Въ этомъ грустномъ положеніи, Донъ-Кихотъ сказалъ своему оруженосцу: «Санчо! постоянно твердили мнѣ, что благодѣтельствовать негодяямъ все равно, что подливать въ море воды. Если бы я повѣрилъ тебѣ, я бы избѣжалъ этой непріятности, но дѣло сдѣлано, поэтому призовемъ на помощь терпѣніе и постараемся извлечь изъ настоящаго полезный урокъ для будущаго».
— Ну ужь вы то извлечете, развѣ когда я стану туркомъ, отвѣтилъ Санчо. Но такъ какъ вы сами говорите, что повѣривши мнѣ, вы избѣжали бы теперешняго несчастія, то повѣрьте мнѣ, въ эту минуту, и вы избѣгнете гораздо худшаго, потому что святая Германдада плюетъ на всѣхъ вашихъ рыцарей, и я ужь слышу въ ушахъ своихъ свистъ ея стрѣлъ.
— Ты трусъ, Санчо, и больше ничего, сказалъ Донъ-Кихотъ, но чтобы ты не сказалъ, что я упрямъ и никогда не слѣдую твоимъ совѣтамъ, поэтому я послушаюсь тебя, но только съ однимъ условіемъ, что никогда, живой или мертвый, ты не скажешь никому, будто я удалился отъ грозившей намъ опасности изъ страха, но что сдѣлалъ это, единственно, во исполненіе твоихъ просьбъ. Если ты скажешь противное, ты солжешь, и я, отнынѣ на всегда, и отъ всегда до нынѣ, бросаю тебѣ въ лицо эту ложь, и не перестану повторять, что ты лжешь, и будешь лгать, пока будешь утверждать что-нибудь подобное. И не возражай мнѣ на это, потому что при одной мысли, будто я ухожу изъ страха отъ опасности, въ особенности отъ нынѣшней, что во мнѣ явилась хоть тѣнь испуга, меня беретъ охота остаться здѣсь, и ожидать одному не только святую Германдаду, или то братство, которое ужасаетъ тебя, но даже братьевъ двѣнадцати колѣнъ Израиля и семь братьевъ Макавѣевъ и близнецовъ Кастора и Полукса и всевозможныхъ братій съ ихъ братствами.
— Господинъ мой, отвѣчалъ Санчо, удаляться — не значитъ убѣгать, и не особенная въ томъ мудрость ожидать опасность, превосходящую всякія силы и всякую возможность оттолкнуть ее; гораздо умнѣе беречь себя сегодня на завтра, и не заключать всего себя въ одинъ день. И право, ваша милость, мое глупое, холопское разумѣніе понимаетъ немного какъ человѣку слѣдуетъ распорядиться собой. Не раскаивайтесь же въ томъ, что думаете послѣдовать моему совѣту, а поскорѣе валѣзайте на Россинанта, если это подъ силу вамъ, если же нѣтъ, я вамъ помогу, я не долго думая, поѣзжайте за мной: право сердце говоритъ мнѣ, что теперь ноги намъ нужнѣе рукъ.
Донъ-Кихотъ послѣдовалъ совѣту своего оруженосца, взлѣзъ ни говоря ни слова на своего коня, и предшествуемый на ослѣ Санчо, направился въ тѣснины Сіерры Морены, отъ которыхъ они были не далеко. Санчо намѣревался проѣхать сквозь всю цѣпь этихъ горъ и выѣхать въ Вазо или въ Альнодоваръ-дель-Кампо, укрываясь нѣсколько дней въ горныхъ пустыняхъ отъ поисковъ святой Германдады, въ случаѣ, еслибъ она пустилась розыскивать ихъ. Онъ тѣмъ охотнѣе отправлялся теперь въ горы, что котомка его, наполненная съѣстнымъ, избѣгла рукъ грабителей, — счастіе, которое онъ считалъ рѣшительнымъ чудомъ, судя потому, какъ неистово освобожденная братія грабила все, что попадалось ей подъ руку и приходилось по вкусу.
Въ туже ночь наши искатели приключеній забрались въ самую глубь Сіерры Морены. Санчо рѣшился остановиться здѣсь, чтобы перевести духъ и даже отдохнуть нѣсколько дней, по крайней мѣрѣ, на сколько хватитъ у него провизіи. Рыцарь и оруженосецъ расположились на ночлегъ между двумя скалами и множествомъ голыхъ пней. На бѣду ихъ судьба, на скрижаляхъ которой, по ученію невѣрныхъ, заранѣе предначертано чему случиться здѣсь, привела славнаго вора Гинеса Пассамонта, освобожденнаго отъ каторги безуміемъ и доблестью Донъ-Кихота, и не безъ причины страшившагося теперь преслѣдованія святой Германдады на то самое мѣсто, на которомъ расположились ночевать Санчо и Донъ-Кихотъ. Пройдоха узналъ ихъ въ туже минуту и рѣшился обождать, пока они мирно заснутъ себѣ. И такъ какъ негодяи всегда неблагодарны, такъ какъ на свѣтъ ихъ рождаетъ нужда, и настоящее закрываетъ предъ ними будущее, то и не мудрено, если Гинесъ, у котораго благодарности было столько же, сколько благородства, рѣшился украсть у Санчо осла, не заботясь о Россинантѣ, показавшемся ему такою дрянью, которую ни продать, ни заложить. Дождавшись минуты, когда Санчо захрапѣлъ, славный этотъ воръ увелъ его осла, и прежде чѣмъ занялась заря, его уже и слѣдъ простылъ, — поминай какъ звали.
Взошла заря, возрадовалась земля и опечалился Санчо. Не находя нигдѣ своего милаго осла, онъ принялся такъ громко и горько вопить, что разбудилъ Донъ-Кихота, услышавшаго какъ несчастный оруженосецъ его, хныкая, приговаривалъ: «о сынъ моего сердца, рожденный въ моемъ собственномъ домѣ, забава дѣтей моихъ, услада жены, зависть сосѣдей, помощникъ въ трудахъ моихъ и кормилецъ цѣлой половины моей, потому что заработываемыми тобою двадцатью шестью мараведисами ты покрывалъ на половину мои расходы». Донъ-Кихотъ, видя рыдающаго Санчо, и узнавъ причину его гора, принялся утѣшать его чѣмъ могъ и обѣщалъ дать ему письмо на полученіе трехъ ослятъ изъ пяти, оставленныхъ имъ въ своей конюшнѣ. Это нѣсколько утѣшило Санчо, осушило его слезы, утишило стенанія, и онъ поспѣшилъ поблагодарить своего господина за великую милость его.
Донъ-Кихотъ, между тѣмъ, забравшись въ горы, которыя казались ему какъ будто нарочно созданными для того рода приключеній, которыхъ онъ искалъ теперь, преисполнился невообразимой радостью. Онъ припоминалъ разныя удивительныя происшествія, случавшіяся съ странствующими рыцарями въ такихъ дикихъ мѣстахъ, и эти воспоминанія наставляли его забывать все на свѣтѣ. Санчо же, попавъ въ безопасное мѣсто, помышлялъ только о томъ, какъ бы ему наполнить желудокъ остатками отъ добычи, захваченной у монаховъ, сопровождавшихъ мертвеца. Онъ шелъ теперь пѣшкомъ, позади своего господина, таща на себѣ все, что таскивалъ недавно его оселъ, и перекладывая разные кусочки изъ котомки въ свой желудокъ; и такъ по душѣ приходилось ему это пѣшеходное путешествіе, что ни гроша не далъ бы онъ ни за какое другое приключеніе.
Спустя немного, поднявъ глаза, онъ увидѣлъ, что господинъ его, остановившись, пытается остріемъ своего копья поднять съ земли какія-то вещи. Поспѣшивъ къ нему на помощь, онъ увидѣлъ, что Донъ-Кихотъ приподнялъ чемоданчикъ и подушку, связанные вмѣстѣ, всѣ въ дырьяхъ и на половину сгнившіе. Все это было довольно тяжело, такъ что Санчо принужденъ былъ взять чемоданъ на руки, и рыцарь велѣлъ ему посмотрѣть, что въ немъ положено. Оруженосецъ поторопился исполнить это приказаніе, и хотя чемоданъ былъ запертъ на ключь, онъ легко однако разсмотрѣлъ черезъ дырья все, что въ немъ находилось. Тамъ лежали четыре рубахи тонкаго голландскаго полотна, разное щегольское платье и, что лучше всего, свертокъ съ червонцами. «Да благословенно же будетъ все небо, ниспосылающее намъ такое приключеніе, въ которомъ есть наконецъ чѣмъ поживиться» воскликнулъ Санчо, при видѣ этой находки. И принялся онъ теперь съ двойнымъ вниманіемъ разглядывать все въ найденномъ имъ чемоданѣ, въ которомъ, кромѣ денегъ, бѣлья и платья, нашелъ еще богато переплетенный альбомъ.
— Дай мнѣ этотъ альбомъ, сказалъ Донъ-Кихотъ, деньги же дарю тебѣ.
Въ знакъ благодарности Санчо поцаловалъ ему руку, и принялся послѣ того перекладывать вещи изъ чемодана въ свою котомку.
— Санчо, сказалъ ему Донъ-Кихотъ, мнѣ кажется, да иначе и быть не можетъ, что это вещи какого-нибудь заблудившагося путешественника, настигнутаго въ горахъ разбойниками, похоронившими его въ этой пустынѣ.
— Этого не можетъ быть, сказалъ Санчо, разбойники не оставили бы денегъ.
— Правда твоя, замѣтилъ Донъ-Кихотъ, и я рѣшительно не понимаю, что бы это такое могло быть. Посмотримъ еще альбомъ; не откроетъ ли онъ намъ этой тайны. Съ послѣднимъ словомъ рыцарь развернулъ альбомъ, и первое, что попалось ему на глаза было, какъ будто на черно набросанное красивымъ почеркомъ, стихотвореніе, которое Донъ-Кихотъ громко прочелъ; вотъ оно:
Иль слѣпъ амуръ, иль нѣтъ въ немъ состраданья,
И въ жертву случаю я принесенъ;
Или мои не вѣдомы ему страданья,
Или не по грѣхамъ моимъ караетъ онъ.
Но ежели въ любви, какъ говорятъ, сокрыта
Частица божества, хранящаго насъ всѣхъ,
То кѣмъ-же это сердце рано такъ разбито?
Причина скрыта.
О, Фили! Ты-ль меня лишила всѣхъ отрадъ?
Нѣтъ, нѣтъ, не отъ тебя слеза изъ главъ прольется;
И я не небомъ вверженъ въ этотъ адъ.
Смерть! лишь тебя теперь мнѣ остается,
Какъ радость въ жизни ждать;
Боль отъ причинъ безвѣстныхъ удается
Лишь чуду изцѣлять.
— Ну, изъ этой пѣсеньки трудновато что-нибудь узнать, замѣтилъ Санчо, если только начиная съ филина, о которомъ здѣсь поется, мы не доберемся до самаго соловья.
— Про какого филина ты говоришь? спросилъ Донъ-Кихотъ.
— Кажись, вы тамъ про филина что-то читали, отвѣтилъ Санчо.
— Про филина? воскликнулъ Донъ-Кихотъ. Ты, кажется, Санчо, перепуталъ; тутъ сказано Фили, вѣроятно имя дамы этого пѣвца, а вовсе не филинъ. Стихи же право ничего себѣ, продолжалъ онъ, или я ничего не смыслю въ стихахъ.
— Какъ, ваша милость, сказалъ удивленный Санчо, развѣ и вы стихи сочиняете?
— Больше чѣмъ ты думаешь, отвѣтилъ Донъ-Кихотъ, и это ты вскорѣ увидишь, относя письмо мое въ Дульцинеѣ Тобозской, написанное стихами сверху до ниву. Узнай, Санчо, что всѣ, или по крайней мѣрѣ, большая часть странствующихъ рыцарей минувшихъ временъ были знаменитые трубадуры, т. е. великіе поэты и музыканты. Безъ этихъ двухъ талантовъ или даровъ небесныхъ немыслимы влюбленные странствователи. Правда, стихи старыхъ рыцарей отличаются большей силой, чѣмъ граціей.
— А прочтите за еще что-нибудь, сказалъ Санчо, можетъ быть мы найдемъ тамъ что-нибудь интересное для насъ.
Донъ-Кихотъ перевернулъ листъ.
— Здѣсь проза, сказалъ онъ, что-то въ родѣ письма.
— Тоже, пожалуй, посланіе какое-нибудь, замѣтилъ Санчо.
— Судя по началу, это, должно быть, какое-то любовное письмо, отвѣтилъ Донъ-Кихотъ.
— Потрудитесь, ваша милость, громко прочитать его, сказалъ Санчо, потому что, страхъ какъ люблю я эти любовныя писанія.
— Изволь, отвѣтилъ Донъ-Кихотъ, и вслѣдъ за тѣмъ громко прочелъ:
«Твоя измѣна и мое несчастіе заставляютъ меня удалиться въ такое мѣсто, откуда слухъ твой поразитъ скорѣе вѣсть о моей кончинѣ, нежели мое проклятіе. Неблагодарная! ты предпочла мнѣ человѣка, обладающаго большимъ, но не большаго, чѣмъ я. Если-бы благородство чувствъ считалось здѣсь богатствомъ, тогда я не завидовалъ-бы чужому счастію, и не оплакивалъ-бы погибшаго моего. Очарованіе, производимое твоей красотой, затмѣвается твоими поступками. Прельщенный красотой, — я видѣлъ въ тебѣ ангела небеснаго, въ твоихъ поступкахъ — узналъ въ тебѣ женщину. Но живи себѣ въ мирѣ ты, вызывающая меня на брань; дай Богъ, чтобы никогда не раскрылся коварный обманъ твоего мужа, и тебѣ не пришлось раскаиваться въ твоемъ поступкѣ, или страшиться моего удара въ отмщеніе за то, чего ужь я не ищу».
— Изъ этого письма мы узнали еще меньше, чѣмъ изъ стиховъ, замѣтилъ Донъ-Кихотъ. Ясно только, что это писалъ какой-то отверженный влюбленный.
Принявшись за тѣмъ перелистывать весь альбомъ, онъ нашелъ въ немъ нѣсколько другихъ стиховъ и писемъ, частію перечеркнутыхъ, частію совершенно ясныхъ. Но во всѣхъ ихъ встрѣчались только проклятія, жалобы, упреки, удовольствія, огорченія, отказы и ласки, и все это воспѣвалось, восхвалялось и проклиналось.
Тѣмъ времененъ, какъ Донъ-Кихотъ разсматривалъ альбомъ, Санчо разсматривалъ чемоданъ и подушку, обшаривши въ нихъ всѣ уголки, всѣ складки, распоровъ всѣ швы, разглядѣвъ и ошупавъ всякій кусокъ ваты, словомъ, не оставивъ безъ тщательнаго разсмотрѣнія ничего; такъ разожгли его любопытство, найденные имъ червонцы, число которыхъ превышало сотню. И хотя онъ не нашелъ ничего больше ни въ чемоданѣ, ни въ подушкѣ, тѣмъ не менѣе примирился теперь и съ памятнымъ для него одѣяломъ; и съ фіербрасовскимъ бальзамомъ, и съ дубинами и кулаками погонщиковъ муловъ, и съ похищеніемъ котомки, и съ кражей кафтана, и съ голодомъ, жаждой, трудами, словомъ рѣшительно со всѣмъ, что привелось ему испытать за службѣ у своего добраго господина. Найденные имъ червонцы съ лихвой вознаграждали его за всѣ испытанныя имъ потери и лишенія.
Рыцарю печальнаго образа, между тѣмъ, ужасно хотѣлось узнать, это бы такой могъ быть хозяиномъ найденнаго имъ чемодана; заключая по деньгамъ, бѣлью, стихамъ и письмамъ, что это должно быть какой-нибудь влюбленный, знатной фамиліи, доведенный до отчаянья измѣной своей возлюбленной. Но такъ какъ въ этомъ суровомъ и пустынномъ мѣстѣ, трудно было собрать какія-нибудь свѣдѣнія на этотъ счетъ, поэтому онъ рѣшился ѣхать дальше, предоставляя выборъ пути воли Россинанта, выглядывавшаго, гдѣ ему можно поставить безопасно одну ногу впереди другой. Рыцарю все мерещилось, что среди этихъ горъ, покрытыхъ хворостникомъ, его ожидаетъ какое-нибудь удивительное приключеніе. Погруженный въ эти мысли, онъ нечаянно увидѣлъ между кустарниками человѣка, пробиравшагося съ необычайной легкостью съ холма на холмъ. Онъ казался полунагимъ, съ черной всклоченной бородой, длинными, безпорядочно раскинутыми волосами, съ обнаженной головой и голыми ногами. Правда, на бедрахъ его висѣли какіе-то желтые бархатные штаны, но такіе порванные, что они открывали тѣло въ нѣсколькихъ мѣстахъ. Хотя двигался онъ чуть не съ быстротою молніи, тѣмъ не менѣе рыцарь печальнаго образа отлично разсмотрѣлъ фигуру и нарядъ его, и хотѣлъ, во что бы то не стало, послѣдовать за нимъ, но не Россинанту-же было пробираться сквозь окружавшіе его камни и хворостникъ, къ тому-же онъ и вообще-то двигался куда какъ не быстро. Донъ-Кихоту показалось, что незнакомецъ этотъ долженъ быть хозяинъ потеряннаго чемодана, и онъ рѣшился всюду искать его, хотя-бы для этого ему пришлось цѣлый годъ разъѣзжать по горамъ. Приказавъ Санчо обогнуть гору съ одной стороны, самъ онъ рѣшился слѣдовать по другой, надѣясь помощью этого маневра поймать незнакомца, такъ быстро скрывшагося у него изъ виду.
— Не могу я этого сдѣлать, отвѣчалъ Санчо, потому что какъ только я покидаю вашу милость, такъ передъ главами у меня начинаютъ мерещиться тысячи привидѣній, и, съ перепугу, просто душа въ пятки уходитъ. И это я вамъ говорю разъ на всегда, ваша милость, не удаляйте вы меня отъ себя.
— Согласенъ, отвѣчалъ рыцарь печальнаго образа, и восхищенъ тѣмъ, что питаешь такое довѣріе къ моему мужеству, на которое ты всегда можешь расчитывать, даже въ ту минуту, когда тѣло твое не могло бы расчитывать на свою душу. Ступай же позади меня шагъ за шагомъ, или какъ тебѣ будетъ удобнѣе, и обрати глаза свои въ фонари. Мы объѣденъ кругомъ эту гору и, быть можетъ, настигнемъ этого, только что мелькнувшаго передъ нами человѣка; ему, вѣроятно, принадлежитъ сдѣланная нами находка.
— Къ чему же исвать его въ такомъ случаѣ, сказалъ Санчо; вѣдь если онъ окажется хозяиномъ этихъ червонцевъ, тогда, что же я то стану дѣлать? Право, ваша милость, лучше намъ обойтись безъ этихъ ненужныхъ объѣздовъ, и оставаться съ найденными деньгами, пока не отыщется настояшій хозяинъ ихъ самъ собою. Къ этому времени я, дастъ Богъ, издержу уже всѣ эти деньги, такъ что отдать мнѣ придется развѣ то, что я истратилъ.
— Санчо! ты судишь въ этомъ отношеніи очень ошибочно, сказалъ Донъ-Кихотъ. Если у насъ можетъ зародиться хотя мысль о томъ, что этотъ неизвѣстный человѣкъ — хозяинъ найденныхъ нами денегъ, въ такомъ случаѣ, мы должны отыскать его и возвратить то, что ему принадлежитъ. Если же мы не станемъ отыскивать его, въ такомъ случаѣ, хотя бы онъ и не былъ даже хозяиномъ найденныхъ нами вещей, мы будемъ виноваты передъ нимъ, какъ передъ настоящимъ владѣльцемъ, потому что есть данныя предполагать, что владѣлецъ этотъ ни это иной, какъ встрѣченный нами незнакомецъ. По этому, другъ мой, Санчо, ищи его безъ горя, чтобы не заставить горевать меня, не отыскавъ этого человѣка. Съ послѣднимъ словомъ, онъ пришпорилъ Россинанта, а Санчо послѣдовалъ за нимъ пѣшкомъ, неся на спинѣ своей, благодаря Гинесу Пассамонту, все, что составляло недавно ношу его осла.
Когда рыцарь и его оруженосецъ почти уже окончили объѣздъ кругомъ горы, они неожиданно наткнулись, на берегу ручья, на трупъ мула, лежавшаго еще съ уздою и сѣдломъ, но уже на половину съѣденнаго волкани и воронами; это еще болѣе убѣдило ихъ, что мелькнувшій передъ взорами ихъ человѣкъ былъ никто иной, какъ владѣлецъ погибшаго мула и найденнаго ими чемодана. Тѣмъ временемъ какъ ваши искатели приключеній съ любопытствомъ осматривали трупъ мула, они услышали свистъ, похожій на свистъ пастуха, сзывающаго свое стадо; и почти въ туже минуту увидѣли, по лѣвую сторону отъ себя, огромное стадо козъ, за которыми шелъ довольно пожилой пастухъ. Донъ-Кихотъ громко кликнулъ его, прося подойти къ себѣ. Пастухъ также крича, спросилъ рыцаря, какъ попалъ онъ въ такое мѣсто, куда кромѣ козъ, волковъ и хищныхъ звѣрей не заглядывалъ никто. «Приди сюда», крикнулъ ему Санчо, «и тебѣ скажутъ все, что нужно».
Пастухъ послушался, и подойдя къ Донъ-Кихоту, сказалъ ему: «готовъ биться объ закладъ, что вы разсматриваете теперь этого мертваго мула. Вотъ ужь шесть мѣсяцевъ, какъ онъ лежитъ здѣсь. Но, скажите на милость, не встрѣтили ли вы гдѣ-нибудь его хозяина?»
— Ничего мы не встрѣтили, отвѣтилъ Донъ-Кихотъ, кромѣ чемодана и подушки, найденныхъ нами недалеко отсюда.
— Я ихъ тоже находилъ, отвѣчалъ пастухъ, да только и дотрогиваться ни хотѣлъ, боясь какъ бы еще бѣды съ ними не нажить, не обвинили бы меня чего добраго, въ кражѣ; чортъ вѣдь всегда готовъ подставить вамъ что-нибудь подъ ноги, и повалить насъ ни за что, ни про что.
— Это самое и я думалъ, сказалъ Санчо; я тоже нашелъ этотъ чемоданъ, и тоже побоялся даже подойти въ нему; и какъ тамъ все было, такъ все и оставилъ, потому что не въ моей это натурѣ привязывать собакамъ погремушки.
— Скажи мнѣ, добрый человѣкъ, спросилъ Донъ-Кихотъ пастуха, знаешь ли ты хозяина этихъ вещей?…
— Все что я знаю, отвѣчалъ пастухъ, это то, что около полугода тому назадъ, пріѣхалъ въ ваши пастушьи шатры какой то молодцоватый господинъ на этомъ самомъ околѣвшемъ мухѣ и съ тѣмъ самымъ чемоданомъ, который вы нашли на дорогѣ, и, какъ говорите, не тронули. Онъ просилъ насъ показать ему самое дикое и пустынное мѣсто въ горахъ. Мы указали ему на это, потому, говорили мы ему, что если вы проѣдете еще съ полмили, то, быть можетъ, уже и не выберетесь оттуда; и удивляемся мы только, какъ это вы попали сюда, гдѣ нѣтъ и слѣда дороги. Не далъ онъ на это никакого отвѣта, продолжалъ разсказчикъ, а повернулъ своего мула и словно стрѣла улетѣлъ отъ насъ; и невольно подумали мы тутъ, чего бы ему такъ спѣшить? Съ той поры не было о немъ ни слуху, ни духу; какъ вдругъ остановилъ это онъ разъ, ни съ того, ни съ сего, одного изъ нашихъ пастуховъ, далъ ему нѣсколько пинковъ руками и ногами, потомъ кинулся къ его ослу, забралъ все, что тамъ было хлѣба и сыру и быстрѣе оленя убѣжалъ въ горы. Узнавъ это, рѣшили мы, собравшись вмѣстѣ — искать его здѣсь, въ самомъ густомъ лѣсу, и въ вечеру другаго дня нашли его въ дуплѣ одного дерева. Увидѣвъ насъ, онъ скромно такъ подошелъ въ намъ, только весь въ лохмотьяхъ, загорѣвшій такой, просто лица за немъ нѣтъ, то есть такъ это онъ весь перемѣнился, что еслибъ не платье его, хотя и изодранное, то право не знали бы мы, тотъ ли это самый человѣкъ, котораго мы искали. Ласково поклонившись, сказалъ онъ намъ, какъ человѣкъ разсудительный, чтобы мы не удивлялись такой жизни его, потому что онъ кается здѣсь по обѣту, замаливая въ этой пустынѣ многія свои прегрѣшенія. Мы просили его сказать намъ, кто онъ? да только напрасно; сказали ему на счетъ пищи, что пусть онъ только укажетъ намъ куда приносить ее, и мы будемъ дѣлать это аккуратно и отъ чистаго сердца; а если это ему не нравится, то пусть онъ проситъ ее у насъ, а не отнимаетъ силою. Онъ поблагодарилъ насъ, просилъ простить ему, что не хорошо онъ такъ обошелся недавно съ однимъ нашимъ пастухомъ и клялся намъ, во имя Бога, что будетъ просить теперь пищу у насъ, и не станетъ отнимать ее ни у кого. На счетъ же того, гдѣ онъ живетъ, онъ сказалъ намъ, что у него нѣтъ другаго жилья, кромѣ тѣхъ мѣстъ, на которыхъ застанетъ его ночь; и такъ жалостно заплакалъ онъ, что, право, если-бы мы были каменные, то и тогда слезы его разжалобили бы насъ. Къ тому же довольно было увидѣть, чѣмъ онъ сталъ теперь противъ того, какимъ мы видѣли его въ первый разъ. Тогда онъ быхъ молодой, красивый такой господинъ; по его разговору и учтивости видно было, что онъ принадлежитъ къ благородной фамиліи; такъ что мы передъ нимъ были мужики мужиками. Между тѣмъ, заговоривши съ нами, онъ вдругъ остановился, снова онѣмѣлъ, уперся глазами въ землю, и долго такъ стоялъ. Мы съ удивленіемъ глядѣли на него, ожидая чѣмъ все это кончится; и все большая и большая жалость брала насъ къ нему; а онъ все тамъ стоитъ, ни словечка не промолвитъ, и только то подвинетъ, то опуститъ глаза, да вдругъ, словно найдетъ на него что-то такое; начнетъ кусать себѣ губы, да хмурить брови; тутъ стало ясно намъ, что не спроста все это такъ дѣется съ нимъ. И скоро увидѣли мы, что-точно не спроста, потому поднялся это онъ вдругъ, какъ бѣшеный, съ земли, на которой было прилегъ, да какъ кинется на перваго попавшагося ему подъ руку нашего товарища, такъ еслибъ мы не вырвали этого бѣдняка изъ его рукъ, то тутъ бы онъ его и уходилъ своими кулаками и зубами, и все онъ кричалъ: «а, измѣнникъ Фернандо, ты заплатишь мнѣ наконецъ за тотъ позоръ, которымъ ты покрылъ меня. Я вырву наконецъ это злодѣйское сердце, полное обмана и измѣны». И много еще кричалъ онъ кое-чего, все честя измѣнникомъ и обманщикомъ этого Фернанда. Мы отняли у него наконецъ нашего товарища, и тогда, не промолвивши ни слова, онъ со всѣхъ ногъ убѣжалъ отъ васъ, скрывшись такъ быстро между скалами и хворостникомъ, что намъ никакъ нельзя было услѣдить его. Такъ и ушли мы, ничего не добившись отъ него, и узнавши только, что по временамъ съ нимъ дѣлается что-то не доброе и что должно быть этотъ Фернандъ чѣмъ то очень ужь досадилъ ему. И увѣрялись мы въ этомъ все больше и больше всякій разъ, когда намъ доводилось встрѣчаться съ нимъ, когда онъ приходилъ къ намъ просить хлѣба, или силою отбирать его, потому что ужь когда найдетъ на него такая несчастная минута, въ ту пору ничего не возьметъ онъ добромъ, какъ ни предлагай ему, а нее наровитъ добыть кулаками. Когда же случится ему быть въ полномъ разсудкѣ, тогда ласково проситъ онъ насъ — ради Бога, и поблагодаритъ, и заплачетъ потомъ. И могу вамъ по чистой правдѣ, сказать, господа, продолжалъ пастухъ, что вчера я и еще четверо пастуховъ нашихъ — двое друзей и двое работниковъ моихъ — рѣшили искать его, и если найдемъ, то думаемъ добровольно или насильно отвезти въ городъ Альмодоваръ, до котораго будетъ миль восемь отсюда. Тамъ мы хотимъ попробовать лечить его, если только бѣдняка этого вылечитъ ужь что-нибудь, или, по крайней мѣрѣ, сговорились мы узнать отъ него: это онъ, и есть ли у него родные какіе, которыхъ мы могли бы извѣстить о его несчастіи. Вотъ, господа, все, что я могу вамъ сказать объ этомъ человѣкѣ. Теперь вы можете увѣряться, что хозяинъ найденныхъ вами вещей, тотъ самый человѣкъ, который убѣжалъ отъ васъ какъ молнія, да отъ чего ему и не бѣгать какъ молнія, когда онъ не носитъ на себѣ никакого платья.
Донъ-Кихотъ, сказавшій передъ тѣмъ пастуху, какъ быстро скрылся отъ него въ хворостникѣ странный незнакомецъ, чрезвычайно удивленъ былъ тѣмъ, что услышалъ о немъ. Чувствуя все болѣе и болѣе возраставшее желаніе узнать, кто былъ этотъ таинственный человѣкъ, онъ рѣшился послѣдовать своему первому внушенію и искать незнакомца въ горахъ, рѣшительно вездѣ, не оставляя безъ осмотра ни одной трещины и ни одной пещеры. Но судьба устроила дѣло лучше, чѣмъ онъ ожидалъ, потому что въ эту самую минуту, таинственный незнакомецъ показался въ горномъ проходѣ, выходившемъ вамъ разъ на тотъ лугъ, на которомъ находился теперь Донъ-Кихотъ. Несчастный подвигался впередъ, бормоча что-то такое, чего нельзя было разобрать и вблизи. Нарядъ его былъ таковъ, какъ мы уже описали, только когда онъ былъ уже очень близко отъ Донъ-Кихота, послѣдній разсмотрѣлъ на плечахъ его слѣды камзола, висѣвшаго теперь въ лохмотьяхъ и, какъ видно было, сдѣланнаго изъ дорогой душистой замши; вещь, ясно показывавшая, что господинъ этотъ принадлежалъ къ весьма порядочному обществу. Приблизившись къ рыцарю, онъ поздоровался съ нимъ очень вѣжливо, но какимъ то глухимъ, отрывистымъ голосомъ. Донъ-Кихотъ, съ своей стороны, чрезвычайно вѣжливо раскланялся съ нимъ, сошелъ съ коня, приблизился къ незнакомцу и горячо обнявъ его, продержалъ такъ нѣсколько минутъ, прижавши къ своей груди, точно встрѣтилъ въ немъ стараго друга послѣ долгой разлуки. Незнакомецъ, котораго мы могли бы смѣло назвать оборванцемъ жалкаго образа, подобно тому, какъ Донъ-Кихотъ назывался рыцаремъ печальнаго образа, освободясь наконецъ изъ объятій рыцаря и положивъ на плечи ему свои руки, стадъ пристально осматривать, какъ-бы желая узнать его; удивленный, быть можетъ, костюмомъ, оружіемъ и всею фигурою Донъ-Кихота еще болѣе, чѣмъ Донъ-Кихотъ — оборванной и несчастной фигурой незнакомца. Послѣ нѣсколькихъ минутъ молчанія, несчастный пустынникъ заговорилъ первый, что именно, это мы увидимъ въ слѣдующей главѣ.