Прибава

Настина мама Мария Петровна много лет работает в колхозе дояркой. У неё десять коров — чистокровных ярославок. Как-то прибежала она в полдень домой, расстроенная, хмурая:

— Вот наказанье! — говорит. — Пеструля-то из стада ушла, пропала. Пастухи недосмотрели!

— Мама, а куда она ушла? — спросила дочка Настенька и тревожно на неё посмотрела.

— Где-нибудь в лесу. Боюсь, не увязла бы в болоте. Тяжёлая она у меня, да и время-то у неё подходит к отёлу. Пойдём на розыски, дочка!

— Пойдём! — живо отозвалась Настенька.

— Обуйся и оденься потеплее.

Мария Петровна набросила на плечи ватник, покрыла голову старенькой шалью, взяла со стола ломоть хлеба и завернула в фартук.

Добежали мать с дочкой до молодой сечи, где пасся колхозный скот. Пастух, высокий парень с медной трубой, подвешенной на ремне через плечо, тоже пошёл с ними на розыски, оставив со стадом подпаска.

— Мария Петровна, не сердитесь на меня, уж я как следил…

Доярка молчала, плотно сжав тонкие губы. Чувствуя за собой вину, пастух подыскивал оправдания:

— Пеструля, как ни на есть, а хитрая коровёнка…

— Не коровёнка, а корова.

— Я знаю, что она по удою-то хороша, да вот телится под осень.

И правда была уже осень. Вереницей тянулись сырые облака, на небе кое-где образовывались разводья, и в них иногда показывалось солнце. Оно золотило лес, озимые поля и, не успевая подсушить на молодой отаве росу, снова пряталось в облаках.

Пастух остановился и, поразмыслив, сказал, виновато поглядывая на доярку:

— Вы, Мария Петровна, с дочкой идите обочиной леса, а я обогну болото да спущусь в низовья. Кричите мне, как что увидите…

— Ладно, — ответила за мать Настенька.

За пастухом погнался его большой рыже-бурый пёс. У собаки на ошейнике звенел колокольчик. Колокольчик подвешен был для того, чтобы на собаку не напали волки.

Лес в тех местах тучный, глухой: сосна и ель в обхват да лозовая берёза, бугристая в комле. По лесу обрывистые овраги да пересохшие болотины, заросшие острой, как ножи, осокой.

— Пеструля, Пеструля! — звала Мария Петровна, прислушиваясь и зорко поглядывая по сторонам.

Настенька шла неподалёку от матери и тоже звала. Под ногами хрустели и неожиданно стреляли сухие сучья и валежник. Ноги заплетались в густом папоротнике или вязли в пышном мхе. Настенька подумала: «Наверно, здесь водятся волки». И как только подумала об этом, сердце её сжалось от страха.

Они пересекли гладко выкошенную и уже заросшую травой ложбину и опять углубились в лес. Пастух ушёл далеко, чуть была слышна его труба: «Ду-ду-ду…» Верхушки сосен и елей сомкнулись, и когда солнце появлялось, то проникало сюда слабо. По земле сновали беспокойные тени.

— Мама, страшно-то как! — сказала Настенька.

— А ты об этом не думай и бояться не будешь.

— Само думается…

Мария Петровна пожалела, что взяла девочку с собой, да и дом остался без надзора. Лучше бы позвать кого с фермы. Впопыхах-то не смекнула.

Перешли они в молодую рощицу, но и здесь высились те же сосны и ели, шумливые берёзы и осины. На облыселом шиповнике рдели поздние ягоды.

Девочка устала. Ноги поцарапала в кровь. Только она не хотела говорить об этом матери.

— Пеструля! Пеструля! — кричали они уже в один голос.

У Марии Петровны сбилась шаль с головы на плечи. Выцветшие волосы перепутались. Беспокойное сердце её ныло от досады всё на того же пастуха, который и сам теперь мучается, нивесть где пропадая.

— Ты посиди, дочка, отдохни, а я обойду вот эту рощицу и приду опять сюда.

Настя села на низко срезанный пенёк с краю небольшой прогалины. Только мать отошла, вдруг девочка услышала в молодом ольшанике, у самого подлеска, какой-то шум. Она с опаской поглядела в ту сторону, а потом подумала: «А что, если это Пеструля?» Стала к тому месту осторожно красться и вдруг закричала на весь лес:

— Мама, мама! Вот она, Пеструля-то! Здесь!..

На подмятой траве у ног коровы девочка увидела телят и закричала ещё громче:

— Пеструля здесь отелилась! Двоих принесла! Где ты! Беги скорее!

Но Мария Петровна была уже рядом.

— Батюшки мои, двойня! — сказала она, и у неё сразу пропала всякая обида на этого чернявого, немного бесшабашного парня — пастуха. Одно волнение улеглось — появилось другое, но не такое уж тягостное. Как-нибудь доберутся они до дому.

Большая чёрная корова с белыми пятнами по бокам и на спине, с загнутыми кверху рогами, старательно облизывала новорожденных. Обрадовавшись знакомому голосу, она тихо промычала, как бы извиняясь перед хозяйкой, что отстала от стада.

Мария Петровна ласково потрепала корову по гладкой шее и отдала ей взятый для себя хлеб.

— Что же теперь делать-то? — советовалась она с дочкой. — От телят её не уведёшь, да и оставить их нельзя.

Она во весь голос кликнула пастуха. И Настя кликнула. Но пастух их не услышал. Должно быть, ушёл далеко: последний раз он трубил за утиными болотами.

— Настя, надо бежать за лошадью. Найдёшь ли дорогу-то? — сказала мать. — А то здесь, с Пеструлей, оставайся.

— Что ты, я скорее тебя сбегаю! Вот только бы не заблудиться. Выведи меня на луг.

Мария Петровна вывела дочку на луг, а сама вернулась к корове с телятами.

Солнце опускалось ниже и ниже, набежала туча. Ветер закачал макушки деревьев. На желтеющих листьях зашумели редкие капли дождя. Настеньке никогда не приходилось отлучаться так далеко от дома. То было страшновато ей, а тут, как нашли Пеструлю, и силы прибавилось, и бояться перестала; сбросила с ног башмаки и, босая, без оглядки бежала и бежала в деревню. Только в одном месте девочка услышала, как что-то зазвенело: «дзинь-дзинь…» Она присела на корточки, затаилась, а затем увидела: прямо на неё выскочил рыже-бурый пёс с колокольчиком на ошейнике.

Настенька легко вздохнула и, замахав на него руками, закричала:

— Ступай скажи своему хозяину: нашли мы Пеструлю-то! Нашли с телятами. Я за лошадью бегу.

Здесь она опять услышала: «ду-ду-ду…» Пастух где-то был неподалёку. Сказать бы ему, да некогда — мама заждётся.

Когда Настенька выбралась на знакомую, наторённую колёсами дорогу, сердечко её шибко стучало в груди, но она только прибавляла шагу.

На дворе фермы девочка застала заведующего — усатого, сердитого дядьку Семёна Ивановича Вихрова. Увидела его — сказать надо, а слова не выговариваются, так замучилась.

— Нашли? — спросил он её.

— Пеструля отелилась… Мама велела на лошади… Два телёнка, — еле выговорила Настенька.

И Семён Иванович сразу повеселел, глаза его стали добрыми.

— А куда ехать-то?

— В лес. Я покажу. Скорее!

Пока запрягали лошадь да накладывали в телегу свежего сена, Настенька забралась на передок телеги, свесила с грядицы босые ноги.

— Скорее, дядя Семён, а то темно станет…

А дядя Семён не очень-то торопился. «Ему хоть ночь — не ночь: он не забоится. А каково там маме-то!» думала девочка и, когда выехали, стала усердно сама погонять лошадь кнутом.

Дорога повела лесом, такая узенькая, тёмная, неровная, осыпанная жёлтыми листьями. Попадись встречная подвода — не разъехались бы. Они услышали в разных концах голоса: «Ау, ау, ау!» Кто бы это мог быть? Под вечер за грибами или орехами не ходят. Настенька, дрожа всем телом, забеспокоилась. Дядя Семён, закутав ей плечи дождевиком, сказал:

— Послал я женщин вам на помощь — разыскивать Пеструлю. Вот они и перекликаются. Не бойся.

На развилке, как сворачивать вправо, Настя увидела сломанный сучок на дереве — заприметила его.

— Вот здесь надо ехать, здесь. Теперь уже близко до них. Сворачивать никуда не надо.

Семён Иванович остановил лошадь и сильно, на весь лес, аукнул. От его голоса раскатилось эхо. И тотчас же ему ответила труба пастуха.

Когда приехали на ту самую полянку, где нашли Пеструлю, Настенька увидела мать и очень обрадовалась ей, да и Мария Петровна, истомлённая ожиданием, обрадовалась дочке и Семёну Ивановичу.

— Ну вот, всех ввела в хлопоты наша Пеструля! — сказала доярка. — Не надо бы пускать её в стадо, а я пожалела. На дворе она тоскует…

— Хорошо, что нашли, — довольно потирая руки, ответил Вихров.

Телят положили на сено в телегу голова к голове. Они отфыркивались. И Настеньку посадили в телегу, потому что она больше всех бегала. Лошадь пустили шагом. За телегой пошла Пеструля, а следом пошли все: Мария Петровна, Семён Иванович, пастух и рыже-бурый пёс с колокольчиком.

В деревню приехали ночью. Сторож ходил у двора фермы с фонарём, ожидая их. Фонарь разбрасывал во все стороны светлые полосы.

— Коров-то моих отдоили ли? — спросила Мария Петровна.

— Всё сделали. И Пеструлю отдоим, телят молоком напоим. Идите домой с дочкой, утомились обе, — ответили ей.

* * *

На другой день Настя привела на ферму своих подруг поглядеть на детей Пеструли. Девочки шумно восторгались, гладили телят. Семён Иванович сказал:

— Ты нашла теляток — давай им клички. Только чтобы первая буква была «П» — так, как зовётся их мать.

Настенька подумала и назвала бычка «Полосатый», а тёлочку — «Прибава», потому что мать ей дома говорила: эта тёлочка родилась «сверх плана».

Свой дождь

Катя за день не раз побывает на колхозном огороде.

— Ты опять здесь? Вот я тебя! — ворчит на неё мать.

А Катя, миновав изгородь, стремглав бежит босая по узкой дорожке, отыскивая глазами свою заступницу, тётю Марфу — бригадира.

— Ты не кричи на неё, не кричи! Она помогать нам пришла, — заступается за девочку Марфа Ивановна, вываливая из фартука сорную траву, выполотую с клубничных грядок.

А маленькая Катя уже в маках, и голова её с русыми кудринками на висках где-то затерялась в распустившихся ярких шапках цветов.

Маки цветут красиво, но недолго. Их крупные лепестки опадают, усеивая землю. Девочка подбирает лепестки, прячет себе в карман фартука. Затем, усевшись поудобнее, перекладывает их, подбрасывает на ладошке, играет в считалочку.

— Два, три… это пять, а это десять… — считает она вслух и радуется, что ей удалось спрятаться от матери.

Огород обнесён плетнём, занимает большую площадь. С утра здесь работают женщины и девушки, да ещё Фёдор-водовоз, высокий сухой дед. На лысой голове его — войлочная шляпа.

Катя дружит с дедом. Жалеет его, безродного, забредшего сюда со Смоленщины ещё во время войны. Фёдор туговат на ухо, и когда чего недослышит, девочка тут как тут — передаёт ему:

— Деда, Король твой отдохнул. Велят воду завозить. Тётя Марфа велит. Говорит, всё посохло…

А Фёдор себе на уме. Подморгнув девочке, садится в тени, достаёт трубку, набивает её махоркой; щурясь, глядит на небо, вздыхает с тоской:

— Дождика бы…

Дождя давно не было. Земля на грядках потрескалась, растения блёкнут и никнут.

— Хорошо бы крупного да зарядного, этак часа на два. Промочить землю-матушку, — вздыхает дед.

Затем он выбивает трубку и берётся за дело. Снимает путы с ног сивого и брюхастого Короля, который пасётся за огородом на отаве. Запрягает его в телегу. На длинной телеге прикручена верёвками большая бочка. Весь день Фёдор возит из-под горы, с ручья, воду и сливает в огромный чан, врытый в землю посредине огорода.

— Эге-ге!.. Тяни, Король, тяни! Может, оно скоро и помочит — отдохнём и мы с тобой…

Вода в чане быстро нагревается, и никто не видит, как маленькая Катя, поощряемая дедом и Марфой Ивановной, залезает в этот чан, словно в бассейн. Окунётся с плечиками и опять наденет голубое платье, а поверх — фартук с карманом, куда мать каждый день кладёт ей чистый платок и наказывает:

— Не приучайся шмыгать носом — это нехорошо.

— Мама, он у меня сам шмыгает.

— Ты простудилась. Не смей подходить к воде!

Катя виснет на шее у матери, целует её в щёку и обещает гулять у парников и теплиц. Но когда солнце становится на полдень и лёгкое дуновение ветерка замирает, девочка забывает про обещание и опять подбегает к чану.

— Ты куда, баловница! — Мать хватает её за руку.

— Мамочка, ой, умру от жары! Я немного — только поймаю на воде зайчика… И нос у меня сегодня не шмыгает. Ой, пусти!

За девочку заступается опять та же Марфа Ивановна — бригадир. Её повелительный голос не умолкает здесь. Катя входит в воду осторожно, чтобы не спугнуть блики, старается захватить их рукой, но ей это не удаётся: как только прикоснётся она к воде, солнечные зайчики исчезают.

К вечеру, перед закатом солнца, огородницы проявляют особую расторопность: из чана набирают воду в вёдра, проворно бегают с коромыслами на плечах, перехватывают из рук одна у другой тяжёлые лейки.

Катя тоже им помогает — даже замочила подол платья, замочила и рукава.

* * *

Жаркое лето прошло, наступила осень. Голубое небо замутилось, стало холодным. У ручья крякали утки и гоготали гуси, усеивая берег белым пухом и пером.

В огороде снимали урожай. На двух грузовиках часть овощей отвозили на ближнюю станцию в счёт поставок. А дедушка Фёдор прямо с весов развозил капусту, морковь и репу по дворам колхозников.

— То-то, Король, шевелись, а то дорога вконец испортится! — покрикивал он.

Дед Фёдор никому ничего не говорил, но по ищущему взору его можно было понять: хотел он увидеть весёлую и забавную девочку Катю. Катя же со своими подругами пошла учиться в школу. Мама купила ей на ватине пальто и красный берет с помпоном. Теперь только после уроков она забегала в огород, чтобы взять ключ от дома.

— Мама, я выучу буквы и приду вам помогать.

— Без тебя как-нибудь управимся.

— А меня деда звал. Вот звал, звал!..

— И Фёдору ты не нужна.

Катя с тем и уходит. Дома на подоконнике она раскрывает тетрадь. Склонив набок голову, пишет и заглядывает на широкую улицу. А вот он и дед Фёдор, понукает Короля. Воз его со скрипом проплывает на тот край села. Девочка торопится. Когда урок наконец сделан, она с лёгким сердцем надевает пальто и сбегает с крыльца.

— Деда, и я с тобой! — кричит она.

Дедушка Фёдор придерживает конягу, пока его любимая девчоночка со ступицы колеса не взберётся на телегу и не сядет с ним рядышком.

— Ну, деда, погоняй своего Короля!

В огороде они нагружают телегу капустой. Катя остаётся на возу, а Фёдор шагает сзади. На селе их приветливо встречают.

Вскоре на схваченную морозом землю выпал снег. Ветер то играл сухими листьями, опавшими с лип, а теперь заметал снегом дороги. Днём умнут снег широкими полозьями саней, а утром нет и признака дороги — начинай её прокладывать сначала.

В тёплом пальто и в валенках, Катя бегала в школу. Училась она прилежно. После уроков с подружками Лялей и Таней каталась на лыжах.

Катя уводила подруг на край села. Огорода здесь совсем не было видно, только крыша теплицы да отдельные колышки городьбы кое-где обозначались в снежных сугробах.

Дедушка Фёдор, заложив Короля в розвальни, появлялся здесь и зимой. Помогал рабочим и колхозным комсомольцам перевозить длинные железные трубы, кирпич и цемент. Раскопав снег, складывали они всё это под навес, где хранился летний инвентарь.

Дома девочка пристала к матери:

— Для чего это, мама, железные трубы?

— Тебе об этом можно и не знать…

— Нет, ты скажи, скажи! Только правду скажи!

— Лето придёт — увидишь, узнаешь. Опять носом шмыгаешь? Не ходи на лыжах — простудишься. Была в огороде?

— Была… Ты мне скажи, мама, что там будет? Зачем дедушка Фёдор возит железные трубы?

— Рассаду будем теперь поливать своим дождём. Электричество станет подавать воду.

— Мама, да как же это? — удивилась Катя. — Электричество только светит.

— Оно всё может…

— И дедушка Фёдор об этом знает?

— Все знают. И ты подрастёшь — узнаешь.

Сегодня, видя мать доброй и весёлой, Катя всё бы расспрашивала:

— Мама, а почему помогают только комсомольцы?

— А кто же ещё должен?

— Все должны помогать.

— Помогите и вы.

— А что, мама, собрать всех ребят, вот бы!.. Скажу Грише Стрижову, он у нас председатель дружины. Как объявит, так все и пойдут…

— Вот и скажи. Только сейчас не лето, а зима: мороз на ветру слезу из глаз выжимает.

— Пионеры мороза не забоятся! Что нам мороз-то!..

* * *

В перемену Катя поймала в коридоре школы вихрастого паренька Гришу Стрижова. Вцепилась в его рукав и торопливо стала рассказывать о том, что электричество не только светит, а может всякую работу выполнять, что в колхозном огороде будет свой дождь, только нужно помочь его сделать.

— Здравствуйте! — поклонился ей Гриша. — То-то мы не знаем… Давно все договорились: в выходной будем там.

И правда, в воскресенье с утра первыми пришли на огород комсомольцы. Пришли и пионеры. Катя собрала своих подружек Лялю и Таню, велела им взять лопаты и тоже привела сюда.

С утра снег обнастился: идёшь без дороги — и не проваливаешься.

У Кати развевается за плечами яркий шарф. Она успевает побывать и там и сям.

— У кого нет лопаты, у кого нет кирки? — спрашивает она. Это тётя Марфа велела ей узнать.

Вдоль огородов, от самых теплиц, начали разгребать снег, а под снегом земля не очень-то промёрзла. Ребята откалывают её кирками и ломом. А девочки за ними подбирают и выбрасывают комья на снег. Мало-помалу получается узкая, но глубокая канавка. В неё и опускают железные трубы, идущие к кирпичным колонкам.

Все довольны, что эту работу сделают за зиму, а то весной другие дела подоспеют.

Стоять наверху холодно, а внизу, где выбирают землю, тепло. Кто не работает, тому везде холодно, а у кого в руках кирка или лопата, тепла под шубейкой хоть отбавляй. Рукавицы ребята засунули за пояс, работают голыми руками; хвалятся: так лучше — черенок кирки не юлит.

С краю огорода застыла в безмолвии кудлатая берёза. Она покрылась серебряным инеем, словно приукрасилась ёлочной канителью. Откуда-то прилетела ворона и села на самую верхушку берёзы. Поглядывает на ребят то одним глазом, то другим — видимо, удивляется, зачем они тут землю роют, нет ли в этой земле жирных червей.

Дедушка Фёдор, в длинной бекеше и в меховой шапке, подпоясанный кушаком, покрикивает на Короля. Всю эту неделю он подвозит на розвальнях трубы. Катя и здесь не прозевала: на повороте вскочила в розвальни к деду и уехала с ним к кладовым.

— Деда, скоро ли будет свой дождь? — спросила она.

— Как помогать будете, — ответил старик, обрадовавшись девочке, и высвободил ухо из-под шапки, чтобы с ней поговорить.

— Это я всех ребят привела на огород!

— Молодец!

— Я не мальчишка — молодец-то.

— Другой и мальчишка того не сообразит. Ты догадливая, в мать уродилась.

— И в тебя. Да?

— Так не бывает. Кабы я родной тебе…

— А ты всё равно как родной…

— И то рассудительно.

А когда они нагрузили трубами воз, дедушка Фёдор сказал:

— Закройся от ветра, а то нос прохудится — течь будет.

— Он у меня только шмыгает, — ответила Катя и звонко крикнула на Короля.

А раскормленный Король и ухом не повёл.

— Голос у тебя тонок, — сказал дед и крикнул на Короля басом.

Король взмахнул хвостом и пошёл рысью.

Ляля и Таня без Кати вырыли в сугробе пещерку, да и затаились в ней. Катя слышит — где-то подружки смеются, а найти не может.

— Да где же вы, где? Почему землю не выбираете?

Тут подоспел Гриша Стрижов. Похлопал рукавицами:

— А вот сейчас я снег обрушу им на головы! Засыплем и выручать не будем.

Хотел влезть на сугроб, да и зачерпнул полные голенища снега. Пришлось ему ложиться на спину, поднять ноги да вытряхивать снег из широких голенищ. А выбил — опять полез на сугроб.

Девочки испугались, что потолок пещеры обвалится, и выбежали. Они непрочь бы забросать Гришу снегом, да снег-то сегодня сухой. Хорошо играть в снежки, когда снег мягкий: возьмёшь в пригоршни, на всю силу сожмёшь и запустишь. Такой ком летит, как снаряд: непременно угодит в цель.

Бригадир Марфа Ивановна опять Катю послала:

— Сбегай в столовую, узнай, готов ли обед. Скажи: ребята проголодались.

* * *

Катя с нетерпением стала ждать тёплых дней. Вот затинькала с крыши первая капель, прозрачная, как росинка. Солнце заиграло в окнах. Снег ещё не сошёл, не стаял, а в парниках и теплицах начались работы.

Из школы пришли как-то на огород девочки и мальчики, а с ними и учительница Ольга Петровна. Они помогали делать из торфа, перемешанного с землёй, горшочки. А с наступлением тепла опять всей школой пришли на огород и надевали бумажные колпачки на высаженные в грунт помидоры.

Дедушка Фёдор теперь не водовоз, а только сторож. Король передан на молочную ферму возить в бидонах молоко. Ночью дед сторожит, а днём чинит грабли или точит мотыги, а то вставляет стёкла в парниковые рамы.

Что бы дедушка ни делал, но водопровод занимает его больше всего. Выкурить трубку он усаживается у самой колонки. Щуря глаза, поглядывает в голубое небо: теперь горячее солнце не страшно, молодые посадки не спалит.

Бригадир Марфа Ивановна, обойдя гряды, засеянные маком, и участок только что высаженной капустной рассады, ласково обратилась к деду:

— Фёдор, молодая зелень пить хочет.

А Катя подбежала к дедушке и над самым ухом радостно прокричала:

— Велят воду подавать, воду!

— То-то, а я без них не знаю! — ответил дед и подмигнул девочкам: дескать, глядите, сейчас увидите, какой я дождь пущу.

Взяв в зубы трубку и приняв гордый вид, Фёдор без усилия повернул колесо винтового крана.

Девочки услышали, как вода с шумом хлынула в трубы, а затем, разбежавшись во все стороны, вырвалась наружу, заструилась, взлетая вверх фонтаном, искрясь и сверкая на солнце. На всём протяжении труб появился дождь.

— То-то, вот он, свой дождь при ясном небе…

Все радовались. Ещё бы, такое пришло облегчение! А Катя и её подруги Ляля и Таня от радости проскакали по всему огороду на одной ноге, приговаривая:

— Дождик, дождик, дай воды — уроди нам бобы и красные маки!..

Катя и домой заявилась радостная. Мама её сидела задумчивая.

— Отчего ты, мама, такая?

— Да вот, Марфу Ивановну посылают на курсы, а меня хотят поставить бригадиром. А что ты скажешь?

Катя всплеснула руками:

— Вот хорошо! Моя мамочка — бригадир!

— Хорош бригадир! Счёт-то веду я не бойко. Может, ты мне будешь помогать? — Она испытующе посмотрела на дочку.

Катя с готовностью подвинулась к маме:

— Ну что ж, помогу!

Теперь домой мать приходила поздно. Когда она раскладывала на столе бумаги, к ней подсаживалась Катя с очиненным карандашом в руке.

Мать спрашивала:

— Так ли, дочка?

— Сама ты всё, мама, знаешь. Мне тут и делать нечего.

— А ты сиди да перенимай — бригадиром станешь!

Младшая сестра

Если бы вы знали, как Надя сегодня устала! А руки у неё жёлтые, и пахнет от них нивесть чем. Мама велит ей вымыть руки, вымыть с мылом, и садиться за стол ужинать, а ей не до ужина. Усталость валит с ног.

Прилегла она на постель в сенцах и закрыла глаза.

Бегала Надя в лес за крушиной. Ребята скоблили кору, и она скоблила. У ребят ножи острые, а у неё тупой, как жестянка. В школе говорили, что кору нужно высушить и сдать в аптеку на лекарство.

С поля позднее всех пришла домой сестра Уля. Пришла скучная, неразговорчивая.

Наверное, Надя скоро бы уснула, да услышала, как в доме папа и мама о чём-то заспорили с Улей.

«О чём это они спорят?» подумала Надя.

В окнах погасли последние отблески зари. В сенях и в горнице стало совсем темно. Нужно немножко поспать, а то скоро утро: папа наденет тяжёлые сапоги и уйдёт работать в МТС, а мама уйдёт на ферму дробить жмых для коров.

Надя сквозь дрёму услышала, как Уля подошла к своей кровати и стала раздеваться.

Когда Уля ложилась спать, она всегда младшей сестре говорила что-нибудь ласковое или спрашивала её о чём-нибудь, а на этот раз промолчала. Наде стало очень жаль Улю. Она тихонько перебралась к ней на кровать:

— Я полежу с тобой.

— Полежи, — ответила Уля и прикрыла плечо сестрёнки одеялом.

— Я всё слышала. Папа тебя ругал, а мама за тебя, и я за тебя.

— Папа не ругал. Откуда ты взяла?

— Я слышала, всё слышала! Самое вредное насекомое — блошка. Хочешь, мы тебе поможем?

— Как же ты поможешь?

— Не я одна. Один человек ничего не сделает, и два человека ничего не сделают, и три, а если все ребята придут в поле… Сусликов-то мы выловили!..

— Глупая ты! — с огорчением ответила Уля. — Сусликов-то, может, с десяток, ну два, три десятка, а блошки на льне — их миллионы…

— Ой, как много! Что же теперь делать?

Миллион в Надином понятии — неисчислимое множество. Блошки сожрут молодой лён, переберутся на землянику, на малину, на смородину… Она не знала, что это насекомое пожирает только молодой лён.

Озабоченная девочка тревожно повернулась с боку на бок, да так и уснула на кровати сестры. И во сне ей всё виделась эта блошка, чёрная, пузатая. Ползёт и ползёт, а потом раздулась словно майский жук, отрастила крылья, поднялась и зажужжала.

Утром Надя проснулась, а Ули нет, и мамы нет, и папы нет. В окне за занавеской гудит шмель: дззз… дззз…

Давно ли все ушли из дому? Папа и Уля, наверно, ушли чуть свет, а мама ушла недавно: на столе ватрушки ещё не остыли, горячие.

Надя открыла оконную раму, выпустила мохнатого шмеля:

— Лети! Надоел! «Дзы, дзы»!..

Когда она открыла окно, то поняла, что утренней прохлады совсем уже нет и росы на молодой зелёной траве нет. Солнышко так и припекает. Почему Уля её не разбудила? Не верит, что ребята ей помогут. Надо скорее разыскать их.

* * *

На бегу Надя съела ватрушку, вытерла ладонью рот, а заодно вытерла и нос. Пробегая улицей, спустилась на шаткие, в две жёрдочки, мосточки, переброшенные через овраг, и очутилась на той стороне. Закрывшись рукой от яркого солнца, осмотрелась вокруг. На улице она никого не увидела и очень расстроилась.

«Куда запропали? Всегда здесь играют в городки, а то гоняют мяч».

Припрыгивая, она пробежала всю улицу до самого края. Там плотники артельно поднимали гладко выструганные брёвна, возводили стены — кому-то из колхозников строили новый дом. Ребята любят толкаться там, где строят, но и здесь их не было. Вот какая досада!

Обратно Надя бежала ещё быстрее, размахивая руками. На спине болтались косички. Спустилась опять к тем же шатким, прогибающимся мосткам через овраг. Тут-то она и увидела на дне оврага ребят:

— Ой, а я вас и не заметила! Чего это вы там?

Ребята, занятые своим делом, не ответили ей. Надя вихрем слетела вниз по уступам. В пересохшем овраге кое-где из-под больших серых камней сочилась вода. И такая водица студёная — ступишь босой ногой и не обрадуешься.

По всему оврагу растут осины, мелкий ивняк, да черёмушка, да ещё лопух. Ребята тем и заняты были, что вырезали ивняк да молодые, гибкие черёмушки.

— Куда это столько? — спросила опять Надя, уже весёлая.

— Тебя сечь будем! — озорно ответил паренёк с загорелыми дочерна руками и ногами. Собирая срезанные прутья, он связывал их в пучок.

Надя не придала значения шутке и сразу затараторила о своём:

— Ой, сколько времени я вас искала! Надо-то ведь скоро! Пойдёмте в поле. Блошка на льне появилась — целый миллион, вот сколько! Уля сказала: вот бы ребята помогли! Сусликов-то мы на пшенице выловили…

— Никуда мы не пойдём. Видишь, на корзины дубцы режем, — сказал мальчуган, остриженный под нулёвку.

— Дядя Василий Коромыслов научит нас корзины и верши плести, — сказал другой паренёк.

А Надя о своём:

— Корзины и верши плести всякий раз можно, а блошка разведётся — весь лён загубит. Ведь её там целый миллион, а то ещё прибавится, да ещё…

— Сказала тоже! Не видала, не считала, а говоришь…

— А вот видала, считала и говорю! Уля просила помочь, а вы так-то?..

Она закусила губу, нахмурила чёрные брови, посмотрела на всех исподлобья.

А ребятам не до неё, они увлеклись своим делом: выбирают из кустов дубцы, тонкие, длинные и гибкие. Срезают под корень. Помогают им девочки — Паня и Оля.

— Я вам говорю, а вы не слушаете! В поле-то нас ждут!

Надя с обидой вырвала дубцы из рук у мальчонки, остриженного под нулёвку, и бросила их в самую низину, в крапивник.

— Ну, ты не очень-то разоряйся тут! — замахнулся на неё мальчонка.

— Тронь только! Тронь! — Девочка вспыхнула.

— Вот и трону! Сама в крапиву полетишь…

— А вот и не тронешь!

Мальчонка сердито прищурился, сжал кулаки. Паня и Оля тут же за Надю заступились: ведь они подружки, поди-ка тронь которую…

Ребята на шум вышли из кустов. Надя села на камень и неожиданно от досады заплакала:

— Кору крушины я скоблила, кротовины заливала водой, камни и щепу собирала на лугу, а вы со мной не идёте Уле помочь блошку вылавливать!..

— Она, наверно, врёт, — сказал паренёк с загорелыми дочерна руками и ногами.

Тут опять заступилась за Надю Паня:

— Ну да, врёт! Она никогда не врёт… Вот блошка сожрёт лён-то…

— Пойдёмте поглядим, — сказал Миша Лепестков.

Надя вытерла слёзы и оживилась. Она знала: если Миша так скажет, будет дело. Он ведь вожатый звена в школе.

* * *

Уля ещё с рассветом подняла с постелей своих подруг-комсомолок, и девушки пошли в поле, навстречу солнцу.

Небо высокое, голубое, а по нему плывут белые облака, предвещая ясную погоду.

Блошке была объявлена война.

Ещё с вечера поехали в город, привезли оттуда в пакетах отравы — кремнефтористого натрия; в бочках привезли золы.

Стали думать, как бы всё это распылить по участку льна. А участок что вправо, что влево — глазом не окинешь.

На такую войну много нужно воинов. Иван Николаевич, председатель колхоза, обещал прислать им на помощь женщин из огородной бригады, как только там управятся с рассадой. Но ждать нельзя.

Пока Уля, хмуря чёрные брови, обдумывала, как лучше это сделать, где раздобыть побольше народу, младшая сестра Надя и привела девочек и мальчиков.

— Ой, ребятушки мои хорошие, помогите! — обрадовалась Уля.

А ребята, присев на корточки, первым делом захотели разглядеть блошку, какая она есть. А блошка эта — синенькая, с просяное зёрнышко, тени и той боится.

— Тише, не шевелитесь! — сказал Миша Лепестков и занёс было руку, а блошки — прыг в разные стороны! И нет их: попрятались.

Много ли такому насекомому нужно на обед! Но, как узнали ребята, беда-то вот в чём: блошка эта пожирает семядольные листочки. Сожрёт чуть-чуть, а растеньице гибнет.

И вот начался бой…

Мальчики вырубили в ближнем лесу длинные шесты и гладко их обтесали. Из конюшни приволокли несколько дерюжек. Эти дерюжки смазали дёгтем. На дороге загребли в лукошко пыли — набивать ею мешочки.

Девочкам Уля дала свёрток марли. Они присели тут же на меже, стали кроить и сшивать из марли мешочки. Надя и её подружки Оля и Паня умели шить мелкими, аккуратными стежками.

— Девочки, делайте скорее! — торопила Надя. — Ты, Паня, копошишься, не умеешь узлы завязывать. Дай я тебе покажу!

— Ну покажи.

Надя показала, как нужно завязывать узлы, как откусывать нитку зубами.

Втроём они скоро нашили нужное количество мешочков. А другие девочки совками поддевали из кадушек золу и туго набивали мешочки.

Миша Лепестков был специалист по вылавливанию сусликов, но и с блошкой знал что делать. Ребята во всём его слушались.

— Нанизывайте мешочки с золой на шесты! — сказал он.

Мешочки нанизали.

Уля расставила ребят по бороздам, и они пошли вдоль полос, слегка потряхивая шест и постукивая по нему палкой. Чуть заметная пыльца рассеивалась из марлевых мешочков и оседала на молодые всходы льна.

Так же рассеивали и кремнефтористый натрий. Только это делали старшие девушки; чтобы не надышаться отравы, нос и рот завязали марлевыми косынками.

С другой стороны поля ребята вылавливали насекомых на дерюжки, густо смазанные дёгтем, волоча их по верхушкам всходов.

Когда на участок льна приехал на шустрой лошадке председатель колхоза Иван Николаевич, он сразу оценил усердие мальчиков и девочек.

— Молодцы! — сказал он, сдвинув на затылок фуражку и утирая ладонью вспотевший лоб.

— Можете, Иван Николаевич, не присылать женщин из огородной бригады! — весело ответила Уля.

* * *