Донъ-Кихотъ между тѣмъ продолжалъ начатый разговоръ съ Санчо:
— Другъ мой! сказалъ онъ ему, помиримся, забудемъ старое и скажи мнѣ теперь, безъ злобы и досады, какъ и гдѣ ты увидѣлъ Дульцинею? Что дѣлала она? Что сказалъ ты ей? Что она отвѣтила? Что выражало лицо ея, когда она читала мое письмо? Кто тебѣ переписалъ его? Словомъ, говори все, что найдешь нужнымъ, ничего не прибавляя, для умноженія моей радости, и ничего не убавляя, для уменьшенія ея.
— Сказать вамъ правду — отвѣчалъ Санчо, письма вашего никто не переписывалъ, потому что я его вовсе не относилъ.
— Ты правъ, сказалъ Донъ-Кихотъ, я нашелъ его черезъ два дня послѣ твоего отъѣзда въ моемъ бумажникѣ, и это страшно огорчило меня. Я не зналъ, что станешь ты дѣлать, не находя письма, — и все ожидалъ не вернемся-ли ты.
— Да я бы и вернулся, отвѣчалъ Санчо, еслибъ не запомнилъ его наизусть; я повторилъ его одному церковнику, который списалъ письмо съ моихъ словъ — и сказалъ, что хотя на своемъ вѣку попереписывалъ онъ много разныхъ писемъ, но такого хорошаго не случаюсь еще писать ему.
— Помнишь-ли ты его до сихъ поръ? спросилъ Донъ-Кихотъ.
— Нѣтъ, отвѣчалъ Санчо; какъ только я повторилъ его церковнику и увидѣлъ, что ни на какого чорта оно мнѣ больше не нужно, такъ сейчасъ-же позабылъ. Развѣ только вотъ это начало помню: вмѣстительная, то бишь, властительная, да еще конецъ вашъ до проба рыцарь печальнаго образа; между этимъ началомъ и концомъ я помѣстилъ штукъ триста сердецъ, жизней и прекрасныхъ глазъ.
— Это не дурно, замѣтилъ рыцарь, но говори, что дальше? Когда ты предсталъ предъ этой царицей красоты, чѣмъ была занята она? Вѣроятно нанизывала жемчугъ на золотую нитку или вышивала золотомъ какой-нибудь любовный девизъ для плѣненнаго ею рыцаря.
— Засталъ я ее, отвѣтилъ Санчо, на скотномъ дворѣ, гдѣ она провѣевала двѣ семины ржи.
— Хлѣбныя зерна въ рукахъ ея, вѣроятно, превращались въ жемчужины — сказалъ Донъ-Кихотъ; но обратилъ-ли ты вниманіе на то, какого качества была рожь: чистая-ли, полновѣсная и матовая?
— Нѣтъ, свѣтлая
— Могу тебя увѣрить, другъ кой, замѣтилъ Донъ-Кихотъ, что прошедши чрезъ ея руки, рожь эта дастъ чудеснѣйшій пшеничный хлѣбъ. Но скажи, когда ты передалъ ей мое письмо, поцѣловала-ли она его? подняла-ли надъ своей головой? сдѣлала-ли она что-нибудь, достойное полученнаго ею посланія, и что она наконецъ сдѣлала? ради Бога, говори, не мучь меня.
— Когда я пришелъ къ ней съ вашимъ письмомъ, сказалъ Санчо, то ей, кажется, было не до писемъ, такъ была занята она работой; положи, мой милый, сказала она мнѣ, махая порядочной связкой ржи, это письмо на мѣшокъ; я ужо, когда покончу работу, прочитаю его.
— Понимаю, понимаю тебя, скрытная красавица, воскликнулъ Донъ-Кихотъ; ты желала прочесть его на свободѣ, чтобы насладиться каждымъ выраженіемъ. Но, продолжай, Санчо. Скажи, что говорила она тебѣ за работой, что ты отвѣчалъ ей. Передай мнѣ разговоръ вашъ отъ слова до слова; скажи, о чекъ она спрашивала тебя?
— Ни о чемъ она не спрашивала меня — сказалъ Санчо; а самъ я разсказалъ ей, какъ ваша милость страдаетъ во славу ея, какъ оставилъ я васъ, между скалъ, словно дикаря какого: голаго, не кушающаго со стола, не расчесывающаго бороды, почивающаго на голой землѣ, и все страдающаго и проклинающаго свою звѣзду.
— Это ты напрасно сказалъ, что я проклинаю звѣзду свою, замѣтилъ Донъ-Кихотъ. Напротивъ, я благословляю и не перестану благословлять ее до конца дней моихъ, потому что она сдѣлала меня достойнымъ любви такой высокой дамы, какъ Дульцинея Тобозская.
— Ужъ именно высокой, замѣтилъ Санчо; я полагаю, она вершка на три выше меня.
— Ты почему это знаешь, развѣ ты мѣрялся съ ней? спросилъ Донъ-Кихотъ.
— Вотъ какъ я мѣрялся, отвѣчалъ Санчо; помогая ей взвалить на осла куль муки, я очень близко подошелъ къ ней, и тогда увидѣлъ, что она цѣлой головой выше меня.
— Не правда-ли, высокій ростъ ея, сказалъ Донъ-Кихотъ, гармонируетъ какъ нельзя болѣе съ высокими достоинствами ума и возвышенной прелестью ея манеръ. Но вотъ, Санчо, отчего ты не можешь отпереться; — когда ты приблизился къ ней, не повѣяло ли на тебя восхитительнѣйшими ароматами, не благоухало ли все вокругъ нея, какъ въ магазинѣ самаго изысканнаго парфюмера?
— Никакихъ запаховъ я не слышалъ отъ нее, кромѣ одного, отвѣтилъ Санчо, происходившаго, вѣрно, оттого, что работая, она страхъ какъ потѣла.
— У тебя вѣрно былъ насморкъ — сказалъ рыцарь, или ты слышалъ свой собственный запахъ, потому что я, кажется, знаю, какъ благоухаетъ эта роза между шипами, эта садовая лилія, эта разжиженная амбра.
— Пожалуй, что свой собственный слышалъ я, продолжалъ Санчо; я точно, въ частую, слышу отъ себя такой-же самый запахъ, какой, показалось мнѣ, слышалъ я отъ вашей дамы Дульцинеи, и ничего тутъ мудренаго нѣтъ; если и слышалъ, потому что одинъ чортъ, говорятъ похожъ на другого.
— Но, спрашивалъ Донъ-Кихотъ, провѣявши и отправивши на мельницу рожь, что сдѣлала она, прочитавъ мое письмо?
— Письма вашего она вовсе не читала, отвѣтилъ Санчо, оттого, что не знаетъ она, какъ сказала мнѣ, ни читать, ни писать, а разорвала его на мелкіе кусочки, боясь, какъ-бы кто не прочиталъ и не разгласилъ-бы ея секретовъ. О любви къ ней вашей милости и вашихъ непомѣрныхъ страданіямъ довольно узнала она изъ моихъ разсказовъ и велѣла мнѣ передать, что она цалуетъ ваши руки, и что ей желательнѣе видѣть васъ, чѣмъ получать отъ васъ письма, потому она и приказываетъ вамъ сейчасъ-же выбраться изъ этого хворостнику и отправиться въ Тобозо. Ей, я вамъ доложу, смерть какъ хочется видѣть васъ; а ужь какъ она хохотала, когда я сказалъ ей, что ваша милость называетесь рыцаремъ печальнаго образа, просто животъ надрывала. Спросилъ я ее также, представлялся-ли ей бискаецъ и узналъ, что представлялся, и что это очень вѣжливый и милый господинъ. Спросилъ ее и насчетъ каторжниковъ, но оказалось, что изъ этихъ господъ никто не представлялся.
— До сихъ поръ все идетъ какъ нельзя лучше, продолжалъ Донъ-Кихотъ, но скажи мнѣ, когда ты откланялся ей, что подарила она тебѣ, въ награду за тѣ вѣсти, которыя ты принесъ ей отъ ея рыцаря? потому что узнай, Санчо, если ты этого не знаешь: дарить какія-нибудь драгоцѣнныя вещи оруженосцамъ, дѣвушкамъ или карламъ, приносящимъ вѣсти отъ рыцарей дамамъ и отъ дамъ рыцарямъ, это старинный и ненарушимый рыцарскій обычай.
— Очень можетъ быть, что это такой обычай, сказалъ Санчо и право нельзя сказать, чтобы онъ былъ дурной, но только видно обычай этотъ былъ въ обычаѣ въ прежнія времена, а нынче вмѣсто драгоцѣнныхъ подарковъ даютъ ломоть хлѣба съ кускомъ овечьяго творогу; по крайней мѣрѣ мнѣ госпожа Дульцинея ничего больше не дала, а творогомъ точно попотчивала, когда я откланивался ей изъ-за плетня скотнаго двора.
— Дульцинея, сколько я ее знаю, женщина чрезвычайно щедрая, отвѣчалъ Донъ-Кихотъ, и если ты не получилъ отъ нее дорогаго подарка, то вѣроятно потому, что въ это время у нее не было ничего подъ рукой, иначе она тебѣ непремѣнно подарила бы какую-нибудь драгоцѣнную вещь. Ты впрочемъ ничего не потерялъ, потому что когда я увижусь съ Дульцинеей, я все устрою какъ слѣдуетъ. Но знаешь-ли, мой другъ, что меня удивляетъ? Ты пропутешествовалъ туда и назадъ, точно на воздухѣ; въ три дня ты сдѣлалъ тридцать добрыхъ миль. Это заставляетъ меня думать, что покровитель и другъ мой мудрый волшебникъ, — одинъ покровительствующій мнѣ волшебникъ непремѣнно долженъ быть у меня, иначе я не былъ бы странствующимъ рыцаремъ — должно быть незримо несъ тебя по воздуху во время твоего путешествія. Ты не удивляйся этому; очень часто волшебникъ беретъ соннаго рыцаря съ постели, и рыцарь, самъ не зная какъ, пробуждается утромъ миль за тысячу отъ того мѣста, гдѣ онъ заснулъ, иначе рыцари не могли бы помогать другъ другу въ опасностяхъ, какъ это дѣлается обыкновенно. Случается, напримѣръ, что иной рыцарь сражается гдѣ-нибудь въ горахъ Арменіи съ вампиромъ или андріакой или, наконецъ съ другимъ рыцаремъ; смерть грозитъ уже изнеможенному бойцу, но въ ту самую минуту, когда онъ меньше всего ожидаетъ, на облакѣ, или на огненной колесницѣ, спускается другъ его рыцарь, находившійся за нѣсколько часовъ передъ тѣмъ, можетъ быть, въ Англіи. Онъ вступается за своего друга, спасаетъ ему жизнь и къ ночи переносится назадъ въ Англію, ужинаетъ тамъ и ложится спать, не смотря на то, что одно мѣсто отстоитъ отъ другаго на двѣ или на три тысячи миль. Все это, другой мой, устраиваютъ охраняющіе насъ мудрецы волшебники: и ты, Санчо, нисколько не сомнѣвайся въ томъ, что ты дѣйствительно былъ въ Тобозо и возвратился оттуда; я тебѣ еще разъ говорю, что ты вѣроятно самъ того не замѣчая, летѣлъ, какъ птица, при помощи моего мудраго друга.
— Это очень можетъ быть, сказалъ Санчо, потому что Россинантъ мчался, словно оселъ цыгана съ живымъ серебромъ въ ушахъ.
— Какое тамъ живое серебро! воскликнулъ Донъ-Кихотъ, тебя несъ цѣлый легіонъ духовъ, которые, никогда не уставая летаютъ сами и помогаютъ перелетать другимъ, какія угодно пространства, безъ малѣйшей усталости. Но, другъ мой, вотъ чего я не знаю: какъ исполнить приказаніе моей дамы? Если я отправлюсь теперь къ ней, то я не сдержу слова, даннаго принцессѣ? Къ тому же рыцари должны больше думать о своихъ обѣщаніяхъ, нежели объ удовольствіяхъ и прихотяхъ; и теперь, съ одной стороны, меня толкаетъ желаніе видѣть мою даму, съ другой — мой долгъ напоминаетъ мнѣ о данномъ мною обѣщаніи и объ ожидающей меня славѣ. Но вотъ что я думаю: я отправлюсь поскорѣе туда, гдѣ обитаетъ этотъ ужасный великанъ, и когда я отсѣку ему голову и возвращу принцессѣ ея царство, тогда поспѣшу въ этой звѣздѣ, озаряющей меня своимъ сіяніемъ. Я извинюсь передъ ней въ невольномъ промедленіи и увѣренъ, что она не только не разсердится, но осыпетъ еще похвалами меня за подвигъ, который прославитъ и возвеличитъ ее саму, такъ какъ она источникъ всей пріобрѣтаемой и въ будущемъ ожидающей меня славы.
— Пресвятая Богородице! воскликнулъ Санчо; право вы не въ своемъ умѣ. Да скажите на милость, изъ-за чего же отправляетесь вы за тридевять земель? прогуляться, что ли? Ужели вы, въ самомъ дѣлѣ, намѣрены выпустить изъ рукъ невѣсту царицу, которая принесетъ вамъ въ приданое царство тысячъ въ двадцать миль, то есть больше Испаніи и Португаліи вмѣстѣ и производящее все, что-только нужно для человѣка. Замолчите, ради Бога, господинъ рыцарь; какъ вамъ не стыдно даже говорить объ этомъ. Послушайтесь меня и обвѣнчайтесь съ этой принцессой въ первой деревнѣ, въ которой найдется священникъ; да къ чему священника? развѣ нашъ господинъ лиценціатъ не съумѣетъ обвѣнчать васъ. Я, ваша милость, слава Богу не мальчикъ, и могу, кажется, подать кое-какой совѣтъ, а нынѣшній приходится какъ нельзя больше кстати, потому что знаете вы эту пословицу; лучше синица въ руки, чѣмъ журавль въ небѣ, и когда даютъ тебѣ перстень, протягивай палецъ.
— Санчо! отвѣчалъ рыцарь; если ты совѣтуешь мнѣ жениться только для того, чтобы убивши измѣнника великана, я вступилъ на престолъ и осыпалъ тебя милостями, то вѣдь я могу сдѣлать это и безъ женитьбы. Видишь-ли, прежде чѣмъ я вступлю въ битву съ великаномъ, я заключу съ принцессой такого рода условіе: если я одержу побѣду, то все равно, женюсь я или нѣтъ, она должна будетъ уступить мнѣ извѣстную часть своего царства съ правомъ передать его, кому я захочу, а кому же другому отдать мнѣ его, если не тебѣ.
— Вотъ что умно, то умно, отвѣтилъ Санчо, но только ваша милость вы ужь потрудитесь выговорить себѣ часть королевства при морѣ, чтобы я могъ, въ случаѣ чего, снарядить со всѣми моими подданными неграми корабль и отправить ихъ туда, куда мнѣ желательно будетъ. Къ вашей же дамѣ вы ужь пока не трудитесь отправляться, а покончите поскорѣе съ этимъ великаномъ къ прославленію Бога и нашей выгодѣ.
— Санчо! я вполнѣ согласенъ съ тобою, отвѣчалъ Донъ-Кихотъ, и прежде чѣмъ отвратиться къ Дульцинеѣ, поспѣшимъ поразить великана; но только Боже тебя сохрани передать разговоръ нашъ кому бы то ни было, даже изъ тѣхъ лицъ, которыя ѣдутъ теперь съ нами; потому что если скромная Дульцинея не желаетъ открывать своихъ тайнъ, то было-бы очень не хорошо съ моей стороны, или со стороны кого бы то ни было, обнаруживать ихъ.
— Да если вы желаете держать любовь вашу въ тайнѣ, сказалъ Санчо, такъ зачѣмъ же вы то и дѣло посылаете представляться вашей дамѣ разныхъ побѣжденныхъ вами господъ? Развѣ это не значитъ говорить каждому встрѣчному, что вы въ нее влюблены? И какъ умудряться сохранить ваши тайны всѣ эти господа, преклонявшіе передъ нею, по вашему повелѣнію, колѣна и повергавшія себя въ ея распоряженіе?
— Какъ ты, однако, тупъ, Санчо, отвѣчалъ Донъ-Кихотъ. Ужели ты не понимаешь, что все это возвеличиваетъ мою повелительницу и возвышаетъ ея славу? Гдѣ видѣлъ ты такую даму, которая бы не гордилась имѣть въ своемъ распоряженіи нѣсколькихъ странствующихъ рыцарей, думающихъ только о томъ, какъ бы служить ей, не ожидая за это другой награды, кромѣ позволенія быть ея рыцарями и слугами.
— Слышалъ я, что такъ слѣдуетъ любить Бога, отвѣтилъ Санчо; любить Его изъ-за него, а не изъ надежды попасть въ рай, или изъ боязни отправиться въ адъ, любить и служить Ему, не разбирая какъ и за что.
— Чортъ его разберетъ этого человѣка, воскликнулъ Донъ-Кихотъ; какія счастливыя минуты бываютъ у него; право, иной разъ подумаешь, что онъ учился въ Саламанкѣ.
— И не выучился читать, добавилъ Санчо.
Въ эту минуту послышался голосъ цирюльника, просившаго рыцаря остановиться, потому что спутники его желали отдохнуть у ручья, протекавшаго на концѣ поляны. Донъ-Кихотъ остановился, къ великой радости Санчо, который усталъ даже, такъ ужь сильно вралъ онъ, и въ добавокъ еще боялся, чтобы не поймали его на словѣ и не уличили во лжи, ибо, хотя онъ и зналъ, что Дульцинея простая крестьянка, онъ все же никогда въ жизни не видѣлъ ее. Карденіо успѣлъ между тѣмъ переодѣться въ старое платье Доротеи, платье незавидное, но все же несравненно лучшее его прежнихъ лохмотьевъ. Путешественники усѣлись на берегу ручья и позавтракали провизіей, которой священникъ запасся въ корчмѣ. Тѣмъ временемъ, какъ они закусывали, на полянѣ показался молодой мальчикъ; остановившись на минуту, чтобы разглядѣть группу, расположившуюся у ручья, онъ подбѣжалъ вдругъ въ Донъ-Кихоту и сказалъ ему заливаясь горючими слезами: «о, добрый господинъ! узнаете ли вы меня? Я тотъ самый бѣдный Андрей, котораго вы заставили отвязать отъ дуба.»
Донъ-Кихотъ узналъ его въ ту же минуту, и взявъ за руку несчастнаго мальчика, величественно повернулся съ нимъ къ своимъ спутникамъ. «Господа! гордо сказалъ онъ имъ, «дабы вы убѣдились на дѣлѣ, какъ полезны для міра странствующіе рыцари, какъ они всюду преслѣдуютъ и пресѣкаютъ неправду и зло, совершаемое безчестными и развратными людьми, скажу вамъ, что проѣзжая недавно около одного лѣса, я услышалъ чьи-то жалобные крики. Вспомнивъ свой долгъ, я, ни минуты не медля, поскакалъ туда, гдѣ слышались вопли и нашелъ тамъ этого мальчика, который стоитъ предъ вами и можетъ подтвердить мои слова. Обнаженный до поясницы, онъ привязанъ былъ въ дубу, и грубый вилланъ, оказавшійся его хозяиномъ, разрывалъ на немъ кожу ремнями своихъ возжей. Когда зрѣлище это поразило мои глаза, я спросилъ грубаго мужика, за что онъ такъ ужасно бьетъ мальчика? Грубіянъ отвѣтилъ; что это слуга его, котораго онъ наказываетъ за нѣкоторыя неисправности по хозяйству. Неправда! воскликнулъ ребенокъ, онъ бьетъ меня за то, что я требую отъ него свое жалованье. Хозяинъ его проговорлъ тутъ что-то такое, что я готовъ былъ выслушать, но не принять въ оправданіе, и когда онъ кончилъ, я велѣлъ ему отвязать бѣднаго мальчика и поклясться мнѣ, что онъ уплатитъ ему сполна все жалованье, реалъ въ реалъ, даже съ процентами. Не правду ли я говорю Андрей? сказалъ Донъ-Кихотъ, обращаясь въ мальчику. Ты кажется видѣлъ, какъ я рѣшительно приказывалъ твоему хозяину, какъ умиленно обѣщалъ онъ исполнить все, что ему, предписывала моя воля. Говори, не запинаясь, все, какъ было; пускай узнаютъ друзья мои, какую пользу приносятъ странствующіе рыцари на большихъ дорогахъ.
— Все, что вы сказали, отвѣчалъ Андрей, все это сущая правда; бѣда только, что конецъ былъ совсѣмъ не такой, какъ вы думаете.
— Что? воскликнулъ Донъ-Кихотъ; развѣ хозяинъ не заплатилъ тебѣ?
— Не только не заплатилъ, отвѣчалъ бѣдный мальчикъ, но какъ только вы выѣхали изъ лѣсу, и мы остались съ нимъ вдвоемъ, онъ привязалъ меня къ прежнему дубу и такъ избилъ ремнемъ, что содралъ вожу, какъ съ святаго Варѳоломея, и съ каждымъ ударомъ онъ такъ посмѣивался надъ вами, что еслибъ не боль, то я отъ души посмѣялся бы вмѣстѣ съ нимъ надъ вашей милостью. Послѣ расправы его, я пролежалъ цѣлый мѣсяцъ въ больницѣ, такъ избилъ меня этотъ злой человѣкъ. А всему виною вы, господинъ рыцарь; еслибъ вы ѣхали своей дорогой и не совались туда, гдѣ васъ не просятъ, хозяинъ мой стегнулъ бы меня разъ десять или двѣнадцать и отпустилъ бы съ Богомъ, заплативъ мнѣ, что слѣдовало. А ваша милость, такъ некстати подвернулись тутъ и обругали моего хозяина, что только въ пущую злость его ввели; и такъ какъ кромѣ меня ему не на комъ было выместить свою обиду; поэтому на мою шею и обрушилась вся бѣда, да такая, что право не знаю, поправлюсь ли я ужь когда-нибудь отъ нее.
— Да, я дурно сдѣлалъ, что скоро уѣхалъ, сказалъ Донъ-Кихотъ; мнѣ слѣдовало дождаться, пока хозяинъ не заплатитъ тебѣ всѣхъ денегъ. Я долженъ былъ, по опыту знать, что сволочь эта никогда не исполняетъ своихъ обѣщаній, если не видитъ въ томъ своихъ выгодъ. Но, мой милый, ты, вѣроятно не забылъ, что я поклялся, если хозяинъ не заплатитъ тебѣ, отыскать его гдѣ бы онъ ни былъ, хотя бы во чревѣ китовомъ.
— Правда ваша, отвѣтилъ Андрей, но только это ни въ чему не послужитъ.
— А вотъ мы увидимъ, послужитъ ли это въ чему-нибудь, сказалъ Донъ-Кихотъ, и въ ту же минуту кликнувъ Санчо, велѣлъ ему осѣдлать Россинанта, который мирно пасся себѣ тѣмъ временемъ, какъ господа его закусывали.
Доротея спросила Донъ-Кихота, что намѣренъ онъ дѣлать?
— Отыскать хозяина этого мальчика, отвѣчалъ Донъ-Кихотъ, наказать его и, не обращая вниманія ни на какихъ виллановъ, заставить его заплатить несчастному Андрею все, что ему слѣдуетъ до послѣдняго мараведиса.
Доротея напомнила рыцарю данное имъ слово не предпринимать ничего, пока онъ не возстановитъ ее на престолѣ, замѣтивъ ему, что самъ онъ, зная это лучше чѣмъ это-нибудь другой, долженъ былъ подавить свое благородное негодованіе до возвращенія изъ ея царства.
— Ваша правда, отвѣчалъ Донъ-Кихотъ, Андрею нужно обождать моего возвращенія; но только клянусь не успокоиться и не отдохнуть, пока не заставлю негоднаго виллана заплатить бѣдному мальчику все, что ему слѣдуетъ.
— Клятвы эти, право, вовсе не нужны мнѣ, отвѣчалъ Андрей; вмѣсто великаго мщенія дайте мнѣ лучше чего-нибудь поѣсть или сколько-нибудь денегъ, чтобы добраться мнѣ до Севильи, и Богъ съ вами и со всѣми странствующими рыцарями, я имъ желаю столько же добра, сколько они надѣлали мнѣ.
Санчо досталъ изъ котомки своей ломоть хлѣба съ кускомъ сыру и подалъ его Андрею.
— На, любезный, сказалъ онъ ему; подѣлимся по-братски частью нашихъ общихъ невзгодъ.
— А твоя то какая же часть въ нихъ? спросилъ съ удивленіемъ мальчикъ.
— Вотъ этотъ хлѣбъ и сыръ, отвѣтилъ Санчо; одинъ Богъ знаетъ, чего они мнѣ стоятъ, потому что, любезный другъ мой, оруженосцы странствующихъ рыцарей переносятъ и голодъ и невзгоды и многое другое, что лучше чувствуется чѣмъ говорится.
Андрей взялъ хлѣбъ и сыръ, и видя, что никто не намѣренъ дать ему ничего больше, опустилъ голову и собирался было уйти, но остановился и на прощаніе оказалъ Донъ-Кихоту: «господинъ странствующій рыцарь! если приведется намъ еще встрѣтиться когда-нибудь, то хотя бы вы увидѣли, что меня раздираютъ на части, ради Бога, не вступайтесь за меня, а оставьте съ моей бѣдой, потому что худшей бѣды какъ ваша помощь, мнѣ, право никогда не дождаться, и да уничтожитъ и покараетъ Богъ вашу милость со всѣми рыцарями, родившимися когда бы то ни было на свѣтъ.
Услышавъ это, Донъ-Кихотъ съ негодованіемъ поднялся съ своего мѣста, чтобы наказать дерзкаго, но мальчуганъ со всѣхъ ногъ пустился бѣжать — догонять его никто и не думалъ — оставивъ рыцаря страшно сконфуженнаго. Вся компанія съ трудомъ удерживалась отъ смѣха, чтобы не разсердить окончательно Донъ-Кихота.