокъ, чтобы отогрѣть иззябшія колѣни.

– Теченіе!.. Грегоре́й!.. Встаньте, проклятые отбросы, помогите мнѣ выбросить вашего родителя… Я одна не справлюсь, да и моя ли это обязанность?

Никто не отвѣтилъ. Мергень собралась съ силами, завязала носъ и ротъ платкомъ, схватила тѣло въ охабку и попробовала перевалить его чрезъ порогъ. Сдѣлать это было не легко, безформенное, мягкое туловище Салбана то и дѣло выскользало у нея изъ рукъ, или задѣвало за косякъ повисшими членами.

– Теперь навѣрно уже заболѣю, – раздумывала Мергень, чувствуя на груди влажное прикосновеніе трупа. Потоки морознаго воздуха, насыщеннаго луннымъ сіяніемъ, лились на нее сквозь открытыя двери, точно свѣтлый ледяной водопадъ; руки ея коченѣли, и она съ трудомъ управилась съ задачей. Затѣмъ двери быстро захлопнулись, и она бросилась поскорѣе къ огню, дрожа отъ волненія и холода.

– Помоюсь, а то умру отъ одного запаха!

Она положила кусокъ льда въ котелокъ, растаяла его и умылась. Затѣмъ она принялась безпокойно блуждать по юртѣ въ поискахъ пищи. Ребенокъ ея жалобно пищалъ. Она, между тѣмъ, осмотрѣла по пути платье Анки и взяла, что было получше. Затѣмъ она перебрала лохмотья Теченія и присвоила себѣ его ножъ. Около Грегоре́я она остановилась въ раздумьи, но не тронула его. Наконецъ, она вернулась къ огню, который совершенно почти выгоралъ и слабо мерцалъ. Дитя все плакало. Мѣрное, сдавленное дыханіе спящихъ производило впечатлѣніе отдаленнаго хода мимо идущихъ людей. На мгновеніе Мергень почудилось, что, дѣйствительно, гдѣ-то далеко мимо нихъ пробирается таборъ пастуховъ. Она открыла двери и прислушалась. Вдали виднѣлись все тѣ же непорочно бѣлые снѣга, облитые луннымъ свѣтомъ, надъ ними рѣяли тишина и сумракъ ночи, а у ногъ Мергень – сейчасъ же за порогомъ – лежалъ жалко свернувшійся трупъ Салбана. Мергень вернулась въ избу и растопила большой огонь. Образъ далекихъ юртъ, гдѣ спятъ счастливые сытые люди въ теплѣ и въ чистотѣ, гдѣ пахнетъ жизнью и здоровьемъ, преслѣдовалъ ее неотступно.

– Пойду! – прошептала она. – Пойду!.. Пусть убьютъ!..

Она сорвала со спящаго Грегоре́я заячій кафтанъ Анки, схватила лисью шапку послѣдней, подвѣшенную на гвоздѣ въ изголовьи. Грегоре́й проснулся и поднялъ голову. Взоры ихъ встрѣтились.

– Тебѣ чего? – спросилъ мужчина глухимъ голосомъ:

– Чего?… Жизни… Любви твоей, глупый мужиченко! – разсмѣялась женщина.

Она подвязала ножъ у пояса, взяла въ руки дорожный посохъ и вышла. Двери гулко хлопнули за ней. Огонь, вздутый сквознякомъ, выбросилъ изъ камина искры пламя и клубы дыма въ юрту.

– Ушла? – спросила Анка. – И я бы пошла, да силъ нѣту!

– Платье твое унесла, проклятая – замѣтилъ Грегоре́й. – Слушай, Анка, не взять ли къ намъ дитя… слышишь, какъ плачетъ, еще замерзнетъ…

– Не встану, не смогу… силъ нѣтъ!..

Грегоре́й не настаивалъ, но супруги долго не могли уснуть, все прислушиваясь къ тихому плачу ребенка.

Мергень прямо направилась въ тайгу. Она держалась той же тропы, по которой тогда пріѣхала Анка, такъ какъ въ той сторонѣ ближе всего находились жилые дома. Мракъ и отсутствіе дороги не мѣшали ей. Мѣстная уроженка, она знала прекрасно окрестности, а окрѣпшій уже на снѣгахъ весенній „настъ“ позволялъ итти по ихъ поверхности, точно по гладкому льду. Она не разъ уже раньше предпринимала подобные набѣги, гонимая неудержимой тоской и ненавистью къ обидѣвшимъ ее людямъ. Иногда ей удавалось украсть тамъ что-нибудь, подобрать оставленную на дворѣ одежду или дорожную суму; лѣтомъ она осматривала сѣти сосѣдей и уводила лодки… Она отличалась силой и мужествомъ. Шла она бойко, не останавливалась и все постукивала впереди себя по снѣгамъ посохомъ, чтобы избѣжать недостаточно отвердѣвшихъ подъ „настомъ“ сугробовъ. Она торопилась пройти пустыню, пока голодъ и холодъ не обезсилятъ окончательно ея тощаго тѣла.

– Худо!.. Не дойду, однако, на этотъ разъ!.. – думала она, когда послѣ часу съ лишнимъ напряженной ходьбы, ея ноги стали гнуться и мысли путаться.

Она съ трудомъ преодолѣла себя, смочила снѣгомъ высохшія губы и двинулась дальше. Вскорѣ далекій лай собакъ ободрилъ ее.

– Еще немного… Еще смогу! Проснулись уже люди или нѣтъ? Вотъ важно! Если проснулись, войду прямо въ юрту… Пусть со мной дѣлаютъ, что хотятъ…

Холодный потъ облилъ ее, когда она стала размышлять, что могутъ съ ней сдѣлать остервенѣлые отъ испуга люди.

Въ мутной снѣговой дали неясно обрисовались очертанія засыпанныхъ снѣгомъ юртъ. Жильцы ихъ еще спали. Огонь не свѣтился въ ледяныхъ окошечкахъ, и дымъ чуть струился изъ трубъ. Поодаль чернѣли меньшія строенія, амбары и скотники. Мергень замедлила шаги. Собаки съ лаемъ бросились къ ней, но она остановила ихъ якутскимъ окрикомъ. Они знали ее, дружили съ ней и теперь подошли къ ней, виляя хвостами въ ожиданіи обычной подачи. Мергень быстро проскользнула мимо дома и собакъ въ скотный хлѣвъ. Когда она открыла его двери, ее обдалъ острый запахъ навоза, столь милый всякому якуту. Мергень вошла тише тѣни, содрагаясь отъ страстнаго волненія. Мгновеніе она стояла неподвижно и слушала. Кто-то спалъ въ хлѣву. Его мѣрное дыханіе внятно пробивалось сквозь вздохи и сопѣніе жующихъ жвачку животныхъ. Неизвѣстный продолжалъ крѣпко спать, и Мергень протянула ладно впередъ руки. Пальцы ея коснулись мохнатой, теплой спины. Тогда она скользнула ладонями вдоль тѣла, поискала вымя и прикурнула на колѣняхъ подъ брюхо животнаго. Вымя было полно молока. Якутка почти легла подъ вздутымъ животомъ скотины, охватила его руками и прильнула судорожно губами къ соскамъ. Сладостная нѣга и теплота разлилась по всему тѣлу несчастной; она почувствовала, какъ ея собственныя груди, такъ долго остававшіяся пустыми, наливаются молокомъ и кровью съ каждымъ новымъ глоткомъ.

– Кто тутъ?!. Кто здѣсь?!. – окрикнулъ ее испуганный женскій голосъ, когда она уже обратно подкрадывалась къ дверямъ.

Хищница успѣла выскочить въ самый разъ; изъ трубы юрты во дворѣ вылеталъ густой, искристый багровый дымъ, и внутри гудѣли голоса. Мергень выбѣжала изъ воротъ веселая, добрая, раздумывая, залаютъ ли на нее собаки или нѣтъ, и что подумаетъ про ночное посѣщеніе караулившая скотъ работница?

По утру дома собравшіеся кругомъ огня прокаженные встрѣтили ее радостными восклицаніями.