I. ПЕРЕХОД

Пакетбот

Пакетбот стоит у пристани. Его просмоленные бока поднимаются, как утесы. Его борта окрашены глянцевитой белой краской, трубы красной.

Пакетбот гораздо приветливее экспресса. Экспресс свистит, плюется и хлопает вам в лицо дверцами; это существо вспыльчивое и сердитое; пассажиров оно не любит. У пакетбота времени достаточно; не только час, но и день он определяет приблизительно. Он знает, что путь будет длинный, что когда, подобно послушному киту, он выйдет на простор, ему придется, полагаясь лишь на собственные силы, долгие дни идти без передышки, без остановки, но соленым равнинам, среди безмолвия морей.

Он знает, что целыми неделями это будет ежедневная напряженная работа машин, равномерный шум шатунов и турбин, глухое пыхтенье двигательных частей, гудение винтов, ритмическое биение этого сердца корабля, которое слышно в любой час дня и ночи.

Он спокоен и терпелив, как богатырь.

Поезд суетится и нагромождает образы. Он озабочен быстрой сменой пейзажей. Для него воздвигли множество искусственных сооружений — мосты, виадуки, вокзалы и даже домики для сторожей, расцвеченные красными флагами. Карета доктора ожидает, пока он соблаговолит прибыть. Чиновники в форменных фуражках почтительно отдают ему честь. Запыхавшись, он отдыхает под величественными сводами. Это оффициальная особа, наглая, представительная и довольно-таки неопрятная.

Пакетбот это одинокий мечтатель. С своими закрытыми иллюминаторами, он, будто, что-то скрывает. Поднимитесь на палубу. Потом вы узнаете.

Это один из тех молчаливых, которые знают много разных историй, но не любят их рассказывать.

Однако, если вы сумеете взяться как следует, когда вы останетесь с ним наедине, он скоро заговорит.

Ему не нужны на пути ни флаги, ни сигнальные рожки, ни форменные фуражки; не нужно ни бессмысленное восхищение картонных коров — реклама швейцарского шоколада — глядящих на поезда, ни пузатые бутылки минеральной воды, которыми изобретательность коммерсантов украшает наши железные дороги. Пакетботу нужно другое, только одно: простор.

Сходни

Переходя по сходням, испытываешь едва ощутимое чувство тревоги, во всяком случае сознание чего-то серьезного. Те несколько шагов, которые вы делаете, чтобы пройти небольшое пространство между черной стеной пристани и еще более черным боком корабля, это громадный этап в вашей жизни и значение его вы, может быть, и не сознаете. Еще немного и этот узкий ров расширится до безбрежности океана.

Земля, где вы родились, где выросли, любили, страдали, которая согревала вас своим светом, ласкала дыханием своих холмов, полей и лесов, теперь только полоса, только точка, ничто, один туман.

Вы уже не принадлежите ей; не принадлежите вашему дому, вашим привычкам, этому другому «я», которое осталось там, брошенное, как старое платье на стуле, в пустой комнате. Там уже говорят об отсутствующем. Там сегодня вечером будет пустое место. Но не бойтесь, скоро все утрясется.

Пакетбот, прежде всего, учит отречению.

Отъезд требует особого аскетизма. Уехать, значит стряхнуть с себя старое. Стряхнуть свою повседневную жизнь: это, впрочем, довольно легко. Но это небольшая радость, радость чиновника, бросающего свои запачканные чернилами манжеты.

Со стоном вытягиваются якорные канаты. Набежавшая с моря волна избороздила спокойные воды порта. Отхлынув, она зовет с собой пакетбот, еще притянутый канатами, которые всей своей тяжестью он стремится порвать. Эти колебания находят отзвук в душе путешественника. Неизвестное влечет его, но привычное удерживает. Канаты достаточно прочны и если отлив силен, они натягиваются, стонут, но не могут порваться. Нужен сильный удар топора.

Чувство горечи — это тот выкуп, который уплачиваешь при отречении.

Стоит отречься от людей, как чувствуешь, что и они отрекутся от вас. Думать об этом эгоисту неприятно, он не легко отказывается от сожаления ближних. Наиболее самоуверенный знает, что он уже больше не нужен, и это сознание бесполезности вызывает в нем ощущение, подобное вкусу пепла. В этот момент нужно, не оглядываясь, сделать последний шаг по сходням, иначе рискуешь вернуться, чтобы помешать другим слишком поспешному отречению. Существует еще одна опасная категория путешественников: это те, которые в минуту отъезда учитывают радость возвращения. По разного рода причинам лучше избегать таких людей.

Каюта

Каюта — это ад, если вас много, и рай, если вы один. Когда вас много, это хаос в миниатюре, клетка в три метра и необходимость в бурные ночи переносить морскую болезнь соседа. Лучше об этом и не говорить,

Но, когда вы один… это узкая, белая койка, на которой так хорошо спится, как в дни детства.

Белое лакированное дерево, никель и круглый иллюминатор, светящийся над вашей головой, когда сияет луна. Это порядок, определенность, точность и аскетизм приличествующий путешествию. Мало вещей, но все они высшего качества и занимают как можно меньше места Замки чемоданов сверкают на фоне желтой кожи.

Массивные, геометрической формы, сундуки тесно поставлены. В воздухе легкий запах одеколона. Струйка дыма от папиросы.

И брызги пены на стекле.

Отчаливают

Прощание на вокзале бывает всегда грубым, точно пощечина. Прощание на пакетботе длится долго; времени вполне достаточно, чтобы упиться горем.

Корабельные служители яростно потрясают звонками и оттесняют на сходни толпу остающихся. Теперь небольшой ров между бортом и пристанью разделяет людей, которые, быть может, никогда больше не увидятся. После подъема сходней этот предел уже нельзя перейти. Уезжающий смотрит на остающегося, как на выходца с того света. Разговаривать нельзя, так как пришлось бы кричать. Но в этих встречных взглядах, которые медленно, медленно расходятся и, наконец, теряются в пространстве, есть что-то более грустное, чем смерть, в них чувствуется агония.

Мне вспоминается один образ: женщина, стоя на носу причаленного корабля, не могла оторвать взгляда от другой фигуры, на корме отплывающего парохода. Это было под жарким небом, в окаймленном пальмами порту. Ослепляющий свет искажал черты ее лица. Но она стояла неподвижно; она не протягивала рук; она знала, что все это бесполезно. Я долго наблюдал ее в мой бинокль. Она оставалась все в том же положении и ее тонкий силуэт становился все более и более розовым и. наконец, скрылся за линией воды на горизонте.

Иногда отчаливают ночью. Пассажиры спят. В полусне чувствуешь глубокое содрогание, плавное движение, слышишь шум цепей. Затем, вдруг, точно неведомая сила вас приподнимает, качает, снова опускает: корабль отошел. Как красиво отплытие ночью, в тишине! Оно приносит успокоение всему нашему существу.

Беззаботные или терзаемые тоской путешественники, те, которые ни о чем не сожалеют, а также и те, которые сожалеют обо всем, особенно вы, беспокойные и любящие, для которых всякое расставание равносильно смерти, положите вашу голову на подушку и убаюканные волной закройте глаза. Корабль выходит на простор.

Отплытие

Серенький октябрьский день, спокойное море цвета аспидной доски, скорей лилового, чем голубого, оттенка. Бледно-голубые полосы неба проглядывают между туч.

Слышатся слова «Вест-Индия!» и в них чувствуется горячее солнце. Каким далеким это казалось два дня тому назад.

Берега реки окутаны густым туманом. Около полудня показывается солнце и величественным светом озаряет отплывающих. Мы идем мимо унылых берегов, позолоченных его лучами. Но приходится снова остановиться в ожидании прилива. Ночью нас будит рев сирены. Корабль переполнен. Весь его облик носит особые характер, свойственный идущим к тропикам пароходам; на палубе видны экзотические личности, внушающие чувство беспокойства; нигде в другом месте их нельзя встретить.

Это все важные особы, как и полагается: посланник, бывший губернатор в колониях, епископ из Колумбии, несколько экваториальных министров, и южноамериканское духовенство чуть не в полном составе. Они похожи на усатых макак, у них накрахмаленные белые манишки, галстуки с бриллиантами. У одного трость с кастетом. Вот негритянка из Гваделупы, в полотняном платье, с красными и белыми полосами и с таким же бантом в курчавых, как шерсть, волосах. Две мулатки, одетые в черное с белым; одна с большими серьгами из девственного золота; их желтые лица покрыты густым слоем пудры.

Красивая стройная женщина, в коричневой накидке, вывела прогуляться старого бульдога с серой мордой. Вчера вечером, когда мы еще шли по реке, мимо нас прошел пакетбот «Азия», освещенный, как собор. Вдали сверкали зеленые и белые огни Польяка. Зажигались маяки. Черные очертания берегов вырисовывались на красноватом небе.

Азия! я мечтал о мелодии Равеля, о поэме Клингзора: «Потом я возвращусь мечтателям поведать о чудных приключениях моих!»

Первые впечатления

Около курительной комнаты находится карта плавания, на которой ежедневно, в полдень, отмечается место, где мы находимся. Таким образом, изображающий наш корабль маленький флажок каждый день будет подвигаться по Атлантическому океану, который мы пересекаем во всей его ширине.

На передней палубе негр играет на аккордеоне и пристукивает сапогами в виде аккомпанемента. Его сосед изображает ногами танец, в то время, как тело его остается неподвижным. Аккордеон наигрывает один из избитых мотивов мюзик-холлей.

Сегодня утром мы были в виду мыса Финистера и берегов Испании. Начиная с полудня вчерашнего дня, стало гораздо теплее. Сегодня утром чудная погода. Небо нежно-голубое. На горизонте небольшие перламутровые облака. Море перед кораблем залито солнечным светом. На веревках сушится белье. Группы солдат кажутся белыми от яркого освещения. Одетый в красное, высокий негр поднимается и глядит на корму. Вода океана отливает темной синевой. За кормой тянется пенистая струя. Солнце играет на поднятых кораблем гребнях маленьких волн. Но море спокойно. Качка едва заметна. Полдень. Трудно оторваться от этого необозримого голубого круга, который то поднимается, то опускается за бортом.

Соблазнитель

Я ставлю мое складное кресло на палубе рядом с соблазнителем. Соблазнитель высокий, расхлябанный парень, который кончиком своего самопишущего пера ворочает миллионами. У него впалые щеки и желтый цвет лица от несварения желудка. Пьет только молоко. Кашляет. Но у него неограниченный кредит в банках на тропиках. Розовое дерево и золотой песок наполняют его кассы. Вот он развалился на кресле и греется на солнце, в пиджаме из толстой материи, да еще укутанный в одеяло. Когда он встанет, то в своём слишком широком платье, болтающемся на его теле немного сгорбленный, с втянутым животом, он будет походить на большого худого коршуна. Каждое утро, при восходе солнца, он приходит сюда немного посидеть. Он любит море.

Это пучок стальных нервов, в оболочке изношенного и тщедушного тела. Он был золотоискателем. Его мучила лихорадка, а дизентерия изъела его внутренности. Теперь он богат, очень богат. Когда он говорит его худые жилистые руки гладят одеяло привычным жестом крупье.

Тихим голосом, с полузакрытыми глазами, развалившись на кресле, он диктует своей машинистке приказы, письма, решает сложные задачи, где речь идет о коносаментах, о грузе, о расходах и договорах. «Все дело заключается в том, что деньги никогда не должны выходить из кассы», — говорит он. — «Дела подобны игре в шахматы: продажа в Сан-Франциско возмещает покупку в Тринидаде». — Он ведет переписку со всеми частями света.

Он любит это положение тигра, выжидающего добычу. Выражение лица у него жестокое; нос большой, крючковатый; карие, блестящие глаза углублены; лоб высокий; усы взъерошены.

Кошка играет с мышкой. Соблазнитель любит играть с человеком — все равно будь то просто доверчивый малый или отъявленный плут! Сначала бархатная лапка, потом когти. И при этом какая коварная улыбка под длинными усами! Хороший ли он человек? Дурной ли? Это садист.

Он слушает Бодлэра, с полузакрытыми глазами, как будто смакует ликер:

«Мать воспоминаний, первая из всех любовниц», затем хлопает но плечу коммерсанта…

— «Вы знаете, я социалист, чорт возьми!» кричит он, желая его напугать.

Он способен испытывать чувства симпатии, дружбы, нежности.

Он не вполне уверен, был ли он когда-нибудь любим женщиной. Он охотно рассказывает, что ему изменяли. Иногда его хищные глаза принимают меланхолическое выражение, за это ему многое простится. Он лжет и любит пускать пыль в глаза. Но не всегда с умыслом. Это поэт. После его рассказов о море, долгое время не знаешь, что сказать… Я ненавижу соблазнителя, это несомненно. Но вместе с тем я не уверен, не люблю ли я его.

Бар

Он находится на самом верху, на верхней палубе. Он господствует над кораблем и голубой окружностью океана. Ночью все его окна сверкают во мраке. Электричество ярким светом заливает лакированные деревянные столы и столы с зеленым сукном. Большие кожаные кресла. Красное дерево и никель. Буфетчику, толстому негру, тесно в его убежище за стойкой, его курчавая голова точно ореолом окружена бутылками и ярлыками.

Он размахивает своей палочкой, как кастетом. От небольшой качки меняется уровень ликера в рюмках:

Как хорошо в уютном баре,

Вдыхая запах рома и ванили,

Плыть к берегам Антильских островов,

Абрикотин потягивая вкусный.

За стаканом вина

Это священный час для тех, которые уже пересекали тропики.

Море вблизи корабля черно-синего цвета, подобное небу летней ночью. Нос корабля с легким шумом разрезает его, вспенивая воду. Горизонт опоясан лиловыми и розовыми облаками. Солнечный закат превращает столб дыма в скрученные волосы рыжей вакханки.

Но, бог о ней, с этой феерией, когда в баре ожидает стакан вина.

В баре встречаются две категории пассажиров — сторонники мартиникского пунша, по большей части французы, чиновники, с демократическим оттенком и поклонники шампанского, аристократы, промышленники, словом, «порядочные люди».

Сегодняшний вечер я присаживаюсь к столику любителей пунша, к радикалам. Приходится употреблять это выражение, так как после тафии следует обыкновенно политика. Алкоголь не опьяняет людей с тропиков, но остальное…

Их четверо за столом, четверо, которые никогда не бывают пьяными. Самый веселый — это Мишон, учитель фехтования, проживший двадцать пять лет в колониях. Он не садится за стол, не выпив предварительно девять или десять стаканов пунша. Раз как-то он выпил их двадцать. «Так и течет в горло», — говорит он. Другой продолжает: — «В жарких странах без алкоголя живо пропадешь». А третий заключает: — «Хочешь не хочешь, а приходится пить, вы сами скоро в этом убедитесь!»

Получасового разговора и стакана пунша достаточно, чтобы иметь понятие о некоторых сторонах жизни в колониях.

Все там пьют, от Гваделупы до Кайенны, и женщины даже больше, чем мужчины. Стакан водки выдувают, не сморгнув, следующим образом: приподнимают локоть и вливают стакан в открытый рот. И тафия легко проходит. Адамово яблоко даже не пошевелится. Потом крякнут и дело готово.

Пьют натощак. Это называется «опохмелиться» пли «поправиться».

Пьют со всеми и особенно с жандармами.

«Прежде жандармы были как братья, — сказал учитель фехтования, — теперь это только жандармы».

Старослуживые республиканской гвардии, приехавшие туда, также подтверждают это.

Про человека, который хорошо пьет говорят: «Это хороший стрелок!»

На Мартинике, в горах, можно пить без последствий, но стоит спуститься на равнину, как становишься пьяным. Таким образом иногда видишь субъектов, выдувших пять или шесть пуншей на горе, которые совершенно твердо держатся на ногах, но начинают покачиваться по мере того, как спускаются вниз.

Что же касается жен лодочников в Гвиане, они выдерживают больше, чем мужчины. Их мужья всегда привозят с золотоносных участков четыреста или пятьсот франков. Когда они снова поднимаются вверх по реке, часть денег они оставляют дома. Можно себе представить, как их жены этим пользуются.

Господа колониальные чиновники строго относятся к этим женщинам, — объясняет Мишон, с горечью. — Их нужно дрессировать. Из-за чести они не станут работать.

Когда выпьешь, то хочется танцовать. На Мартинике существует бал Дуду.

Четыре или пять дней нубы их не пугают. Из-за танцев они забывают об еде. — «У меня стерлась вся кожа на ногах», — сказал один танцор этого памятного карнавала.

Наступает вечер. Дым окрасился цветом заката.

Солнце село. Голубые и лиловые кучи облаков выходят из моря со всех сторон горизонта и настигают одна другую, окружая широкое розовое пространство.

Ночь на деке

С каждым вечером Большая Медведица все более и более опускается над горизонтом. С другой стороны света появляются новые звезды. У корабля два глаза один зеленый, другой красный. На верхушке передней мачты прикреплен фонарь, он кажется более близким и более желтым светилом. До поздней ночи остаются пассажиры на палубе, сидя в складных креслах. Порывы ветра свистят в такелаже. Нос корабля разрезает волны как шелк и разбрасывает брызги драгоценных камней сверкающих фосфорическим блеском. Воздух, который вдыхаешь, напоен ароматом далекой Флориды. Огни на деке и на мостике погасли. Над нами, точно опрокинутый след корабля, развертывается Млечный Путь. Только ночью можно услышать на корабле самые чудесные истории. Опьянение путешествием охватывает всех этих чуждых друг другу людей, которых судьба соединила, чтобы затем снова разлучить. Красота этих часов особенно волнует сердце, так как они коротки и не повторяются. Но это опьянение переходом полно горечи, подобно вкусу соли на губах, обвеянных дуновением моря.

Среди океана

Воткнутый в карту маленький флажок указывает середину Атлантического океана. Эту ночь была гроза без шторма. На море изливались потоки огня. Без числа раздавались раскаты белого смеха. Безбрежность исчезала во мраке. Сегодня утром солнце всеми цветами радуги играет на волнах; зеленые и красноватые водоросли плавают на поверхности. Это Саргасское море, это Атлантида

Восход солнца

Жара усиливается. Невозможно оставаться в каюте. Нужно, чтобы вентилятор действовал всю ночь. Мучит лихорадка и жажда. В этой бане даже легкое дуновение ветра из иллюминатора леденит лицо. Обливаясь потом, я беспокойно ворочался на моей койке. Потом вышел на палубу.

На небе загорается заря. Черные массы, похожие на огромные материки, окружают сверкающие моря, зеленоватого и пепельно-розового цвета. На горизонте темная вода разрезана красноватым огненным языком, точно медленно расширяющаяся рана. На западе хаос серого и лилового цвета.

Потом красная рана превращается в залив из золота, окаймленный огромными лиловатыми горами. От воды исходят волны света. Море отражает скрытое в его глубине солнце. Поглощенная Атлантида пылает.

Топерь это уже цепь зазубренных гор, огненные долины, пылающие хребты. Лиловый, оранжевый и пурпурный цвет перемешаны в неестественных сочетаниях.

Вот появляется мираж: дворцы, портики, Альпы из опала, зеленые озера, такие прозрачные, что кажется будто за ними открываются невыразимо далекие перспективы, будто видишь край света.

Но вот море озарилось светом. Точно кто-то набросил сверкающую скатерть, неизвестно из чего сотканную, неощутимую, которую нельзя сравнить ни с расплавленным металлом, ни с другой жидкостью. Точно серебро переливается по бледной и дрожащей поверхности моря и кажется, что вода отражает второе, скрытое в ней небо.

Потом берега залива раздвигаются. Огненная змея обвивает их и ограничивает светлой полосой. И вдруг весь этот свет собирается, как в фокусе, в одной точке горизонта.

Черная линия моря перерезывает залив, как натянутой веревкой. Брызнул огненный луч, появился язык пламени, будто исходящий из гейзера раскаленной до-бела платины. Поднялся холодный ветер.

Над океаном встает солнце.

Высоко наверху покачивается еще горящий на бизань-мачте огонек и кажется желтой звездочкой на широком диске.

Праздник на корабле

На палубе церковная служба. Колумбийский епископ говорит об очищающем влиянии войны. Вместе с ним служит викарий из мулатов, натуральный цвет лица которого имеет ярко-желтый оттенок: совершенно как апельсин на катафалке. Благодаря стараниям Трансатлантической компании можно под тропиком Рака слушать дуэт из «Манон». Невозможно отрицать прогресс. Исполняемого на фортепиано балета «Иродиада» никто не может избежать. Показывается военный доктор, на свободе, в лирическом настроении; он откидывает назад голову, складывает губы сердечком и декламирует нараспев сонет, в котором речь идет о «женщине вечно мертвой». Удивительно, как у него с носа не соскользнет пенснэ.

Все пассажиры пакетбота налицо. Даже из междупалубного пространства незаметно выползли его обитатели.

Много людей смешанной крови. Мулат с усами, как у полицейского, в длинном белом галстуке, заткнутом булавкою с бриллиантом, в морской фуражке, распоряжается балом.

Старожил каторги, в котором, несмотря на его три галуна, не трудно узнать простого надзирателя, с прыщавой физиономией старого пьяницы, храпит, надвинув на глаза кепи. На другой стороне палубы тихо. В окошечко одной каюты видна негритянка в красном мадрасском платке, которая с дьявольским выражением таскает но полу и награждает шлепками прелестного белокурого кудрявого мальчика, не смеющего плакать из-за страха привлечь внимание.

Томбола

Небольшие короткие волны, с пенящимися гребешками, бороздят поверхность моря. По мере приближения к тропикам краски становятся нежнее и прозрачнее. Все оттенки лазури сливаются в один нежно-голубой цвет. От корабля и до горизонта набегают длинные полосы отливающей разными красками воды; в этом движении без конца море то светлеет, то темнеет, то снова становится синей его первородная субстанция. Появляются и исчезают радуги. Небо, с плывущими по нем перламутровыми облаками, точно застыло над слегка колеблющейся водой. Едва заметный золотисторозовый пар расстилается над волнующейся поверхностью моря и обрисовывает каждую волну. Но сильного волнения нет, лишь небольшая зыбь и легкое колебание расплывающихся красок. Неслышно скользит пароход. Кажется даже, что умолк шум машины. Гвоздь сегодняшнего дня — это бородатый «падре», в высоких сапогах, украшенный орденами, выигрывший в лоттерею пару шелковых чулок и коробку пудры.

Джунгли

Сегодня вечером соблазнитель лежит у себя в каюте. У него плохой вид. Ему нездоровится. Я сажусь рядом с ним. В этих четырех, окрашенных белой краской стенах чувствуется горячее дыхание джунглей. Ни малейшее дуновение ветерка не проникает через открытый иллюминатор. Он говорит:

— Никогда я не был так счастлив, как в лесу. Лес там называется джунглями. Я пережил в них лихорадочные часы, которые стоят самых интересных любовных приключений, никогда, впрочем, не испытанных мною. Вы цивилизованный человек! Вы не имеете понятия о радостях, которые дает лес, плавание целыми неделями по большим рекам или речкам, сидя согнувшись в пироге под давящим, как раскаленный свинец, небом, и глядя на плывущих за пирогой кайманов, верных ваших спутников. Или, когда приходится пробираться, с саблей в руке, сквозь чащу лиан и бамбуков; или утопать по пояс в гнилом болоте, полном насекомых; вы не знаете опьяняющих запахов леса после дождя; скачков пироги на пенящихся стремнинах, глухих голосов гребцов, поющих песни по вечерам. Вы не знаете ночи в джунглях, ее угрожающей тишины, летучих мышей, с мягким шуршанием задевающих вас крылом, неотвязчивого крика лягушки-вола. Но менее всего вы знаете это опьянение опасностью и одиночеством, овладевающее человеком, связанным с судьбою, повергающей его в уныние.

«Настоящая жизнь возможна только в джунглях, где вы чувствуете за спиной их дыхание, а не в вашей истеричной и чахлой Европе. Да! Это дыхание полно силы, от него несет запахом мертвечины».

«Джунгли это место свалки: люди, животные и растения служат им материалом для перегноя и вся эта гниль находится в брожении под густым сводом листвы».

«Сколько раз и с каким наслаждением я вдыхал этот удушливый лесной воздух, где смешиваются все запахи творения. Преобладают два аромата: зарождающейся жизни и смерти».

«На каждой ветке, в каждом пучке растущей в бамбуковой чаще травы, под зеленой тенью мангового дерева, я, как собака на следу, обонял эти ароматы».

«Едва вы вступите в джунгли, как прикоснетесь рукой к горячей тайне существования».

«Удивительные плоды висят на ветках; но они ядовиты. Цветы, бархатистые, как зрачок глаза и желанные, как женщины, трепещат в тени листвы; но они смертельны. Разноцветные, как драгоценные камни, мухи, заражают вас язвами. Корни съедобных растений вызывают смерть. Смерть, неутомимо царит над этим неистощимым плодородием».

«Я жил под тропиками, в этом дымящемся сердце земли, я объездил моря, кишащие ядовитыми рыбами, обжигающими скатами и медузами, эти изнывающие от жары моря, вздуваемые внезапным подъемом воды; эти острова, где дремлют вулканы, увенчанные шапкой из облаков; эти широкие реки, своей грязью окрашивающие океан в желтый цвет».

«Теперь я избрал другие джунгли, но я жалею настоящие».

Дезирада

Двенадцать дней морского пути оканчиваются. Двенадцать дней под широким сводом неба. Ясные дни на палубе; мечтания в полудремоте среди лазури. Мелькает золотистая спина летучей рыбы на гребне волны.

На пакетботе создается особый мир, который перемещается вместе с вечной линией горизонта. Время и пространство упразднены.

Пакетбот это царство иллюзий. Переход по морю подобен волшебнику. Рождаются миражи. Их мнимые образы озарены светом вечности.

Зачем оканчивается переход? Разве нельзя всю жизнь плыть в этой безбрежной лазури?

Но всему бывает конец.

Длинная серая полоска показывается на горизонте; зеленоватый пар поднимается над водою.

Это земля!

Это Дезирада!

Когда-то мореплаватели окрестили этим красивым именем так долго жданный остров. А мы теперь мечтали о желании, которому нет конца, о корабле, не находящем пристанища, о путешествии без срока. О, Дезирада, как мало мы обрадовались тебе, когда и з моря выросли твои поросшие манцениловыми деревьями склоны.

II. ОСТАНОВКИ В ПОРТАХ

Гваделупа

Ночь. Ярко освещенный пакетбот стоит на рейде. Кругом покачиваются лодки; на них мелькают желтые огоньки свечек, защищенных от ветра просаленной бумагой. В лодках навалены фрукты — апельсины и бананы. Слышны крики и голоса. Какой-то резкий и неопределенный говор: это креольское наречие. Земли не видно.

С жадностью мы пробуем фрукты. Апельсины такие кислые, что набивают оскомину. Из дока доносится скрипение подъемных кранов, начавших свою работу, которая будет продолжаться всю ночь и весь следующий день. Пакетбот имеет грустный вид, точно дом, из которого переезжают.

Утром показываются темно-зеленые, ровные и плоские берега бухты, освещенные уже палящими лучами солнца. Идет теплый дождь, хотя на небе нет ни одного облачка. Такой дождь здесь называют «высоко повешенным». Он возобновляется несколько раз в день, при ярком солнечном освещении.

На набережной рычат большие американские автомобили. Шофферы-негры то и дело трубят в рожки.

Толпятся негритянки, их головы повязаны зелеными, голубыми и оранжевыми мадрасскими платками. У одной на голове черепаха.

Город производит жалкое впечатление бедного курорта. Дома — простые мазанки, оштукатуренные и выкрашенные в кричащие цвета. Аптекарские магазины, как в провинциальных городках, наводят уныние.

В зале ресторана, с американской мебелью черного дерева, обитой ярко-зеленым бархатом, пьют свежее кокосовое молоко, прямо из ореха. Здесь имеются электрические вентиляторы, граммофоны, китайская пагода из черного дерева с перламутровыми инкрустациями и ватер-клозеты, устроенные из старых опрокинутых ящиков.

Отъезд под жгучим солнцем. Едем полным ходом, с раздирающими уши гудками, по углубленной дороге, среди полей сахарного тростника. Из-под резиновых шин летят брызги грязи. Разбивая себе поясницу, проносимся через лужи и рытвины. Убирающие тростник рабочие и носильщики с фруктами, с красивым контуром затылка, широко улыбаются при нашем проезде, показывая свои белые зубы. Низко тянутся тяжелые дождевые тучи. От земли поднимается теплый пар. Настоящая баня.

Крутой поворот. Подъем на почти отвесный скат. Но обеим сторонам дороги буйная растительность, целые заборы из лиан и стволов деревьев. Сквозь их гущу не проникает ни один луч света. Темно-зеленая окраска листвы, блестящая и в то же время какая-то дикая. Листья бананов протягиваются, как огромные языки. Лианы перекидываются, переплетаясь, с дерева на дерево и с ветки на ветку. Кроваво-красные цветы похожи на пучки обнаженных желез.

Клубы жаркого и влажного воздуха охватывают лицо.

Автомобиль проходит но местности, полной тонких благоуханий: пахнет сырой травой, пряностями, смолой и ванилью. Но напрасно стараешься дышать полной грудью: воздуха не хватает. Испытываешь чувство подавленности, задыхаешься в этом изобилии зелени. Это такое же мучение, как оставаться в теплице.

На лесистом склоне горы, под бамбуками толщиною с ногу, бассейн с теплой водой. Толстая дама, креолка, в розовом костюме, барахтается в зеленой воде. Молоденькая девушка плавает на спине, в полумраке видно, как она выставляет свои маленькие упругие груди, золотистого оттенка.

Завтрак в гостинице без крыши, верхом на балке. Но в один прекрасный день здесь во все этажи будет проведена горячая вода и может быть даже устроят лифт. Врач, владелец гостиницы, пока только мечтает об этом, сидя на разбросанных материалах, и оживляется лишь, когда подают шампанское.

Казино, минеральные воды, покер и пианола — все это будет в самом скором времени для блага тропиков.

Пошел дождь. Мы выезжаем. Воздух напитан благоуханиями. Небо покрыто тучами. Солнце печет невыразимо. Потное тело изнывает от жары, в ушax шум. В голову лезут неотвязчивые мысли о всемогуществе и преступлениях сладострастия. Это солнечный удар под небом колоний.

Затем снова полный ход, с шоффером-ребенком, по дорогам с головокружительными поворотами, в опьянении скорости и опасности.

Город на берегу моря — моря расплавленного металла.

Короткий красноватый закат. Негры, собравшиеся на площади вокруг статуи Шёльхера, освободителя невольников. Появляется какая-то процессия, с орфеоном впереди. В низкой зале Европейской гостиницы (о, ирония!) при дрожащем желтом свете ламп, тянутся к пуншу грубые лица, толстые губы, приплюснутые носы, белые зубы; пьют, кричат. Политика разжигает страсти. Таверна кишит людьми, как нижняя палуба перевозящего негров судна. Не обходится без ударов палкой, а спин, чтобы их принимать и рук, чтобы наносить, более чем достаточно.

Ночь наступает сразу, черная и липкая.

С рейда, где горит красный огонь, доносится шум прибоя и заглушает крики пьяниц.

Тихо подкравшееся чувство тоски овладевает вами. Жизнь здесь — сплошной ужас. Но освещенный пакетбот входит в рейд.

Дядя Вулкан

«Ма‘тиника! Ма‘тиника»! Шоффер-негр. Дороги с резкими поворотами и крутыми подъемами. Опять волны благоуханий, опьяняющая скорость и свежий ветер в лицо.

Овраги, заросшие зеленью; гигантские деревья, обвитые лианами. Склоны, покрытые лесом, пальмы, банианы в несколько стволов, манцениловые и хлебные деревья, древовидные папортники. Растительность всем завладела, карабкается повсюду. Покачиваются чудовищные листья.

Из скал бьют горячие ключи, падая дымящимися каскадами. Красный «волчий хвост», орхидеи, похожие на лампочки в темной зелени. Дорога углубляется в зеленый туннель, с застоявшимся воздухом, полным запаха теплой и дымящейся земли.

Вот гора Пелэ, окутанная туманом, придающим мрачный оттенок всему пейзажу.

Густая туча напоминает о подземных силах.

Скоро берег, где находился разрушенный город, покроется зеленью; растения буйно развиваются; видно несколько хижин, выше склоны, покрытые потрескавшейся лавой и еще выше темная вершина смертоносной горы.

В глубине этой земли чувствуется клокотание. Неистощимая растительность выходит из этой минированной почвы. Все ущелье засыпано цветами; ветви деревьев углубляются в землю и пускают в ней корни. И всюду дымящиеся источники. И везде это страшное и подавляющее впечатление, эти постоянные признаки опасности!

Возвращение полным ходом в коротких сумерках, в полумраке, как при затмении солнца, точно предвещающем землетрясение. Но среди зелени, в хижинах зажигаются огоньки, как искорки, блестят светляки на деревьях и кустах. Видна освещенная веранда, полулежа отдыхает женщина, мужчина читает. Аромат растений со всех сторон проникает в открытые дома. Тяжело повисли блестящие цветы. Автомобиль мчится с головокружительной быстротой.

Ночь опускается на предместья. Пестрая толпа негритянок, повязанных яркими платками, с ношей на голове и с корзинками фруктов; ребятишки-негры с глянцевитыми ногами, мужчины в белых одеждах, мулатки в развевающихся муслиновых платьях, — целый мир всех оттенков розового и желтого цвета, наполняющий узкие улицы, с низенькими домами, окаймленные зелеными изгородями, листья которых при вечернем освещении кажутся пурпурными; красное солнце садится за черной металлической гладью озера и на прозрачном небе вырисовываются толстые ветви какого-то дерева, похожие на огромных пресмыкающихся.

Кажется, что видишь это во сне, под влиянием опиума. Вдыхаешь полной грудью ароматы и тут же этот ужасный черный демон, со своим гудком, глухим и раздирающим, как рев хищного зверя.

Вспоминаются Цейлон и Китай. Чувствуешь громадное, но немного лихорадочное наслаждение.

После гибели Сен-Пьера, семьи потерпевших долгое время получали вспомоществование. Благодарные черные окрестили смертоносную, но в то же время и питавшую их гору: «Дядя Вулкан». — «Ма‘тиника! Ма‘тиника»!

Апофеоз

Быстро мчится автомобиль, скользя задними колесами на крутых поворотах. Беспрестанно рычит гудок. Сквозь густую зелень мелькают величественные горные и морские пейзажи, подернутые нежно — голубой дымкой, — похожие на пейзажи Франции.

Видны поля сахарного тростника, с белыми пушистыми султанчиками. Среди листвы качаются огромные лиловые, розовые и алые цветы. Навстречу попадаются вереницы цветных женщин, с бронзовым затылком, несущих корзины и кувшины. При проходе автомобиля они улыбаются, показывая белые зубы. И, как одержимые, они разом кричат:

«Да здравствует наш депутат!»

Стоя на подножке большого желтого автомобиля, политик-мулат бросает в толпу зажигательные слова.

Луч заходящего солнца играет на его запломбированных золотом зубах.

Пестрая, как восточный ковер толпа, увеличивается и собирается перед лошадьми, на которых с невозмутимым видом сидят рослые жандармы, в касках, с обнаженными саблями.

Облокотившись на перила балкона, красивая креолка, окруженная своими детьми, забавляется, глядя на эту сцену.

Во всех окнах мелькают желтые и оранжевые мадрасские платки, похожие на большие тюльпаны

Политика

Говорит старый плантатор. Он очень стар. Видит плохо. На носу большие очки из желтой черепахи, белая борода, волосы ежом, светло-голубые, немного мутные глаза.

— Вы знаете, что такое «тетка-свинья»? — говорит он. — Это очень простая штука, это избирательные бюллетени, которые размножаются, когда их опускают в урну. Да, чорт возьми! иногда избирателей бывает больше, чем жителей. Но, что поделать, ведь не каждый день бывает перепись.

— Самое важное, что я сделал в моей жизни, — добавляет он, — это примирение Матро-мулата с Дюпоном-белым. В продолжение десяти лет они ненавидели друг друга. Вчера, у меня за обедом они помирились.

Дюпон говорил Матро:

— Вы помните, как стреляли в ваш дом? Ну, так это я велел тогда прекратить стрельбу.

А Матро ему отвечает:

— Вы припоминаете тот праздник, когда вас хотели заставить пить? Один человек предупредил вас, чтобы вы не прикасались к вашему стакану. Это я послал этого человека.

Об этом Дюпоне очень много говорят под тропиками.

— Гениальный человек, — восклицает старый плантатор. — Это он изобрел «либерала-белого». Он начал с того, что покорил всех цветных женщин. Теперь он берет себе, какую захочет! Чтобы помешать выборам одного генерального советника, своего врага, он пошел прямо к цели, соблазнив его служанку. Эта последняя в день выборов утащила все бюллетени, находившиеся у ее хозяина: а их было около двух тысяч! Несчастный не был избран… из-за недостатка бумаги.

Раз, как-то во время местного праздника в деревне, смежной с владениями Дюпона, одна женщина, бывшая его любовницей, пожелала ему что-то сообщать.

— Мой муж, — сказала она, — намерен вас отравить. Он приготовил «куинбуа» и носит его при себе, в маленькой стклянке. Смотрите, когда вам предложат пунш, не пейте его. — Хорошо! — сказал Дюпон. Вечером праздник был в полном разгаре. Был устроен бег с факелами и толпа запрудила большой двор Дюпона; он велел открыть несколько боченков с тафией и сказал народу речь. Алкоголь и слова оратора опьянили толпу, которая во все горло орала: «Да здравствует Дюпон!» в то время как гремела музыка.

— Внимание! — сказал Дюпон.

Послушная толпа умолкла.

— Я тронут выражением ваших чувств, — продолжал он. — Но среди вас есть изменник.

— Этого не может быть, — единодушно протестовали собравшиеся.

— Нет, это так, — подтвердил Дюпон, — есть человек, который хочет меня убить.

— Кто это? — мы его задушим!

Дюпон жестом мстителя указал пальцем на одного из черных, больше всех выражавшего свое возмущение.

— Вот тот, который желает моей смерти, — громко произнес Дюпон.

Обвиняемый бросился на землю и, ударяя себя кулаком в грудь, клялся, что у Дюпона нет более преданного слуги, чем он.

— Лжец! — сказал Дюпон. — Яд в твоем кармане. И, подскочив к этому человеку, он схватил его за белую полотняную куртку, быстро сунул руку в один из карманов и вытащил маленькую стклянку, которую и показал толпе.

Раздались яростные крики:

— Смерть ему! смерть!

Отравитель сразу присмирел. Он начал стонать: «Простите, мусью Дюпон, простите!», ожидая, что тут же будет линчеван сторонниками этого замечательного лидера.

— Смирите ваш гнев, граждане и гражданки, — произнес Дюпон. — Я сейчас докажу вам, что этот несчастный не в силах сделать мне вред и что мое колдовство сильнее его заклинаний.

Сказав это, он высоко поднял стклянку.

— Я это выпью.

— Нет! — простонали собравшиеся в невероятном волнении.

И Дюпон выпил, потом с презрением бросил пустую фляжку распростертому преступнику.

— Убирайся, — сказал он. — Дайте ему уйти, — приказал он толпе, с величественным видом.

Затем он прищелкнул языком.

Восхищенная толпа понесла его, как триумфатора. Негритянки осыпали его цветами и он всех их перецеловал. Бал там-там продолжался всю ночь, при свете подвешенных к ветвям манговых и хлебных деревьев венецианских фонарей. Избиратели были все пьяны и очень довольны, что нашли великого колдуна. А великий колдун удалился с несколькими друзьями, и все они от смеха надорвали себе животы.

В стклянке вместо яда была просто малага.

Санта Лучия

Хижины прячутся в зелени бананов. В воде канала отражаются стройные пальмы. Дорога вьется змеей по берегу потока, скрывающегося под сенью бамбуков и лиан. Мы обливаемся потом. Воздух пропитан влагой.

Улицы полны крика и споров. В этой духоте люди постоянно находятся в брожении. Воняет тухлым жиром и мускусом.

Две маленьких проститутки, одна черная, другая мулатка, расхаживают в оборванных белых платьях. Они говорят мне: «Приходи к нам». Я пошел за ними. Они жили в хижине на столбах, в глубине грязного двора. Ветхая занавеска разделяла комнату на две части. Оставалось места ровна столько, чтобы поместиться на ящике. Я не знал, что сказать. Они улыбались. Я дал им папирос и один шиллинг. Потом, стараясь яснее выражаться, сказал: «Уже поздно. Пакетбот скоро отплывает. Я должен итти». Мулатка покачала головой, и, взяв меня за руку, увлекла за занавеску. На сеннике спал, завернутый в дырявую простыню, ребенок. Женщина, не говоря ни слова, легла рядом с ребенком и подняла юбки. Но я отвернулся и отвел руку, которую она мне протягивала. На пороге молча караулила ее черная сестра и не старалась меня удержать.

Тринидад

— Вест-Индия! — пробормотал я, разваливаясь в бесшумном автомобиле, мчавшем меня по узкой улице с многочисленными магазинами. Вот прекрасная лавка, где навалены пряности и табак из всех стран. Пахнет корицей и инбирем. Покупая папиросы «Капстан», кожаный чемодан и морскую фуражку с большим козырьком, я вспоминаю начало одной книги Конрада и испытываю чувство удовлетворения находиться в городе, где все можно достать, где все говорит о комфорте и где сейчас, в холле отеля я получу освежающий лимонад.

Но мы проезжали мимо довольно высокой серой стены. Сквозь полуоткрытую дверь видны железные решетки. Кажется это тюрьма. В ней даже есть превосходная виселица.

Здесь вообще довольно часто вешают, так как здесь очень много китайских и индусских рабочих. Саванна! Эта лужайка с белыми площадками для тенниса, окаймленная темными горами, где под пальмами, банианами и манговыми деревьями мирно пасутся бесчисленные коровы, кажется пародией на швейцарские пейзажи. На скамейках сидят темнокожие кормилицы всех оттенков и белокурые дети. Вот целый пансион цветных девиц. Вот индусы, выкрашенные красной и голубой краской, и их жены, с тонкими чертами лица, с золотым кольцом, продетым в нос. Проходит партия арестантов, в. серых полотняных куртках и ярко-желтых шапках. На груди у них крупными буквами написано: «тюрьма»; они скованы попарно железными наручниками.

Виднеются дома среди ажурной зелени, с гроздьями цветов, красных, как пламя и цветов инбирного дерева. Дома разного стиля, одни белые, совершенно простые, другие совсем, как на Ривьере. Есть даже настоящий шотландский замок. В королевском парке пьют чай и глядят па проезжающие экипажи. Скользят легкие автомобили. Одним из них управляет красивая белокурая девушка, с непокрытой головой; мелькают муслиновые платья и большие светлые шляпы.

Дальше негритянский квартал по дороге в Санта- Анну. Разбросанные маленькие деревянные хижины, все в цветах. И, наконец, китайский город, с низкими домами, кишащий народом, где подготовляются разные возмущения.

Но в Тринидаде царит порядок. У въезда в губернаторский парк стоит конный полисмэн-негр, в белой остроконечной каске.

Вот целая семья индусов в автомобиле, женщины, с золотом в ноздрях, закутаны в яркий муслин.

Джонсон объясняет мне: — Это выскочки Тринидада бывшие кули, приехавшие на эмигрантском судне, которые теперь стали миллионерами. Недавно в Ост-Индию ушел корабль, на нем было восемьсот пассажиров, скученных в междупалубном пространстве, как скот; всё возвращавшиеся на родину индусы. У некоторых в банках остались вклады в тридцать тысяч долларов.

Завтрак в клубе. Превосходная рыба и первосортное вино.

Джонсон и его брат, — багрово-красные лица, — бесконечно любезны, скупы на слова. Какой-то француз, одетый в куртку цвета «хаки», с орденской ленточкой, что-то рассказывает, размахивая руками. Он, видно, педант и как пустые люди, у которых не хватает аргументов, беспрестанно повторяет: — Я подчеркиваю… я мог бы без конца приводить примеры… мог бы указать на тысячу случаев… — Это маленький, живой брюнет. Англичане слушают его и молча пьют.

Прошел дождь. Автомобиль мчится среди густой глянцевитой зелени, издающей сильный запах. Эта, пропитанная влагой, перегретая земля находится в состоянии постоянного брожения. Мы проезжаем мимо плантаций кокосовых деревьев, с их тяжелыми, похожими на стручки ветками, в тени которых висят точно огромные разноцветные орехи.

Вот рощи апельсинных деревьев. Стоит только протянуть руку, чтобы достать золотистый шар. Ручейки, с берегами, заросшими бамбуком, толщиной в человеческую ногу. Виллы, утопающие в цветах, разнообразной окраски, темных, пурпурных и лиловых.

По грязной глинистой дороге, навстречу нам, идет плантатор. Это англичанин, с круглым, потным лицом. На нем открытая на шее рубашка и холщовые штаны.

В зубах трубка. В руке нож. Фетровая шляпа. Очки. Он смеется, протягивая открытую ладонь к кокосовому дереву, сучья которого гнутся от тяжести плодов. Все здесь растет без всякого ухода.

Солнце проглядывает сквозь тучи. Сильно пахнет землей. От ветки отрывается апельсин и надает с глухим шумом на кучу гниющих листьев. На небе радуга.

Порт. Длинный деревянный помост. Вечер наступает сразу. Быстро темнеет. Только между небом и водой остается небольшая светлая полоса.

Неполная луна дает лишь бледный слабый свет. Громадная черная туча расползлась двумя крыльями с красными полосами. Из моря выходит радуга и пересекает пурпурное облако. Низко нависшее душное небо покрыто лиловыми и красными полосами. Неподвижные корабли кажутся точно нарисованными китайской тушью, на медно-красном фоне.

В полумраке тихо проплывает парус.

От парохода на рейде ползут по небу скрученные полосы густого дыма.

Вода отливает кровавым цветом.

Мы стоим на набережной и в то же время на пороге другого мира. Проходят люди. Вот два молодых человека в шлемах; два золотоискателя. Они, вероятно, поднимутся вверх по Ориноко до Каррони. Последую ли я за ними? Они приглашают меня. Я отказываюсь, но мне немного жалко. Мы обмениваемся карточками.

— «Вот мой адрес в Боливаре… Вам следовало бы отправиться в Сан-Фернандо и оттуда, верхом в Каракас, без дороги, прямо по Саванне. Великолепно! — Желаем вам успеха. До свиданья!»

Шлюпка переполнена. Мелькают белые одежды. При свете фонаря негритянки передают корзинки с апельсинами и розовыми бананами. Зеленый огонь на моле показывает, что путь свободен.

Лунный свет

Море меняет свой вид. Оно волнуется, кипит, на темной поверхности его появляются гребни пены. Облака, в форме колонн, вырисовываются на прозрачном, зеленоватом, как озеро, небе. На короткое время все окутывается сумраком.

Луна в первой четверти льет слабый, бледный свет. На горизонте сверкают молнии.

Какую грусть навевает этот лунный свет под тропиками. Где вы, душные, темные, ночи, с сверкающими звездами? Здесь унылый пар клубится над морем. Ползут тучи более черные, чем небо. Темный силуэт пакетбота еще усиливает зловещее впечатление этой картины.

Неполная луна разливает бледный, точно подернутый дымкой свет и от него не сверкают темные, как смола, волны. А вокруг луны бледный круг, за ним черное, как сажа, небо и синеватые тучи.

На якоре

Говорят, что мы будем в Демераре после полудня. Должны были придти сегодня утром. Но пропустили прилив. Утром море опять изменило свой вид. Оно теперь зеленое и покрыто пеной. К нему уже примешивается грязь Ориноко.

Облачное небо кажется почти белым. Можно задохнуться от жары. С каждым оборотом винта вода становится все более и более мутной и грязной и отливает разными цветами. Когда наклоняешься над бортом, в лицо вам поднимается горячий пар. Из глубины всплывает грязь и растекается на поверхности серыми пятнами, похожими на плесень.

Жара невыносимая. Испытываешь ощущение, будто все тело покрыто теплым маслом.

По воде тянутся лиловые полосы.

Мы становимся на якорь в безбрежной пустыне, плоской, бледной и унылой. В голове тяжесть. В висках стучит; Мы в виду реки и теперь нужно ждать прилива.

Море приняло желтоватый оттенок. Когда бросили якорь, на поверхность поднялись клубы вонючей тины.

Вдали видна земля: узкая полоса деревьев и домов на уровне горизонта. Рядом с нами покачивается черный с красным угольщик. И больше ничего.

На носу корабля две негритянки в желтых пенюарах, с красными цветами в волосах.

— Послушайте! — говорит наш корабельный доктор, — ведь теперь не карнавал!

Сверкающее пространство вокруг ослепляет глаза. Море кажется кипящим. Небо потемнело. Цвет его становится темно-синим, испещренным большими белыми пятнами.

Черная линия на горизонте — это Демерара, это Америка. Не видно никакой тени. Легкая качка. На голову давит тяжелая свинцовая шапка.

Далекие страны

Те же бледные облака неподвижно висят на серосинем темном небе. Море из желтоватого становится серым. Тропические сумерки надвигаются между двух пурпурных полос, похожих на губы огромного рта, зевающего над черной водой.

Сегодня вечером мы не попадем в Демерару.

Бесконечные мостки на сваях. Загрязненная керосином вода. Пристают пироги с одетыми в лохмотья черными. Продавцы бананов и набитых соломой чучел кайманов карабкаются по сходням и заполняют палубу. Какой-то негр лезет через борт, головой вперед, обернутой в красный фуляр.

По небу и п о морю переливаются нежные краски, розовые, серне и голубые. Кругом все плоско. Пальмы, мачты кораблей и крыши домов кажутся выходящими из ровной поверхности воды.

На палубе настоящее столпотворение. При свете электричества появляются лоснящиеся физиономии.

Внезапно толпа раздается. Раздвинув локти, идет громадный черный полицейский, одетый в темно-синюю форму, на голове у него фуражка с металлической цепочкой, в руке палка с свинцовым набалдашником. За ним печальное шествие, четыре восковых физиономии, похожих на куклы из паноптикума. Это беглые каторжники, перехваченные английской полицией. Говорят, что они перенесли много страданий в Демерарской тюрьме.

Один очень стар, в куртке из бумажной материй; другой маленький, бородатый, живой, в мягкой шляпе; третий высокого роста, лицо обросло каштановой бородкой, убегающий подбородок, длинный, немного кривой нос, выражение лица фальшивое, грустное и вместе с тем надменное. Но все одинаково бледны и глаза у них лихорадочно блестят. Их ведут в междупалубное пространство. Маленький улыбается пассажирам.

Ровная поверхность воды сливается с небом. На набережной зажигаются огни, потом фонарь на маяке. Небо распростерлось точно громадная серо-голубая скатерть и по ней, как и раньше, будто разбросаны хлопья ваты. Последняя лодка возвращается на берег.

Город

Красивые белые дома колониального типа на сваях, совершенно сквозные, с ажурными верандами, окруженные пальмами. Холль переполнен товарами, среди которых виднеются корзины с красными пряностями.

В «Ледяном доме» пьют прохладительные напитки. Большая темная зала; белые аркады, среди которых покачиваются банановые листья. Пахнет ромом. Биллиард. С громким смехом играют негры, откидывая назад туловище.

Рядом с биллиардом немного повыше нечто вроде эстрады; другие негры, закинув ногу на ногу, обсуждают удары.

На улице вшивые индусы в лохмотьях, с горящими глазами и тонкими чертами лица. Вот высокий старик с белой бородой, в тюрбане. На нем оборванный кафтан из бумажной материи и расшнурованные башмаки на босу ногу. Это важная особа: главный распорядитель на бойнях.

Вдоль дороги индусы разложили костры. Все они почти голые, но в тюрбанах. Тонкие лица их жен украшены золотом.

Вот извозчик-негр в цилиндре, синей ливрее и высоких ботфортах.

Парк. Красная земля. Жирная листва и гроздья орхидей.

Черные кормилицы и белые бэби.

Падре

Это бородатый священник, краснорожий, говорит много и громко. Пробыл в колониях двадцать лет. Занимал самые плохие места.

Мы задыхаемся от жары. Спать в каюте сегодня невозможно. Мое складное кресло стоит рядом с креслом падре. Мы мирно беседуем.

Я спрашиваю его про каторжников.

— Негодяи! Все, до одного, негодяи! Не мало они мне испортили крови! Главное, это не давать себя одурачить. Стоит только проявить малейшую жалость, и вы пропали. Ни одного нет мало-мальски порядочного. Даже на лучших из них каторга оставляет свой отпечаток. Впрочем, кто попал на каторгу, так уж, значит, навсегда; из-за «удваивания»! Отбывший срок наказания не имеет права покинуть колонию. Он привязан к ней, но большей части, до тех пор, пока не издохнет.

— Знаете ли вы, как их там называют, каторжников- то? «les popotes»! Не правда ли, забавно! Им, впрочем, на это наплевать. О, вы не знаете их. Перестаньте, пожалуйста!

— Вы читали Толстого. Жалею вас. У меня, на душе, все попущения, которые эти лентяи от меня вытянули.

— Что касается кадров, то лучше о них и не говорить. Всюду доносы. Господа надзиратели не всегда бывают черезчур строгими; они считают добродетель своих жен вполне достаточной, если она дает им возможность получить прибавку к жалованью. Такова обратная сторона вещей.

— Встречал ли я невинно осужденных? За двадцать лет пребывания в Гвиане только одного. Какой-то человек был убит на большой дороге. Умирая, он успел лишь произнести фамилию, только одну фамилию, без имени. Эту фамилию носили два брата. Убийца был отцом семейства. Его брат принял вину на себя и был осужден. Восемь лет каторги, да еще столько же на поселении, что составляет шестнадцать. Ему было девятнадцать лет.

— Он умер до окончания срока наказания. Он рассказал мне свою историю на исповеди.

— Субъективные особенности на каторге исчезают очень скоро. Понемногу, но неукоснительно, они растворяются в особом, свойственном этой среде, настроении ума. Следовало бы сортировать осужденных, но для этого необходимо, чтобы во главе управления находились высоко-нравственные люди. На самом деле каторжников распределяют, сообразуясь с протекцией и в зависимости от денег, которые они получают от родных.

Впрочем, ведь и везде так: и в школе и в казарме. Имеющие протекцию выбираются из этого ада; их определяют служителями в больницы, мелкими чиновниками.

— В качестве иллюстрации послушайте небольшую историю про некоего Ж…, из Дижона. Ж… унтер-офицер флота. Попадает в Индо-Китай. Курит опиум. Приобретает привычку к педерастии. Уезжает в отпуск, во Францию. Отправляется в Дижон повидать свою невесту; влюбляется в ее семнадцатилетнего брата. Скандал. Родители порывают с Ж… Доведенный до отчаяния, он, в один прекрасный день, звонит у их двери и спрашивает молодого человека. Прислуга не пускает его. На шум на верху лестницы появляется молодой человек.

— Ты больше не хочешь меня знать? — говорит Ж…

— Не хочу, — отвечает тот.

— Значит я никогда, никогда больше не увижу тебя. И Ж… выхватывает револьвер и убивает юношу.

Двадцать лет каторги.

Он является в Каенну, снабженный многочисленными рекомендациями.

Очень скоро приобретает всеобщее уважение. Получает место приказчика в каком-то предприятии, директор которого не находит ничего лучшего, как поручить ему воспитание своих детей, так как Ж… был из хорошей семьи и получил образование.

— Вы спрашиваете о случайных преступниках? О совершивших преступление в припадке страсти? А! мой милый друг, они погибают, как и остальные. Все равно, что человек, брошенный в море. Ничего не поделаешь! Редко кому удается оправдаться. К тому же оправдывают только тех, у кого родные в состоянии, уплатить издержки процесса. Вот вам пример. Был там в госпитале служитель, славный малый, уверяю вас. Он рассказал мне, как с ним это случилось. Как он сделался убийцей. Каково! А?

— Это был бретонец. Служил он на парусном судне. После длинного перехода он возвращается в Сен-Назер. И тут же решает посетить одну женщину, которую знал раньше и у которой остались какие-то его старые вещи. Он идет к ней. Женщина была в кровати и чистила картофель. В кресле, у окна, сидел мужчина, с унтер-офицерскими нашивками. Мужчина этот даже не пошевельнулся.

Женщина стала надсмехаться над моряком.

— Ладно, — сказал он, — отдай мне мои вещи. Женщина встает, берет вещи и бросает их матросу.

Выпадает ее фотографическая карточка.

— Отдай мне ее, — говорит матрос, — это моя карточка.

Женщина делает вид, что хочет ее разорвать. Матрос кидается к ней, чтобы вырвать у нее карточку.

Унтер-офицер приходит на помощь к женщине и хватает моряка за плечи. Этот последний схватывает лежавший на ночном столике нож для чистки картофеля и, не глядя, наносит удар за своей спиной. Лезвие ножа вонзается унтер-офицеру в пах. Он падает и умирает. Матрос уходит и отдается в руки властей. Десять лет каторги.

Я устроил его служителем в госпитале. Это был очень тихий парень, хорошо знавший садоводство.

Хотя ночь на исходе, но духота не уменьшилась. Несмотря на тяжелый, насыщенный электричеством воздух, который давит, как свинец, падре с погаснувшей трубкой в руке, с приподнятой сутаной, из-под которой видны его волосатые ноги, громко храпит.

Разговоры на деке

— Да, monsieur, из всех негров я признаю только сенегальцев. Представьте себе, что на Мартинике нашли двух убитых священников. Сердце у них оказалось вынутым, чтобы сделать из него порошок.

— Смотрите, чтобы с вашей головы не упал волос на землю; иначе ваш враг может поднять его и приготовить вам «куинбуа». Если вы сделаете замечание вашей кухарке, она положит такой «куинбуа» в ваш завтрак.

— Нет, я не люблю Лоти. Таити представилось мне совсем в другом свете. Таитянки но вечерам катаются на велосипеде, сидя, как амазонки, в своих развевающихся платьях, с большими раскрашенными бумажными шарами, заменяющими им фонари.