ПЕСЦЫ

Солнца не было. Бледная полоска зари загорелась на востоке совсем не надолго. На миг вершины, укутанные снежным саваном, окрасились розовыми бликами. Неуверенными, расплывчатыми, — такими, что ни в ком, кроме тех кто ждал их полгода, они не вызвали бы восторга весны.

Восток погас. Серая мгла окутала бесконечный простор ледяного плато. Серое небо ничем не отграничивалось от серой равнины, обрамленной серыми шапками острых вершин.

Снег стал падать медленно, крупными пушистыми хлопьями, образуя плотную непроглядную завесу. Хлопья ложились ровным покровом. Потом они метнулись под резким порывом колющего ветра. Все закружилось и запрыгало. Снежная завеса, ударяясь о землю, взлетала пушистыми концами, волновалась, металась, прыгала.

Под ударами ветра снежные валы срывались с краев трещин на глетчерах. Снежные комья с треском и грохотом низвергались в бездонные ледяные пропасти. Навстречу им вырывался леденящий ветер.

Человек, серым силуэтом слившийся с небом и снегом, растерянно остановился. Ни пинками, ни ударами он не мог поднять зарывшихся в снег собак. Безнадежно опустился на край тяжело нагруженной нарты.

Снежные закрутни, мечась вокруг человека, обволокли его со всех сторон. Через пять минут человека, собак и сани нельзя было отличить от соседних сугробов.

Весеннее солнце восторженно обливало все под собой лучистым светом. Яркие краски авто играли, как крылья попугаев, на отполированном до зеркальности, отливающем темным серебром асфальте.

В волнующемся потоке тротуаров солнце играло брусничными балахонами мужских пальто. Крутились и сверкали зеленые, красные, васильковые пятна женских шляп и костюмов. От ярких витрин ложились зеркально отраженные золотые полосы.

Дальше, где кончались тесные груды домов, из-за решетчатых чугунных переплетов выпирали бледно-зеленые реставрированные весной деревья, вросшие серыми стволами в ровный ковер газонов.

Фрейлейн Эмма недовольно осмотрела себя в трельяж. В широко открытых голубых глазах, осененных длинными черными ресницами из риммеля, ничего не отражалось. Но она была уверена, что глаза полны гнева и подчеркивала этот гнев сдвиганием к переносице таких же черных как ресницы, сильно подведенных бровей.

Фрейлейн Эмма переживала кризис. Ведь нужно же было случиться так, чтобы белые песцы вошли в моду именно тогда, когда их во всем Берлине не сыщешь ни за какие деньги.

И во всем виноват какой-то автомобильный фабрикант Адлер. Ни с того ни с сего ему вздумалось пустить в ход белые спортивные машины и рекламировать их плакатом с блондинкой, укутанной в манто, по рукавам, воротнику и подолу отделанном пушистыми белыми песцами.

С тех пор Берлин точно сбесился. Ему понадобились белые песцы в несметном количестве. Но песцы до него не доходили. Они все оставались в Лейпциге. Лейпцигские фрейлейн тоже восприняли плакаты Адлера. Меховая столица не могла испытывать кризиса.

Единственной темой дамских салонов был белый песец.

Кризис разростался и грозил принести неисчислимые неприятности деловому миру. Кризиса не мог смягчить даже горностай, выставленный во всех витринах. Никто не отрицал высоких качеств царственного меха, но сегодня нужен песец. Горностай далеко не так пушист как песец. Белые спортивные купэ требуют песца…

В дверь постучали. Фрейлейн Эмма поспешно отошла от трюмо.

Маленький плотный человечек нерешительно вкатился в комнату. Блеснув розовой лысиной, он склонился к шейке фрейлейн. Но губы его звучно чмокнули воздух: Эмма быстро отстранилась.

— А обещанные песцы, господин Крафт?

— Мой друг, — развел руками толстяк, — вы же знаете, что это не так просто.

— Я ничего не знаю, господин Крафт, кроме того, что…

Фрейлейн Эмма прикрыла глаза длинными ресницами из риммеля.

Толстяк густо покраснел и сунул в рот, спрятанную было при входе, сигару.

Еремкин, выдвиженец, замдиректора госторга, сердито стукнул кулаком по столу:

— Без волынки, товарищи. Нужно понимать момент. Песцы нам нужны, как никогда. Обстановка исключительно благоприятная. Мы имеем возможность покрыть этой пушниной весь наш валютный прорыв по машинно-импортному плану.

— Это не так просто, товарищ Еремкин, — степенно ответил худой длинный старик, — мы делаем все возможное. Но пройдет время, прежде чем мы сможем перебросить нужную партию в Германию.

— Нужно сократить это время вдвое, — безапелляционно заявил Еремкин.

Когда худой старик ушел из кабинета, Еремкин торопливо выпил стакан простывшего чая, заел его бутербродом с сухой дряблой кетой.

Подумав, повертел автомат и крикнул кому-то в трубку:

— …ладно. Я уверен, что мы эту дыру заткнем.

Кнут Иенсен проснулся первым. Он вылез из мешка и зажег спиртовку, пока Яльмар Свэн еще спал. Кнут за это и не любил Яльмара — тот всегда просыпался позднее и первым ложился спать. То же и на охоте: пока Свэн успеет обойти половину своих капканов, Иенсен дважды обежит свои.

На этой почве у них произошла и первая размолвка. Иенсен отказался работать с Яльмаром на равных началах. Решили, что каждый будет работать за себя.

Но не так давно у Иенсена появилась мысль о том, что это решение было преждевременным, или вернее несвоевременным. В половине капканов Свэна зверя всегда оказывалось больше, чем во всех капканах Иенсена. Неповоротливый мозг Иенсена не мог проанализировать эту неприятность и отыскать ее причины. Единственной причиной, понятной Иенсену, был случай. Случай слеп. Раз повернувшись в сторону Свэна, он уже не изменит направления. До конца зимы не удастся покрыть неудачи ее первой половины, потерянной из-за небывалых метелей и морозов.

Каждый раз, когда охотники покидали свою базу у Зордрагерфиорда, они попадали в метель.

Если их не загоняла обратно в избушку метель, то делал это за нее невероятный, оглушающий в первый же час ходьбы мороз.

У Иенсена не было градусника, но по повадке собак, на ходу стискивавших пасти и не высовывающих языков, он знал, что температура слишком низка, чтобы можно было требовать от животных работы.

Когда Иенсен попробовал не поверить собакам и наперекор здравому смыслу пошел в глубь Норд-остландского плато, мороз крепко ударил его по рукам. На западный Шпицберген, в Гринхарбор, он вернулся из этой поездки без двух пальцев.

Иенсену не было жалко пальцев как таковых, было досадно то, что один из них был указательным и пришлось потерять месяц на то, чтобы приучиться спускать курок средним пальцем, не теряя мушки.

Это был период, когда неповоротливый Яльмар вдоволь посмеялся над промахами шпицбергенского ветерана.

Ловко зацепив котелок, набитый снегом, тремя уцелевшими от мороза пальцами, Иенсен сунул его под колпак походной кухни.

Струйка пара, уютно вившаяся из прорези Свэновского мешка, раздражала Кнута и он толкнул товарища в бок концом сапога.

Яльмар разодрал заиндевевшие края своей меховой спальни и, поеживаясь от холода, вылез наружу. На его обязанности лежало накормить собак, пока Иенсен будет делать кофе и завтрак.

Яльмар исполнил это методически. Точно отмерил каждой собаке причитавшуюся ей порцию сухой рыбы. При этом он не следовал манере Иенсена кидать рыбу подряд, а старательно соображал размер порции с размерами и силами каждой собаки.

Сделав свое он закурил и терпеливо стал ждать, когда вскипит котелок.

Иенсен пренебрежительно поглядывал на темные отмороженные щеки неловкого Яльмара, еще и еще раз повторяя себе, что в последний раз связался с новичком.

В противоположность Иенсену, легко кончавшему двенадцатую зимовку на Шпицбергене, Свэн с трудом дотягивал вторую. При этом он не скрывал от товарища желание бросить Свальбард этим же летом и вернуться на материк к своей прежней работе. Охота на снежных просторах Свальбарда была неподходящим для него занятием.

Когда Свэну приходилось возвращаться в одну из промысловых избушек Иенсена, он каждый раз с большим трудом уходил из нее. Ему слишком трудно было решиться снова и снова отдавать свое большое, неповоротливое тело во власть звонкой холодной темноты, цепко хватавшей за лицо, за пальцы рук и ног, при малейшей оплошности забиравшейся внутрь груди и вызывавшей терпкий, глубокий кашель.

Это было не для него. Ему было в конце концов наплевать на те золотые горы, что сулил Иенсен, коль скоро для них нужно было проводить целые недели без крыши, пряча голову в мех от безмерного гуденья бури и просыпаться по десять раз в страхе, что его засыпет мягкий неслышный снег, что не удастся из-под него не только достать собак, но и вылезти самому.

Если бы не настойчивость Иенсена, Яльмар наверно давно уже бросил бы это занятие и устроился где-нибудь на копях, чтобы как-нибудь дотянуть до открытия навигации.

Только за последнее время Свэну стало немного легче, в предчувствии скорого окончания зимы. С тех пор как на востоке стала появляться светлая полоса, он приободрился и стал больше интересоваться результатами своей охоты. Его даже немного увлекло соревнование с Иенсеном и было приятно, что счастье повернулось спиной к соседу. Впрочем он радовался этому больше как поводу отвести душу в подшучивании над Кнутом, чем как отчетливому сознанию, что каждая шкурка, вынутая из капкана, или добытая пулей, означает лишнюю сотню крон в кармане.

С возвращением бодрости он осмелел. Не в пример прошлому стал далеко уходить один, расставляя свои капканы в самых неприступных местах ледяного плато.

Сегодня мороз был крепче чем нужно, но Яльмар не побоялся, как бывало, сразу после завтрака расстаться с Кнутом. Это был его последний день перед возвращением на берег Зордрагефьорда, то есть перед отдыхом по крайней мере на три — четыре дня в теплой избушке, где можно спать, не боясь отморозить себе легкие и пить утренний кофе не обжигаясь, не опасаясь того, что жидкость замерзнет в кружке, прежде чем попасть в рот.

Прикрепив пожитки к саням, Яльмар еще раз набил трубку.

— Ну, Кнут, разгонную трубку и айда.

Кнут мрачно молчал, ковыряясь над своими санями.

— Эй, Кнут, с тобой говорят.

— Слышу.

— А раз слышишь, то не следует заставлять собеседника глотать лишнюю порцию морозного воздуха, чтобы повторить тебе приглашение. Табак мой.

Кнут так же сумрачно набил свою трубку. Раскуривая бросил:

— А ты не думаешь, Яльмар, что нам следует пересмотреть наше условие.

— Что ты хочешь сказать? — насторожился Яльмар.

— То, что нам следует восстановить наше товарищество.

Яльмар помахал огромной рукавицей.

— Ну, нет брат. Теперь это не пройдет. Когда песец пошел ко мне, ты снова заговорил о товариществе.

— Это только случай. Завтра песец может пойти ко мне.

— Я не возражаю. Пусть завтра случай повернется лицом к тебе. Сегодня он, мерзавец, улыбается в мою сторону, и я возьму с него то, что мне причитается. Я тоже понимаю, что значит лишняя шкурка.

— Именно ты-то этого и не знаешь, — обозлился Кнут.

— Хочешь я тебе скажу? А? Ты Берген знаешь?

— Ну?

— А Хильму Бунсен знаешь?

— Ну?

— А виски Хильмы знаешь?

— Ты дурак.

— Погоди. А девченок Хильмы знаешь?

— Я тебе говорю, что ты дурак, Яльмар. Я знаю Хильму только как скупщицу мехов. Меня вовсе не интересуют ее девченки.

— Это потому, что ты в течение двенадцати лет имел с нею только письменные сношения. А вот попадешь к ней сам.

— Ты меня не знаешь, Яльмар.

— Чтобы знать, что ты такой же козел, как я сам, вовсе не нужно быть с тобой знакомым двенадцать лет.

— Я начал с тобой говорить о деле…

— Я не хочу с тобой говорить о деле, — рассмеялся Яльмар, — вот когда я вернусь на материк…

— Все-таки ты дурак, Яльмар, — уверенно повторил Кнут и выбил трубку. — Ну ладно, прощай. Завтра к вечеру сойдемся у Зордрагер.

— Да, да, Кнут. Сойдемся у Зордрагер и поговорим насчет девченок Хильмы. А теперь будь здоров. Я пойду ловить улыбку господина случая.

Яльмар поднял собак и, тяжело наваливаясь на лыжи, пошел вдоль обрыва.

Кнут сердито поглядел ему в след и через несколько минут тоже пошел вдоль обрыва. В другую сторону.

Две темные фигуры медленно расходились в сумерках полярного утра, сопровождаемые упряжками багажных собак.

Снег отрывисто повизгивал под лыжами и монотонно пели полозья саней.

Яльмар добродушно бурчал себе под нос в такт поскрипыванию своих лыж.

Кнут непрерывно ругался и нетерпеливо погонял собак.

Прежде чем охотники потеряли друг друга из вида, узкая полоска света на востоке погасла. Утро кончилось. Наступила ночь. Серая, неверная муть плотно, ничем не отграниченная, лежала над снежным простором Норд-Остланда.

Звонкая тишина, на мгновение разрезанная визгом полозьев и хрустом снега под лыжами, тотчас смыкалась за спинами охотников.

Для Яльмара сзади, за звонкой морозной мутью были две зимы. Впереди песцы, кроны, виски и девочки Хильмы.

Для Кнута сзади, за пением полозьев, ставшим таким же точным мерилом температуры как спиртовой термометр, были двенадцать зим. Впереди песцы, кроны и только кроны. Кнут уже точно не знал, что есть еще дальше вперед за этими кронами. Вероятно только не тринадцатая зима.

Самоед Максим встал с пола, где спал. Ему нечего было одеваться, так как спал он в малице, в меховых штанах и пимах с поддетыми под них собачьими липтами. Осторожно ступая, чтобы не задавить кого-нибудь из лежавшей в ряд семьи, вышел на улицу. Прищурился в серую темь. Потянул носом воздух. Удовлетворенно крякнул: мороз был невелик. Как раз такой, чтобы легко бежали собаки и санки не проваливались в наст.

Когда вернулся в избу, Марья уже грела большой котел с чаем. Сосед Филипка сидел у печки и раскуривал туго набитую махоркой трубку.

Максим присел и молча, прикурил от лучины.

Филипп, молодой и курносый парень, почесал под малицей живот. Его глаза смыкались еще неотлетевшим сном. Нехотя спросил:

— Пойдем?

— Надо итти, — уверенно ответил Максим.

Чай пили усердно, молча. Звонко перемалывали зубами куски сахара, вперемежку с белыми сухарями. Кончив чаевать, повернули чашки вверх дном и снова закурили.

Утопая в облаках дыма Максим удовлетворенно чмыхал носом, распустившим от чайного тепла и дыма свою хлябь.

Вместе с Филипкой собрали немудрую кладь на санки. Марья скликала и запрягла собак.

Закинув за спину ремингтоны, самоеды спустились к морю. Один пошел впереди упряжки, другой сзади. Скоро их качающиеся фигуры слились с серой мутью полярного утра.

Марья хлопнула дверью и полезла под кучу облезлых нерпичьих и оленьих шкур, служивших и постелью и одеялом.

Максим уверенно шагал впереди. Он пересек губу и свернул в пролив. Там, по бухточкам и разлогам, где летом копошились под кучами измельченного шифера пестрые тельца леммингов, были расставлены песцовые капканы.

Лед в проливе был бугристый, изрытый трещинами и перегороженный торосами. То и дело приходилось перетаскивать сани на руках. Через час, другой, Филипка, недавно только оправившийся после болезни, уже устал. Его тело покрылось испариной и он задыхался, когда приходилось поспевать за санями, катившимися с откоса. К половине дня, когда Максим наконец остановился, Филипп с трудом передвигал ноги.

Максим внимательно поглядел на спутника:

— Ты, Филипп, больной человек. Тебе надо оставаться дома. Не нужно ходить на пролив больному человеку.

Но Филипп виновато улыбнулся и помотал головой:

— Это ничего. Я уже не больной. Немного посидим,, и я снова пойду дальше, как всегда.

— Лучше вернись в становище.

— Нет, я пойду с тобой. Ты не можешь итти один.

Отдохнув немного, пошли снова и шли до вечера. Филипп опять едва двигался к тому времени, когда Максим раскинул одеяло и перевернул сани в изголовьи.

Напившись чаю с маслом они легли спать между собаками.

Наутро Максим встал первым и согрел чай. Только тогда разбудил Филипку.

Пили чай молча и старательно, пока не осушили весь котелок.

Пока люди пили чай, собаки терзали брошенных им замороженных турпанов. По полтурпана на пса.

Когда все насытились, самоеды разошлись в разные стороны, чтобы осмотреть капканы. За Максимом пошла собачья упряжка, так как Филипка был слаб и не мог бы перетащить саней через препятствия.

Уходя Филипка сказал:

— Будет ростепель.

Максим потянул носом воздух, внимательно оглядел горизонт и темное небо.

— Да, будет ростепель и снег будет.

— Да, пожалуй, и снег будет — сказал Филипка, — нам нужно вернуться домой до снега.

— Будем итти быстро. Ты по тому берегу я по этому. К вечеру мы сойдемся у Гусиного мыса и завтра вернемся домой.

— Хорошо, будем итти быстро, — покорно ответил Филипка.

Максим поднялся на правый берег пролива. Филипп пошел наискось через пролив, чтобы выбраться на его левый берег. Скоро они потеряли друг друга из виду. Неверные очертания их фигур слились тенями от бугров и торосов. Качающиеся пятна людей расплылись в безграничной серости неба, ничем не отделенной от серого тусклого снега.

Только скрип под ногами отличал людей от окружающего пространства. Да за Максимом скрипели но твердому насту тонкие полозья саней.

Бойко идя впереди собак, Максим думал о том сколько песцов он может вынуть сегодня из капканов. Песцы были ему нужны. Очень нужны. Агент госторга сказал, что без полной нормы песцов артель не добьется моторного катера и ремингтонов для новых артели. Катер нужен. Ремингтоны тоже нужны.

Максима занимал еще вопрос, каких песцов ему удастся сегодня снять. Нужно, чтобы песцы были первого сорта. Экспортные. Это очень нужно. Так же как катер и ремингтоны.

Но голова Максима не была приспособлена к тому чтобы долго думать о таких серьезных и сложных вещах. Скоро он перестал размышлять и спокойно и бездумно шагал вперед. Губы его сами бормотали слова и из горла вырывались заунывные звуки. Это была песня никем не сложенная, никем не выдуманная, никем не положенная на музыку. Мотива в ней вообще никакого не было. Слова же приходили от темного горизонта, от серого неба, от хрустящего снега и морозной мглы:

Небо темно,

Солнца нет.

Под ногами снег хрустит.

Снег еще крепкий,

А будет оттепель.

Собаки устали

Плохо бегут,

Кушать нужно им дать.

Небо темно,

Солнца нет.

Сейчас за этим поворотом мой капкан,

Есть ли в капкане песец?..

Да, есть ли в капкане песец?

Филипка шел медленнее, чем Максим и часто останавливался, чтобы передохнуть. У него так звенело в ушах, что на ходу даже было трудно думать. Поэтому только на остановках он размышлял о том, удастся ли ему сегодня вынуть из капкана столько песцов, сколько нужно, чтобы сдать норму.

Филипка был еще молод и только начал работать в артели. Но он уже хорошо знал, что без моторного катера трудно работать летом на морском промысле.

Иногда Филипке приходила мысль о том, что ему не удастся поработать на новом катере, так как он слишком слаб для артели и его отправят в школу учиться грамоте, но он только жалел об этом и ему не приходило в голову, что может быть не стоит утруждать себя ради мотора, которым ему не придется воспользоваться.

Артели нужен катер. Очень нужен. Значит артели нужны песцы. Очень нужны.

Переведя дух, Филипка шел дальше. Чутко прислушивался к серому молчанию, расступившемуся перед скрипом его шагов и звонко бросавшему этот скрип в пустоту за его спиной.

Иенсен успел поесть и выспаться, а Свэна все не было.

Кнут не спеша приготовил обед, поел и занялся сортировкой шкурок. Он разбирал их и, подобрав по сортам, паковал в плотные тюки для перевозки на свою основную базу в Айсфьорд.

За этим занятием незаметно прошел весь день. Перед ужином, выйдя кормить собак, Иенсен внимательно прислушался к серой молчаливой мгле, но собаки скулили, мешая что-нибудь разобрать. Он хотел еще раз выйти после ужина, чтобы послушать не доносится ли откуда-нибудь скрип Свэновых лыж, да выпив лишний стакан виски забыл о своем намерении. Так и лег спать, не дождавшись товарища.

На следующий день у Иенсена неуклюже повернулась в голове мысль:

— Это слишком долго даже для неповоротливого Яльмара. Не свихнул ли он себе где-нибудь шею?

К вечеру, так как Яльмара все еще не было, эта мысль обросла уже несколькими простыми, наиболее вероятными догадками, не шедшими дальше основных опасностей, вылезавших навстречу охотнику из серой мглы ледяных полей Норд-Остланда.

Плотно поужинав и полакомившись банкой ананасов, Кнут решил, что завтра придется выйти навстречу Яльмару.

Перед сном он крепко выругал своего медлительного компаньона и прежде чем ложиться, приготовил все для завтрашнего похода. Ему очень не хотелось тратить силы и время на поиски и, засыпая, решил, что запишет лишние продукты и собачий корм, ушедшие за эти дни ожидания, на счет Свэну. С этим и заснул.

Когда хронометр обозначал еще только половину ночи, Иенсен проснулся от возни, поднятой собаками у дверей избушки. Он вышел и разогнал собак. Но не успел он улечься, как возня и визг поднялись снова. Собаки скулили так, как скулят они только в сильном волнении.

Заставив собак замолчать, он прислушался к ночи. Ничего не было слышно. Наградив псов пинками, Кнут полез обратно в низкую дверь избушки, когда ему показалось, что он слышит далекий жалобный вой. И как только ему это послышалось, собаки снова вскочили и, подняв заиндевевшие морды, принялись дружно выть.

Через несколько минут это повторилось снова. Потом еще раз, Иенсен решил, что возвращается Свэн, и успокоенный лег спать. На этот раз он проспал до утра, не обращая внимания на собак.

Но утром Свэна не оказалось.

Еще раз выругав Яльмара, Кнут быстро собрался и двинулся в том направлении, откуда должен был прийти компаньон.

Собаки дружно бежали вдоль трещины, прорезавшей глетчер, сбегающий к Зордрагербею. Они волновались и без понуканий тянули так, что Кнут едва успевал за упряжкой.

Уже через полчаса Иенсен Понял причину необычайного рвения собак. Навстречу ему ясно донесся вой.

Теперь он не мог ошибиться: это были собаки Свэна.

По мере движения Иенсен удивлялся только одному. Собаки Свэна выли так, точно они сидели на одном месте. На ходу им не хватило бы дыхания для такого отчаянного воя, Это послужило поводом еще для нескольких крепких ругательств по адресу Ленивого компаньона, повидимому, устроившего привал под самой базой. Иенсен хотел было уже проучить приятеля и повернуть обратно, но обратил внимание на то, что визг слишком близок и что стоянка Свэна даже в серой мгле не могла оставаться невидимой. Он присмотрелся внимательнее, но ничего не мог разобрать.

Продвинулся еще на километр, но и тогда ничего не увидел, хотя собачий плач доносился откуда-то рядом.

Через четверть часа он с удивлением удостоверился в том, что собаки Свэна перекликаются с его упряжкой, оставаясь невидимыми.

Еще через десять минут он разгадал загадку. Они плакали далеко внизу. В той самой трещине, по краю которой он шел с самого утра.

Привязав своего вожака к воткнутой в снег лыжной палке, Иенсен подошел к трещине и крикнул во весь голос:

— Эй! Яльмар… Алло!.. Свэн… Алло!

Но снизу с удвоенным отчаянием ответили только собачьи голоса.

Тогда Иенсен лег на живот и пополз к самому краю трещины. Он хорошо знал, что края ее достаточно крепки, чтобы можно было спокойно к ним подойти на лыжах и даже без них, но трещины его всегда пугали. За двенадцать лет он привык на Шпицбергене ко всему, кроме трещин, поглотивших уже двоих из его компаньонов. В глубине души у него всегда копошилось опасение, что он не попадет на материк именно из-за такой трещины. А он хотел попасть на материк во что бы то ни стало, и потому пуще всего опасался трещины.

Подползая к краю трещины, Иенсен еще несколько раз позвал Свэна. Ответа не было.

Наконец, он заглянул вниз. Сразу, на глубине не более десяти метров, на выступе, выдавшемся из гладкой ледяной стены пропасти, Иенсен увидел двух собак и между ними скрюченное тело Свэна.

Первое, что его поразило: собак было двое; но он сейчас же сообразил, что, вероятно, две других сорвались в пропасть. Следующей его мыслью была мысль о санях, так как, с санями неразрывно связывалось представление о всех песцах, которые Свэн должен был вынуть из своих капканов во время обхода.

И только в последнюю очередь возникла мысль о самом Свэне.

Но сейчас же и исчезла, так как было совершенно очевидно, что если Яльмар и не разбился при падении, то, повидимому, уже замерз. Мысль о санях, как основная, заняла весь невместительный мозг Иенсена. Он стал их искать глазами и не без труда различил концы полозьев, торчащие из под тела Яльмара.

При мысли о пропавшей поклаже Кнут сердито выругался, помянув неловкость Яльмара: «даже умереть не смог ленивец так, чтобы не погубить с собой и ценный груз». И тут ему пришло в голову, что поклажу можно было бы спасти, если бы компаньон был жив. Но так как сомнений в смерти охотника быть не могло, Кнут сокрушенно пополз обратно.

Его голова быстро подсчитывала те запасы мехов, которые Свэн успел сложить за эту зиму на базах.

Отползши от трещины, Иенсен присел на сани, увлеченный подсчетом. Собаки умолкли, навострив уши в сторону сидящего человека.

Как только они перестали скулить, прекратился и лай собак в трещине. В наступившей серой тишине Кнут совершенно ясно различил стон, который не мог принадлежать собаке. Мозг автоматически зафиксировал быстро всплывшую мысль: «жив».

Иенсен сразу забыл о своих подсчетах, но не двинулся с места. В голове его заворочались трудные мысли о том, что нужно теперь делать, чтобы спасти груз, придавленный Свэном.

Через минуту он решительно поднялся и отвязал своего вожака от палки.

Не было никакого сомнения в огромной ценности запасов Свэна, которому всю эту зиму улыбался случай. Рядом с ним те шкурки, что могли лежать под компаньоном, потеряли для Кнута всякий интерес.

Иенсен решительно сунул ноги в ремни лыж.

Из последних сил Филипка переставлял ноги.

— Совсем худо. Очень худо, — ежеминутно повторял он себе.

Сквозь мечущиеся перед глазами снежные закрутни, не было ничего видно. Снег налипал на ресницы, комьями падал с шапки на лицо.

За крутящейся снежной пеленой Филипка с трудом различал направление. Он твердо знал, что к вечеру должен дойти до Гусиного мыса. Но не имел возможности различить за снегом, где кончается берег и начинается лед пролива. Филипка все больше и больше терял уверенность в том, что найдет мыс.

В отчаянии он хотел остановиться и переждать метелицу, но испугался, что будучи слаб, заснет под снегом и дальше не пойдет, даже, когда кончится метелица. И потому он настойчиво шел вперед.

Несколько раз в отчаянии спускался к проливу, чтобы не потерять береговой полосы. Однако мысль о трещинах, в которые так легко провалиться, гнала его обратно на косогор.

Наконец, ему показалось, что сквозь расступающиеся полосы вьюги он различает раздвоенную вершину нависшей над Гусиным мысом горы. Филипка радостно побежал к берегу. Но он не рассчитал своих сил. Споткнувшись на крутом откосе, он не удержался на ногах и покатился с кручи.

Пропахивая лицом снежный холодный покров, Филипка несколько раз почувствовал удары острых льдин на голове. Парень летел долго. Очень долго. Переворачивался через голову. Перевернулся раз, другой и третий. Много раз. Так много, что сознание уже не могло дать ему отчета в том положении, какое приняло его тело, когда парню показалось, что он плавно, без всяких толчков, летел в пропасть, ни за что не задевая. От этого полета закружилась голова. Темной багровой пеленой застлало глаза.

Филипка пришел в себя нескоро, и только тогда почувствовал, что лежит в очень неудобном положения, вниз головой. Он попробовал подняться, но тотчас же потерял сознание от нестерпимой боли, разлившейся по всему телу снизу, от непослушных, обмякших, как тряпки ног.

На этот раз он пролежал без сознания недолго. Придя в себя он отчетливо сознавал, что с ногами кончено. Хотел ощупать их, но тут же понял, что в таком же состоянии, как ноги, находится и правая рука. Только левая слушалась его, не причиняя боли при движениях.

Филипка лежал ни о чем не думая, кроме того, что ему неудобно и холодно. Скоро, очень скоро он понял, что неудобное положение и холод — навсегда. Мысль его не испугала. Он знал промысел. Знал Новоземельную охоту. Без всякого сожаления он думал о своей жизни, пока шаря левой рукой по поясу в поисках трубки, не наткнулся на подвязанных к нему скоробленные морозом шкурки песцов. Тут он сразу пожалел о трубке и о песцах. Но за песцами забыл про трубку. С мыслью о песцах возникло воспоминание об артели. Подумалось про катер и стало еще жальче песцов.

Глядя на бессмысленно кружащиеся над его лицом снежинки, Филипка всхлипнул в тупую мглу.

Сделав несколько шагов, Иенсен понял свою ошибку. Было ясно, что нельзя предъявить никаких прав на долю Свэна, не дав сколько-нибудь правдоподобного объяснения его исчезновению.

Иенсен вернулся к трещине.

Он как и в первый раз пополз к краю пропасти на животе и крикнул вниз:

— Эй, Яльмар.

Свэн пошевелился и поднял голову. Кнут впервые увидел его лицо. С трудом узнал своего компаньона. Лицо Яльмара посинело. Вместо носа чернел кусок разбитого и отмороженного мяса.

Свэн долго смотрел на Кнута. Сознание не сразу пробудилось в его мутных глазах. Наконец он прохрипел:

— Кнут?

— Ну, да я. Как это тебя угораздило?

Свэн покачал головой собираясь с мыслями; потом так же хрипло с трудом ответил:

— В темноте… Спешил домой.

Кнут подумал. Спросил:

— Как же теперь быть?

— Надо… вытащить.

— Это легко сказать.

— Надо…

Кнут снова помолчал.

— А я из-за тебя потерял несколько дней. И теперь еще потеряю.

Яльмар молчал.

Кнут с интересом спросил:

— Почему ты не пробовал вылезти? Тут не глубоко.

— У меня сломаны ноги; не могу подняться.

— Ты мог замерзнуть.

— Нет, я знал, что ты придешь.

Кнут усмехнулся.

— Я и так потерял много времени. Мог уйти не дождавшись тебя.

Яльмар попробовал повернуться и тяжело застонал.

— Вытащи меня.

Кнут подумал.

— Придется итти на базу за веревкой.

— Не надо. Свяжи постромки.

Кнут снова помолчал. Потом, как будто невзначай, спросил:

— Слушай, сколько у тебя собрано за этот год?

Яльмар удивленно открыл глаза.

— Не знаю… зачем тебе?

— Я тебе говорю, что потерял из-за тебя много времени и быть может пропали мои песцы в капканах. Тебе придется со мной рассчитываться.

— Да, мы рассчитаемся… Иди скорей на базу.

— Хорошо, лежи смирно, я скоро вернусь.

Кнут поспешно отполз и, вскочив на ноги, быстро побежал к избушке.

В избушке он принялся поспешно разрывать вещи. Банки с консервами, одежда, снаряжение, патроны, все летело из-под рук. Попался моток тонкой горной веревки. Он машинально вытащил его, но сейчас же отбросил в сторону. Наконец удовлетворенно крякнул. В руке была зажата записная книжка.

Примостившись у ящика, вырвал листок из книжки и, старательно помусолив карандаш, стал писать. Проставив несколько цифр, задумался и вслух пересчитал:

— Песцов шестьдесят два, оленей четыре, медведь один.

Потом подумал и вычеркнул слово медведь. Выругавшись, разорвал листок и переписал наново, без медведя. Перечтя, сложил листок и старательно засунул в карман вместе с карандашом.

С прежней поспешностью он побежал к месту, где оставил Свэна.

Забыв предосторожность, стоя подошел к краю трещины.

— Свэн… а Свэн!

Не получив ответа, испуганно опустился на колени и нагнулся над пропастью:

— Эй, Яльмар!

Яльмар с трудом поднял голову.

— Ты принес веревку?

— Да, подожди… Я сейчас тебя вытащю. Только сначала ты распишись.

Свэн не понял и молча посмотрел вверх.

Иенсен повторил:

— Ты сначала распишись, а то я знаю тебя. Когда я тебя вытащю, ты не захочешь со мной рассчитываться за потерянное время.

— Ты с ума сошел, — испуганно выдавил из себя Яльмар. — Давай скорей веревку.

— Нет, я не шучу. Сначала ты дашь мне расписку.

Свэн устало помотал головой.

— Это не по-товарищески, Кнут.

— Ты же сам отказался быть в равной доле, Яльмар.

— Мерзавец… хорошо, я дам расписку. Вытаскивай.

— Подожди минутку.

Иенсен быстро привязал свою бумажку и карандаш к тонкой бичевке и спустил ее Свэну. Тот с трудом дотянулся до записки. Напряженно прочел. Отпустил конец бичевки. Медленно покачал головой.

— Ты с ума сошел… Это как раз все то, что у меня есть. Здесь на такую сумму…

Иенсен смотрел сверху на качающийся на бичевке карандаш. Свэн тупо смотрел на этот же карандаш снизу. Он еще раз отрицательно покачал головой:

— Нет, это не пойдет.

Иенсен грубо выругался.

— Ты что же хочешь, дурак, остаться там навсегда?

— …неужели ты можешь…

Кнут ничего не ответил. Только всмотревшись в его лицо своими красными воспаленными глазами, Яльмар понял. Он молча притянул к себе листок и, положив его на лед, расписался.

Кнут быстро втянул расписку наверх. Подозревая какую-нибудь фальшь, внимательно прочел еще раз. Сложил и бережно сунул за пазуху.

Яльмар внимательно следил за его движениями. Наконец, не выдержав, крикнул:

— Давай же веревку.

Иенсен оглянулся на свои сани и спокойно ответил:

— Я забыл ее в избушке. Придется еще раз за нею сходить.

Казалось Яльмар не слышал того, что говорил Кнут и видел только его смеющиеся глаза. Он поднялся на руках и из его дико перекошенного рта вырвался отчаянный крик. Путаясь языком, визгливо прокричал:

— Ты… ты…

Он хотел погрозить ему кулаком. От неосторожного движения санки под ним колыхнулись и накренившись скользнули с уступа. Вместе с ними Яльмар вниз головой полетел в пропасть.

Грохотом, гулом, визгами и воплями преисподней брызнули ледяная пропасть в лицо Иенсена. Почва поползла у него из-под ног. С шевелящимся от животного ужаса волосами он ринулся назад, ломая лыжи, разрывая ремни.

Максим с трудом привел Филипку в чувство. Парень, придя в себя на несколько мгновений, снова терял сознание. Наконец, он узнал Максима.

— Вот, Максим, и ты. А я думал, что я уже умер. Я боялся, что ты не найдешь меня и пропадут все песцы, которых я сегодня обобрал.

— Ничего, парень, — сейчас ты совсем очухаешься и мы пойдем домой. Ты больше суток пролежал здесь, в двух сотнях шагов от Гусиного мыса. Я долго ждал тебя. Потом понял, что с тобой неладно, но не мог пойти навстречу, пока не перестала вертеть метелица. Все равно ничего не было видно. А как она кончилась, я тут же и нашел тебя. Твое счастье, что не разбился совсем. Ну, вставай на ноги, я тебе помогу итти.

Максим взял было парня под руки, но Филипка со стоном отстранился. Когда прошла боль, причиненная Максимом, Филипка засмеялся и сказал:

— Я не пойду с тобой. У меня сломаны обе ноги. Ты должен взять моих песцов и итти один.

— Так ведь ты же здесь пропадешь.

— Да, пропаду. Ничего нельзя сделать. Я не могу двигаться. У меня сломана и рука.

Максим недоверчиво покачал головой. Причиняя невероятную боль Филипке, он тщательно ощупал его конечности. Убедившись в том, что обе ноги сильно повреждены, а рука вывихнута в плече, Максим сокрушенно закивал головой, обдумывая положение.

Пока он думал, к Филипке возвращалось сознание всего происшедшего, но ему и в голову не пришло пожаловаться или заплакать, хотя стало теперь очень жалко себя. Он только попросил Максима:

— Когда пойдешь, Макся, дай мне твою трубку и немного табаку. Так помру.

Но старый самоедин, совсем неподходяще к случаю, засмеялся:

— Какой ты дурак, Филипка, ах, какой дурак.

Он набил трубку и передал парню.

— На, покури.

Пока Филипка с наслаждением затягивался теплым дымом, Максим не спеша говорил:

— Ах, какой дурак. Ты думаешь артель тебя для того кормит, чтоб ты за пяток песцов навсегда отдыхать ушел? Так не пойдет, парень. Тебе работать надо. Ты парень молодой, их, какой молодой.

— Правда, Макся, работать бы надо, но ведь со сломанными ногами я даже до дому не дойду. А если бы и дошел, то какой из меня потом работник будет. Не работник я, Макся. Ты время не теряй, иди.

— Ай, дурак. А ты думаешь тебя в русацкой школе ногами писать заставят? Небось руками. Значит писать-то ты можешь. А где артель другого парня для школы возьмет? Ей самой работники нужны, пусть наши здоровые парни на промысле работают, чем в школе учиться. А писарь нам и так нужен. Больше нельзя артели без писаря быть. На одного агента полагаться невозможно. Ты это можешь понимать или нет?

— Могу понимать — недоверчиво пробормотал Филипка.

— А коли можешь понимать, так зачем как дурак говоришь?

— Я к тому, что все равно не дойти.

— А как ты думаешь, собак у нас с собой три есть?

— Есть.

— А максимкины плечи есть? Есть. Покладаем тебя на нарту и до дому доставим.

Самоедин принялся сбрасывать с нарты все, что на ней было привязано. Наклонился к Филипке и как мешок положил его на пустую нарту.

Пока Максим привязывал Филипку к нарте, тот нечаянно от боли так закусил мундштук трубки, что напрочь отломил его.

Филипка боялся, что Максим заругает его за трубку, но тот со смехом сунул отломанный чубук за пазуху: