Я знал т. Котовского, как примерного партийца, опытного военного организатора и искусного командира. Я особенно хорошо помню его на польском фронте в 1920 году, когда т. Буденный прорывался к Житомиру в тылу польской армии, а Котовский вел свою кавбригаду на отчаянно-смелые налеты на киевскую армию поляков. Он был грозой белополяков, ибо он умел «крошить» их, как никто, как говорили тогда красноармейцы. Храбрейший среди скромных наших командиров и скромнейший среди храбрых — таким помню я т. Котовского. Вечная ему память и слава. И. Сталин И. В. Сталин, Сочинения, том 8, стр. 99.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

АКТИВНЫЙ МСТИТЕЛЬ

Глава первая

ГАНЧЕШТЫ

В Бессарабии, в глубокой долине, среди огородов, плантаций табака и виноградников, течет мелководная речушка Когыльник.

Когыльник протекал по землям князя Манук-Бея. В долине, у речки и вдоль грунтовой дороги на Кишинев, раскинулось большое волостное местечко Ганчешты.

В центре местечка размещались лавки, лабазы, придорожные кузницы, трактиры, дома купцов, две церкви и синагога. На окраинах ютились небольшие домишки бедноты и селян.

В стороне от Ганчешт, на пригорке, окруженный дубовой рощей, высился белый дворец князя Манук-Бея. Манук-Бей был одним из богатейших землевладельцев Бессарабии. Ему принадлежало имение площадью более пяти тысяч десятин, огромный тенистый парк, плодовые сады, кудрявые виноградники.

По сравнению с необозримыми помещичьими землями особенно жалкими выглядели лоскутки крестьянских наделов.

Дворец Манук-Бея возвышался над степными просторами. Сверкающий белизной и великолепием, он словно придавливал собой и без того приземистое местечко. Манук-Бею были подвластны не только Ганчешты, но и все окрестные села.

Отличавшийся предприимчивостью, Манук-Бей в конце семидесятых годов прошлого столетия начал строить винокуренный завод.

На постройку завода из Каменец-Подольской губернии в Ганчешты приехали два брата Котовские. Старший — Петр Николаевич был архитектором, младший же, Иван Николаевич — механиком. Происходили они из семьи военного. Отец их вышел в отставку в чине полковника. За поддержку участников одного из польских восстаний против царского правительства он был лишен дворянства, и сыновья его приписались к мещанскому сословию.

Ганчештский спиртовый завод был выстроен на плавунах, без свай и без фундамента, из больших серых камней. Спирт гнали из кукурузы. Тяжелый запах разносился далеко от мрачных корпусов. Высокая кирпичная труба, упиравшаяся в голубое небо, почернела от копоти. По дороге к заводу непрерывным потоком тянулись широкие арбы, наполненные кукурузой.

Иван Николаевич Котовский остался работать на заводе главным механиком, получая в месяц пятьдесят рублей жалованья. Вначале жил он с семьей в заводской казарме, а потом построил близ местечка, по соседству с усадьбой бедняка Федора Ромашкана, небольшую хатенку, такую же, как у молдавских селян. Над дверью, как полагалось, повесили подкову «на счастье». Вокруг хаты разбили небольшой виноградник.

В метрической книге ганчештской церкви за 1881 год появилась новая запись о том, что «у мещанина Ивана Николаевича Котовского и законной жены его Акулины Романовой двенадцатого июня родился сын Григорий». Это был четвертый ребенок в семье.

…Каждое утро, как только раздавался гудок, Иван Николаевич шел торопливой походкой на завод.

Свое свободное время он обычно проводил дома: что-нибудь мастерил, ухаживал за молодыми, посаженными им деревьями, а вечером, когда жена нянчила детей, читал ей вслух журнал «Нива».

Главного механика Котовского ценили за знания, исполнительность и исключительную честность. В Ганчештах все относились к нему с уважением, а рабочие на заводе часто просили его быть крестным отцом их детей.

Через два года семья главного механика увеличилась — родилась дочь Мария. Но ее рождение принесло большое горе семье: от родильной горячки скончалась мать. На руках Ивана Николаевича остались малолетние дети и грудной ребенок. Иван Николаевич тяжело переносил утрату. Несмотря на свою молодость, он даже не помышлял о вторичной женитьбе.

Гриша Котовский рос без материнской ласки и любви. Мать, высокую блондинку с голубыми глазами, он помнил только по скупым рассказам старшей сестры и соседей. Все говорили о том, что он больше других детей походил на мать. В Ганчештах Акулину Котовскую считали красавицей, любили её за скромность и застенчивость, за приятный голос. Укачивая своих детей, она негромко напевала русские песни.

Григорий Котовский с самых малых лет говорил и по-русски, и по-молдавски. Трудно было сестрам уследить за младшим братом. Он рос вместе с другими ганчештскими ребятишками, детьми рабочих и батраков Манук-Бея и молдавских селян. Родители от темна и до темна трудились на поле, на виноградниках, на заводе. Детишки же, оставляемые без присмотра, забавлялись у большой дороги на Кишинев. Здесь они, вооруженные деревянными мечами, играли в войну. Побежденных стегали крапивой. Гриша всегда предводительствовал в таких играх, устраивал засады и внезапные набеги, первым бросался на «противника».

Часто пробирался он на винокуренный завод. Особенно нравилось ему машинное отделение. Слушая однообразный гул машин, мальчик наблюдал за работой отца. Он заглядывал в давильни, во внушительные кадки и железные чаны. В свободные минуты отец брал сына на руки, и его обычно суровое лицо оживлялось улыбкой. Гриша подолгу бродил по заводу.

Любил он также лазить по крышам и чердакам. Однажды, взбираясь на крышу, он сорвался и полетел вниз. Это случилось, когда ему было семь лет. Мальчика без чувств принесли домой. Он долго пролежал в постели, некоторое время совсем не мог говорить, а когда речь вернулась, стал заикаться. Заикание проходило постепенно, но следы его остались на всю жизнь. Выздоровев, Гриша, как и прежде, продолжал бегать и лазить повсюду. С ватагой мальчишек носился он по улицам, местечка, по базару, заглядывал в кузницы, смело вступал в разговоры со взрослыми. Всегда веселый, живой, он становился молчаливым и задумчивым, слушая грустные, протяжные молдавские песни. Всякий раз бежал он на окраину, когда селяне собирались там в круг и начинали танцы.

С детства Гриша любил музыку и, разыскав заброшенный Корнет, по слуху подбирал любимые мотивы. Он рос среди молдаван, слышал, как пели дойны сторожа на виноградниках и сам играл, подпевая по-молдавски.

Здесь же, в Ганчештах, Гриша Котовский был отдан в народное двухклассное училище.

Котовский учился хорошо. Его успехами были довольны учителя, но зато они не знали, как обуздать его живость и энергию. Он рос сказочно сильным. Во время перемен Гриша затевал игру: повиснут на его руках пять человек, а он всех держит. Никто из товарищей по ганчештской школе не мог разогнуть его согнутую в локте руку; никто не мог так далеко забросить камень и бешено промчаться на самой резвой неоседланной лошади.

Сыновья ганчештских лавочников, кулаков и шинкарей, живших на главной улице местечка, побаивались сына механика винокуренного завода. Однажды в школе один из них накинулся на батрачонка. Гриша заступился за своего товарища и избил обидчика.

Механика Котовского не раз вызывали в училище и требовали большей строгости к сыну. Но дома мальчик был совсем другим. Он был нежен с сестрами, нянчил младшую, Марию, старался не шуметь, когда отец усталый приходил с завода.

Однажды отец вернулся с завода домой измученный, в мокрой одежде.

Весь день провел он за ремонтом парового котла. Сам вполз в него, долго возился, а потом вышел на сквозной ветер. Отец простудился. Около года пролежал он в постели. Простуда перешла в чахотку. В начале 1895 года Иван Николаевич Котовский умер, оставив детей без всяких средств к существованию; за всю свою трудовую жизнь он не мог из своего жалованья отложить ни копейки.

Григорий тяжело переживал смерть отца. В доме стало тоскливо. Мальчик старался как можно меньше бывать дома. Он дружил со взрослыми, помогал в кузнице молотобойцам.

«Все свое детство я проводил в заводских казармах рабочих, и их тяжелая, кошмарная жизнь наложила на мою душу свою печать». — Так вспоминал Котовский о своем детстве.

Старшая сестра Софья вышла замуж за управляющего винокуренным заводом Горского. Все в доме изменилось. Появились новые, дорогие вещи, ковры и посуда. Горский требовал к себе особого почтения. Он тянулся к богатству и знати. Управляющий сразу же не взлюбил своего шурина — подростка, который отличался «плохим поведением» в училище и всяческими проделками.

Однажды, во время семейной ссоры, Горский замахнулся на жену. Гриша схватил его за руку. Тот весь затрясся от возмущения. Гриша выбежал из комнаты, Горский погнался за ним, но не догнал. С этого дня он еще больше возненавидел мальчика.

Раньше в семье считали, что Гриша обязательно получит военное образование. Горский же рассудил иначе, — какой мол военный выйдет из заики — и, решив избавиться от своего неспокойного родственника, отдал его в низшую сельскохозяйственную школу. Сам князь Манук-Бей по просьбе Горского взялся похлопотать перед земством, чтобы сына умершего механика Котовского приняли на казенный кошт.

Осенью 1896 года Котовский покинул родной дом и выехал на подводе в село Кокорозены, Чеколтенской волости, Оргеевского уезда, где помещалась сельскохозяйственная школа.

Глава вторая

В СЕЛЬСКОХОЗЯЙСТВЕННОЙ ШКОЛЕ

Кокорозенская школа была открыта бессарабским земством 1 мая 1893 года на арендованной монастырской земле. В школе-готовили младших агрономов, специалистов по виноградарству и табаководству для частных хозяйств. Школа помещалась в самой глубине Бессарабии, далеко от железной дороги. Осенью и (весной, а часто и в зимнее время, трудно было добраться до Кокорозен. Неделями и месяцами школа была отрезана от внешнего мира. Проселочные степные дороги превращались в сплошное месиво густого, липкого чернозема. В декабрьскую распутицу с трудом добирались до Кокорозен новички, приезжавшие в школу держать приемные экзамены. Сюда ехали из Оргеевского, Кишиневского, Бельцкого, Измаильского уездов Бессарабии и даже с Украины. Особенно стремились в кокорозенскую школу дети несостоятельных родителей, молдавских крестьян. Прошений поступало намного больше, чем было вакантных мест. Пятнадцатилетние мальчики, принятые в школу, должны были изучить здесь за четыре года общеобразовательные предметы: арифметику, географию, химию и ботанику; пройти теоретический курс земледелия и скотоводства, а, самое главное, приобрести необходимые практические знания. Школе принадлежали богатые угодья. Она славилась своими пашнями и садами.

С декабря по март ученики школы проходили в классах специальные предметы, закон божий, историю; ранней же весной занятия переносились в поле. На огороде, пчельнике, на табачной плантации, в питомнике, при сушке фруктов и овощей работали ученики. Каждому отводился небольшой участок, на котором он в течение года производил все работы: вспашку и посев, уборку, молотьбу и очистку семян.

Практические занятия не прекращались и зимой. Ежедневно ученики подготовительного класса пилили и кололи дрова, чистили скотный двор; ученики же старших классов очищали семена, приготовляли веники, резали свеклу, солому, кукурузные стебли, ремонтировали инвентарь, изготовляли гайки, подковы.

Ученики школы разделялись на казенно-коштных и свое-коштных. Те и другие жили в школе на полном пансионе. Жили они в главном трехэтажном здании. Летом учебный день начинался с восхода солнца; зимой же и осенью ученики вставали в шесть часов утра.

Григорий Котовский учился с увлечением. Помимо книг, подростка интересовали и способы прививки виноградной лозы, и выведение и кормление шелковичных червей.

Ученики школы по очереди в течение месяца, а то и больше, исполняли обязанности дежурных по какой-либо отрасли хозяйства. Они вели все необходимые записи, по вечерам составляли наряд на работы, а по окончании месяца — отчет о своей деятельности.

Григорий доил коров и заботливо выращивал телят. Он тщательно следил за чистотой коровника, за правильностью кормления скота, умело варил сыры и аккуратно вел записи в молочной книге.

Принимая дежурство, он надевал чистый фартук с металлической бляхой, на которой было выведено: «Дежурный по молочной», и сразу становился серьезным и степенным.

Преподаватель молочного дела всегда ставил Котовского в пример другим. Этот ученик не уйдет спать, пока не осмотрит всех коров, не проверит, хорошо ли они привязаны, и не подложит им на ночь чистую подстилку.

Григорий любил работать и на мельнице. Он часами пропадал у паровика и жерновов, исполнял обязанности то кочегара, то механика и особенно ловко насекал камни.

Котовского любили в школе. На работах он помогал слабосильным, учил, как мотыжить и косить. Товарищи уважали его за силу и ловкость, и все хотели ему подражать. Он с увлечением занимался шведской гимнастикой, скакал на необъезженных конях, хорошо знал все кавалерийские сигналы и часто звонко оглашал окрестность, играя на трубе то «атаку», то «седловку».

Наставник Николай Потапович Комаровский недолюбливал Котовского. Григорий нередко донимал наставника тем, что в самое неурочное время подражал голосам животных. Однажды вечером, когда товарищи его легли спать, он открыл двери всех комнат и большого зала, пробрался в парк и начал выть по-волчьи. Ведь, бывало, не раз к зданию школы подходили волчьи стаи! И ученики боялись волков, рассказывали о них всевозможные страшные истории. Теперь же им казалось, что волки подошли совсем близко.

Все проснулись. Многим было не по себе от тоскливого воя, эхо которого гудело в пустом зале. Они закрывались с головой одеялом и прятались под матрацы. На облаву волков вместе с Комаровским вышли наиболее храбрые из старших учеников. Вместо волков, за углом одного из сараев, они увидели «звукоподражателя». Товарищи смеялись. Комаровский же был разгневан и не знал, какое придумать наказание.

До сих пор одну из аллей в парке при школе называют «аллеей Котовского». Рассказывают, что Григорию, в наказание за шалости, при посадке этой аллеи было приказано вырыть все ямы для белой акации. Мальчик обрадовался этому наказанию, а ямы копать ему помогли товарищи.

В свободное от занятий время воспитанники школы играли в кегли и в мяч, обучались танцам, а по субботам собирались у волшебного фонаря и смотрели туманные картины.

Напротив главного здания была выстроена специальная веранда для оркестра. В школьном оркестре Котовский играл на корнете, а иногда заменял капельмейстера.

Кокорозенская школа славилась на весь Оргеевский уезд своим хором. Пел в хоре и Котовский. Наставник Комаровский, одновременно преподававший церковное и светское пение, несмотря на то, что недолюбливал Григория, зачастую прощал ему многие его проказы, невольно заслушиваясь голосом Григория, когда тот пел соло.

В праздничные дни Котовский, несмотря на то, что это запрещалось, тайком ходил на жок^[1] в соседние села. Все собравшиеся становились в круг, брались за руки и начинали танец под звуки скрипки, барабана, кобзы или волынки. Григорий танцевал степенно, задумчиво и серьезно, а потом присоединялся к музыкантам и без устали играл на корнете.

В рождественские каникулы большинство учеников разъезжалось по домам, Григорий же обычно оставался в Кокорозенах. Он жадно читал книги, особенно увлекаясь историей. Вместе с книгами, которые привозились из Кишинева, в школу попадали революционные листовки и прокламации. Григорий умело прятал их. С товарищами забирался он то в глухой овраг, то в густые кусты терновника и там читал им вслух листовки. В листовках говорилось о тяжелой доле трудового народа, о борьбе за свободу, о том, что крестьяне должны перестать платить арендную плату за землю. Читали запретные листовки, а потом задушевно пели революционные песни.

Если раньше Григорий Котовский был первым в шалостях и забавах, то, повзрослев, он постепенно начал становиться идейным вожаком учеников школы.

«Здесь впервые уже начала оформляться моя личность протестанта против существующего порядка вещей. Эти протесты выливались в стихийные, неорганизованные формы, но я уже являлся вожаком, за которым зачастую шли воспитанники даже старших классов». — Так рассказывал Котовский, вспоминая о Кокорозенах.

Революционные листовки раскрывали глаза ученикам школы на окружавшую их действительность.

В Кокорозенах мальчикам приходилось выполнять непосильные работы. Практические занятия превращались здесь в обычную эксплоатацию малолетних. В школе избегали применять наемную силу, и в дни страды подростки буквально падали от усталости.

Огромное хозяйство школы приносило большие барыши, а питание учеников было более чем скудным.

Однажды во время обеда учащиеся взбунтовались. Требуя лучшей пищи, они стучали металлическими тарелками и бросали их на пол. Отказавшись пойти в свои спальни, они ударили в колокол и разбежались по полям, оврагам и окрестным селам.

Из Оргеева был срочно вызван урядник. Вместе с такими школьными жандармами, как Комаровский, он принялся ловить непокорных учеников.

После того, как был водворен порядок, родителям и опекунам юных бунтовщиков, среди которых главным зачинщиком был Григорий Котовский из Ганчешт, были разосланы предупредительные письма…

…Зимой 1900 года Григорий Котовский одним из первых закончил кокороэенскую школу. Это был четвертый выпуск, который отмечался торжественным актом. Бывшие питомцы кокорозенской школы, уже работавшие в разных хозяйствах, быстро завоевали себе репутацию толковых агрономов и виноделов.

«Из всей прожитой мною жизни время пребывания моего в кокорозенском сельскохозяйственном училище является самым светлым, ярким и радостным…», — писал Котовский в одном из своих писем. Он всегда с гордостью говорил о том, что он по образованию агроном. Несмотря на то, что учение протекало в тяжелых условиях, он ценил кокорозенскую школу. Она дала ему много практических знаний, которые по-разному в разные годы пригодились ему. Здесь были у него единомышленники, вместе с ними он познал радость первых свободолюбивых мечтаний.

Котовскому шел двадцатый год. Это был высокий, стройный и мускулистый юноша, с первого взгляда обращавший на себя внимание. Голос у него был музыкальный и задушевный, а небольшие, слегка прищуренные глаза светились умом.

Школа была окончена, но для получения диплома выпускники должны были больше полугода проработать практикантами в помещичьих хозяйствах.

Двадцатого декабря 1900 года Котовский прибыл на станцию Кайнары и направился на хутор Валя Карбуна, в имение помещика Мечеслава Скоповского.

Глава третья

ПРАКТИКА

Скоповский радушно принял молодого агронома. Практикант располагал к себе, а, кроме того, он приехал с похвальным отзывом, в котором отмечались его административные способности. Скоповскому нужен был такой человек, чтобы навести порядок в хозяйстве, и Котовский стал исполнять обязанности управляющего имением. Скоповский был доволен. Наконец-то ему попался дельный управляющий.

Котовский держал себя с достоинством, был ровен и прост со всеми.

Скоповский хвалил практиканта, а сам поручил своим верным людям следить за каждым его шагом. И вскоре они стали доносить хозяину, что молодой агроном не только распоряжается работами и учит батраков, как лучше сделать то или другое, но подчас и сам работает вместе с ними, а, главное, ведет с ними, как с равными, всякие разговоры о жизни.

Наступила осень. Закончили уборку хлебов, молотьбу; были проведены озимые посевы. Котовский давно уже должен был получить отзыв о своей работе практиканта. За это время он не только с успехом применял на практике полученные им агрономические знания, но и сделал для себя некоторые выводы. Здесь молодой Котовский узнал то, о чем не рассказывали ученикам сельскохозяйственной школы их преподаватели. Котовский хорошо понял, что представляют из себя на самом деле «культурные» помещичьи хозяйства. Он видел, как жили батраки Скоповского. Полуголодные, одетые в лохмотья, они ютились в тесных помещениях с низкими потолками. Своими сильными и мозолистыми руками они не в состоянии были заработать себе на пропитание. Несчастные женщины с изможденными лицами не могли разогнуть спины после работы. Батраков душила нужда. Котовский видел все это и думал: одному — все, другому — ничего. У одного руки в перстнях, у другого — в мозолях. Батраки, наживая себе горб, трудятся для того, чтобы Мечеслав Скоповский богател, объедался роскошными блюдами, покупал себе новых рысаков.

Неужели и ему, Котовскому, суждено стать панским приспешником? Он не раз слышал от отца: «Будь беден, да честен». С юношеских лет в нем бродила ненависть к богачам и жажда справедливости. Григорий мог стать рачительным управляющим, войти в доверие к помещику, жить в довольстве. Но он пренебрег этим.

Всем сердцем был он на стороне бедняков и угнетенных.

«…И здесь с ужасающей ясностью сталкиваюсь с огромной нищетой того, кто создает все богатства помещику, с беспросветной жизнью батрака, с его 20-часовым рабочим днем; я сталкиваюсь с батраком, у которого нет во всей его тяжелой, кошмарной жизни ни одной светлой, человеческой минуты — с одной стороны, и со сплошным праздником, полной роскошью жизни, жизни паразитов, безжалостных, беспощадных эксплоататоров — с другой», — писал Котовский в своей автобиографии.

Он служил помещику, но к людям, работавшим на помещика, относился тепло и по-человечески, всячески старался облегчить их участь. С молдаванами разговаривал он по-молдавски, подробно расспрашивал их, из каких они сел, об их семьях…

Недаром Котовский был под подозрением у помещика. Слишком открытый, смелый и даже вызывающий у него взгляд. Скоповский втайне ненавидел своего практиканта. В присутствии Григория он нарочито грубо и жестоко обращался со своими подчиненными.

Как-то зимой Скоповский приехал в имение. Помещик был не в духе, вероятно, после большого проигрыша. Он ходил по имению и ко всему придирался. В казарме он застал отдыхающих рабочих.

— Я не потерплю у себя дармоедов! — рассвирепел Скоповский. Пинком ноги он поднял одного из лежавших, а когда тот вытянулся перед ним, схватил его за рубаху, начал трясти и бить хлыстом.

Как вы смеете так обращаться с людьми?! — чуть заикаясь, заговорил Котовский.

Скоповский гневно посмотрел на Котовского (он не привык к возражениям), взмахнул хлыстом и ударил практиканта по щеке. — Бунтовщик, ты будешь народ бунтовать?!

Удар помещичьего хлыста разъярил Котовского. Не помня себя, он схватил Скоповского, поднял его и с размаху выбросил в открытое окно. На Григория накинулись слуги помещика и начали избивать дубинками и плетками; одолев его, они связали Котовского и бросили в сарай. Потом к сараю подъехала подвода. Приказчик повез Котовского в степь. Григорий просил развязать ему руки и ноги, но приказчик не соглашался: барин приказал сбросить практиканта связанным, не доезжая верст пять до станции.

Приказчик выполнил приказание помещика. Оставленный в степи раздетым, без пальто, Котовский долго ползал по снегу, пока ему не удалось разорвать веревки. Он весь горел возмущением и обидой; он не ожидал такого дикого произвола, такой несправедливости. Он шел по степи и мысленно произносил слова клятвы: отомстить за все Скоповскому и другие помещикам-извергам.

Скоповский же не успокоился. После случившегося он долгое время ходил в кровоподтеках и пластырях. Горя местью, он сочинил донос на непокорного практиканта. Помещик обвинял Григория во всевозможных злоупотреблениях, а, главное, в том, что Котовский настраивал против него батраков.

Вскоре во всех богатых домах узнали о том, что бывший служащий Скоповского неблагонадежен.

Котовский никак не мог устроиться на работу. Он решил поискать счастья в родных Ганчештах. К тому времени князь Манук-Бей умер, а имение его арендовал богач Назаров. Котовский передал ему через лакея письмо и, спустя несколько минут, сам услышал, стоя у открытого окна, как Назаров сказал:

— Это тот самый молодец, которого выгнал Скоповский. Хорош гусь, а еще просит о службе.

Не дожидаясь ответа, Котовский повернулся и пошел пешком в Кишинев.

Трудно было опровергнуть наветы Скоповского. Повсюду у того были влиятельнейшие связи. Котовский долгое время оставался без работы. Он давно уже заложил все свои вещи. Наконец, ему представилась возможность поступить на работу к известному в Бессарабии помещику — богачу Семиградову в имение Шишканы. Но Семиградов потребовал от молодого человека рекомендательный отзыв. И Котовский сам составил отзыв, подписав его именем херсонского землевладельца Якунина. Рассчитывая, что эта бумажка поможет ему, наконец, устроиться на службу, он был вынужден поставить подложную подпись, так как знал, что никто из бессарабских помещиков не даст ему рекомендации. Семиградов обнаружил подлог. Котовский находился под следствием по доносу Скоповского, а теперь Семиградов заявил еще о совершенном подлоге. Котовского арестовали.

Факт подлога был неопровержим. У Котовского не было ста рублей, чтобы внести залог, как предложил ему судебный следователь, и двадцать четвертого декабря 1902 года Григорий Иванович был посажен в кишиневскую тюрьму. Это был для него страшный, незабываемый день. Его поместили в так называемый «грабительский» коридор. Перед ним открылся совершенно новый мир.

«Тюрьма и ее режим произвели на меня колоссальное впечатление и дали огромный толчок моей стихийной революционной психологии», — писал Котовский, вспоминая о первом своем аресте.

Здесь, сидя в заключении, он многое передумал. В его памяти проходили картины нищенской, бесправной жизни рабочих, молдавских крестьян и батраков, картины издевательств власть имущих над бедными людьми. Ненависть к угнетателям и насильникам разгоралась в его душе. Вместе с ворами и убийцами в тюрьме сидели бедняки, не смогшие внести недоимки. Многих из находившихся здесь на преступления толкнули невыносимые условия жизни.

В тюрьме Котовский заболел нервной горячкой и около двух недель пролежал в тюремной больнице.

После отбытия срока наказания Котовский был освобожден. Прямо из тюрьмы он пошел пешком в Ганчешты. В местечке он разыскал свою сестру Елену, которая вышла замуж за ганчештского селянина. Увидев Григория, сестра ужаснулась: так изменился он за несколько месяцев. Она согрела воду и начала мыть в корыте его голову; намыливая его каштановые, мягкие волосы, сокрушалась и приговаривала: «Ах, Гриша, Гриша, не легко живется тебе. И когда же ты, наконец, устроишься, как другие…»

Несколько дней погостил Котовский у сестры, а потом пошел наниматься на работу. Из-за судимости ему всюду отказывали. Тогда он поступил в имение простым рабочим, где ему было положено пять рублей жалованья в месяц и харчи на черной кухне. Потом служил лесным объездчиком в Молештах, Бендерского уезда. В 1903 году он работал в имении Недова поденным рабочим, а по окончании сезонных работ, в сентябре, поступил рабочим на пивоваренный завод Раппа.

В феврале месяце 1905 года Котовский был вызван к воинскому начальнику города Балты и назначен в девятнадцатый пехотный костромской полк в город Житомир. Вскоре он не поладил со своим фельдфебелем и был посажен на гауптвахту, как бунтовщик.

В это время по всей стране нарастало революционное движение, и царское правительство посылало воинские части для усмирения восставших рабочих и крестьян.

Котовский не мог представить себе, что ему придется быть карателем, стрелять в рабочих и крестьян. Он давно уже избрал себе путь и понимал, что именно в эти дни он должен быть вместе с народом, борющимся за свою свободу.

«Политические стачки рабочих встряхнули всю страну. Вслед: за городом стала подниматься деревня. С весны начались крестьянские волнения. Крестьяне огромными толпами шли против помещиков, громили их имения, сахарные и винокуренные заводы, поджигали помещичьи дворцы и усадьбы. В ряде мест крестьяне захватывали помещичью землю, прибегали к массовой порубке леса, требовали передачи народу земель помещиков. Крестьяне захватывали помещичий хлеб и другие припасы, делили их между голодающими. Помещики в испуге вынуждены были бежать в города. Царское правительство посылало солдат и казаков для подавления восстания крестьян. Войска расстреливали крестьян, арестовывали „зачинщиков“, пороли и истязали их. Но крестьяне не прекращали борьбы»^[2].

Котовский не забыл удара помещичьего хлыста, он не забыл своей клятвы, которую дал в февральскую ночь в степи. Скоповские и Семиградовы были его давними врагами. Всей душой стремился он принять участие в борьбе трудящихся с царским правительством. Он совершил побег из полка и 4 июня 1905 года вернулся в Бессарабию.

Котовский не имел ни денег, ни связей. Он был поденщиком, которого из милости принимали на временную работу. Если раньше он только со стороны видел, как богачи угнетают бедняков, то теперь сам испытывал участь эксплоатируемого человека, обреченного на полуголодное существование. Он решил восстать против угнетателей.

Свою борьбу он начал понимать как часть общей революционной борьбы народа. Григорий Котовский стал одним из вожаков стихийного крестьянского движения в Бессарабии.

Глава четвертая

АКТИВНЫЙ МСТИТЕЛЬ

Шел 1905 год… Революционная волна докатилась и до Бессарабии.

Крестьяне выражали протест против кабальных договоров с помещиками, гнали из сел скупщиков вина, которые, пользуясь безвыходным положением виноградарей, за бесценок скупали вино будущего урожая.

Когда в села приезжали сборщики налогов и требовали выкупные за пользование наделом земли, земские и государственные налоги, бедняки, доведенные до крайней нищеты, отказывались платить.

Начались волнения… В Бессарабии, на этой окраине царской России, где силы революции были распылены и слабы, где не было никакой промышленности, кроме паровых мельниц, крестьяне поднялись против власти помещиков и жандармов. Запылали барские усадьбы.

На дорогах появилась конная стража и карательные отряды. Драгуны охраняли владения бессарабских помещиков, усадьбы и мельницы. Но карательные отряды не могли остановить стихийного движения молдавских крестьян.

Крестьяне захватывали и запахивали земли помещиков и монастырей, вырубали помещичьи и казенные леса.

Свои действия они объясняли тем, что эта земля принадлежала их отцам и дедам, а помещики отняли ее у них обманом. Самочинные запашки были очень скромны: по одной, по две десятины на двор. Движение разрасталось с каждым месяцем.

Бессарабский губернатор Харузин обратился с воззванием к сельскому населению: «В селах и деревнях, как сделалось известным, распространяются слухи о предстоящем будто дополнительном наделе крестьян землею. При этом толкуется, будто правительство распорядится отнятием части помещичьей земли для передачи крестьянам. Поэтому в некоторых местностях толкуют, что весной следует приступить к самовольной запашке земель помещиков.

В других местностях крестьяне приступили к самовольной порубке чужого леса.

Все они подвергнуты наказанию. Предостерегаю сельское население от беды, которая неминуемо грозит ему при всяком нарушении права помещика. Самовольный же захват чужой земли или самовольная порубка леса, будь то у казны, у помещика или монастырей — безразлично, будет, как и всякое другое насилие, строжайше преследоваться.

…18 января в Царском селе имели счастье представляться: государю императору крестьяне Щигровского уезда Курской губернии. Во время приема его императорское величество изволил сказать крестьянам следующие слова, относящиеся ко всем крестьянам России:

Я очень рад вас видеть. Вы, братцы, конечно, должны знать, что всякое право собственности неприкосновенно. То, что принадлежит помещику — принадлежит ему; то, что принадлежит крестьянину — принадлежит ему. Земля, находящаяся во владении помещиков, принадлежит им на том же неотъемлемом праве, как и ваша земля принадлежит вам. Иначе не может быть, и тут спора быть не может»^[3].

Но, несмотря на все предостережения, «спор» продолжался. Аграрные волнения в Бессарабии вспыхнули с новой силой. Они разгорались стихийно. К тому же начался голод. Голодающие стали добывать себе кусок насущного хлеба «захватным правом». Голод пришел и в Ганчешты. Крестьяне заходили в местечковые лавки и самовольно разбирали муку у торговцев, отказывались платить высокую арендную плату за землю. В Ганчешты были вызваны две роты пехоты. 7 января 1906 года исправник предложил волостному правлению установить пикеты и разъезды по всем дорогам. В местечке были усилены ночные обходы. А несколько человек селян, как «зачинщики», были подвергнуты порке.

Народ вспоминал свои древние песни-легенды о героях, которые еще во времена турецкого ига и нашествий захватчиков мстили врагам за попранную свободу, защищали угнетенных.

В деревнях у Прута и у Днестра народ пел свои любимые протяжные песни-дойны про «гайдуков» — народных героев, про смелых, сильных и бесстрашных жителей лесов. Пели о «гайдуке» Кодряну, который, схваченный и приведенный на суд, говорил, что если встречал бедняков, то прятал кистень, опускал руку в карман и давал им на нужды. Пели песни по удалого Воину; пойманный врагами, он сказал на допросе, что не отдаст им своих богатств, так как они все равно проиграют их в карты и растратят на прихоти и кутежи. Он спрятал деньги в деревьях, чтобы их нашли бедняки и купили себе волов и коров.

Старинные песни вдохновляли молдаван на борьбу.

В селе Комрат, Бендерского уезда, печатались прокламации о захвате земли и о будущем вольном, свободном государстве. Крестьяне села Комрат прогнали помещика, связали пристава, судью и урядника, вооружились охотничьими ружьями-кремневками и вилами и провозгласили в своем селе республику. Комратцы уже приготовились делить между собой землю помещика, но драгуны 24 полка разбили баррикады, сооруженные крестьянами у мельницы. Согнав восставших на площадь, они избивали их нагайками. Сотни комратцев погибли под пулями драгун, были заключены в тюрьмы и отправлены на каторгу.

В эти же дни на Оргеевской дороге появился таинственный отряд молодого «гайдука». Так же, как и герои, о которых народ пел песни, этот молодой гайдук стал нападать на помещиков и богачей, мстить за тяжелую крестьянскую долю, начал борьбу против стражников, драгун и жандармов.

Это был Григорий Котовский. Он вернулся в Бессарабию, когда молдавские села поднимались одно за другим. Как и сотни молдавских юношей, Котовский был воспитан на песнях о «гайдуках», и они подсказали ему путь, на который он вступил. Все, что он видел и слышал вокруг себя: и пожары помещичьих имений, и наказания, которым подвергались сотни крестьян, и открытый ропот и гнев молдаван, — толкнуло его на непримиримую борьбу.

«Активный мститель», как он называл себя тогда, жаждал немедленного действия. И он начал свою борьбу так же, как Кодряну, так же, как бесстрашный Воину.

«Наступает 1905 год, в который я окунаюсь целиком, — рассказывал об этом времени Котовский. — 1905 год и потом последующие годы, и все имевшие место исторические моменты ясно предопределяют мою работу и создают из меня смертельного, беспощадного мстителя за рабочих и крестьян. Мстителя активного. Начинаю террор против помещиков, фабрикантов и вообще богачей. Сжигаю их имения, забираю ценности, которые потом раздаю бедноте в городах и селах Бессарабии» (Краткая автобиография).

Котовский собрал вокруг себя небольшую группу людей. Он подбирал молодых и сильных, увлекая их за собой своей убежденностью и страстностью.

— За горе и слезы бедных мы заставим расплачиваться богачей. Пусть их деньги пойдут тем людям, которых они грабят и у которых выматывают всю душу, — говорил он своим дружинникам.

После того, как знаменитое восстание на броненосце «Потемкин» всколыхнуло всю страну, Котовский стал называть своих людей «черноморцами». Он считал, что борется за то же самое дело, что и моряки, поднявшие над «Потемкиным» красный флаг. Котовский смутно разбирался тогда в программах политических партий. Он не знал еще о революционном движении пролетариата, которое могло бы вывести его на правильный путь.

Уже будучи коммунистом, Котовский так анализировал начало своего пути: «Почему я остался вне партийной организации? Я не мог в те годы вложиться в какие-нибудь определенные рамки. Моя натура требовала немедленных действий. Мести по отношению к тем, кто так издевался, эксплоатировал всю массу трудового народа» (Краткая автобиография).

Силы революционной социал-демократии в Бессарабии были слабы. Котовский искал, но не находил правильного пути борьбы. Поэтому больше всего его вдохновляли традиции «гайдуков». Восставшие молдавские селяне видели в Котовском воплощение своих чаяний. «Захватным правом» приобретали они помещичью землю. Котовский же начал повседневно осуществлять «захватное право».

В молдавских селах, где неудержимо росла злоба к угнетателям и чиновникам, ко всем, кто не считал молдаван за людей, имя Григория Котовского произносили с одинаковой любовью старики и дети. Его действия сразу же нашли отзвук у бессарабских крестьян и у всех трудящихся, жаждавших отмщения за свои страдания. Котовский учил не подчиняться помещикам. Его борьба с угнетателями будила самые заветные мечты молдавских крестьян.

Славу Котовскому создали уже первые удачные нападения на помещиков Оргеевского и Бельцкого уездов. Одно имя его, вскоре ставшее известным всей Бессарабии, наводило на помещиков необычайный страх. Этот человек мог явиться ежечасно, уничтожить долговые записки крестьян и спалить усадьбу.

В особняках и дворцах с ужасом ждали Котовского, крепко запирали двери и ставни; с надеждой и радостью ждали его в хатах, где ему всегда были открыты двери, где его всегда готовы были укрыть от погони. Бессарабские помещики усиливали охрану, заказывали слесарям прочные замки, закупали несгораемые кассы, ходатайствовали перед властями о защите своих имений.

Крупнейшие помещики Бессарабской губернии, обращаясь к губернскому земскому собранию, писали:

«…Для предотвращения этих бед мы полагали бы необходимым: 1) Ходатайствовать через земство о расквартировании в каждом уезде по одной сотне или эскадрону кавалерийских частей. 2) На случай отказа военного ведомства в удовлетворении нашего ходатайства, организовать конную стражу поуездно, с отнесением расходов на содержание ее на свободную наличность земских сумм. 3) Возбудить ходатайство перед губернатором о строгом преследовании агитации и смуты среди крестьян, с возложением ближайшего наблюдения за порядком в деревне на сельские власти, долженствующие арестовывать агитаторов для направления их к надлежащим властям, административным или судебным».

В деревенской глуши каждое действие Котовского воспринималось как протест против самодержавного строя, как борьба против власти эксплоататоров.

Нигде в царской России не была так сильна реакция, как в Бессарабии. Из среды бессарабских помещиков вышли самые махровые черносотенцы, такие как Пуришкевич и Крушеван.

Котовский всеми своими действиями как бы давал ответ Крушевану, который всегда жестоко издевался над крестьянской «жаждой земли». Котовский мстил теперь не только за себя и не только Скоповскому, а за весь народ, всем эксплоататорам… Он стал подлинным революционным героем бессарабских крестьян.

Иногда Котовский, которого разыскивали на почтовых трактах и в Оргеевском лесу, оказывался в Кишиневе. Загримированный и переодетый, прогуливался он по главной улице Кишинева. Никто не мог предположить, что в этой нарядной толпе, среди господ в котелках и цилиндрах, находится Котовский. На Александровской улице поджидал он студента, через которого передавал деньги в Красный Крест, оказывавший помощь политическим заключенным.

Все деньги и ценности, отобранные у помещиков и купцов, Котовский раздавал беднякам или передавал в Красный Крест. У себя он оставлял только то, что необходимо было для содержания его дружины.

После первых же столкновений с полицией и нападений на помещиков Котовский начал вырабатывать свою тактику, близкую к партизанской.

Долгое время полиция не знала, кто возглавляет новый отряд, появившийся на дорогах Бессарабии. Полицейские доносили о том, что «значительное число описанных нападений, имевших место в сравнительно короткий промежуток времени, не оставляет сомнения в том, что эти нападения совершаются под руководством опытного и ловкого начальника». Это была первая своеобразная аттестация Котовскому, когда его имя еще не было известным, и полиция не знала его примет.

Вскоре вся Бессарабия узнала о том, что этим опытным и ловким начальником является не кто иной, как двадцатичетырехлетний Григорий Котовский из Ганчешт. Никто не мог предположить, что под его командованием всего-навсего пять-восемь человек. Власти во много раз преувеличивали численность отряда Котовского. Он действовал смело и дерзко, сочетая организованность с удалью. Он появлялся всегда неожиданно. Когда Котовского ждали ночью, он появлялся на заре. Его искали в Бардарском лесу, по Ганчештской дороге — он же в это время выслеживал банкира в Кишиневе.

Котовский подобрал себе людей, каждый из которых действовал за десятерых. Именно такими были горячий и ловкий Маноля Гуцуляк, Прокопий Демьянишин, рассудительный крестьянин из села Трушены, румяный и застенчивый Ипатий Пушкарев и Захарий Гроссу из села Бужоры. Это были молодые парни, которым грозило суровое наказание за участие в крестьянских восстаниях. Игнатий Пушкарев уже отсидел шесть месяцев в кишиневской тюрьме за то, что выступил против помещика.

Урядники и другие полицейские чиновники презрительно относились к молдаванам, называя их «воловьими головами». В царских казармах солдат-молдаван дразнили «тринадцатой верой».

Григорий Котовский же называл своих сподвижников-молдаван орлятами. Это были смелые и сильные люди, безгранично верившие ему.

Котовский был непреклонен в своих требованиях к богачам. Он всегда знал, кому предъявить счет. Испуганным помещикам, торговцам и ростовщикам он говорил в лицо едкие, правдивые слова об их жадности и жестокости.

«Когда мои соучастники делали обыск у Сериогла, я все время стоял у дверей Сериогла, разговаривал с ним, говорил, что он сам вышел из бедных людей, а между тем обижает таких же бедняков, служащих у него»^[4].

Котовский часто читал в газетах, как хроникеры искажали правду о его действиях. Ему приходилось даже посылать свои опровержения в газету «Бессарабская жизнь». Нередко приписывали ему поступки, которых он не совершал. Казнокрады пытались скрыть свои преступления, сваливая их на Котовского. Но он каждый раз находил пути, чтобы призвать таких людей к ответу.

Котовский всегда интересовался тем, как разные слои общества реагируют на его действия. Он знал, что слухи о каждом его поступке, как эхо, разносятся по Бессарабии. Бедняки обращались к нему со своими нуждами; многие искали случая передать ему жалобу на кулака-мироеда, на судью-взяточника, на доносчика.

Часто приходилось ему менять свою черную сатиновую рубаху на смокинг, барашковую шапку — на цилиндр или котелок, а высокие охотничьи сапоги — на лакированные туфли. Не только он, но и его дружинники пользовались гримом. Котовский переодевался до неузнаваемости. Когда требовали обстоятельства, он мог выдавать себя то за купца, то за дипломата, то за приехавшего иностранца. Он вынужден был исполнять самые различные роли. Чтобы не выдать себя, он изменял голос, всячески стараясь скрыть свое заикание, становившееся особо заметным, когда он волновался. На собственном выезде, важно восседая в фаэтоне, появлялся Котовский в Кишиневе, останавливался в перворазрядных гостиницах, покупал первые места в театрах, посещал кондитерские и рестораны. Разодетым барином он прогуливался по кишиневским улицам, ожидая встречи с нужными ему людьми. Иногда же он под видом бродячего музыканта или точильщика входил за ограду богатых особняков. В его «гардеробе» имелись также мундир городового и монашеская ряса.

Эти маскарады требовали от Котовского особой настороженности и напряжения. Оказавшись в доме богача, он в нужный момент медленно снимал со своих рук лайковые перчатки, а потом тихо, но внятно произносил: «Я — Котовский». Эти слова действовали сильнее всяких угроз.

Исправники, приставы и следователи уже давно вели «дело» Котовского. Папки распухали от разных свидетельских показаний, заявлений «потерпевших» и самых неправдоподобных донесений агентов. Но и Григорий Котовский также вел «учет». У него всегда была под руками небольшая книжечка, куда он записывал суммы, которые он отбирал у богачей и раздавал неимущим. В Кишиневе, в Оргееве, в Бельцах и в самых глухих селах Бессарабии до сих пор можно встретить людей, которым он помогал. Учительница ганчештской школы Бабенко помнит о том, как неимущие студенты-бессарабцы в 1905–1906 годах ежемесячно получали пакеты с деньгами от неизвестного. Этим «неизвестным» был Григорий Котовский.

Жительница Кишинева Рахиль Лукмер вспоминает, как Котовский помог ей деньгами, когда она осталась с маленькими детьми без средств к существованию.

Возчик Дубоссарский рассказывает, как однажды зимой в сильную вьюгу он вез нескольких женщин в город. Котовский остановил подводу и спросил: — Куда вы в такую вьюгу? — За пенсией, — услышал он в ответ.

— А сколько вам получать этой пенсии?

— Пять рублей.

Котовский тут же достал деньги и наделил ими удивленных женщин, которые не знали, как его благодарить, а возчику Дубоссарскому приказал повернуть подводу и развезти женщин по домам.

…Крестьянка Наталия Лясковская тоже не забыла свою встречу с Котовским.

«— Я и мой муж работали в то время у помещика Сарацика, — вспоминает Лясковская. — Мой муж Игнат — садовником, я — прислугой в доме. Как-то помещик получил письмо и сообщил, нам, что ждет к себе именитых гостей. Весь дом был поднят на ноги: чистили, варили, пекли. На другой день вечером подъехали два фаэтона с разодетыми „господами“. Вошли в дом. Помещик, кланяясь, пригласил всех в столовую. Сели ужинать. А я как раз прислуживала за столом. Только начался ужин, вдруг я вижу, Сарацик, сильно побледнев, поднялся и вышел, пошатываясь, с одним из гостей, высоким и здоровым мужчиной, в свой кабинет. Скоро они вернулись. Гость этот был Котовский. Уходя, он сказал помещику: „Если вы и дальше будете мучить народ, я пущу вас по миру“.

Григорий Иванович со своими людьми направился к выходу. В передней он увидел меня и подозвал к себе. „Я знаю, что ты и муж твой люди бедные, — сказал мне Котовский. — Вот вам немного денег, купите корову, лошадь, заведите себе хозяйство. Бери, не бойся“. Он протянул мне несколько бумажек. Я хотела их взять, но в это время показался помещик, и я, испугавшись его, отказалась от денег, хотя они нам были очень нужны. Котовский уехал, но через два дня к нам пришел какой-то неизвестный человек, разыскал моего мужа и вручил ему конверт, в котором было тридцать рублей».

И сколько можно услышать в Бессарабии таких рассказов!

Котовский давал беднякам деньги на покупку волов, батраку помогал справить свадьбу, погорельцу — построить хату.

Не забывал он и своих давнишних «знакомых», которых запомнил с детства. Ганчештский богач Гершкович во время неурожайного года без зазрения совести грабил и разорял крестьян. Котовский нашел способ предупредить Гершковича, что, если он будет и дальше грабить бедных, все его добро будет сожжено.

Вспомнил Котовский и о Семиградове, которого когда-то просил об устройстве на работу. Угроза Котовского подействовала на столбового дворянина, и ему пришлось отдать крупную сумму денег для раздачи беднякам.

Не забыл Котовский и разбогатевшего Артема Назарова, который взял в аренду ганчештский винокуренный завод и другие угодья Манук-Бея.

Однажды в лесу Котовский неожиданно встретился на Оргеевском тракте с Киркоровым, директором кокорозенской школы. Киркоров уже знал о том, какой образ жизни выбрал себе этот бывший воспитанник его школы. И когда он стал укорять Котовского, тот перебил его и с жаром начал развивать свои идеи о том, кому должна принадлежать земля и какой порядок должен быть на ней установлен. Это был его своеобразный, запоздалый отчет о своей учебной сельскохозяйственной практике.

— Скоро придет время, когда мы поделим всю помещичью землю, и она будет народ кормить, — сказал он Киркорову.

Диплом Котовского оставался лежать в делах кокорозенской сельскохозяйственной школы. Котовскому так и не пришлось получить его на руки.

…Как ни старался монархист Крушеван в своей газете «Друг» доказать, что Котовский — атаман разбойничьей шайки, народ не верил кличкам, которыми враги хотели очернить Григория Котовского.

Во дворцах и особняках гувернантки и бонны пугали барчат именем Котовского, а в селах и в домишках на городских окраинах молдаванки, укачивая детей, пели о Григории Котовском как о своем защитнике и друге.

Его отвагу и мужество воспевали новые песни-дойны. Это о нем говорили в народе: «Котовский приходит — горе уходит», «Котовский богача обижает — у бедняка слезы утирает», «Берегись живоглот — скоро Котовский придет».

Так в далекие дореволюционные годы рождалась легендарная слава Котовского.

…Вот ровно в полночь он подъехал к одинокому домику на опушке леса. Были святки, и в домике гадали девушки. Дверь они оставили открытой, чтобы сбылось гадание и в дом вошел суженый жених. Входит Котовский, кланяется девушкам и просит разрешения отогреться с дороги. Пока он сидел на скамейке, одна из девушек, бедная учительница, чтобы приворожить гостя, незаметно отрезала у него кусок рукава. Прощаясь с девушками, Котовский попросил у них коробку спичек. Потом сел на коня и уехал. Вскоре девушки увидели зарево над лесом и узнали, что это горит соседнее имение. Только тогда они поняли, зачем их гостю понадобились спички. Нагрянули в домик приставы, искали Котовского и нашли кусок материи, вырезанный из его рукава. Захотели они по этому куску приметить Котовского и захватить его. Но как ни бесились, как ни рыскали, ничего у них не вышло. А Котовский в ту же ночь вернулся в домик в новой рубахе и всем гадавшим девушкам привез подарки.

…Вот он, переодетый монахом, входит в келью настоятеля богатого монастыря. Оставшись наедине с настоятелем, он назвал ему свое настоящее имя и потребовал долговые расписки крестьян. Получив расписки, он приказал настоятелю лечь на кушетку. Затем достал из своих широких шаровар бомбу, положил ее на лоб настоятелю и сказал:

— Если сделаете хоть одно движение, то вместе с монастырем вознесетесь в небеса.

Пока настоятель лежал, как каменный, гость разрывал долговые расписки. Разорвет расписку — и не надо будет бедняку-крестьянину из нового урожая возвращать хлеб монастырю.

Котовский был уже далеко, а настоятель все боялся дотронуться до бомбы. Так продолжал он лежать, пока в его келью не вошли прислужники. Шопотом попросил он их снять бомбу. Бомба же оказалась обыкновенным яблоком, обернутым в фольгу.

…А один бессарабский помещик на случай, если придет к нему Котовский, соединил свой дом прямым проводом с полицейским участком. Звонок же устроил под ковром. Стоит только нажать, как явятся полицейские и схватят Котовского.

Узнав об этом, Котовский не заставил себя долго ждать. Он вошел в дом к помещику, когда у того собрались гости на званый вечер. Вошел и назвал себя. Гости переполошились. Помещик же надменно посмотрел на вошедшего. Он сделал несколько шагов и только хотел наступить ногой на кнопку под ковром, как Котовский скомандовал ему:

— Ноги вверх!

Помещик растерялся, увидя наведенный револьвер. Пришлось ему тут же, при гостях, выполнить команду, — растянуться на ковре и задрать ноги кверху.

Так ширились легенды о Котовском, о том, как он в своей неравной борьбе с богачами умеет их высмеять и проучить. Его ловкость и дерзость воспевались в песнях.

Долгое время полиция никак не могла напасть на след Котовского. Он был поистине неуловимым, так как всюду встречал людей, готовых помочь ему скрыться от любой погони. «Попытав схватить меня не удавались, так как и крестьяне и рабочие всегда наотрез отказывались выходить и выезжать на облавы, устраиваемые по поводу моей поимки».

Самые опытные сыщики не знали, что предпринять. Они искали Котовского и одновременно боялись предстоящей встречи с ним. Были и такие полицейские агенты, которые не спешили с поимкой «опасного преступника». Свою службу в полиции они умудрялись совмещать… со службой Котовскому. Даже самый секретный агент, корреспондент Новацкий, состоявший непосредственно при губернаторе и получавший пятьдесят рублей суточных за поимку Котовского, не стеснялся брать и от него самого такую же сумму за особые услуги.

Однажды помощник пристава 3 участка Зильберг узнал, где скрывался Котовский. Но он не успел донести об этом, так как сам был арестован Котовским. Зильберг молил о пощаде, обещая быть, полезным. Котовский отпустил его.

Зильберг и другие лица предупреждали Котовского о засадах и других мерах, предпринимавшихся полицией. Выслуживаясь же перед начальством, Зильберг сообщал полицмейстеру якобы полученные им агентурные сведения о том, кого готовится «посетить» Котовский. Но сообщал каждый раз так, чтобы Котовский смог вовремя исчезнуть. Полиция прибывала на место происшествия с опозданием. Котовский дразнил и водил за нос своих врагов.

Но были и такие люди, которые дело поимки Котовского сделали целью своей жизни. Пристав второго участка, сухопарый грек Константин Хаджи-Коли, решил прославиться, изловив Котовского. Терпеливо и настойчиво следил он за его операциями.

Котовский же был дерзок и одновременно осторожен. Если раньше он главное зло видел только в землевладельцах, то теперь начал понимать неизбежность более широкой борьбы — борьбы с властями, с царским правительством.

Он расширял свою деятельность, пополняя дружину новыми людьми. Многие помещики, один за другим, стали оставлять свои имения, переезжать в Кишинев, рассчитывая, что в губернском городе они будут в большей безопасности. Но и в Кишиневе их настигала месть Григория Котовского.

К этому времени по всей губернии с новой силой вспыхнули аграрные беспорядки. Жандармы и стражники гнали по дорогам Бессарабии сотни непокорных молдавских крестьян в тюрьму и на каторгу.

6 января 1906 года десятский Василий Турта вместе со стражниками сопровождал арестованных жителей села Кручишна: Давида Вердиша, Константина Юрко, Иллариона Греку и Порфирия Карамуша. Этим людям грозило длительное тюремное заключение за захват помещичьих дров и оказание сопротивления полиции. Арестованных везли на подводах. Котовский остановил их в лесу. За его кожаным поясом виднелись рукоятки двух револьверов. С ним были его дружинники; они преградили дорогу стражникам. Котовский приказал развязать руки арестованным. А у десятского Василия Турты он потребовал сопроводительный пакет и книгу с именами арестованных. Он разорвал пакет, в котором находилось постановление об аресте, а на клочке бумаги написал своим размашистым почерком: «Арестованных освободил Атаман Адский», и эту записку вложил в книгу.

Стражники, десятский и провожатые беспрекословно выполнили все, что требовал от них Котовский. Василий Турта стоял, вытянувшись перед ним, и докладывал, что вскоре по этой же дороге должен проехать оргеевокий исправник, который везет с собой ружья. Котовский поблагодарил Турту за сведения и приказал ему немедленно убраться восвояси. Освобожденные же не знали, как отблагодарить Котовского. Всем им Котовский на прощанье пожелал больше не попадаться в руки полиции. Сам же решил выждать в лесу оргеевскюго исправника и отобрать у него ружья.

Оргеевский исправник оказался в лесу не случайно. Он уже давно охотился за Котовским. Его стражники принялись оцеплять лес. Заметив дружинников, они начали стрелять. Котовский приказал своим людям залечь и на выстрелы ответить стрельбой. После нескольких залпов дружинники быстро переменили позицию и снова открыли огонь. Они палили в воздух для устрашения противника. Оргеевский исправник Брониковский, не привыкший к сопротивлению, так растерялся, что бросил свою команду, сбившуюся в кучу, а вслед за ним побежали и стражники.

Это был первый бой, данный Котовским в лесу. Во время допроса он так рассказывал об этом столкновений: «Я с товарищами своими зашел стражникам в правый фланг, и выстрелами мы заставили их отойти».

В течение января — февраля 1906 года Котовский несколько раз отбивал у военного конвоя арестованных крестьян. Эти действия его носили неприкрытый политический характер. На дорогах Бессарабии творил он свой суд, сводя на нет постановления и распоряжения судебных властей и исправников. Освобожденные арестанты по всей Бессарабии разносили слух о том, что свою свободу они получили из рук Григория Котовского.

Бессарабские власти решили во что бы то ни стало покончить с Котовским, принять все меры для его поимки, не пожалеть средств и даже привлечь на помощь за крупное вознаграждение банду уголовников. Бессарабский губернатор лично собрал приставов и исправников и всем им грозил увольнением, если они, наконец, не схватят Котовского.

Честолюбивый пристав Хаджи-Коли лишился покоя. Он усердствовал, как никогда. Зильберг также пришел к мысли, что пора прекратить «игру», что его могут разоблачить, поэтому он решил продать Котовского по выгодной цене и поспешил заявить, что «нащупал» нити дружины. Через провокатора Зильберг подстроил Котовскому в Кишиневе конспиративную квартиру в доме № 9 по Куприяновской улице.

18 февраля 1906 года дом был оцеплен. Околоточный надзиратель Рябый схватил Котовского в тот момент, когда тот собирался выйти из дома. Увидев перед собой околоточного надзирателя, Котовский назвал себя другим именем, но когда понял, что предан, с горечью сказал: «Теперь весь мой план разрушен». При обыске у Котовского было найдено 4 рубля 25 копеек денег, красный шерстяной пояс, свисток, маска из куска оберточной бумаги синевато-серого цвета и небольшая записная книжка. Это было все его имущество, все его богатство. На нем была легкая черная куртка. Он был в высоких сапогах, на лоб была надвинута касторовая шляпа. Так одевался он, когда шел в лес к своим дружинникам. Его окружили полицейские и, соблюдая все предосторожности, повели в верхнюю часть города, мимо дворянских особняков, туда, где над окраинными домишками возвышалась мрачная кишиневская тюрьма.

По всем молдавским селам разнеслась весть о том, что Котовский захвачен полицией. В кишиневскую тюрьму потянулись скромно одетые люди с узелками и свертками. Незнакомые Котовскому люди приносили ему передачу.

Когда молдаване из сел приезжали в Кишинев на Сенной базар, они с тоской смотрели на возвышавшуюся громаду тюрьмы и думали о том, что там, за высоким каменным забором, за толстыми стенами, спрятан в клетку, закован в кандалы Григорий Котовский — их надежда и защита.

Глава пятая

ПОБЕГ

Котовский прильнул к крохотному круглому окну, но увидел перед собой только серую стену и узкую полоску неба.

Всеми своими мыслями он был на воле, там, в степях и лесах, где тянутся и убегают вдаль так хорошо знакомые ему дороги и тропы.

С первого же дня своего заключения он начал думать о том, как вырваться из тюрьмы. Вокруг — высокая каменная ограда. За первыми железными воротами — вторые, а под навесом главной башни — третьи ворота, такие же массивные. Вокруг тюремных корпусов несколько линий наружной охраны. И в самой тюрьме и снаружи, через каждые несколько шагов — постовые надзиратели и стражники.

Всего несколько дней тому назад Котовский мечтал поднять вооруженное восстание крестьян. Он должен был получить оружие от своих людей в Одессе, которое собирался раздать верным и надежным людям.

Уже находясь в тюрьме, он узнал, что поодиночке арестованы и другие участники его дружины. Всех их задержали на той же «конспиративной» квартире.

Следователь по важнейшим делам стал ежедневно вызывать Котовского на допрос. Григорий Иванович отказался назвать имена своих товарищей и тех, кто ему помогал. В протокол допроса не заносилось многое из того, о чем он говорил.

С самого начала следствия жандармы и чиновники стремились развенчать и дискредитировать Котовского. Врагам было выгодно его пламенную революционную борьбу представить как деятельность уголовника.

Следователь делал вид, что его нисколько не интересуют политические воззрения обвиняемого и то, кому Котовский раздавал отобранное им имущество и деньги.

Следствие затянулось, так как многие люди, связанные с Котовским, еще оставались на свободе.

Котовский же не терял времени. Он напрягал весь свой ум, всю свою волю, разрабатывая план побега. Он хотел вовлечь в побег сотни людей, томившихся в заключении. Он считал, что под их дружным натиском рухнут любые препятствия. Для того, чтобы совершить побег, надо вначале захватить хоть на самое короткое время власть в тюрьме. Надо вырвать оружие из рук тюремщиков. Этот побег Котовский готовил как восстание. Он предполагал разоружить всю тюремную воинскую охрану, вызвать по телефону в тюрьму полицмейстера, товарища прокурора и других должностных лиц, а также конвойную команду, всех их арестовать и, после того, как они будут под замком, переодеться в их одежду и забрать оружие. Это был грандиозный план. Котовский собирался вывести из тюрьмы всех заключенных, инсценировать отправку по этапу большой партии арестантов в Одессу. Для всего этого надо было обезоружить больше пятидесяти человек. Котовский тщательно продумал все детали своего рискованного плана. Для его осуществления он привлек самых смелых и отважных заключенных.

Побег был назначен на 4 мая 1906 года.

Сначала все шло так, как было задумано. Началось с того, что вовремя утренней прогулки, когда один из надзирателей, выпустив заключенных в коридор, стал закрывать камеру, на него набросились двое и обезоружили. Захваченный револьвер был направлен во второго надзирателя, который также был вынужден сдать оружие. Через несколько минут и другие коридорные надзиратели были обезоружены и связаны. А чтобы они не кричали, им завязали рты. Котовский отпирал камеры и выпускал арестованных, радостно объявляя им, что вышел манифест, который всем дарует свободу; тюремное же начальство скрывает манифест от арестованных, поэтому надо самим вырваться на свободу. В это время в коридор вошел помощник начальника тюрьмы Гаденко. Ему скрутили руки и, отобрав у него оружие, втолкнули в карцер. Теперь самым главным было открыть первые внутренние ворота. К воротам бежали заключенные, только что выпущенные из камер. Надзиратель открыл волчок, чтобы посмотреть, что делается у ворот. Его схватили и связали. Отнятыми у него ключами были открыты первые ворота, а вслед за ними и вторые, решетчатые. Только одни ворота отделяли теперь арестантов от свободы. В эти самые последние минуты, когда дерзкий план Котовского был близок к осуществлению, несколько уголовников решили действовать самостоятельно. Они приставили доски к стене и начали взбираться на нее. Наружные часовые заметили их и открыли стрельбу; полицейские из участка, помещавшегося напротив тюрьмы, обратили внимание на то, что в тюрьме происходит что-то неладное.

Соблюдать предосторожность было уже бесполезно. Теперь не удастся осуществить инсценировку отправки арестованных по этапу и выйти из тюрьмы в сопровождении своих же людей, переодетых в форму конвоиров. Последние ворота Котовский решил взять напролом. Они поддались, и толпа арестантов выбежала на площадь. Все получилось не так, как задумал Котовский. Теперь у всех был только один выход — средь бела дня бежать в разные стороны.

К тюрьме спешили воинские части и полицейские, поднятые по тревоге. Арестанты бросились врассыпную. Кое-кто из них уже успел освободиться от кандалов; некоторые бежали, захватив с собой оружие, отнятое у стражников.

Полицейские навели винтовки на бежавших. Наперерез мчались конные стражники. Только части арестантов удалось выбежать из тюрьмы. У ворот был быстро водворен порядок, а полицейские бросилась за беглецами. Приговоренные на короткий срок сами вернулись в тюрьму: они боялись более сурового наказания; остальные же были настигнуты неподалеку.

Разъяренные тюремщики начали избивать пойманных арестантов — кто прикладом, а кто и сапогом. Но к Котовскому боялись подойти. Он стоял с браунингом в руке. С его лица крупными каплями стекал пот. В организацию этого побега он вложил всю свою выдумку, все свои надежды. А теперь приходилось отступать…

Котовский заявил тюремщикам, что убьет того, кто осмелится поднять на него руку, Оружие же он сдаст только в том случае, если приедет губернатор и даст слово, что никто из арестантов не подвергнется наказанию. Котовский добился своего. Губернатор приехал в тюрьму. Котовский опустил револьвер. Губернатор обещал, что никто из бежавших не будет наказан, но тут же добавил, что по отношению к Котовскому, как к главному зачинщику, будут приняты специальные меры.

— Теперь уж вам не убежать, — сказал губернатор Котовскому на прощание, с любопытством разглядывая его.

Снова постылая тюремная камера и узкая полоска майского неба в решетчатом окне. Тюремщики успокоились. Порядок был водворен. Заключенные притихли. У камер, в коридорах, во дворе тюрьмы и у наружной стены были установлены добавочные посты. Надзиратели специально доносили о поведении Котовского.

Котовский старался ничем не обращать на себя внимания, делая вид, что примирился со своей судьбой. Но он не сдавался. Не прошло и месяца, как снова газеты сообщили о событиях в кишиневской тюрьме:

«Третьего дня в местном тюремном замке, в камере, где содержатся участники нашумевшей в нашем городе шайки Котовского и другие серьезные арестанты, закованные в кандалы, и. о. начальника тюрьмы господин Бобелло обнаружил подкоп. Из ватер-клозета, примыкающего к этой камере, подрыта была стена и сделан подкоп под фундамент тюрьмы с тем, чтобы пробить выход на Сенную площадь. На месте подкопа найдены стамески, лопаты, ломы и др. инструменты»^[5].

На этот раз Котовского посадили в самую высокую, семнадцатисаженную центральную башню тюрьмы, которую называли «больничной». Для него была отведена «железная» камера. Уже много лет никто не сидел в ней. Лучи света и свежий воздух совсем не проникали в этот тюремный колодец. У дверей камеры поставили известного своей жестокостью надзирателя Иванова. Охранять Котовского было поручено самым строгим тюремщикам. Вся Бессарабия следила за тем, что происходит за высокой оградой кишиневской тюрьмы.

Два месяца Котовский не напоминал о себе. «Теперь он уже не страшен», — решил помощник начальника тюрьмы Бобелло.

Однажды в тюрьму к Бобелло явилась нарядная дама. Она отрекомендовалась женой одного из влиятельнейших чиновников. У нее большая просьба к помощнику начальника: она сгорает от любопытства, ей непременно хочется увидеть страшного разбойника, о котором так много писали в кишиневских газетах. Вежливый Бобелло не мог отказать даме в этой просьбе. Пусть увидит она, какой опасный преступник содержится у него под стражей.

Котовского вывели из камеры на свидание со знатной «патронессой». Ему объявили, что она занимается благотворительностью и «благоволит» к некоторым заключенным.

В время свидания дама передала Котовскому, с разрешения начальника, марселевое одеяло и коробку дорогих папирос.

В этот день Котовский был счастлив. Визит подстроили его друзья, оставшиеся на свободе. «Знатная дама» принесла ему все необходимое для побега, к которому он уже давно изо дня в день готовился. За ним следили надзиратели, но еще с большим вниманием Котовский следил за ними. У него были часы. С часами на руке он через окошко наблюдал за охраной, следил, сколько времени требуется надзирателю, чтобы пройти по коридору до конца и опять вернуться к двери камеры. На клочках бумаги Котовский делал отметки, детально изучая каждое движение охраняющих его. Он знал, кто и когда будет дежурить, как проходит смена часовых; он отличал стражников по походке и по покашливанию. На этот раз он должен действовать наверняка. Он разрабатывал план побега до мельчайших подробностей. Нужно было перехитрить и надзирателя, который стоял у дверей его железной камеры, и того, кто стоял на добавочном посту, внизу у башни. Чтобы вырваться на свободу, надо пройти через три линии охраны.

Каждый день мальчик, прислуживавший в тюрьме, выносил из камеры Котовского парашу, одновременно он уносил с собой и полоски одеяла. На чердаке мальчик связывал одну полоску с другой и прятал их под балкой.

И вот, наконец, все подготовлено. Наступил намеченный день и час. Котовский, как всегда, ходил взад и вперед по камере. После вечерней проверки он закурил папиросу; приятный дымок просочился и в коридор, где стоял на посту надзиратель Григорий Иванов. Котовский предложил надзирателю закурить папиросу из тех, которые недавно принесла ему знатная дама. Иванов не отказался. Папироса была пропитана опиумом. Несколько хороших затяжек усыпили надзирателя. Этого только и ждал Котовский. 10 часов вечера. Он спешил. Инструментом, переданным ему вместе с папиросами и одеялом, он сломал скобу двери, снял с себя кандалы и бросился мимо спящего надзирателя на чердак башни. Там он достал веревку, сделанную из разорванного на полоски одеяла, прикрепил ее к балке и выбросил вниз. Он вылез из окна башни и начал спускаться по веревке. Вскоре он оказался во втором дворе тюрьмы, у самых ворот, на посту у которых стоял надзиратель Митрофан Топалов. Тот обомлел, увидев перед собой Котовского, и от неожиданности сперва не мог вымолвить ни слова. Топалов упал на колени и начал просить Котовского о пощаде. Трясущимися руками он вытащил затвор из винтовки и протянул Котовскому. Котовский прошел через ворота во двор мастерских, а там, приставив доску, забрался на ограду. Бросив надзирателю затвор, он спрыгнул с высоты примерно трех этажей на Сенную площадь. Здесь его никто не заметил. Он на свободе!

В начале двенадцатого часа ночи надзиратель Стойчев, проверяя посты, заметил, что постовой Иванов с трудом продирает глаза. Он заглянул в камеру опасного арестанта и успокоился, увидев, что Котовский спит, укрывшись с головой одеялом.

Только на рассвете один из надзирателей, обходивший тюрьму снаружи, заметил, что из окна чердака над камерой Котовского свешивается длинная веревка. Тюремщики бросились к камере. Дверь легко открылась. Камера была пуста. На полу лежали кандалы Котовского. А на кровати, под одеялом, было обнаружено чучело, устроенное из подушки, рогожи и пиджака.

Ночью 31 августа Григорий Котовский постучал в окно одного из домишек на Малой Малине — кишиневской окраине. Там уже ждали позднего гостя.

Наутро была поднята на ноги вся кишиневская полиция. Из Кишинева в Петербург, в департамент полиции, передавали срочные шифрованные телеграммы от бессарабского губернатора, а из Петербурга летели телеграммы во все пограничные пункты: жандармским офицерам, херсонскому, подольскому, волынскому губернаторам и одесскому градоначальнику:

«31 августа кишиневской тюрьмы бежал опасный политический преступник балтский мещанин Григорий Иванов Котовский 25 лет роста 2 аршина 7 вершков глаза карие усы маленькие черные может быть без бороды под глазами маленькие темные пятна физически очень развит походка легкая скорая тчк благоволите немедленно распорядиться установлении самого бдительного наблюдения появлением бежавшего пределах губернии (города)»

Бессарабский губернатор А. Харузин торопил кишиневского полицмейстера «принять решительные и энергичные меры к самому тщательному розыску по городу Кишиневу и его предместьям бежавшего из кишиневской тюрьмы арестанта Котовского, внушив Вашим подчиненным, что арестант Котовский чрезвычайно важный и опасный преступник». Харузин обещал выдать чинам полиции крупную денежную награду «за задержание Котовского».

Пешие и конные стражники обыскивали город. Они залезали в каменоломни и винные погреба, прочесывали лес Семиградова и виноградники по дорогам, ведущим из Кишинева в Костюжены, Яловены, Данчены, Ганчешты и Ниморены. Вечером 31 августа были устроены засады около мостов на Ганчештском тракте.

Всем становым приставам и урядникам были разосланы фотографические карточки Котовского. С грифом «циркулярно», «секретно», «экстренно» рассылались его приметы и дополнительные сведения. Жандармы искали Котовского на всех станциях от Кишинева до Киева.

Командир Скулянской бригады пограничной стражи разослал своих людей во все районы, прилегающие к реке Прут. На пограничном пункте в городе Рени было установлено тщательное секретное наблюдение за новыми лицами, появлявшимися в городе и в порту. Даже известным на Пруте контрабандистам было обещано большое вознаграждение за поимку Котовского. Агенты румынской полиции получили инструкцию немедленно арестовать Котовского, если он появится в городе Галаце. Круглые сутки велось наблюдение за домами, в которых жили сестры Котовского в Ганчештах, а также в селе Чадыр, Измаильского уезда, где жила его младшая сестра Мария. Котовского искали одновременно под Кишиневом и в Могилев-Подольске, в Унгенах и в Одессе. Конные стражники разыскивали его в лесах и в кукурузе в Сорокском уезде.

Никогда еще с такой настойчивостью не предпринимались меры для поимки заключенного.

Котовского искали на пограничных заставах, во всех городах и местечках юга России; за делом его поимки следили губернаторы и петербургские чиновники. Они понимали, что из тюрьмы бежал человек, который шел против власти, посягал на существующий порядок. Котовский был для них прежде всего «опасный политический преступник».

Побег Котовского взбудоражил всех. Событие это обсуждалось на базарах, в конторах, на улицах. Многие шли к тюрьме, чтобы посмотреть на окно башни, из которой бежал Котовский. Высокое, оно было видно издалека. Весть о том, что Григорий Котовский вырвался из железной камеры и освободился от оков, дошла и до бессарабских крестьян, над которыми урядники и приставы продолжали творить расправу за недавние волнения.

Во всех молдавских селах люди радовались побегу Котовского. Значит, нет таких замков и стен, за которыми можно спрятать его, значит, не сдался он, не поник головой и скоро снова будет мстить кровопийцам.

О побеге Котовского ходили бесконечные толки, приводились всевозможные версии, делались догадки. Газеты были полны фантастическими сообщениями о побеге. Досужие газетчики писали, что в бывшей камере Котовского «найден подробно разработанный чертеж воздушного шара с подробными вычислениями необходимых для устройства шара материалов и инструментов и обозначением стоимости каждого из них, например, тридцать аршин шелка по одному рублю пятьдесят копеек, тридцать аршин подкладки, насос и т. д. Возможно, что Котовский разрабатывал план улететь из тюрьмы»^[6].

Чиновники особых поручений вели следствие. Кишиневский прокурор ежедневно посещал тюрьму, стараясь установить, не подкупил ли Котовский стражу. Надзиратели Иванов и Топалов, на всех допросах повторяли, что они не спали и ничего не видели.

Дознание о побеге поручили произвести приставу второго участка Хаджи-Коли.

Хаджи-Коли никак не мог напасть на след Котовского, пока, наконец, не подкупил эсера Ермичея, который лично знал Котовского. Впоследствии Ермичей не раз выполнял поручения кишиневской охранки. Он знал и указал Хаджи-Коли место, где скрывался Котовский.

Хаджи-Коли с помощниками направился по указанному адресу. Только он завернул за угол, как невольно подался назад, — навстречу ему шел Котовский. Они встретилась лицом к лицу на Теобашевской улице. Котовский сразу узнал Хаджи-Коли. Только полицейские хотели преградить Котовскому дорогу, как он сбил их с ног и ударил растерявшегося Хаджи-Коли в переносицу. Не успели полицейские опомниться, как Котовский кинулся бежать. Хаджи-Коли приподнялся с земли и пустил ему вдогонку несколько револьверных пуль. Полицейские начали свистеть. Раненный в ногу Котовский вскочил на первую проезжавшую пролетку и погнал лошадей, не обращая внимания на испуганного кучера. На одном из поворотов он спрыгнул и скрылся от погони, спрятавшись на бахчах, где, преодолевая нестерпимую боль, снял, сапог с ноги и перевязал рану куском разорванной рубашки. Он не знал, куда ему теперь податься, — всюду его заметят. Теперь у него бросающаяся в глаза примета — он хромает. С трудом добрался он до знакомого врача, решив ему во всем довериться. Врач гостеприимно встретил беглеца. Несколько дней он продержал его у себя. Раненый же был нетерпелив. Ему нужно было скорей установить связи. Котовский досадовал на медленное заживание раны. Он вырвался из тюрьмы не для того, чтобы бездействовать. Он уже начал собирать новую дружину. Распрощавшись с врачом, Котовский то и дело менял квартиры.

23 сентября Григорий Иванович нашел приют на квартире сцепщика вагонов Михаила Романова, жившего близ станции, в доме № 20 по Гончарной улице. Ермичей узнал о том, что Котовский скрывается у Романова, и донес об этом Хаджи-Коли.

Хаджи-Коли и приставы других участков Македон и Чубаров, с усиленным нарядом стражников и целой ватагой околоточных я городовых, окружили дом Романова. Котовский сидел на кухне и беседовал с хозяином. Увидев приближение полиции, Григорий Иванович спрыгнул через окно во двор соседнего дома, перебрался через забор и… столкнулся с полицейскими, сидевшими в засаде в Остаповском переулке. На этот раз ему пришлось сдаться без сопротивления. Он мог убить одного-двух, но все равно был бы схвачен. К тому же после прыжка нестерпимо разболелась раненая нога.

Пристав Хаджи-Коли снова торжествовал. Он лично надел Котовскому ручные кандалы; при обыске отобрал у него револьвер с двумя обоймами и сам проводил до дверей пустовавшей камеры.

Начальник тюрьмы рапортовал бессарабскому губернатору о том, что Котовский вновь заключен в вверенную ему тюрьму, при этом указал, «что у названного Котовского имеются две огнестрельные сквозные раны на правой ноге — одна выше колена, а другая — ниже колена, ввиду чего он временно, впредь до выздоровления, освобожден от ножных кандалов и закован в наручники».

О поимке Котовского было немедленно сообщено в Петербург. «Котовский задержан, прекратить розыски». Эта телеграмма, за подписью бессарабского губернатора, была отправлена всем уездным исправникам, полицмейстерам и агентам.

26 сентября 1906 года газета «Бессарабская жизнь» сообщала: «Вчера пристав второго участка произвел в тюрьме допрос Котовского, с целью выяснить обстоятельства побега. На все вопросы Котовский отказывался отвечать, заявив только, что побег им подготовлялся давно. Каким образом он его совершил — сказать отказался. Между прочим, он сообщил, что уехать из Кишинева ему мешали раны, но через два-три дня он должен был получить паспорт и выехать из Кишинева. О надзирателях Иванове и Топалове, подозреваемых в содействии его побегу и по распоряжению судебной власти заключенных в тюрьму, Котовский отзывается неведением».

Новый надзиратель усиленно наблюдал за Котовским. В глазок он видел, как заключенный становился на колени, вдыхал воздух, опускался, снова поднимался, наклонял корпус в разные стороны, а потом прислонялся к стене и медленно поднимал, ногу, на которой еще не зажили недавние раны. Котовский тренировал свое тело — только сила и ловкость могли помочь ему в будущих побегах.

Глава шестая

НА КАТОРГЕ

Железная решетка разделяла камеру Котовского на две части. Раньше надзиратели смотрели в «глазок», теперь же они дежурили у решетки в самой камере. Часами бессмысленно смотрели они на узника. Разговаривать с ним запрещалось. Котсвский уже привык к тому, что на него постоянно был устремлен чужой взгляд. Он беспрерывно шагал по камере от решетки к стене, взад и вперед, точно маятник.

Во время общих прогулок арестанты заполняли двор. Поравнявшись с башней, они смотрели вверх, как бы приветствуя Котовского. А он в эти минуты, приподнимаясь на носках, жадно прислушивался к доносившимся голосам. Он научился слушать тюрьму. Уголовники в общих камерах шумели, играя в карты, дрались между собой; сидящие в одиночках насвистывали к напевали; политические переговаривались, спорили.

Котовский все мерил и мерил шагами свою клетку. Больше полугода сидел он уже в тюрьме. За это время он двадцать четыре дня был на свободе, которая досталась ему дорогой ценой.

Только затянулись раны, как на него снова надели и ножные кандалы. Бывали ночи, когда Котовский просыпался от шума. Он слышал крики и стоны. Каменная тюрьма сотрясалась от стуков. Дребезжали и падали стекла. Начинался очередной тюремный «бунт», или кого-то избивали, или политические демонстрировали свой протест против произвола тюремщиков. И тогда Котовский в своем каменном мешке также начинал с неудержимой яростью бить ногами в решетчатую дверь и кричать. Надзиратели, дежурившие у его одиночки, не решались его успокаивать. Молча продолжали они смотреть на него. А когда в тюрьме воцарялась, тишина, Котовский долго еще не ложился и все без устали ходил по камере, освещенной мутным светом ночника, мигавшего в коридоре…

Суд был назначен на 13 апреля 1907 года.

Толпы народа вышли на улицы посмотреть, как Григория Котовского, под усиленным конвоем из конных стражников, городовых и околоточных надзирателей, будут вести в здание кишиневского окружного суда на Синадиновской улице.

На скамье подсудимых рядом с Котовским сидели и его дружинники: Гуцуляк, Демьянишин, Пушкарев и другие. В зале было необычайно тесно. Взоры всех были устремлены на Котовского. Пока читали длинный обвинительный акт, Котовский то разглядывал публику, то кивком головы отвечал на дружелюбные взгляды.

Григорий Иванович держался бодро и независимо. И хотя барьер отделял подсудимых от первых рядов, сановники и купцы невольно отодвигались к спинкам своих сидений каждый раз, когда Котовский приподнимался, чтобы громко задать вопрос свидетелю или ответить прокурору.

Еще во время следствия Котовский настаивал на том, чтобы в качестве свидетелей были привлечены определенные лица, на правдивость показаний которых он мог рассчитывать. Много бедняков, вдов, студентов и батраков могли бы рассказать о том, что делал он с деньгами, которые отбирал у богачей. Но никто из этих людей не был вызван в суд.

Котовскому дали последнее слово. Он говорил и за себя, и за своих дружинников. Он не оправдывался, а уточнял обстоятельства, отметая клевету. Он говорил о том, что его дружина никого не убивала и не обидела ни одного трудового человека. Не нажива интересовала его, а помощь обездоленному народу.

Котовский говорил долго, и его напряженно слушали в воцарившейся тишине. Некоторые даже приподнялись со своих мест, настолько эта речь была необычайна и не похожа на то, что обычно говорилось на суде.

Напряжение и волнение всех присутствовавших передалось и присяжным. Когда они остались одни, между ними начались разногласия и споры. Некоторые из них считали, что Котовский должен быть оправдан. Под давлением своего старшины и после долгих препирательств они вынесли Котовскому обвинительный вердикт, отвергнув обвинение его в убийствах.

Приговор был зачитан только на следующий день.

Котовского приговорили к десяти годам каторжных работ и к лишению всех прав состояния.

Публика долго не расходилась. Когда Котовского уводили, кто-то из публики пытался передать ему букет сирени. Некоторые из столбовых дворян и почетных потомственных граждан выражали свое недовольство «мягким» приговором. Другие же говорили о том, что приговор не имеет значения, так как Котовский все равно убежит.

Газеты были полны отчетами о суде; либеральные газеты сообщали, что «некоторые свидетели оттенили рыцарские качества Котовского и поэтому публика прониклась к нему особым расположением» и что «поведение Котовского на суде было в высшей степени корректно, и это все более и более располагало к нему всех присутствующих».

Суд вынес приговор. Но это было еще не все. Власти, стремясь дискредитировать Котовского обвинениями уголовного характера; боялись одновременно судить его и за революционную деятельность, за участие в аграрных беспорядках, за освобождение арестованных селян. Эти дела были выделены особо.

Снова в своей одиночной камере Котовский ждал процесса.

…23 ноября 1907 года Котовского опять привезли в здание кишиневского окружного суда.

Вот какие подробности приводил судебный хроникер газеты «Бессарабская жизнь» в своем отчете:

«В судебном заседании Котовский не отрицал факта освобождения им арестантов, но не признал себя виновным, находя, что в поступке его нет ничего преступного. Котовский защищал себя лично и старался открыть перед присяжными заседателями свои политические воззрения на общественный строй и угнетение низших слоев общества. Председательствующий А. Попов остановил Котовского, просил говорить лишь „по существу дела“.

На этом суде Котовский, защищаясь, выступал как обвинитель. Уже приговоренный к каторге, он бросал вызов своим судьям. Через головы судей он обращался к народу.

Он не только не признавал себя виновным, но и доказывал правоту арестованных крестьян, которых пытался освободить.

— На каком основании вы их освобождали? — спросил его товарищ прокурора Саченко-Сакун.

— На каком основании вы их арестовали? — ответил ему вопросом Котовский и продолжал:

— Хотел бы я знать, за какое преступление вы заковываете людей в цепи? Вы говорите, что они нарушили закон, но кто писал эти тиранические законы? Как вы докажете, что лес, который рубили крестьяне, принадлежит помещику? А где он взял этот лес, помещик? Он что, с ним родился? Вы заковываете в цепи голодных людей потому, что они хотят есть и кормить своих детей. Не меня надо судить, а вас. Я смотрю на вас с презрением, так как не признаю ваших законов. Мне каторга не страшна.

После того, как стороны отказались от допроса свидетелей, выступил прокурор. Саченко-Сакун был краток. Он просил присяжных вынести подсудимому обвинительный приговор, как человеку, который своими деяниями выступает против „права и порядка“».

Присяжные и на этот раз вынесли Котовскому обвинительный приговор. Суд приговорил его по совокупности с прежними приговорами на двенадцать лет. Это было последнее дело Котовского.

Газеты сообщали, что в скором времени он будет отправлен на место своей ссылки. Власти считали, что теперь с Котовским сведены все счеты. Газетные репортеры перестали интересоваться им, и имя Котовского исчезло со страниц бессарабских газет. Только простые люди, проходившие и проезжавшие мимо тюрьмы, продолжали думать и говорить о человеке, томившемся за ее стенами.

Как уже осужденного, Котовского из одиночной камеры перевели в общую.

Обыкновенная серая арестантская гимнастерка плотно обтягивала его мускулистое тело. Свою арестантскую одежду Котовский носил с достоинством.

Даже в тюрьме он презирал бесцельное времяпровождение. В грязной и душной камере, он с настойчивостью, всех поражавшей, занимался гимнастикой. Как ребенок, радовался он первым весенним дням и во время прогулок любил осколком зеркала пускать солнечные зайчики по тюремной стене.

В безоблачные ночи он не отходил от окошка камеры, стараясь увидеть возможно больший кусочек неба и с радостью узнавал знакомые звезды.

Царские тюремщики посадили Котовского вместе с убийцами, бандитами-рецидивистами и мелкими воришками. Он оказался в одной камере с бандитом Загари, с грабителем Рогачевым, бежавшим с Сахалинской каторги, и с другими отъявленными преступниками. Эти преступники держали в страхе всех уголовных; от новоприбывших они требовали, дань «на камеру»; ввели в тюрьме «майдан» — скрытую торговлю табаком, спичками, водкой; выдавали игральные карты и с каждого выигрыша брали проценты. Они устроили на должность тюремного повара своего человека и с его помощью разворовывали продукты, поступавшие на кухню. Тюремные «аристократы» требовали от остальных арестантов беспрекословного подчинения, заставляли выполнять за себя все тюремные работы: подметать камеры, убирать со стола… Плохо доставалось новичкам, протестовавшим против неписанных законов тюрьмы, и тем, кто не выполнял приказаний Загари и его сообщников. С такими жестоко расправлялись.

В камере торжествовала жестокая, грубая сила. И здесь Котовский опять увидел то, что ему было ненавистней всего на свете — угнетение одного человека другим.