Такъ какъ ничто въ этомъ мірѣ не вѣчно, какъ все идетъ склоняясь отъ начала къ своему послѣднему концу, въ особенности же наша жизнь, и какъ Донъ-Кихотъ не пользовался отъ небесъ никакимъ преимуществомъ составлять исключеніе изъ общаго правила, поэтому наступилъ и его конецъ въ ту минуту, когда онъ меньше всего ожидалъ его. Въ слѣдствіе ли безвыходной грусти, въ которую повергла его послѣдняя неудача, по неисповѣдимой ли волѣ небесъ, но только онъ внезапно заболѣлъ томительной лихорадкой, продержавшей его въ постелѣ шесть дней. Во все это время бакалавръ, священникъ и цирюльникъ навѣщали его по нѣскольку разъ въ день, а Санчо почти не отходилъ отъ его изголовья. Предполагая, что тяжелая мысль о претерпѣнномъ имъ пораженіи, и потерянная надежда разочаровать Дульцинею, произвели и поддерживали болѣзнь Донъ-Кихота, друзья больнаго старались всѣми силами утѣшить его. «Вставайте, вставайте,» говорилъ ему бакалавръ, «да начнемъ скорѣе нашу пастушескую жизнь; я ужъ ради этого случая и эклогу получше Саннозоровскихъ сочинилъ и купилъ у одного кинтанарскаго пастуха двухъ собакъ для нашихъ будущихъ стадъ». Все это не могло однако облегчить Донъ-Кихота. Позвали доктора, тотъ пощупалъ пульсъ, покачалъ головой и посовѣтовалъ друзьямъ больнаго позаботиться объ исцѣленіи души его, не надѣясь на исцѣленіе тѣла. Твердо и спокойно выслушалъ Донъ-Кихотъ свой смертный приговоръ; но Санчо, племянница и экономка зарыдали при этой вѣсти такъ безнадежно, какъ будто больной лежалъ уже на столѣ. По словамъ доктора, тайная грусть сводила въ гробъ Донъ-Кихота. Желая отдохнуть, онъ попросилъ оставить его одного. Всѣ удалились и Донъ-Кихотъ проспалъ, какъ говорятъ, такъ долго и крѣпко, что племянница и экономка начали бояться, чтобы онъ не отошелъ въ этомъ снѣ. Онъ однако проснулся и пробудясь, громко воскликнулъ: «да будетъ благословенъ Богъ, озарившіи меня въ эту минуту своею благодатью. Безгранично его милосердіе и грѣхи наши не могутъ ни удалить, ни умалить его».
Пораженная этими словами, не похожими на прежнія. рѣчи больнаго, племянница спросила его: «что говоритъ онъ о небесномъ милосердіи и о земныхъ грѣшникахъ»?
— Дитя мое, отвѣчалъ Донъ-Кихотъ, я говорю о томъ милосердіи, которое Всевышній являетъ мнѣ въ эту минуту, забывая мои прегрѣшенія. Я чувствую, какъ просвѣтлѣваетъ разсудокъ мой, освобождаясь изъ подъ тумана рыцарскихъ книгъ, бывшихъ моимъ любимымъ чтеніемъ; я постигаю въ эту минуту всю пустоту и лживость ихъ и сожалѣю только, что мнѣ не остается уже времени прочесть что-либо другое, могущее освѣтить мою душу. Дитя мое, я чувствую приближеніе моихъ послѣднихъ минутъ и отходя отъ міра, не желалъ бы оставить по себѣ память полуумнаго. Я былъ безумцемъ, но не хочу, чтобы смерть моя стала тому доказательствомъ. Дитя мое, позови моихъ добрыхъ друзей: бакалавра, цирюльника и священника, скажи имъ, что я желаю исповѣдаться и сдѣлать предсмертное завѣщаніе.
Племянницѣ не къ чему было звать никого, потому-что при послѣднихъ словахъ Донъ-Кихота, всѣ хорошіе знакомые его собрались въ его комнату. «Друзья мои»! сказалъ имъ несчастный гидальго, «поздравьте меня, вы теперь видите здѣсь не Донъ-Кихота Ламанчскаго, а простаго гидальго Алонзо-Кихана, названнаго добрымъ за свой кроткій нравъ. Съ этой минуты я сталъ отъявленнымъ врагомъ Амадиса Гальскаго и всего его потомства; я возненавидѣлъ безсмысленныя исторіи странствующихъ рыцарей и вижу все зло, причиненное мнѣ чтеніемъ этихъ небылицъ; при послѣднихъ земныхъ минутахъ, по милости Божіей, просвѣтлевая умомъ, я объявляю — какъ ненавижу я эти книги.
Услышавъ это, всѣ подумали, что больной переходитъ къ какому-то новаго рода безумству и Карраско воскликнулъ:
— Господинъ Донъ-Кихотъ, побойтесь Бога; теперь, когда мы знаемъ навѣрное, что Дульцинея разочарована, когда всѣ мы готовы сдѣлаться пастухами и проводить нашу жизнь въ пѣніи, въ эту минуту вы покидаете насъ и намѣреваетесь сдѣлаться отшельникомъ. Ради Бога, придите въ себя и позабудьте весь этотъ вздоръ.
— Который, увы, наполнилъ всю мою жизнь, отвѣчалъ Донъ-Кихотъ. Да, этотъ вздоръ былъ слишкомъ дѣйствителенъ, и дай Богъ, чтобы хоть смерть моя могла сколько-нибудь оправдать меня. Друзья мои! Я чувствую, что приближаюсь къ дверямъ вѣчности и думаю, что теперь не время шутить. Позовите священника исповѣдать меня и нотаріуса написать духовную.
Друзья Донъ-Кихота въ изумленіи переглянулись между собой. Приближеніе смерти больнаго было несомнѣнно: въ этомъ убѣждало возвращеніе къ нему разсудка. И хотя у нихъ оставалось еще нѣкоторое сомнѣніе, но дальнѣйшія слова Донъ-Кихота, полныя глубокаго смысла и христіанскаго смиренія, окончательно разубѣдили ихъ.
Священникъ попросилъ всѣхъ удалиться изъ комнаты и оставить его наединѣ съ умирающимъ, и онъ исповѣдалъ больнаго тѣмъ временемъ, пока Карраско привелъ нотаріуса. Съ бакалавромъ пришелъ Санчо, и когда онъ узналъ о безнадежномъ положеніи своего господина, когда онъ увидѣлъ въ слезахъ племянницу и экономку, онъ не выдержалъ и тяжело зарыдалъ.
По окончаніи исповѣди, священникъ сказалъ друзьямъ Донъ-Кихота: «друзья мои! Алонзо Кихано возвращенъ разсудокъ, но ему не возвратится уже жизнь. Войдите къ нему, пусть онъ сдѣлаетъ свои предсмертныя распоряженія».
Это извѣстіе усилило ручьи слезъ, увлажавшія глава племянницы и экономки Донъ-Кихота и вѣрнаго слуги его Санчо Пансо; всѣ они не могли не сожалѣть отъ души больнаго, который и тогда какъ былъ Алонзо Кихано Добрый и тогда, какъ сталъ рыцаремъ Донъ-Кихотомъ Ламанчскимъ, всегда отличался своимъ умомъ, своимъ кроткимъ и пріятнымъ характеромъ, и его любили не только слуги, друзья и родные, но всякій, кто только зналъ его.
Вошелъ нотаріусъ, взялъ листъ бумаги, написалъ вступительныя слова духовной, въ которыхъ поручалась Богу душа Донъ-Кихота и по выполненіи всѣхъ формальностей, написалъ подъ диктовку умирающаго:
«Завѣщеваю, чтобы деньги мои, оставшіяся у Санчо, котораго я во время моего сумасшествія держалъ при себѣ оруженосцемъ, были оставлены у него, въ вознагражденіе нашихъ счетовъ, и если-бы оказалось что ихъ больше, чѣмъ сколько я остаюсь ему должнымъ, пусть оставитъ онъ этотъ незначительный остатокъ у себя и да хранитъ его Богъ. Если во время моего сумасшествія, я ему доставилъ обладаніе островомъ, то теперь, просвѣтлѣвъ умомъ, я бы сдѣлалъ его, еслибъ могъ, обладателемъ королевства; онъ заслуживаетъ этого своимъ простодушіемъ, искренностью и вѣрностью. Обратясь за тѣмъ къ Санчо, онъ сказалъ ему: «другъ мой! Прости мнѣ, что увлекшись мечтой о существованіи странствующимъ рыцарей, я въ порывѣ безумства увлекъ и тебя и выставилъ тебя напоказъ людямъ; такимъ же полуумнымъ, какимъ былъ я самъ».
— Увы! отвѣчалъ заливаясь слезами Санчо. Не умирайте мой добрый господинъ, живите, живите еще много лѣтъ; вѣрьте мнѣ, величайшая глупость, какую можно сдѣлать на свѣтѣ, это убить самого себя, предавшись безвыходному унынію. Вставайте-же, пересильте себя и станемъ бродить пастухами по полямъ; какъ знать? быть можетъ, гдѣ-нибудь за кустомъ мы найдемъ къ вашей радости разочарованную Дульцинею. Если васъ убиваетъ мысль о вашемъ пораженіи, сложите вину на меня; скажите, что васъ свалили съ коня, потому что я дурно осѣдлалъ его. И развѣ не читали вы въ вашихъ книгахъ, что рыцарямъ не въ диковинку побѣждать другъ друга, и что такой сегодня побѣждаетъ, котораго самого побѣдятъ завтра.
— Истинная правда, подхватилъ Карраско. Санчо какъ нельзя болѣе правъ.
— Полноте, друзья мои! прервалъ ихъ Донъ-Кихотъ; я былъ сумасшедшимъ, но теперь мнѣ возвращенъ разсудокъ; я былъ когда-то Донъ-Кихотомъ Ламанческимъ, но повторяю, теперь вы видите во мнѣ не Донъ-Кихота, а Алонзо Кихано. Пусть-же мое чистосердечное раскаяніе возвратитъ мнѣ ваше прежнее уваженіе. Господинъ нотаріусъ! прошу васъ продолжать:
«Завѣщеваю все мое движимое и недвижимое и имущество находящейся здѣсь внучкѣ моей Антонинѣ Кихано и поручаю передать ей по уплатѣ всѣхъ суммъ, отказанныхъ мною разнымъ лицамъ, начиная съ уплаты жалованья госпожѣ экономкѣ за все время службы у меня, и двадцати червонцевъ, которые я дарю ей на гардеробъ. Назначаю душеприкащиками моими находящихся здѣсь священника и бакалавра Самсона Карраско.
«Желаю, чтобы будущій мужъ племянницы моей, Антонины Кихано, не имѣлъ понятія о рыцарскихъ книгахъ. если же она выйдетъ замужъ вопреки изъявленному мною желанію, считать ее лишенной наслѣдства и все мое имущество передать въ распоряженіе моихъ душеприкащиковъ, предоставляя имъ право распорядиться имъ, по ихъ усмотрѣнію.
«Прошу еще находящихся здѣсь моихъ душеприкащиковъ, если придется имъ встрѣтить когда-нибудь человѣка, написавшаго книгу подъ заглавіемъ: вторая часть Донъ-Кихота Ламанчскаго, убѣдительно попросить его отъ моего имени, простить мнѣ что я неумышленно доставилъ ему поводъ написать столько вздору; пусть они скажутъ ему, что умирая, я глубоко сожалѣлъ объ этомъ».
Когда духовная была подписана и скрѣплена печатью, лишенный послѣднихъ силъ Донъ-Кихотъ опрокинулся безъ чувствъ на постель. Ему поспѣшили подать помощь, но она оказалась напрасной: въ продолженіе послѣднихъ трехъ дней онъ лежалъ почти въ безпробудномъ обморокѣ. Не смотря на страшную суматоху, поднявшуюся въ домѣ умиравшаго, племянница его кушала однако съ обычнымъ апетитомъ; экономка и Санчо тоже не слишкомъ убивались — ожиданіе скораго наслѣдства подавило въ сердцахъ ихъ то сожалѣніе, которое они должны были бы, повидимому, чувствовать, при видѣ покидавшаго ихъ человѣка.
Наконецъ Донъ-Кихотъ умеръ, исполнивъ послѣдній христіанскій долгъ и пославъ не одно проклятіе рыцарскимъ книгамъ. Нотаріусъ говорилъ, что онъ не читалъ ни въ одной рыцарской книгѣ, чтобы какой-нибудь странствующій рыцарь умеръ на постели такой тихо христіанскою смертью, какъ Донъ-Кихотъ, отошедшій въ вѣчность среди неподкупныхъ рыданій всѣхъ окружавшихъ его болѣзненный одръ. Священникъ просилъ нотаріуса формально засвидѣтельствовать, что дворянинъ Алонзо Кихано, прозванный добрымъ и сдѣлавшійся извѣстнымъ подъ именемъ Донъ-Кихота Ламанчскаго перешелъ отъ жизни земной къ жизни вѣчной, чтобы не позволить какому-нибудь самозванцу Сидъ Гамедъ-Бененгели воскресить покойнаго рыцаря и сдѣлать его небывалымъ героемъ безконечныхъ исторій.
Таковъ былъ конецъ знаменитаго рыцаря Донъ-Кихота Ламанчскаго. Сидъ Гамедъ-Бененгели не упоминаетъ о мѣстѣ рожденія его, вѣроятно съ намѣреніемъ заставить всѣ города и мѣстечки Ламанча спорить о высокой чести быть его родиной, подобно тому, какъ семь городовъ оспаривали одинъ у другаго честь быть родиной Гомера. Умолчимъ о рыданіяхъ Санчо, племянницы и экономки; пройдемъ молчаніемъ и своеобразныя эпитафіи, сочиненныя къ гробу Донъ-Кихота, упомянемъ только объ одной, написанной Самсономъ Карраско; вотъ она:
«Здѣсь лежитъ прахъ безстрашнаго гидальго, котораго не могла ужаснуть сама смерть, раскрывая предъ нимъ двери гроба. Не страшась никого въ этомъ мірѣ, который ему суждено было удивить и ужаснуть, онъ жилъ какъ безумецъ, и умеръ какъ мудрецъ».
— Здѣсь мудрый Сидъ-Гамедъ Бененгели положилъ свое перо и воскликнулъ, обращаясь въ нему: О перо мое, хорошо или дурно очиненное, — не знаю — отнынѣ станешь висѣть ты на этой мѣдной проволокѣ, и проживешь на ней многіе и многіе вѣки, если только не сниметъ и не осквернитъ тебя какой-нибудь бездарный историкъ. Но прежде чѣмъ онъ прикоснется въ тебѣ, ты скажи ему:
«Остановись, остановись, измѣнникъ! да не коснется меня ничья рука! Мнѣ, мнѣ одному, король мой, предназначено совершить этотъ подвигъ».
Да, для меня одного родился Донъ-Кихотъ, какъ я для него.
Онъ умѣлъ дѣйствовать, а я — писать. Мы составляемъ съ нимъ одно тѣло и одну нераздѣльную душу, на перекоръ какому-то самозванному тордегиласскому историку, который дерзнулъ или дерзнетъ писать своимъ грубымъ, дурно очиненнымъ страусовымъ перомъ похожденія моего славнаго рыцаря. Эта тяжесть не по его плечамъ, эта работа не для его тяжелаго ума, и если ты когда-нибудь встрѣтишь его, скажи ему, пусть не тревожитъ онъ усталыхъ и уже тлѣющихъ костей Донъ-Кихота; пусть не ведетъ онъ его, на перекоръ самой смерти въ старую Кастилію,[32] вызывая его изъ могилы, гдѣ онъ лежитъ вытянутымъ во весь ростъ, не имѣя возможности совершить уже третій выѣздъ. Чтобы осмѣять всѣ выѣзды странствующихъ рыцарей, довольно и тѣхъ двухъ, которые онъ совершилъ на удивленіе и удовольствіе всѣмъ — до кого достигла вѣсть о немъ въ близкихъ и далекихъ краяхъ. Сдѣлавши это, ты исполнишь христіанскій свой долгъ, подашь благой совѣтъ желающему тебѣ зла, а я — я буду счастливъ и гордъ, считая себя первымъ писателемъ, собравшимъ отъ своихъ писаній всѣ тѣ плоды, которыхъ онъ ожидалъ. Единымъ моимъ желаніемъ было предать всеобщему посмѣянію сумазбродно лживыя рыцарскія книги, и, пораженныя на смерть истинной исторіей моего Донъ-Кихота, онѣ тащатся уже пошатываясь и скоро падутъ и во вѣки не подымутся. — Прощай!
КОНЕЦЪ.