Деревенская исторiя

(Hans und Grete.

Eine Dorfgeschichte von Friedrich Spielhagen.

Berlin, Otto Jante, 1867)

Изданіе Б. ДЕ-ВАЛЬДЕНА.

Москва

Типографія В. Готье,

Кузнецкій мостъ, д. Торлецкаго.

1871.

I.

Сегодня въ деревнѣ было еще веселѣе, чѣмъ въ предъидущіе дни, хотя въ тѣ дни былъ настоящій праздникъ. Сегодня же праздникъ молодежи: холостые парни угощаютъ всѣхъ, но угощаютъ не на собственный свой счетъ; у нихъ самихъ бѣдняковъ ничего нѣтъ, а что было, такъ и то они прогуляли. Сегодня они угощаютъ другъ друга на счетъ зажиточныхъ крестьянъ, которые обязаны волей или неволей доставлять «парнямъ» все необходимое, т. е. вдоволь кушаньевъ и напитковъ.

Волей или неволей, потому что угощеніе парней древній обычай, и никто не можетъ отказаться отъ его исполненія. Ему подчиняется даже самый скупой изъ крестьянъ, хотя въ душѣ скряга и называетъ это глупой забавой. А забава эта состоитъ вотъ въ чемъ:

Въ обѣденное время выходятъ парни изъ шинка: впереди идутъ «сборщики», остальные за ними. Сборщики, въ которые обыкновенно выбираютъ самыхъ разбитныхъ парней, – такъ замаскировались, что ихъ трудно узнать. У каждаго черезъ плечо перекинутъ большой мѣшокъ. Съ музыкой и пѣснями идутъ они по деревнѣ, отъ одного зажиточнаго крестьянина къ другому и направляются прямо въ комнату, гдѣ семья сидитъ за обѣдомъ; иногда обѣдъ уже конченъ, но вездѣ непременно что-нибудь оставлено для гостей. Тутъ лежатъ свѣжіе хлѣбы, колбасы, тамъ порядочный кусокъ ветчины, иногда даже цѣлый окорокъ; а рядомъ поставлена большая бутылка съ водкой; все это хорошая добыча для парней, и они, безъ дальнихъ разговоровъ, кладутъ ее въ мѣшки, благодарятъ хозяевъ и отправляются «собирать» далѣе, пока не обойдутъ всю деревню и, нагруженные своими сокровищами, снова не подойдутъ къ шинку; тутъ начинается пиръ, танцы и пѣніе и продолжаются вплоть до разсвѣта.

Былъ полдень; свѣтлый, солнечный, осенній полдень; лучшаго парни не могли желать для своего праздника. Въ шинкѣ были открыты всѣ окна, и изъ нихъ раздавались говоръ, пѣніе и веселые возгласы. Передъ шинкомъ собрались деревенскія дѣти и, въ ожиданіи предстоящаго зрелища, тоже шумѣли въ запуски съ двумя большими собаками, сидѣвшими передъ телѣжкой стараго Клауса, который только-что воротился домой. Не въ добрый часъ онъ воротился! Кому теперь досугъ заняться его товарами? Даже краснощекія дѣвушки, стоявшія подъ-ручку другъ съ дружкой, и тѣ смотрѣли въ окна, хихикая и визжа, когда какой-нибудь парень показывался у окна, манилъ ихъ бутылкой и кричалъ имъ что-то, чего за шумомъ нельзя было разобрать.

– Отчего это, – сказала одна, – они такъ долго не выходятъ сегодня?

– Сегодня особая статья, – сказала другая, – братъ говорилъ.

– Что онъ тебѣ говорилъ? – закричало шесть голосовъ вмѣстѣ.

– Я не могу этого сказать, – вскричала Катерина, – право не могу, оставьте меня въ покоѣ!

– Да она должно быть ничего не знаетъ, – перебила первая. Дѣвушки засмѣялись.

– Вотъ какъ! Я ничего не знаю? – перебила Катерина; – какъ бы не такъ! Теперь я могу сказать; все равно, они сейчасъ выйдутъ. Гансъ воротился изъ полка.

– Долговязый Гансъ? Гансъ Шлагтодтъ? Сорви голова? – кричали всѣ вмѣстѣ. – Быть не можетъ! Когда? Гдѣ-жъ онъ скрывался до сихъ поръ?

– Оставьте меня! говорю вамъ, – кричала Катерина, – вы изорвете мнѣ платье. Онъ пришелъ вчера вечеромъ, когда староста ужъ распустилъ всѣхъ съ работы, и немногихъ засталъ въ шинкѣ, только брата, да еще кое-кого. Они тотчасъ же порѣшили, что Гансъ будетъ сборщикомъ сегодня, и онъ хочетъ устроить какую-то штуку, а какую, не знаю. Да вотъ и они!

Музыканты спустились съ крыльца и играли раздирающій уши маршъ. Сзади ихъ, въ растворенныхъ дверяхъ, показались три странныя фигуры.

Одна изъ нихъ была одѣта въ сѣрое платье, стянутое широкимъ поясомъ. На головѣ былъ сѣрый парикъ изъ козьей шерсти, а всклокоченная борода изъ такой же шерсти падала на грудь. Фигура эта должна была изображать домоваго, но еще лучше могла бы представлять польскаго жида; другая личность, по правую сторону, была одѣта точно также, только парикъ и борода были изъ стружекъ, что, вмѣстѣ съ топоромъ за поясомъ, означало дровосѣка или угольщика.

Среди этихъ двухъ фигуръ выступала третья, съ огромнымъ чепцомъ на головѣ и въ коротенькой женской на плечахъ накидкѣ, какія носятъ въ той стране. Кроме того, на этой фигуре была надета женская юбка или скорее нѣсколько юбокъ: повидимому пришлось ихъ сшить двѣ или три вмѣстѣ, чтобы прикрыть необыкновенно длинныя ноги. Эта фигура была гораздо выше своихъ товарищей, хотя и они были рослые парни; ея громадный ростъ еще увеличивался отъ женскаго платья и производилъ до крайности смѣшное впечатлѣніе.

Не удивительно, что маленькія деревенскія дети съ воемъ побѣжали прочь, а тѣ, которыя были побольше, закричали, какъ сумасшедшіе. Собаки Клауса стали рваться изъ своей упряжи, стараясь схватить чудовище и яростно лая, между тѣмъ какъ самъ Клаусъ сердито ворчалъ на нихъ. Стая гусей съ громкимъ крикомъ поднялась и опустилась на ручей, протекавшій по другую сторону деревенской улицы; дѣвушки завизжали, парни, шедшіе за «сборщиками», загикали, музыканты заиграли на трубахъ и флейтахъ – произошелъ такой адскій шумъ, что все жители сосѣднихъ домовъ побѣжали къ дверямъ и окнамъ, чтобъ посмотреть на проходившую процессію.

Она потянулась по деревенской улицѣ; но не смотря на старанія каждаго изъ парней привлечь на себя вниманіе крикомъ, гикомъ и размахиванімъ шапки, не смотря на смѣшные прыжки человѣка съ козлиной бородой и важную осанку его товарища съ бородой изъ стружекъ, – всеобщій интересъ сосредоточивался на великане въ женскомъ платьѣ; и надо отдать ему справедливость, онъ отлично исполнялъ свою роль. То шелъ онъ маленькими шажками, какъ деревенская дѣвушка, которой не хочется запачкать своихъ праздничныхъ башмаковъ на грязной дорогѣ, то выступалъ гордо, обмахиваясь вѣеромъ и жеманясь, какъ городская дама, посылая направо и налѣво нѣжные поцѣлуи дѣвушкамъ, то вдругъ принималъ степенный видъ, будто шелъ въ церковь, а когда на пути попадалась канавка, онъ жеманно большимъ и указательнымъ пальцами приподнималъ платье спереди и показывалъ длинныя ноги, одѣтыя въ солдатскія панталоны.

– Все тотъ-же! – сказалъ, стоя передъ дверью и засунувъ, по обыкновенію, руки въ карманы, булочникъ Гейнцъ своему сосѣду купцу Вейземейеру, котораго шумъ тоже привлекъ изъ-за прилавка.

– Да, все тотъ-же, – отвѣчалъ г-нъ Вейземейеръ, маленькій, худенькій человѣкъ, – все тотъ-же весельчакъ, тотъ-же весельчакъ!

Но г. Вейземейеръ сказалъ это вовсе не веселымъ голосомъ, во-первыхъ, потому что былъ вообще меланхолическаго темперамента, а во-вторыхъ, ему вдругъ показалось, что Гансъ одинъ можетъ съѣсть всѣ прекрасныя вещи, стоявшія на столѣ и предназначенныя для «сборщиковъ».

– Они зайдутъ прежде всѣхъ къ вамъ, сосѣдъ, – сказалъ булочникъ.

– Да, да, вѣроятно, – сказалъ г. Вейземейеръ.

Дѣйствительно, процессія переходила черезъ ручей по узенькому мостику прямо къ дому г. Вейземейера. Поднялся страшный крикъ и гамъ, когда Гансъ, вмѣсто того, чтобъ идти по мосту, однимъ прыжкомъ перескочилъ черезъ ручей, причемъ женское его одѣяніе далеко развевалось по вѣтру – и очутился около г. Вейземейера, который въ ужасѣ отступилъ на нѣсколько шаговъ. Булочникъ же между тѣмъ улыбнулся своими толстыми, покрытыми мукой, губами, и спросилъ:

– Еще чортъ не унесъ тебя, Гансъ?

Гансъ, вмѣсто отвѣта, сдѣлалъ низкій книксенъ и преобразилъ свое красивое лицо въ рожу самаго отъявленнаго ханжи.

– Ну, такъ когда же это будетъ, Гансъ? – сказалъ снова булочникъ.

– Тогда, когда вы станете печь самыя большія булки въ околодкѣ, – сказалъ Гансъ и присѣлъ еще ниже.

Булочникъ бросилъ на него злобный взглядъ, но тутъ подоспѣли другіе парни и всѣ направились въ домъ купца. Г. Вейземейеръ послѣдовалъ за сборщиками и съ кислой миной смотрѣлъ, потирая руки (желая этимъ выразить свое удовольствіе и гостепріимство), какъ парни укладывали въ мѣшки со стола провизію, которой было не особенно много.

– Ты останешься у насъ, Гансъ? – спросилъ г. Вейземейеръ.

– Не думаю, – возразилъ Гансъ, кладя въ мѣшокъ тощій окорокъ. – Свиньи здѣсь слишкомъ костлявы.

Съ этими словами грубіянъ перекинулъ свой мѣшокъ черезъ плечо и, выходя изъ дому, сдѣлалъ видъ, будто изнемогаетъ подъ тяжестью, что вызвало новый крикъ и смѣхъ со стороны собравшихся на улицѣ. Такъ отправились они опять по деревнѣ, изъ дому въ домъ. Толпа, сопровождавшая ихъ, увеличивалась и крикъ и смѣхъ становились все громче, а прыжки и штуки Ганса все забавнѣе. Когда всѣ думали, что запасъ его остроумія истощился, онъ вдругъ выкидывалъ новую штуку, еще смѣшнѣе прежнихъ.

Они обошли всю деревню и на возвратномъ пути уже почти дошли до шинка, какъ вдругъ одинъ изъ парней крикнулъ:

– Теперь пойдемъ къ школьному учителю!

– Да, да, къ школьному учителю! – закричали всѣ въ одинъ голосъ.

Школьный учитель, онъ же и кистеръ^[1], Зельбицъ получилъ въ приданое за покойной женой клочокъ земли и самъ обработывалъ его, почему и можно было причислить его къ крестьянамъ. Каждый годъ сборщики посещали его наравнѣ съ другими обывателями; но Гансъ, бывшій сильно навеселѣ и, за минуту передъ тѣмъ, коноводъ веселой комнаніи, вдругъ затихъ и сказалъ серьезно:

– Я не пойду туда.

– Ты долженъ идти, долженъ! – кричали со всѣхъ сторонъ.

– Не хочу, – сказалъ Гансъ.

– Онъ боится розги учителя! – закричалъ какой-то острякъ.

– Боится своего опекуна! – сказалъ другой.

– Или черныхъ глазъ Греты! – прибавилъ третій.

Гансъ стоялъ, бросая такіе свирѣпые взгляды на дразнившихъ его, какъ будто ему хотѣлось поколотить ихъ; вдругъ онъ, однимъ взмахомъ, вскинулъ на плечи полный и тяжелый мѣшокъ, который было поставилъ передъ собой на землю и сказалъ сквозь зубы:

– Такъ вотъ какъ? Ну, пойдемте!

И съ новымъ шумомъ они повернули въ узкій переулокъ. Справа и слѣва передъ ними были два пруда – большой и маленькій, а за ними стояло еще нѣсколько домовъ. Первый былъ домъ школьнаго учителя. Далѣе позади его, въ сторонѣ отъ деревни, на холмѣ, была церковь, а вблизи ея – кладбище и домъ пастора, осѣненный высокими липами и тополями. Гансъ, на своихъ длинныхъ ногахъ, такъ быстро шелъ впереди, что другіе только рысью могли поспѣвать за нимъ. Это еще болѣе увеличивало всеобщую веселость.

Дочь школьнаго учителя Грета стояла въ саду, прислушиваясь къ шуму; но увидя приближавшуюся буйную толпу, она бросилась въ комнату, гдѣ еще стоялъ накрытый обѣденный столъ, а отецъ ея, сидя за другимъ столомъ у окна, съ важностью разлиневывалъ толстую книгу.

Школьный учитель былъ пожилой человѣкъ съ длиннымъ худымъ лицомъ, казавшимся еще длиннѣе отъ его лысой макушки. Его брови были всегда подняты, а углы беззубаго рта опущены, что придавало ему очень строгій и угрюмый видъ, особенно въ настоящую минуту, когда онъ, сердясь на непрошенныхъ посетителей, обратился къ дочери и закричалъ рѣзкимъ голосомъ:

– Такъ они все таки идутъ сюда? Тунеядцы, пьяницы!

– Да, батюшка, – робко возразила девушка. Она бросила боязливый взглядъ на столъ, и въ настоящую минуту ей еще тяжелѣе было смотрѣть на его бѣдное убранство; но она не осмѣлилась сдѣлать того, что хотѣла сначала, т. е. попросить отца прибавить еще что-нибудь, нѣсколько колбасъ или хлъбовъ. Она знала, что строгій отецъ этого не позволитъ.

– Тунеядцы, пьяницы! – повторилъ старикъ, всталъ, захлопнулъ книгу, заткнулъ перо за правое ухо и пошелъ къ двери, чтобы сразу унять пришедшихъ парней. Но если таково было намѣреніе старика, то онъ жестоко ошибся. Каждый изъ парней въ свое время не рѣдко чувствовалъ на своей спинѣ трость учителя и это воспоминаніе, вмѣстѣ съ строгою наружностью старика, сдерживало обыкновенно даже самыхъ дерзкихъ изъ нихъ; но сегодня, подъ предводительствомъ Ганса, они сильно раскутились и хотѣли доказать, что уже не боятся розги и умѣютъ вознаградить себя за свой прежній страхъ. Когда г. Зельбицъ появился на порогѣ, раздался оглушительный виватъ: да здравствуетъ господинъ школьный учитель и его дочка Грета! Стоявшіе сзади напирали на переднихъ, такъ что длиннаго Ганса и двухъ другихъ сборщиковъ вмѣстѣ съ полдюжиною парней почти силой втолкнули въ сѣни, а изъ сѣней въ комнату, куда отступилъ поблѣднѣвшій г. Зельбицъ. Въ комнатѣ парни набросились на столъ и совали все, что попадалось, въ мѣшки. Одинъ Гансъ не трогалъ ничего; видъ его былъ очень смѣшонъ въ эту минуту: отъ женскаго платья, послѣ прогулки по деревнѣ, остались одни клочья. Онъ стоялъ и пристально смотрѣлъ на Грету, которая, скрывая свою досаду, смѣясь и шутя, помогала парнямъ убирать со стола, до тѣхъ поръ, пока одинъ изъ нихъ не крикнулъ ей:

– Ну, а какъ тебѣ нравится Гансъ, Грета? Вѣдь хорошъ, не правда ли? – и съ этими словами указалъ на Ганса.

Грета въ первый разъ взглянула на странную фигуру. Улыбка замерла на ея устахъ. Она поблѣднѣла, какъ полотно, и съ крикомъ ужаса уронила на полъ хлѣбъ, который держала въ рукахъ. Гансъ поблѣднѣлъ не менѣе ея, когда она взглянула на него. Глаза его дико вращались, какъ будто онъ боялся, что стѣны обрушатся на него! Не успѣла еще Грета придти въ себя отъ ужаса, а испуганный школьный учитель не могъ произнести ни слова, какъ Гансъ бросился изъ комнаты въ сѣни и на улицу, а за нимъ послѣдовала и вся буйная толпа. Они широко распахнули дверь. Зельбицъ захлопнулъ ее такъ, что все кругомъ затряслось, потомъ подошелъ къ дочери, которая все еще стояла блѣдная съ полуоткрытымъ ртомъ и безсильно опущенными руками передъ упавшимъ на полъ хлѣбомъ, и сказалъ:

– Ну, Грета, вотъ возвратился твой милый Гансъ, хорошо ты его приняла, нечего сказать!

Грета нагнулась, чтобы поднять хлѣбъ и положить его на столъ. Она ничего не сказала.

Гнѣвъ старика казалось еще увеличился отъ молчанія дочери.

– Съ сегодняшняго дня ты болѣе не знакома съ этимъ негодяемъ; не смѣй говорить съ нимъ ни слова, если онъ вздумаетъ остаться здѣсь; ни слова, слышишь ли?

– Но, батюшка, – сказала дѣвушка, блѣдныя щеки которой вдругъ покрылись яркимъ румянцемъ, – вѣдь вы опекунъ Ганса, онъ родной племянникъ покойной матушки!

– Какъ я сказалъ, такъ и будетъ, – закричалъ старикъ, – мнѣ до него нѣтъ никакого дѣла и ты не должна съ нимъ связываться, иначе я тебя и знать не хочу! Понимаешь?

Онъ снялъ домашній сюртукъ, надѣлъ другой, грубо оттолкнувъ дочь, которая хотѣла ему помочь въ этомъ, сорвалъ съ гвоздя шляпу съ широкими полями, крикнулъ еще разъ, уже стоя на порогѣ: понимаешь? и вышелъ изъ дому, по дорогѣ къ дому пастора.

Грета, должно быть, слишкомъ хорошо поняла отца, потому что, когда темная фигура его мелькнула подъ окнами, она опустилась на стулъ, подняла кончикъ передника къ глазамъ и горько заплакала.

II.

Насталъ вечеръ. Полный мѣсяцъ поднялся надъ горами на безоблачномъ небѣ. Аспидныя кровли домовъ^[2] блестѣли при его свѣтѣ. Не было ни малѣйшаго вѣтерка. Иногда только раздавался легкій шорохъ въ высокихъ тополяхъ, стоявшихъ на берегу ручья, и нѣсколько сухихъ листьевъ падало на темную воду, блиставшую при лунномъ свѣтѣ. Три гуся, которыхъ въ этой суматохѣ забыли загнать, вдругъ все вмѣстѣ подняли головы изъ подъ крыльевъ, зашипѣли и загоготали. Недалеко отъ нихъ, въ маленькомъ садикѣ у пруда, показалась женщина. Выйдя изъ садика на мѣсто, освѣщенное луной, она оглядѣлась и видя, что вокругъ все было тихо – и даже гуси, убѣдившись въ полной безопасности, снова засунули головы подъ крылья, – она быстрыми шагами пошла по берегу, поросшему травой, и наконецъ достигла тѣни, которую бросала большая Ландграфская гора на берегъ и на часть пруда. Тамъ Грета остановилась и перевела духъ, какъ человѣкъ, счастливо окончившій опасное предпріятіе. Ее никто не ожидалъ, и она въ свою очередь не ожидала никого! Ей хотѣлось только побыть одной, совершенно одной, чтобы почувствовать себя одинокой, оставленной всѣми, и еще разъ отъ души поплакать!

Правда, она съ самаго утра, почти непереставая, плакала, но принуждена была дѣлать это потихоньку, – то за дверью, то на чердакѣ, то въ стойлѣ козы, то у колодца, – потому что отецъ неотступно наблюдалъ за ней; да и служанки Кристель ей надо было остерегаться. Кристель, отправляясь сегодня вечеромъ танцовать въ шинокъ, не должна имѣть право разсказывать, что Грета, послѣ свиданія съ Гансомъ, «все воетъ». Теперь Кристель ушла танцовать, а отцу снова понадобилось сходить къ г-ну пастору; Грета не хотѣла оставаться въ комнатѣ, гдѣ стѣны имѣли уши и старые Шварцвальдскіе часы^[3] за дверью могли пересказать отцу, что слышали. На дворѣ было лучше: прудъ тихъ и глубокъ, онъ ничего не перескажетъ; высокимъ тополямъ дѣла нѣтъ до дѣвочки, которая плачетъ подъ ихъ тѣнью. Ахъ! не разъ и прежде мѣсяцъ свѣтилъ на небѣ, когда она назначала здѣсь свиданіе Гансу. Свѣтилъ онъ и въ послѣднюю ночь, два года тому назадъ, когда Гансъ пошелъ въ солдаты и на этомъ мѣстѣ прощался съ ней! И въ какомъ видѣ она увидала теперь своего Ганса! Объ этомъ-то она и плакала весь день, объ этомъ плачетъ теперь, и – какъ говорило въ эту минуту ея маленькое сердечко – всегда будетъ плакать! Увидать его въ этомъ костюмѣ, оборваннымъ деревенскимъ шутомъ, въ лохмотьяхъ, съ блестящими отъ водки глазами! И онъ осмѣлился въ такомъ видѣ войдти къ ней въ домъ, чѣмъ она это заслужила отъ него? Осмѣлился такъ явиться передъ ея отцомъ, своимъ дядей и опекуномъ, который всегда былъ недоволенъ имъ, и утверждалъ, что онъ добромъ не кончитъ и сегодня, воротясь отъ пастора, сказалъ, вѣшая шляпу на гвоздь: «Видишь ли, Грета, все это оттого, что онъ не боится Бога! Теперь ясно, Гансъ пропащій человѣкъ и кончитъ такъ же, какъ его отецъ, известный браконьеръ и пьяница! Такъ-же думаетъ и г-нъ пасторъ. Онъ даже сказалъ, что позаботится, чтобы Гансъ не оставался долго въ деревнѣ, потому что паршивая овца все стадо портитъ!»

Ахъ, Господи! Господи! Слышать это отъ роднаго отца! А если онъ правъ? Если Гансъ въ самомъ дѣлѣ такъ испортился? Да вѣдь это невозможно! Онъ былъ всегда необузданъ, легкомысленъ, готовъ на всякую сумасбродную выходку, но не золъ! Нѣтъ, нѣтъ и трижды нѣтъ!

Доброй дѣвушкѣ вспомнилось много маленькихъ происшествій, доказывавшихъ, что у Ганса совсѣмъ не злое сердце, – происшествій, случившихся въ лѣсу, на поляхъ, въ садикѣ за отцовскимъ домомъ, здѣсь у пруда, во всей окрестности, много много лѣтъ тому назадъ, – лѣтъ двѣнадцать или четырнадцать, когда ей, еще крошечной дѣвочкѣ, и ему, маленькому мальчику, казавшемуся ей всегда великаномъ, позволяли играть вмѣстѣ, и онъ приносилъ ей птичьи яйца съ самаго высокаго дерева, или красивые камешки изъ самаго глубокаго мѣста ручья, плелъ ей изъ ивовыхъ прутьевъ корзиночки, вырѣзывалъ изъ коры кораблики, и дѣлалъ вообще все, чего-бы она не пожелала! А развѣ нехорошо поступалъ онъ, что не разлюбилъ своего отца, когда тотъ, по смерти жены, началъ пить, и заступаясь за него, разбивалъ въ кровь головы и носы деревенскимъ мальчишкамъ, пристававшимъ къ пьяному? Развѣ можно осуждать его за то, что онъ принялъ сторону своего отца, когда свояки (ея отецъ и отецъ Ганса) завели споръ о землѣ и начали процессъ, который свелъ дядю въ могилу? Не ужасно ли, что Гансу, вслѣдствіе этого процесса, издержки котораго онъ долженъ былъ заплатить по приговору, не осталось ничего, кромѣ маленькой развалившейся избушки на берегу пруда? И неужели онъ былъ неправъ, называя грѣхомъ (и другими болѣе обидными словами) распоряженіе суда, давшаго ему, по просьбѣ общины, въ опекуны того же самаго дядю, отца Греты, человека, лишившаго его всего состоянія?

Бѣдная Грета не могла не вспомнить всего этого! Несчетное число разъ спорили объ этомъ въ ея присутствіи отецъ съ Гансомъ, и такъ ссорились, что ей иногда отъ горя хотѣлось броситься въ прудъ! У нея отлегло отъ сердца, когда Гансъ вынулъ жребій, на два года ушелъ въ солдаты, и ему пришлось стоять въ ближайшемъ городѣ; но такъ какъ онъ былъ высокій и сильный малый, его скоро взяли въ гвардію и послали въ столицу, не въ резиденцию его свѣтлости великаго герцога, а въ Берлинъ – вслѣдствіе военной конвенціи, или – какъ это тамъ называется. Да, легко тогда стало на душѣ Греты, но радость продолжалась не долго – едва одни сутки. Потомъ ей опять стало тяжело на сердцѣ, тяжелѣе чѣмъ прежде! Она сама не знала, что съ ней сталось. Она постоянно думала о Гансѣ, гдѣ бы ни была, что бы ни дѣлала, и дома, и даже въ церкви, и все объ одномъ Гансѣ! Иногда, ночью, просыпаясь – прежде съ ней этого не случалось, а теперь очень, очень часто, – ей слышался совершенно ясно голосъ Ганса: «Милая Гретхенъ», или «здравствуй, Гретхенъ!» или что-нибудь въ этомъ родѣ. Сначала она просто боялась, такъ явственно былъ слышенъ голосъ, но потомъ привыкла, и въ этомъ случаѣ всегда читала «Отче нашъ», прибавляя: «Сохрани, Господи, моего Ганса!» и смотря на звезды, снова покойно засыпала.

Въ последній годъ, когда отъ Ганса не пришло ни одного письма, голосъ ей слышался рѣже и наконецъ совсѣмъ замолкъ. Она перестала пѣть любимыя пѣсни Ганса, которыя бывало, работая, пѣвала по цѣлымъ днямъ.

Ей казалось, что она вовсе не любитъ злаго Ганса, который, вѣроятно, уже давно забылъ ее въ большомъ городе; но стоило кому-нибудь дурно отозваться объ отсутствующемъ – а это случалось довольно часто, – или стоило ей пройти вечеромъ мимо совершенно развалившегося дома Ганса, гдѣ теперь жила бѣдная вдова съ четырьмя безобразными, полунагими детьми, – у нея вдругъ появлялось въ душѣ странное настроеніе. Она чувствовала, что еще любитъ Ганса и никого любить не будетъ, менѣе же всего богатаго, толстаго Якова Кернера, который, имѣя шесть лошадей въ конюшнѣ, кажется, думаетъ, что стоитъ ему только постучаться, такъ все двери и распахнутся передъ нимъ настежь. Черезъ Якова Кернера, – это былъ единственный разъ, – пришли въ деревню вѣсти о Гансѣ. Господинъ Кернеръ, какъ онъ велѣлъ называть себя по смерти отца, предпринялъ большое путешествіе, чтобъ узнать свѣтъ, и побывалъ въ Берлинѣ. Тамъ онъ встрѣтилъ на улице Ганса съ несколькими товарищами; онъ былъ очень навеселѣ; во второй разъ Кернеръ видѣлъ его на одномъ танцовальномъ вечерѣ, и на этотъ разъ Гансъ былъ не только навеселѣ, но даже совершенно пьянъ.

Грета не поверила ни одному слову изъ всего этого: она заплакала, когда Кернеръ разсказывалъ такія постыдныя вещи о Гансѣ, и сказала Якову Кернеру сквозь слезы, въ присутствіи отца и нѣсколькихъ сосѣдей: «стыдно такому богачу, какъ вы, клеветать на бѣднаго малаго, зная, что его некому защитить; слѣдовало, по-крайней-мѣрѣ, подождать возвращенія Ганса и сказать ему это въ глаза, если-бъ у васъ хватило духу!» Отецъ страшно разсердился при этихъ словахъ, велѣлъ ей замолчать и идти домой. А теперь! теперь! Бѣдная дѣвушка закрыла лицо руками и снова принялась плакать. Кругомъ ея царствовала совершенная тишина, прерываемая только шумомъ, доносившимся изъ шинка: брумъ, брумъ, брумъ, хрипѣлъ басъ, а иногда она слышала нѣсколько тактовъ мелодіи, или веселые возгласы. Это ее какъ ножомъ рѣзало по сердцу. Ей не хотѣлось тамъ быть! Отецъ ей никогда этого не позволялъ! Ей всегда запрещали танцовать и веселиться, подобно ея подругамъ; но было очень, очень дурно съ его стороны тамъ танцовать и веселиться, когда она сидитъ тутъ, у пруда, и горюетъ о немъ!

– Такъ и я болѣе не стану плакать, – сказала малютка Гретхенъ; – никогда не стану плакать изъ за него; не хочу съ нимъ видѣться; никогда, никогда не буду и думать объ немъ! А когда встрѣчу его, – при этой мысли дѣвушка испуганно вскочила на ноги. Порывъ вѣтра пронесся между тополями и они зашумѣли. Гуси, давно уже молчавшіе, загоготали, и вдругъ Гретѣ показалось, что въ нѣсколькихъ шагахъ отъ нея стояла, прислонясь къ дереву, человѣческая фигура. Грета хотела бѣжать, но не могла сдвинуться съ мѣста; сердце ея страшно билось и глаза неподвижно остановились на громадной фигурѣ; въ то же мгновеніе эта фигура очутилась возлѣ нея и хорошо знакомый голосъ тихо произнесъ: «Гретхенъ, это я». Гансъ протянулъ руки, и прежде чѣмъ она успѣла опомниться, онъ поднялъ ее, какъ ребенка, и поцѣловалъ. Она дрожала всѣмъ тѣломъ, отъ страха, любви и гнѣва. Да, отъ гнѣва! Какъ осмѣлился поцѣловать ее этотъ гуляка, шутъ, пьяница?

И все, что такъ тяготило сердце маленькой Греты, что стоило ей столькихъ слезъ, все это вылилось въ краснорѣчивыхъ и страстныхъ словахъ. Гансъ стоялъ рядомъ, не говоря ни слова, опустя голову и длинныя руки. Гретхенъ, по окончаніи проповѣди, въ подтвержденіе сказаннаго, начала горько рыдать, закрывъ лицо руками и хотѣла уйти, но попала бы прямо въ прудъ, если-бъ Гансъ не удержалъ ее.

– Гретхенъ, – сказалъ Гансъ, – Гретхенъ!

Онъ не сказалъ ничего болѣе, но такъ или иначе, онъ сказалъ именно то, что слѣдовало, и Гретхенъ уже не захотелось бѣжать ни домой, ни къ пруду. Она даже позволила Гансу тихонько обнять себя и посадить на тотъ же пень, на которомъ передъ тѣмъ сидѣла.

Теперь настала очередь Ганса говорить, и тутъ все явилось въ другомъ свѣтѣ, точно съ глазъ Гретхенъ спала повязка. Что же особенно дурнаго сдѣлалъ онъ? Не писалъ? Да какъ-же было писать? Кому? У него не было ни одного друга въ деревнѣ, на котораго онъ могъ бы положиться! Къ ней онъ не могъ писать такъ, чтобы не узналъ отецъ: славную проповѣдь прочелъ бы онъ ей за его письмо! Но за то онъ постоянно думалъ о ней, думалъ каждый день впродолженіе этихъ двухъ лѣтъ. Онъ думалъ о ней, когда стоялъ на часахъ въ зимнюю ночь и звѣзды на небѣ блистали надъ нимъ, и даже тогда, когда языкъ прилипалъ къ гортани и онъ отдалъ бы все за глотокъ воды! А что касается разсказа Якова Кернера, это выдумка и ложь; онъ конечно пилъ – солдату нельзя не пить – онъ даже иногда выпивалъ лишній стаканчикъ, но напиваться до-пьяна? никогда, ни разу этого съ нимъ не случалось! И ты думаешь, Гретхенъ, я сегодня утромъ былъ пьянъ? я былъ веселъ, что воротился и увидалъ тебя! Я сдѣлался „сборщикомъ“ для того только, чтобъ показать парнямъ, какъ надо вести дѣло. Въ домъ твоего отца я вовсе не хотѣлъ идти, а пошелъ только тогда, когда они начали дразнить меня и я понялъ, что будетъ хуже, если не пойду. Отецъ бранилъ меня? Это я знаю, ну, да пусть бранитъ! Я ему никогда не сдѣлалъ ничего дурнаго, а онъ, напротивъ, – сдѣлалъ мнѣ много зла! Ну, Гретхенъ, не станемъ поминать стараго, что было, то прошло; я не стану поминать прошлаго, но пусть и онъ этого не дѣлаетъ! Пусть оставитъ меня въ покоѣ и не становится мнѣ поперекъ дороги, когда я завтра стану искать себѣ мѣста здѣсь. Я получилъ полную отставку, хорошій аттестатъ и здоровъ по-прежнему. За мѣстомъ дѣло не станетъ. Всѣ захотятъ меня взять къ себѣ, но я пойду къ тому, кто мнѣ лучше будетъ платить! Я стану зарабатывать деньги и, когда накоплю ихъ довольно, тогда, Гретхенъ, съиграемъ и свадьбу.

Гансъ снова взялъ ее на руки и сталъ цѣловать и ласкать. Гретхенъ не противилась ему. Все, что онъ говорилъ, было такъ хорошо и честно. Онъ вѣроятно серьезно собирается жениться на ней, хотя еще это время за горами.

Но Гансъ и знать этого не хотѣлъ. «Все устроится: храбрость города беретъ, храбрый солдатъ огня не боится, – на все надо время»!

И все это говорилъ Гансъ, какъ по писанному. Гретхенъ даже нѣсколько разъ засмѣялась. Она теперь сама смѣялась надъ происшествіемъ сегодняшняго утра. Одно ей не нравилось, что на немъ было платье Кристели изъ шинка. Кристель дурная дѣвушка; г-нъ пасторъ не далъ ей въ воскресенье причастія. На это Гансъ замѣтилъ, что онъ не пасторъ и имѣлъ дѣло не съ Кристель, а только съ ея платьемъ. Тутъ Гансъ съ Гретой чуть было опять не поссорились, какъ вдругъ сердитый голосъ закричалъ вблизи:

– Грета, Грета!

Грета вздрогнула; Гансъ молчалъ, не двигался и прислушивался.

– Грета, Грета! – раздалось снова.

– Отецъ, – сказала Грета.

Долговязый Гансъ ничего не сказалъ. Онъ еще разъ обнялъ и поцѣловалъ дрожавшую дѣвушку, потомъ двумя шагами своихъ длинныхъ ногъ очутился за стволомъ ближайшаго тополя, а двумя другими шагами въ густой тѣни плакучихъ ивъ и орѣшниковъ, спускавшихся надъ ручьемъ, который вытекалъ изъ Ландграфскаго ущелья и впадалъ въ прудъ.

– Иду, батюшка, – закричала Грета какъ можно смѣлѣе и побѣжала вдоль берега къ отцу, который стоялъ у калитки садика и все еще кричалъ: – Грета! Грета!

– Гдѣ ты была? – спросилъ онъ сердито, увидавъ дочь.

– Я сидѣла тамъ, въ комнатѣ было такъ жарко! – сказала Грета.

– Глупости! – сказалъ отецъ, – ступай домой!

Гуси зашипѣли и закричали, а когда старикъ захлопнулъ за собой и за дочерью садовую калитку, одинъ изъ нихъ загоготалъ особенно громко: га, га, га! будто подсмеиваясь надъ старикомъ. Но старикъ не разумѣлъ гусинаго языка!

III.

На слѣдующій день, раннимъ утромъ опять началась работа. Всѣ разбрелись: кто пошелъ въ лѣсъ, кто на полѣ. Въ деревнѣ все затихло, только гуси, не переставая, гоготали; тѣ же три гуся, которые провели ночь на бивуакѣ у пруда, съ длинновытянутыми шеями перешли, переваливаясь, изъ переулка въ главную улицу къ другимъ гусямъ, которые и учинили имъ строгій допросъ. Разговаривали они долго. Въ шинкѣ, гдѣ всѣ двери и окна были отворены, шла большая возня: мыли столы и скамьи, и повременамъ слышался крикливый голосъ хозяйки. У широко распахнутой двери, прислонясь къ косяку, стоялъ Гансъ. На немъ была еще военная фуражка, въ остальномъ же его платье походило на одежду деревенскихъ работниковъ: грубая синяя блуза и сѣрыя полотняныя панталоны. Во рту держалъ онъ коротенькую трубочку, но она уже нѣсколько минутъ тому назадъ погасла, а онъ этого и не замѣчалъ. Это случалось съ нимъ рѣдко, но сегодня онъ былъ въ странномъ и не особенно пріятномъ расположеніи духа. Вчера вечеромъ, воротясь въ шинокъ послѣ свиданія съ Гретхенъ, онъ хотѣлъ прокрасться въ свою каморку, но другіе парни увидали его и снова потащили въ танцовальную залу. Онъ не хотѣлъ болѣе пить вина, но его стала мучить жажда, точно на маневрахъ въ лѣтнюю жару, и онъ сталъ пить и выпилъ много, а потомъ началъ шумѣть и бушевать! Если бъ Грета увидала его въ такомъ состояніи! Голова его была совершенно пуста, а сегодня именно онъ и нуждался въ ней болѣе всего! Онъ обѣщалъ Гретѣ сегодня же поступить на мѣсто. Вчера это казалось ему такъ легко! Онъ думалъ, что ему отбою не будетъ отъ нанимателей! Теперь же дѣло являлось совершенно въ иномъ свѣтѣ. Ну, вотъ онъ стоитъ и поджидаетъ: всякій кто пожелаетъ, можетъ нанять его, но, не смотря на его силу и ростъ, никто не обращаетъ на него вниманія! Всѣ парни на работе, онъ одинъ во всей деревнѣ не занятъ ничѣмъ! Къ кому идти?

Раздумывая, онъ взглянулъ на домъ купца, напротивъ. У Вейземейера была большая запашка, да и въ домѣ дѣла было много, но какъ идти къ старику, котораго вся деревня зоветъ скрягою?

Гансъ затянулся нѣсколько разъ изъ погасшей трубки и отъ нея у него стало такъ же горько во рту, какъ и на сердцѣ, при мысли сдѣлаться работниконъ или слугой г-на Вейземейера!

Наискосокъ, противъ его дома, стоялъ домъ крестьянина, или, какъ онъ любилъ, чтобъ его называли, агронома Якова Кернера. Улица дѣлала тутъ крутой поворотъ, такъ что Гансъ хорошо могъ видѣть этотъ домъ съ его зелеными ставнями, бесѣдку изъ дикаго винограда, большія ворота, обѣ половинки которыхъ были широко растворены. Г-нъ Кернеръ, послѣ владѣльца фарфоровой фабрики, былъ самый зажиточный человѣкъ въ деревнѣ, и говорятъ, давалъ хорошое жалованье; но Кернеръ отзывался такъ дурно о немъ и дѣлалъ это, чтобы очернить его въ глазахъ Греты, за которую ему самому хотѣлось посвататься! Лучше пойти на фабрику.

Гансъ передвинулъ трубку съ лѣвой стороны рта на правую и покосился на крыши фабрики, которыя виднѣлись сквозь высокія каштановыя деревья.

Фабричные рабочіе получали большую плату, чѣмъ полевые работники, но стояли гораздо ниже этихъ послѣднихъ въ общественномъ мнѣніи, даже ниже углекоповъ. Служба должна быть очень хороша, чтобъ ею не побрезгалъ разбитной парень, бывшій флигельманомъ въ первой ротѣ, перваго батальона, втораго гвардейскаго полка и вѣроятно давно бы произведенный въ унтеръ-офицеры, если бъ не рѣшился выйти въ отставку, что онъ сдѣлалъ только ради Греты.

Гансъ снова подвинулъ трубку къ лѣвой щекѣ.

Къ кому же обратиться? Къ Юргену-Дитриху? Да у него самая злющая жена во всей деревнѣ. Къ Якову Липке? Этого онъ частенько колотилъ, когда они еще вмѣстѣ ходили въ школу. Къ Гансу Ейсбейну старостѣ? Того, покойный отецъ считалъ послѣ школьнаго учителя, своимъ злѣйшимъ врагомъ! Ну, кто же оставался еще, кромѣ булочника Гейнца?

Булочникъ, въ покрытой мукой сѣро-голубой курткѣ, такихъ же панталонахъ и деревянныхъ туфляхъ, въ эту самую минуту вышелъ изъ своего амбара, и, по обыкновенiю, медленно направился къ дому. Гансъ сунулъ трубку въ карманъ, пошелъ за булочникомъ и догналъ его въ ту минуту, какъ тотъ собирался переступить порогъ своего дома.

– Мое почтеніе, г-нъ Гейнцъ! – повторилъ Гансъ и откашлялся. – Я хотѣлъ спросить васъ, не возьмете ли вы меня къ себѣ въ работники, такъ какъ вашъ Августъ пошелъ въ солдаты?

Булочникъ немного отодвинулъ со лба свою шляпу съ широкими полями, чтобы удобнѣе взглянуть на долговязаго Ганса, и сказалъ:

– Когда ты собираешься поступить ко мнѣ?

– Сейчасъ, если хотите.

Булочникъ еще немного отодвинулъ шляпу; злая усмѣшка скривила его толстыя губы, и онъ медленно сказалъ:

– Не спѣши, Гансъ, подожди, пока я буду печь самыя большія булки въ околодкѣ. – Съ этими словами онъ вошелъ въ домъ и даже ни разу не оглянулся на Ганса.

Гансъ сдвинулъ шляпу на затылокъ, точь въ точь какъ булочникъ. Ему хотелось послѣдовать за Гейнцомъ и выбить его пыльную куртку, когда тотъ остановился въ сѣняхъ и началъ считать свѣжіе хлѣбы, которые ученикъ приносилъ изъ пекарни и ставилъ рядышкомъ на полку.

Ну, да на это еще будетъ время.

Гансъ повернулся на каблукахъ и медленно пошелъ внизъ по улицѣ. Онъ заложилъ руки за спину и вообще старался придать себѣ самый беззаботный видъ; но сегодня это ему не такъ легко удалось, какъ удавалось до сихъ поръ. Онъ это самъ чувствовалъ и говорилъ въ свое оправданіе: не будь Греты, мнѣ было-бы все равно, надо покориться необходимости. Другіе будутъ умнѣе и не откажутъ въ работѣ такому парню, какъ я; а грубому Гейнцу я отплачу.

Маленькій кривоногій Яковъ Кернеръ показался въ дверяхъ своего дома, когда Гансъ проходилъ мимо. Гансъ отворотился отъ него и засвисталъ: «Какъ начнутъ стрѣлять изъ ружей!»

– Гансъ! – крикнулъ г-нъ Кернеръ своимъ вялымъ голосомъ.

– Что вамъ? – спросилъ Гансъ, останавливаясь посреди дороги и поворачивая голову, какъ бывало дѣлалъ это, когда раздавалась команда «глаза на лѣво!»

– Ты нашелъ уже мѣсто, Гансъ?

– Нѣтъ еще.

– Хочешь поступить ко мнѣ? Мнѣ надо работника.

– Да только не такого, чтобъ былъ всегда навеселѣ, или пьянъ.

Сказавъ это, Гансъ снова обратилъ свои глаза вправо и зашагалъ далѣе, безпокоясь въ душѣ, но повидимому очень довольный своимъ отвѣтомъ.

– Отдѣлалъ я этого надутаго толстяка, порядкомъ таки отдѣлалъ, но вмѣстѣ съ тѣмъ отказался отъ самаго лучшаго мѣста въ деревнѣ!

Онъ продолжалъ медленно идти внизъ по улицѣ вслѣдъ за своей безконечно длинной тѣнью, которую солнце отбрасывало передъ нимъ, какъ вдругъ пришло ему на умъ, что онъ сдѣлалъ глупость, величайшую, неумѣстнѣйшую глупость. А отчего я ее сдѣлалъ? разсуждалъ онъ далѣе. Все ради Греты. Она оправдаетъ меня, когда я ей все разскажу. Въ деревнѣ вѣдь живутъ и другіе люди, кромѣ Якова Кернера. Это была несомнѣнная истина; только съ каждымъ часомъ становилось очевиднѣе и то, что между этими людьми никто не почиталъ за счастье имѣть слугой такого парня какъ Гансъ. Злая жена Юргена Дитриха, чуть не пустила въ него корытомъ за то, что онъ, тунеядецъ, дуракъ и пьяница, осмѣлился переступить порогъ ея чистенькаго домика. Яковъ Липке объявилъ, что ему точно нужно работника, но не такого, который два года лежалъ на боку. Гансъ Эйсбейнъ, староста, сказалъ, что онъ уже старъ и ему извинительно придерживаться старыхъ взглядовъ, и прибавилъ, что вполнѣ вѣритъ старой поговоркѣ: яблоко не далеко падаетъ отъ яблони. Деревенскіе жители еще не забыли, что за птица былъ отецъ Ганса. Онъ, староста, конечно, ничего не можетъ приказать Гансу, – Гансъ теперь совершеннолѣтній и можетъ поступать, какъ ему угодно; – но если Гансъ хочетъ послушать его совѣта, то самымъ лучшимъ было бы продать старый домишко у пруда, который не сегодня – завтра обрушится, и съ вырученными деньгами отправиться поискать себѣ счастья гдѣ-нибудь на сторонѣ. Здѣсь Гансу не мѣсто!

Гансъ сказалъ, что очень благодаренъ г-ну старостѣ за добрый совѣтъ, но такъ какъ г-нъ староста самъ выразился, что онъ (Гансъ) можетъ поступать, какъ хочетъ, то онъ и поступитъ, какъ ему заблагоразсудится, а г-ну старостѣ желаетъ хорошего аппетита.

Пока Гансъ, въ промежуткахъ между своими поисками, разсуждалъ, куда направиться, стоя по цѣлымъ часамъ за какимъ-нибудь заборомъ, амбаромъ или гдѣ-нибудь въ уголкѣ, подошло время обѣда. Гансъ почувствовалъ сильный голодъ. Онъ всегда обладалъ превосходнымъ аппетитомъ, а желудокъ его былъ сегодня совершенно пусть, такъ какъ вчера онъ болѣе пилъ, нежели ѣлъ: но ему стыдно было воротиться въ шинокъ съ пустыми руками и разсказывать хозяевамъ, что никто въ деревнѣ не принимаетъ Ганса.

А внѣ деревни? Гансъ щелкнулъ пальцами отъ радости, при счастливой мысли, пришедшей ему въ голову. Тамъ стоитъ недавно построенная почтовая станція, которую арендовалъ крестьянинъ изъ другой деревни. Объ Эрнестѣ Репке вообще идетъ худая слава. Говорятъ, что онъ никогда ни съ кѣмъ честно не разсчитывается; но такого-то человѣка и надо парню, съ которымъ другіе не хотятъ имѣть дѣла.

Разсуждая такимъ образомъ, вышелъ Гансъ изъ деревни и пошелъ не по большой улицѣ, а сзади деревни, по лугамъ. Потомъ минуя поле, обсаженное молодыми соснами, онъ свернулъ на тропинку прямо къ станціи, которая стояла у самой большой дороги. Это была обширная усадьба. Кромѣ полеваго хозяйства, у Эрнеста Репке еще прежде былъ тутъ кирпичный заводъ и костомольня, а теперь прибавилась еще почтовая станція. Можетъ быть богатство и вредило этому человеку въ глазахъ другихъ. По крайней мѣрѣ такъ старался увѣрить себя Гансъ; но когда онъ вышелъ на большой дворъ, ему вдругъ стало страшно тяжело на сердцѣ. Строенія и полуобнаженныя тополи смотрѣли мрачно, негостепріимно; изъ длинной трубы костомольни медленно поднимался и разстилался надъ всѣмъ дворомъ черный дымъ, частью затемняя даже свѣтъ солнца. На дворѣ не было ни одной живой души; только грязный шпицъ бѣшено лаялъ на Ганса, пока изъ дверей не показалась безобразная, болѣзненная на видъ старуха, повязанная платкомъ, и не спросила: что ему надо?

Гансъ сказалъ ей.

– Дѣло возможное, – сказала женщина; – только мой мужъ уѣхалъ въ городъ и врядъ ли воротится ранѣе вечера.

– Я подожду его, – сказалъ Гансъ.

– Пожалуй подожди, – сказала женщина и снова скрылась за дверью.

Гансъ отошелъ и сѣлъ подъ навѣсомъ, гдѣ были сложены сосновыя дрова. На козлахъ лежало полураспиленное бревно, пила стояла возлѣ; точно кто-то убѣжалъ не кончивъ работы. Такъ это и было, какъ узналъ Гансъ отъ человѣка, медленно шедшаго по двору съ лоткомъ глины на плечахъ. Г-нъ Репке разсердился на работника за то, что тотъ не довольно скоро пилилъ дрова, и прогналъ его со двора.

«Это кстати», – подумалъ Гансъ, когда человѣкъ съ лоткомъ скрылся, шаркая ногами.

Но Гансъ все еще не могъ радоваться. Пока онъ сидѣлъ на колодѣ и смотрѣлъ на старую кошку, которая, невдалекѣ отъ него, совершенно неподвижно, только слегка двигая кончикомъ хвоста, караулила свою добычу, ему мало по малу припомнились всѣ разсказы, ходившіе по деревнѣ о г-не Репке – говорили, что онъ женился въ третій разъ и хорошо зналъ, отчего умерли двѣ его первыя жены, что на усадьбѣ его не совсѣмъ благополучно: что тамъ часто являются призраки животныхъ, а иногда и людей, умершихъ на висѣлицѣ, и оспариваютъ другъ у друга кости, сложенныя въ кучу подъ навѣсомъ у костомольни. Гансъ боязливо оглянулся. Кошка однимъ прыжкомъ очутилась подъ дровами и до его слуха донесся слабый, боязливый пискъ. При другихъ обстоятельствахъ Гансъ бы посмѣялся этому, но теперь ему было не до смѣха, и когда кошка прыгнула, онъ вздрогнулъ всѣмъ тѣломъ.

А голодъ все напоминалъ о себѣ, но Гансъ не хотѣлъ войти въ домъ и попросить куска хлѣба.

Онъ взялъ пилу, вложилъ ее въ полураспиленное бревно и распилилъ его на двое. Работа принесла ему облегченіе. Онъ положилъ другое бревно и принялся снова за дѣло. Все же лучше, чѣмъ сидѣть сложа руки и терзаться разными мыслями. Скоро онъ перепилилъ всю четверть сажени, оставленную его предшественникомъ, и такъ какъ ему не хотѣлось бросить работу только вполовину оконченной, онъ взялъ топоръ, который передъ тѣмъ вытащилъ изъ колоды, чтобъ сѣсть на нее, и началъ колоть дрова. Это была не легкая работа, потому что полѣнья были почти всѣ сучковатыя; но именно это пришлось по душѣ Гансу, и самое твердое полѣно разлеталось въ куски, когда Гансъ, перевернувъ его въ воздухѣ съ воткнутымъ въ него топоромъ, изо всей силы ударялъ имъ о колоду. Во все это время на дворѣ не явилось ни души. Никто, казалось, не любопытствовалъ узнать, кто взялся такъ скоро за дѣло только-что прогнаннаго работника. «Должно быть, здѣсь очень привыкли къ шуму!» – думалъ Гансъ.

Онъ принялся за новое полѣно, оказавшееся упрямѣе всѣхъ предъидущихъ. Гансу три раза пришлось ударить его топоромъ, и съ каждымъ разомъ все сильнѣе. При третьемъ ударѣ полѣно раскололось, но раскололась и ручка топора и лезвее со звономъ упало на землю.

– Это что такое? – спросилъ ворчливый голосъ, какъ разъ сзади Ганса.

Гансъ вздрогнулъ, словно маленькій мальчикъ. Онъ не слыхалъ, чтобы кто-нибудь подошелъ къ нему. Голосъ казалось раздался изъ-подъ земли. Но когда Гансъ оглянулся, передъ нимъ стояло не привидѣніе, а самъ хозяинъ усадьбы, который повторилъ свой вопросъ.

– Я, право, не виноватъ, – бормоталъ Гансъ.

– Да какой чортъ звалъ тебя въ работники сюда? – сказалъ г-нъ Репке, и при этомъ его маленькіе, зелененькіе глазки бросали на Ганса изъ-подъ нависшихъ бровей свирѣпые взгляды. – Я не терплю чужихъ людей на своемъ дворѣ. Мнѣ опротивѣла вся эта крестьянская сволочь! Слышишь-ли?

– Я не глухъ, – сказалъ Гансъ, – а вы кричите довольно громко.

– Убирайся къ чорту!

– Не поклониться ли ему отъ васъ?

– Уйдешь ли ты наконецъ? – пронзительнымъ голосомъ закричалъ старикъ и съ угрозою поднялъ палку.

– Берегитесь, – сказалъ Гансъ. – Вы видите какъ я обращаюсь съ пнями!

Гансъ ногой отбросилъ на нѣсколько шаговъ отъ себя шпица, который тявкая бросился было на него, и вышелъ со двора той же дорогой, какой пришелъ. Когда онъ опять достигъ молодыхъ сосенъ и убѣдился, что его никто не видитъ, онъ остановился, какъ человѣкъ, который что-то позабылъ. Но онъ ничего не позабылъ, а только хотѣлъ хорошенько раздумать, какъ это все случилось. Но чѣмъ болѣе онъ думалъ, тѣмъ непонятнѣе все это становилось ему. «Должно быть не судьба, – говорилъ онъ про себя, – и не будь Греты, мнѣ бы и горя мало! Болѣе онъ не былъ въ состояніи думать. Онъ все стоялъ на томъ же мъстѣ и смотрѣлъ на тѣ же грибы, росшіе между молодыми соснами. Ему казалось, что еще многое надо обсудить. Наконецъ ему пришло на мысль, что у него вѣроятно оттого такъ пусто въ головѣ, что онъ весь день ничего не ѣлъ, да еще все послѣ обѣда провелъ за такой тяжелой работой.

Со времени окончанія ученія, онъ никогда не вспоминалъ исторію Исава, который за чечевичную похлебку продалъ свое первенство, а теперь эта исторія пришла ему на память. Въ ней ничего нѣтъ удивительнаго; должно быть, Исавъ былъ очень голоденъ. Если бъ Репке далъ мнѣ кусокъ хлѣба, вмѣсто того, чтобъ подчивать меня грубостями, я, кажется, продался бы и ему! Счастье, что я этого не сдълалъ! Гансъ нѣсколько разъ повторилъ, что это было большое счастіе, и вынулъ часы. Онъ ихъ не завелъ сегодня утромъ, какъ дѣлалъ всегда, и они остановились. «Развѣ и вы тоже голодны?» спросилъ онъ ихъ и снова засунулъ въ карманъ жилета подъ блузой.

Гансъ пошелъ далѣе. Какъ утромъ утреннее, такъ теперь вечернее солнце, отбрасывало передъ нимъ его тѣнь, когда онъ снова дошелъ до луга.

– Какъ можетъ человѣкъ, у котораго желудокъ совершенно пустъ, отбрасывать тѣнь? – сказалъ себѣ Гансъ.

На другомъ концѣ долины старый глухонѣмой пастухъ загонялъ стадо. Солнце стояло низко на горизонтѣ; вѣрно было часовъ семь.

– Чортъ возьми, – сказалъ Гансъ, – какъ уже поздно! – и ускорилъ свои шаги, будто промѣшкалъ и ему было необходимо наверстать потерянное время.

«Не зачѣмъ мнѣ идти въ шинокъ; вѣдь я могу поселиться въ своемъ домѣ; комната на чердакѣ пуста, а оттуда я могу видѣть по другую сторону пруда Грету, когда она выйдетъ въ садъ. И какъ это мнѣ раньше не пришло въ голову? Словно я безмозглый какой!» Гансъ снова пошелъ быстрѣе, но все держался окраины луга, вблизи деревьевъ, и не повернулъ на большую улицу, но сдѣлалъ еще обходъ черезъ небольшой лѣсокъ и поля, чтобы попасть въ маленькій переулокъ, который велъ прямо къ его дому.

Домъ этотъ не отличался ни красотой, ни обширностью, даже сравнительно со скромными требованіями…ской деревни.

Онъ былъ старъ, очень старъ; особенно фундаментъ изъ нетесаннаго булыжника, возвышавшійся со стороны пруда почти на двѣнадцать футовъ, казалось, уже простоялъ четыре, или пять вѣковъ, – отчего, конечно, въ немъ появились весьма подозрительныя трещины и щели. Одноэтажный домъ, стоявшій на этомъ почтенномъ фундаментѣ, былъ хотя значительно моложе, но не смотря на то находился еще въ худшемъ состояніи. Тонкія сосновыя балки покачнулись на всѣ стороны, глина мѣстами обвалилась, а щели были заткнуты чѣмъ ни попало, также какъ и разбитыя стекла въ маленькихъ кривыхъ окнахъ. Къ двери вела крутая каменная лѣстница, а на порогѣ сидѣло скорчившись нѣскольйо дѣтей самаго жалкаго вида. Мальчикъ, лѣтъ десяти, держалъ на колѣняхъ маленькое, совершенно нагое дитя, завернутое въ какую-то тряпку, служившую прежде плащомъ; двѣ маленькія дѣвочки, пяти и шести лѣтъ, сидѣли на корточкахъ рядомъ съ нимъ. Онѣ ожидали матери, работавшей въ полѣ.

– И вы, должно быть, голодны? – спросилъ Гансъ. Дѣти ничего не отвѣчали, будто не стоило труда отвѣчать утвердительно на подобный вопросъ.

Гансъ своими длинными ногами перешагнулъ черезъ дѣтей и бросилъ взглядъ въ комнату направо. Она показалась ему меньше, чѣмъ два года тому назадъ, а между тѣмъ она вовсе не была загромождена. Въ ней виднѣлась только кроватка для меньшаго, да охапка соломы для старшихъ и для матери, по крайней мѣрѣ, кромѣ этого тамъ не было ничего даже мало-мальски похожего на постель. Сверхъ того, въ комнатѣ былъ покачнувшійся столъ, на которомъ стояло тщательно выскобленное глиняное блюдо, да три стула, изъ которыхъ два были опрокинуты. Должно быть, это сдѣлали дѣти; они же, вѣроятно, растаскали по всей комнатѣ солому изъ постели. «Что дѣлать бѣдняжкамъ отъ скуки?» думалъ Гансъ. На очагѣ, дѣлавшемъ еще тѣснѣе маленькія сѣни, казалось, уже давно не разводили огня: разбитый коричневый кофейникъ лежалъ среди золы – по случаю совершеннаго прекращения дѣлъ, какъ говорится въ Берлинѣ, подумалъ Гансъ.

Онъ взобрался по узкой, крутой лѣстницѣ, которая вела въ комнату на чердакъ. Гнилыя ступени скрипѣли подъ его тяжестью. На чердакѣ ничего не было видно, кромѣ дыръ въ крышѣ и осколковъ черепицы, выпавшихъ изъ этихъ дыръ. Въ одномъ углу лежалъ маленькій сломанный самострѣлъ. Гансъ вспомнилъ, что покойный отецъ сдѣлалъ эту игрушку для него много лѣтъ тому назадъ. Дверь въ маленькую комнату подъ крышей была заперта, но Гансъ еще помнилъ секретъ отпирать задвижку безъ ключа, посредствомъ лезвiя ножа, которое просовывалось черезъ узкую щелку. Онъ мальчикомъ, часто упражнялся надъ этимъ въ прежніе годы, когда его семьѣ еще хорошо жилось и мать сохраняла въ этой комнатѣ на зиму плоды и другіе запасы. Послѣ нѣсколькихъ попытокъ штука и теперь удалась.

И въ этой комнаткѣ не было ничего, кромѣ довольно большаго, пестро раскрашеннаго шкафа, только оттого оставленнаго тутъ, что онъ былъ прикрѣпленъ къ стѣнѣ скобами. Но дверцы его были унесены. Шкафъ былъ, конечно, совершенно пустъ, такъ что не стоило его и запирать. Кромѣ того, въ комнатѣ стояла еще скамейка о трехъ ножкахъ, изъ которыхъ двѣ тутъ же выпали, когда Гансъ вздумалъ поднять ее. Не удивительно, что она такъ ссохлась: комната была подъ крышей, да къ тому же выходила на юго-западъ, такъ что отъ полудня до вечера солнце припекало тонкую стѣну чердака и его тусклыя стекла. Окно забухло и большего труда стоило Гансу открыть его, къ ужасу пауковъ, которыхъ такъ давно здѣсь никто не тревожилъ. Внизу виднѣлся большой прудъ, уже покрытый тѣнью, между тѣмъ какъ солнце, скрывшееся за горами, еще окрашивало небо въ розовый цвѣтъ. Домовъ деревни уже не было видно. Въ домѣ школьнаго учителя кто-то двигался; но Гансъ не могъ различить, была-ли то Грета, хотя разстояніе было не велико, и онъ защищалъ рукой глаза отъ ослѣпительнаго свѣта. Вдругъ у него потемнѣло въ глазахъ и въ ушахъ начался такой страшный шумъ, какого онъ никогда не испытывалъ.

– Это отъ пустаго желудка, – сказалъ Гансъ, когда припадокъ миновался, – оставаться здѣсь, гдѣ даже крысы и мыши не находятъ себѣ поживы, невозможно!

Онъ вышелъ изъ комнаты и ощупью сталъ спускаться съ лѣстницы. Въ сѣняхъ ему встрѣтилась мать дѣтей, которая воротилась съ работы. Это была смуглая, худая женщина съ ввалившимися глазами; она тотчасъ-же начала жаловаться на свою судьбу, говоря, что вотъ уже два дня не было хлѣба въ домѣ, а еще надо заработывать плату за наемъ дома; лучше было-бы ей и ея четыремъ ребятишкамъ лежать вмѣстѣ съ покойникомъ мужемъ въ могилѣ, чѣмъ такъ маяться на бѣломъ свѣтѣ. Гансъ вынулъ изъ кармана свой портмоне, который когда-то выигралъ въ лотереѣ. Въ немъ еще былъ талеръ и нѣсколько зильбергрошей. Онъ далъ женщинѣ талеръ и сказалъ ей, чтобъ она положила для него охапку соломы въ комнатѣ наверху, а остальное взяла бы себѣ; – онъ воротится черезъ часъ. Женщина взяла деньги и даже не поблагодарила его. Гансъ вышелъ изъ дому и пошелъ въ шинокъ.

К счастью, Гансъ засталъ комнату для пріѣзжихъ почти пустой; только Клаусъ, воротясь изъ поѣздки по соседнимъ деревнямъ, сидѣлъ въ углу и дѣлилъ краюшку чернаго хлѣба съ своими двумя собаками, давая имъ поочередно по кусочку. Клаусъ не былъ особенно сообщителень, а Гансъ вовсе не расположенъ къ разговору. Онъ заказалъ себѣ на кухнѣ яичницу – свое любимое кушанье.

Довольно было-бы съ него и хлѣба съ саломъ; но, послѣ такого несчастнаго дня, онъ чувствовалъ потребность чѣмъ-нибудь утѣшить себя и вмѣстѣ съ тѣмъ истратить свой капиталъ до послѣдняго гроша. Зачѣмъ бренчать этимъ грошамъ въ карманѣ?

Кристель, хозяйская дочь, принесла яичницу и стаканъ пива, поставила ихъ передъ Гансомъ и сѣла подлѣ него, облокотясь обѣими руками на столъ. Кристель прежде всегда казалась Гансу хорошенькой дѣвушкой, но съ тѣхъ поръ, какъ Грета дурно отозвалась о ней, она ему показалась вовсе непривлекательной и его даже разсердило, что она безъ приглашенія подошла къ нему.

– Ну, Гансъ, – сказала Кристель, – какъ идутъ твои дѣла?

– Отлично, – отвѣчалъ Гансъ, кладя въ ротъ большой кусокъ яичницы.

– У кого ты теперь? – продолжала спрашивать Кристель.

– У тебя, – отвѣчалъ Гансъ, препровождая въ ротъ второй кусокъ яичницы.

– Это я вижу.

– Такъ зачѣмъ же ты спрашиваешь?

– Да такъ! Съ которыхъ это поръ ты такъ возгордился?

– Съ тѣхъ поръ, какъ ты влюбилась въ мое хорошенькое личико.

– Вотъ какъ! Кто это тебѣ сказалъ?

– Ты сама! Вѣдь ты глазъ съ меня не сводишь!

– Вотъ что! – сказала Кристель вставая. – Съ чего ты это взялъ? Мы видно не по вкусу г. кавалеру, потому что не носимъ по буднямъ – чулокъ и башмаковъ, какъ учительская Грета, и не прикидываемся такими простушками! Только помни, не все то золото, что блеститъ. Быть ханжей и ловить жениховъ, одно къ другому идетъ, нечего сказать! А кто выходитъ замужъ за Якова Кернера? Не знаешь?

Неужели это правда? Вчера вечеромъ, Грета была такая странная, совсѣмъ не такая какъ всегда. А сегодняшнее приглашеніе Кернера поступить къ нему въ работники? Конечно, когда предстоитъ выборъ между господиномъ и слугой, то выбираютъ не слугу. Правда Грета обѣщала ему, когда онъ шелъ въ солдаты, что она никогда не выйдетъ замужъ за другаго; – лучше ей лежать мертвой на днѣ пруда; – но въ два года много воды утекло! Тутъ Гансъ сдѣлалъ легкій обзоръ своей жизни за эти два года, изъ котораго можно было заключить, что верность для солдата болѣе или менѣе пустое слово, но это совсѣмъ другое дѣло, продолжалъ философствовать Гансъ. Никого я такъ не любилъ какъ Грету! И уступить ее этому толстяку? А ведь это непременно случится, если я опять уйду отсюда, Богъ знаетъ на сколько времени. Нетъ этому не бывать; скорее закабалюсь на фабрику, или…

– Здравствуй, Гансъ! – произнесъ густой голосъ.

Гансъ поднялъ голову, которую подпиралъ рукой, и увидалъ булочника Гейнца въ дверяхъ.

– Здравствуйте, отвечалъ Гансъ.

– Ну, Гансъ, какъ идутъ дѣла? – спросилъ булочникъ, совершенно такъ, какъ передъ тъмъ спрашивала Кристель.

– Отлично! – отвѣчалъ Гансъ совершенно такъ, какъ отвѣчалъ передъ тѣмъ дѣвушкѣ.

Толстыя губы булочника насмѣшливо искривились. Онъ сѣлъ на стулъ, съ котораго только-что встала Кристель, положилъ локти на столъ, сложилъ руки и медленно ска¬залъ, крутя большіе пальцы рукъ одинъ вокругъ другаго:

– Послушай, Гансъ, я передумалъ. Собственно говоря, мнѣ не надо работника, хотя моего Августа и взяли въ солдаты. Настали плохія времена; еле, еле концы съ кон¬цами сводишь. Но если у тебя здѣсь нѣтъ другаго мѣста, то лучше приходи ко мнѣ, чѣмъ искать счастья на сторонѣ. Теперь, повторяю тебѣ, Гансъ, плохое, голодное время и вездѣ у насъ работниковъ больше, чѣмъ ихъ требуется. Поэтому я не могу назначить тебѣ большого жалованья. Шестнадцать талеровъ въ годъ, къ деревенскому празднику пару новыхъ сапогъ, а къ Рождеству новое платье. Если ты согласенъ…

– Послушайте, хозяинъ, – сказалъ Гансъ, пристально смотря булочнику въ глаза, – вамъ нечего продолжать, вы хорошо знаете, что меня никто не хотѣлъ нанять, кромѣ Якова Кернера, у котораго я самъ не хочу служить; да къ тому же вамъ извѣстно, что мнѣ не хочется уходить отсюда, иначе я и не подумалъ-бы наняться у кого-нибудь изъ васъ. Поэтому то вы и предлагаете мнѣ десятью талерами меньше, чѣмъ обыкновенно дается порядочному работнику; но вы не ошиблись въ расчетѣ; я поступлю къ вамъ, только не думайте, что меня можно провести и что я этого не замѣчу.

Заплывшіе глазки булочника заблистали, когда онъ подумалъ: поступишь ли ты ко мнѣ по доброй воле или нѣтъ, мне все равно. Но онъ не высказалъ этой мысли, а продолжалъ свою рѣчь, какъ будто Гансъ согласился безъ всякихъ оговорокъ. – Ну такъ ты завтра же можешь начать работу.

– Да, вотъ что я еще хотѣлъ сказать, Гансъ: тебе нельзя будетъ ночевать у меня, и Августа некуда было поместить, да и съ моими дѣвушками не затевай никакихъ шашней, если хочешь, чтобъ мы остались друзьями.

– Вы говорите, словно вы уже мой хозяинъ, – сказалъ Гансъ.

Булочникъ будто опять не разслышалъ, или слышалъ что-нибудь другое.

– Хорошо, Гансъ, – сказалъ онъ, – вотъ тебѣ и задатокъ.

Онъ вынулъ талеръ изъ кармана жилета и положилъ его передъ Гансомъ на столъ.

Гансъ задумчиво посмотрелъ на талеръ и, внезапно решившись, сунулъ его въ карманъ; потомъ протянулъ руку булочнику и сказалъ:

– Я не хочу лгать, говоря, что охотно поступаю къ вамъ; но вамъ отъ этого будетъ не хуже; я буду работать усердно и вамъ не придется на меня жаловаться. А если вамъ что не понравится, скажите прямо; я парень не злой и перенесу замѣчаніе; но только помните, что когда чаша полна, она бежитъ черезъ край.

– Хорошо, Гансъ, – сказалъ булочникъ, – а теперь пойдемъ ко мне! я покажу тебе, съ чего завтра начать работу.

IV.

И такъ Гансъ получилъ мѣсто въ деревнѣ, вблизи своей Греты. Онъ былъ такъ доволенъ этимъ, что ему не трудно было оставаться вѣрнымъ своему характеру и на все смотрѣть съ хорошей стороны; да и самая работа способствовала этому. Господину Гейнцу принадлежалъ на горѣ, недалеко отъ Ландграфскаго ущелья, значительный участокъ лѣса, изъ котораго онъ ежегодно вырубалъ себѣ порядочную часть на дрова. Большая часть деревьевъ, предназначенныхъ на нынѣшній годъ, была срублена и распилена на бревна; оставалось срубить и распилить еще нѣсколько деревьевъ и потомъ свезти все въ деревню. На эту работу требовался сильный, смѣлый человѣкъ; таковъ именно и былъ Гансъ. Онъ самъ хорошо это зналъ, и могъ теперь каждый день примѣнять къ дѣлу свою силу и смѣлость, оттого ему и было теперь такъ легко на сердцѣ, какъ еще ни разу не бывало – во время двухгодичной солдатской службы, хотя онъ и охотно справлялъ ее. Но еще больше работы, нравилось ему, что онъ могъ цѣлые дни проводить въ лѣсу. Лѣсъ съ дѣтства привлекалъ его. Еще когда онъ не былъ долговязымъ Гансомъ, а маленькимъ мальчикомъ, для него не было большего удовольствія, какъ просиживать цѣлые дни въ лѣсу. Не было ему и восьми лѣтъ, а онъ уже зналъ каждую дорожку, каждую тропинку въ горахъ; зналъ гдѣ больше всего родится брусники и черники, – где лучше ежевика и шиповникъ, гдѣ надо искать опенокъ и другихъ грибовъ, зналъ разныя лѣкарственныя травы, употребляемыя крестьянами, и за которыя аптекарь давалъ хорошія деньги. Нѣсколько лѣтъ позже онъ пристрастился къ птицамъ; во всемъ околодкѣ не было птицелова искуснѣе десятилѣтняго Ганса, потомъ пришла очередь четвероногихъ, и ни одинъ лѣсникъ не зналъ такъ хорошо, какъ Гансъ, где остановились олени, где они сбросили рога, где наверняка можно было убить на стоянке одного или несколькихъ зайцевъ, и где хитрая лиса играла на солнышке передъ норой съ своимъ молодымъ потомствомъ. Это къ мальчику перешло отъ отца, говорили всѣ: жаль, что старый негодяй и сына делаетъ браконьеромъ.

Но такъ далеко дело не заходило. Отецъ передалъ сыну страсть къ лесу и охотѣ, даже смастерилъ ему самострѣлъ, изъ котораго Гансъ билъ воробьевъ, но онъ не бралъ мальчика съ собой на свои ночныя прогулки. Да кроме того, никто не могъ доказать, что отецъ Ганса дѣйствительно былъ браконьеръ, какъ часто къ нему ни придирались и какъ долго – иногда по цѣлымъ мѣсяцамъ, – онъ ни высиживалъ подъ арестомъ. Наконецъ онъ сталъ пить, и тогда всѣ перестали преслѣдовать несчастнаго старика за то, что онъ въ лунныя ночи стрелялъ въ горахъ изъ своей винтовки. Гансъ часто припоминалъ все это за работой, или разложивъ передъ собою на стволѣ дерева свой завтракъ – хлѣбъ съ саломъ – и прихлебывая изъ бутылки съ водкой.

Ахъ, водочка, водочка! Ты одна довела старика до могилы! И Гансъ рѣшился остерегаться бутылки, тѣмъ болѣе, что очень хорошо зналъ свою склонность хлебнуть иной разъ лишнее. Ну, говорилъ Гансъ, теперь меня никто въ этомъ не упрекнетъ; мнѣ совѣстно было бы показаться на глаза Гретѣ; а ужь оленей я, конечно, и пальцемъ не трону!

Гансъ хлебнулъ еще разъ, положилъ бутылку подлѣ себя и сталъ прислушиваться. Чистый отрывистый звукъ раздался въ воздухѣ; это былъ крикъ журавлей, летѣвшихъ къ югу. Судя по крику, они, должно быть, были уже очень не далеко, и летѣли необыкновенно низко, можетъ быть желая спуститься въ горное болото, лежавшее въ лѣсу нѣсколько далѣе. У Ганса забилось сердце, – онъ схватилъ сажень^[4], лежавшую возлѣ него и прицѣлился ею, какъ ружьемъ. Вотъ птицы приблизились, онѣ летѣли всего въ какихъ нибудь ста футахъ надъ землей, образуя правильный уголъ, одна сторона котораго поднималась и опускалась, то извиваясь, то снова выпрямляясь – а сзади одна отставшая птица летѣла еще ниже другихъ. Ганцъ прицѣлился саженью и крикнулъ: пафъ!

– А тебѣ это очень по сердцу? – произнесъ сзади него густой голосъ.

Гансъ обернулся. Сзади него стоялъ старый лѣсничій Бостельманъ, съ ружьемъ, ягдташемъ и собакой на веревкѣ.

– Почему же бы и не такъ? – спросилъ Гансъ.

Лѣсничій Бостельманъ былъ злѣйшимъ врагомъ отца Ганса и потому не удивительно, что онъ обмѣнялся съ Гансомъ весьма непріязненнымъ взглядомъ.

– Такъ ты воротился? – спросилъ лѣсничій.

– Какъ видите! – сказалъ Гансъ.

– Позволь узнать, давно ли?

– Вотъ уже двѣ недѣли какъ пребываю здѣсь!

Лицо старика видимо омрачилось; онъ сморщилъ сѣдые брови и сталъ двигать густыми усами вправо и влѣво, будто стараясь разжевать твердый кусокъ.

– Такъ, – проговорилъ онъ помолчавъ, – такъ двѣ недѣли? Какъ разъ, такъ и приходится!

– Что приходится?

Старикъ насмѣшливо захохоталъ.

– Знаемъ мы эти уловки, любезный; только я скажу тебѣ одно и ты это заруби себѣ на носу: мои старые уши еще хорошо слышатъ и привыкли отличать выстрѣлы винтовки твоего отца.

– Очень пріятно, что у васъ такая хорошая память, – сказалъ Гансъ.

Красное лице старика побагровѣло отъ гнѣва.

– Тебѣ это пріятно? Вотъ какъ! – закричалъ онъ. – Ну, радуйся на здоровье. Не долго тебѣ – потѣшатьса! скоро я положу конецъ твоему ремеслу; помни это!

Господинъ Бостельманъ крѣпче подтянулъ ружье, висѣвшее у него на перевязи черезъ плечо, далъ пинька собакѣ, обнюхивавшей завтракъ Ганса и, шагая по просѣкѣ своими коротенькими ножками, обутыми въ охотничьи сапоги, скоро исчезъ въ Ландграфскомъ ущеліи.

Гансъ съ такимъ удивленіемъ смотрѣлъ вслѣдъ старику, что ему, противъ обыкновенія, даже не пришла на умъ его обычная мысль при подобныхъ случаяхъ. Онъ

впрочемъ никогда и не приводилъ ее въ исполненіе, – мысль порядкомъ отколотить лѣсничаго за его грубость.

– Ну, убрался старый дуракъ, – сказалъ Гансъ и рѣшился о немъ больше не думать.

Но въ то время, какъ онъ срубалъ толстые пни, ему невольно приходили на умъ странные слова старика. Что случилось въ эти двѣ недѣли? И зачѣмъ онъ упомянулъ, что еще хорошо помнитъ звукъ отцовской винтовки? А кстати, гдѣ бы она могла быть теперь? Это была прекрасная дорогая винтовка; – отецъ, извѣстный во всемъ околодкѣ за лучшаго стрѣлка, выигралъ ее въ болѣе счастливые годы на одной стрѣльбѣ въ цѣль. Онъ гордился этой винтовкой и она всегда у него висѣла на почетномъ мѣстѣ. Когда Гансу однажды вздумалось снять ее со стѣны и поиграть съ ней, отецъ поколотилъ его, единственный разъ въ своей жизни, на сколько помнилъ Гансъ. Когда, впослѣдствіи, отца заподозрили въ браконьерствѣ и все строже и строже преслѣдовали, въ одинъ прекрасный день винтовка пропала со всѣми принадлежностями и болѣе не появлялась. Онъ показывалъ на слѣдствіи, что продалъ ее, потомъ, что бросилъ ее въ прудъ, наконецъ, что чортъ унесъ ее. Всякая надежда добиться отъ старика правды была потеряна, тѣмъ болѣе, что онъ вслѣдствіе пьянства, былъ признанъ неподлежащимъ суду. Когда онъ вскорѣ послѣ этого умеръ и надъ его имѣніемъ учредили конкурсъ, стали снова искать драгоценную винтовку и опять не нашли. И Ганса привели къ присягѣ, но онъ могъ только показать одно, и говорить правду; что онъ также мало знаетъ, куда дѣлось ружье, какъ и всѣ другіе. Этому не повѣрили, и староста при этомъ сказалъ, что

яблочко не далеко падаетъ отъ яблони. Гансъ, вполнѣ увѣренный въ своей невинности, не обратилъ на это вниманiя; скоро послѣ этого, его взяли въ солдаты, и исторія о ружьѣ совершенно изгладилась изъ его памяти до той самой минуты, когда ему такъ странно сегодня напомнили о ней. «Что хочетъ сказать лѣсничій?» – повторялъ Гансъ цѣлый день. Сегодня, чаще обыкновеннаго, онъ отрывался отъ работы, и, держа въ рукахъ занесенный топоръ, постоянно задавалъ себѣ вопросъ: «Что хочетъ лѣсничій этимъ сказать?»

Но уже на возвратномъ пути въ деревню, смыслъ загадочныхъ словъ сталъ для него ясенъ.

Именно, когда Гансъ проѣзжалъ по лощинѣ, гдѣ дождь и колеса повозокъ впродолженіе столѣтій избороздили глубокими колеями голые камни, ему повстрѣчался Клаусъ, взбиравшійся на гору съ своею телѣжкою, запряженною собаками. Старикъ сѣлъ въ пустую телѣжку и Гансу стало жаль бѣдныхъ животныхъ, которыя, не смотря на всю свою силу, съ трудомъ взбирались по крутой дорогѣ.

– Ты могъ бы идти и возлѣ нихъ, – сказалъ Гансъ.

– Онѣ ужъ такъ привыкли, – отвѣчалъ Клаусъ, но все-таки вылѣзъ изъ своего экипажа и минуту спустя маленькiй, сморщенный, сѣдой человѣчекъ очутился передъ Гансомъ и быстро моргая своими лукавыми глазками, спросилъ:

– Ну, Гансъ, какъ твои дѣла?

– Ничего, хорошо, – отвѣчалъ Гансъ, удивленный тѣмъ, что всегда молчаливый старикъ, сегодня повидимому самъ былъ намѣренъ завести съ нимъ разговоръ. Клаусъ набилъ свою коротенькую трубочку и предложилъ Гансу табаку; тотъ, какъ записной курилыцикъ, съ удовольствіемъ принялъ его.

– Видѣлъ ты сегодня лѣсничаго? – спросилъ старикъ кладя на табакъ горящій трутъ и пуская цѣлое облако дыму.

Этотъ вопросъ снова навелъ Ганса на тему, о которой онъ такъ безплодно размышлялъ цѣлый день.

Онъ разсказалъ о своей встрѣчѣ съ г. Бостельманомъ и повторилъ его странныя слова.

– Я тебѣ все объясню, Гансъ, – сказалъ Клаусъ, который все время внимательно слушалъ его, не измѣняя выраженія своего стараго, морщинистого лица. -Нѣсколько времени тому назадъ исчезло изъ лѣса нѣсколько оленей, не помѣченныхъ у Бостельмана, вотъ онъ и думаетъ, что тебѣ извѣстно гдѣ они, такъ какъ ты сынъ своего отца и получилъ въ наследство его винтовку.

– Чортъ возьми, – нетерпѣливо закричалъ Гансъ, – и вы твердите тоже! Говорю вамъ, что я также мало знаю, гдѣ отцовская винтовка, какъ ваши собаки.

Клаусъ недовѣрчиво улыбнулся.

– Я это только такъ сказалъ; вѣдь я не лѣсничій, со мной нечего скромничать; старый Клаусъ умѣетъ молчать. Не разъ обдѣлывали мы дѣлишки съ твоимъ покойнымъ отцомъ; многое могли бы разсказать мои собаки и телѣжка, а впрочемъ дѣлай какъ знаешь, Гансъ.

Старикъ подозвалъ собакъ, которыя, высунувъ языки, улеглись невдалекѣ, и пошелъ съ ними въ гору съ быстротою, удивительною въ его лѣта. Гансъ смотрѣлъ вслѣдъ маленькой сѣдой фигуркѣ и, когда Клаусъ скрылся за соснами, на него нашло такое странное расположеніе духа, что онъ почти бѣгомъ бросился съ того места, где происходилъ разговоръ съ страннымъ старикомъ.

– Такъ онъ думаетъ, что винтовка у меня, – сказалъ Гансъ про себя. – Они, право кажется, всѣ съ ума сошли!

Гансъ былъ очень сообщителенъ и поэтому, стоя вечеромъ съ булочникомъ на крыльцѣ, на каменныхъ ступеняхъ котораго булочница и ея три дочери трепали ленъ, онъ не утерпѣлъ, чтобы не разсказать Гейнцу о своей встрѣчѣ съ лѣсничимъ. Къ его немалому удивленію и гнѣву, хозяинъ засмеялся такъ же недоверчиво, какъ смеялся давича Клаусъ, и сказалъ улыбаясь:

– Чѣмъ меньше ты будешь говорить объ этомъ, тѣмъ лучше, а если тебѣ вздумается продать винтовку, вѣдь здѣсь тебѣ нельзя являться съ ней, послѣ того, какъ ты присягнулъ, что ее у тебя нѣтъ, – такъ принеси ее ко мне. Я самъ не хожу на охоту съ тѣхъ поръ какъ поссорился съ Репке, мне все кажется, что онъ нечаянно застрелитъ меня, но мой братъ, живущій въ Мейзебахѣ, желаетъ пріобрѣсти себе хорошее ружье за недорогую цену, а ты, вѣроятно, при теперешнихъ обстоятельствахъ не станешь дорожиться.

– Какъ-же, – сказала старшая дочь Гейнца, которая отдыхала отъ работы во время разговора мужчинъ. – Гансъ важный баринъ, у него вещи все дорогія!

– Вѣдь я тебе еще ничего не продавалъ, – сказалъ Гансъ.

– Да если бъ ты мнѣ даже хотѣлъ подарить что-нибудь, то я бы не взяла, – сказала дѣвушка и громко засмеялась.

– Ну, эта за словомъ въ карманъ не полѣзетъ, – сказалъ улыбаясь булочникъ.

– Потому-то я съ ней не спорю, – возразилъ Гансъ.

Анна была высокая, сильная, красивая дѣвушка, съ прекрасными зубами и сѣрыми смѣющимися глазами. Гансу не въ первый разъ показалось, что эти глаза смотрѣли на него благосклонно. Онъ не ошибался, и булочникъ не былъ бы противъ ихъ брака, если бъ они полюбились другъ другу. Гейнцъ былъ зажиточный человѣкъ, но у него было пятеро детей, и онъ хорошо зналъ цѣну такихъ рабочихъ рукъ, какъ руки Ганса. Кроме того, Анна, привыкшая поступать во всемъ по своему, уже отказала нѣсколькимъ женихамъ и не была на столько молода, чтобы быть очень разборчивой. Если Гансъ нравится ей – въ чемъ г. Гейнцъ не сомнѣвался – и если она нравится Гансу – что еще подлежало сомнѣнію – то онъ, какъ добрый отецъ, можетъ посмотреть сквозь пальцы на нѣкоторые недостатки жениха, если это будетъ человекъ подходящій.

Не смотря на то, что Гансъ былъ отпущенъ изъ полка съ хорошимъ аттестатомъ и, пока служилъ у булочника, ни въ чемъ не провинился, однако про него шла худая молва. Не могли забыть, что онъ, тотчасъ по возвращеніи, нарядился шутомъ; на него сердились за прибаутки и остроты, на который онъ, правду сказать, не скупился; передавали другъ другу слова г. пастора, который считаетъ несчастьемъ, что такой буйный парень, какъ Гансъ, будетъ коноводомъ молодежи; а когда вчера въ шинкѣ лѣсничій Бостельманъ сказалъ, что вотъ уже двѣ недѣли снова началось браконьерство и въ немъ непремѣнно долженъ быть замѣшанъ кто-нибудь изъ деревенскихъ жителей, то собравшіеся вокругъ лѣсничаго сейчасъ же западозрили Ганса; а староста повторилъ свою обычную пословицу, что яблочко недалеко падаетъ отъ яблони.

Но мастеръ Гейнцъ былъ человѣкъ опытный и не обращалъ вниманія на сплетни, когда онѣ ему не мѣшали. Онъ рѣшилъ, что Гансъ вполне подходящій человѣкъ для его Анны, и потому сегодня былъ особенно ласковъ съ нимъ и повелъ длинный разговоръ о лѣсѣ и о пятигодовалой бѣлой лошади, которую онъ купилъ вчера въ Шварценбахѣ, такъ какъ тяжелая работа становится не подъ силу буланому.

Впродолженіе всего этого времени Гансъ стоялъ какъ на угольяхъ; уже пробилъ часъ, когда Грета должна была ожидать его у пруда подъ тополями, и Гансъ боялся, что не застанетъ ее, если еще промедлитъ. Онъ зѣвнулъ раза два, сдѣлалъ видъ, будто изнемогаетъ отъ усталости, и наконецъ попрощался со всѣми, не обращая внпманія на насмешки Анны, которая спросила его, не связать ли ему къ Рождеству ночной колпачокъ?

Гансъ медленно пошелъ по улице до своего дома; здѣсь онъ внимательно оглядѣлся и повернулъ въ узенькій переулокъ, между своимъ домомъ и амбаромъ булочника, прямо къ пруду. Тамъ онъ, почти неслышно крадучись отъ дерева къ дереву, обогнулъ половину пруда и добрался наконецъ до мѣста, где Грета обыкновенно дожидалась его.-

Греты еще не было; но въ кухнѣ у школьнаго учителя светился огонекъ, а это былъ знакъ, что Грета еще, можетъ быть, выйдетъ. Гансъ сѣлъ на пень и сталъ смотреть на огонекъ, прислушиваясь къ малѣйшему шороху.

Вечеръ былъ такой темный, какой только можетъ быть въ началѣ октября. На небѣ не было ни одной звѣздочки, вѣтеръ завывалъ въ сухихъ листьяхъ тополей. Иногда раздавался лай собаки, или мычаніе коровы въ стойлѣ; въ Ландграфскомъ ущельи шумѣлъ лѣсъ, а у ногъ Ганса журчалъ ручей.

Гансъ слышалъ все это своимъ чуткимъ ухомъ; иногда онъ вставалъ, потому что ему чудились легкіе шаги Греты; но это только кружились листья по земле. Наконецъ отъ напряженія его веки отяжелели; онъ слышалъ только журчаніе воды, но и то все глуше; голова его опустилась на грудь и онъ заснулъ.

Ему снилось, что онъ опять въ лѣсу, а Грета выглядываетъ изъ за сосенъ. Онъ позвалъ ее, она отвѣчала ему: Приди самъ! Онъ бросился къ ней, она убѣжала отъ него, и чѣмъ скорѣе онъ бежалъ, тѣмъ скорее скрывалась она за соснами; вотъ онъ почти уже настигъ ее; но въ ту самую минуту, какъ онъ уже готовъ схватить ее, Грета исчезаетъ, а на ея мѣсто является Клаусъ съ своею телѣжкою, запряженной собаками. Телѣжка его покрыта толстымъ полотномъ. Оно въ крови. Что тамъ у тебя? спрашиваетъ Гансъ. Рѣдкій товаръ, говоритъ Клаусъ и снимаетъ покрышку. Въ телѣжкѣ лежитъ статный олень: пуля попала ему подъ лопатку; а подле оленя – прекрасная винтовка отца. Эта винтовка моя! говоритъ Гансъ и схватываетъ ее. Ого, говорить старикъ, не торопись! и отталкиваетъ Ганса. Гансъ снова хватается за ружье, старикъ тянетъ его въ свою сторону, курокъ спускается, и Гансъ вдругъ видитъ себя сидящимъ около того самаго пня, гдѣ ожидалъ Грету; онъ протираетъ себѣ глаза.

Странный сонъ! сказалъ онъ. Но вѣдь это былъ въ самомъ дѣлѣ выстрѣлъ; это не обманъ слуха. Выстрѣлъ раздался въ Ландграфскомъ ущельи, должно быть, на правой сторонѣ его, потому что эхо отразилось отъ утеса влѣво. У Ганса занялось дыханіе. Ему почудились шаги въ Ландграфскомъ ущельи. Онъ не могъ видѣть, но, по быстротѣ прыжковъ и силѣ, узналъ, что бѣжитъ большой олень. Камни съ шумомъ скатывались внизъ, и одинъ изъ нихъ упалъ прямо къ ногамъ Ганса. Потомъ все снова затихло.

Гансъ вздрогнулъ отъ холода и страха. Сонъ и ночная охота – все перепуталось у него въ головѣ; ему казалось, что вотъ-вотъ изъ-за тополей появится Клаусъ.

Онъ боязливо оглянулся; серпъ мѣсяця показался изъ-за горъ, среди черныхъ движущихся облаковъ. Вѣроятно было уже далеко за полночь. Огонь въ кухнѣ Греты погасъ. Гансъ побѣжалъ, будто за нимъ гнались, мимо пруда къ своему дому, прокрался, какъ воръ, по гнилой лѣстницѣ въ свою каморку и, накрывшись одѣяломъ, сталъ читать: «Отче нашъ», чего давно съ нимъ не случалось.

V.

Гансъ не находилъ причинъ жаловаться на свое мѣсто и былъ бы совершенно счастливъ, если бъ могъ чаще видѣться и разговаривать съ Гретой. Грета пережила въ это время не мало горя. Отецъ вышелъ изъ себя, когда Гансу, противъ ожиданія, удалось найти место въ деревнѣ, да еще у такого почтеннаго человека, какъ булочникъ Гейнцъ.

Онъ отзывался о Гансѣ съ ядовитой злобой. Грета не осмѣливалась противоречить отцу, и безъ того болѣзненному и желчному. Но слушать эти речи: о блудномъ сыне, о сорной травѣ, которую слѣдуетъ вырвать и бросить въ печь, о паршивой овцѣ, портящей все стадо, было ей страшно тяжело, особенно, когда г. пасторъ вторилъ отцу. Г. пасторъ былъ молодой человѣкъ и только недавно поселился въ деревнѣ. Онъ былъ очень некрасивъ собой, худъ и кривобокъ, имѣлъ всего одинъ глазъ и носилъ большіе синіе очки; за то г. пасторъ былъ ревностный проповѣдникъ. Ужасно было видеть и слышать, когда онъ, по воскресеньямъ, стоя на кафедрѣ, выражалъ свой жаръ, размахивая руками въ воздухѣ и ударяя кулаками по пюпитру, и самымъ высокимъ дискантомъ говорилъ о вѣчныхъ мукахъ. Онъ ввелъ новые часы молитвъ и не хотѣлъ знать ни о какихъ развлеченіахъ, который всѣ болѣе или менѣе выдуманы дьяволомъ.

Не зная еще Ганса, пасторъ уже возненавидѣлъ его за то, что тотъ былъ запѣвалой и коноводомъ на праздникѣ парней. Грета должна была присутствовать на всѣхъ службахъ и, вообще, часто бывала въ домѣ пастора – у пасторши, еще молодой, но блѣдной и грустной женщины, не менѣе своего супруга благочестивой и нетерпимой въ религіозномъ отношеніи. Грета такъ много наслышалась тамъ о грѣхахъ и порочности свѣта, что иногда не понимала, какъ еще солнце ей свѣтитъ, когда такой дурной человѣкъ, какимъ выставляли Ганса, не смотря на то, что его такъ бранятъ другіе, становится ей все милѣе? Они старались уничтожить любовь этого добраго, чистаго созданія! Но неужели она покинетъ Ганса, котораго никто не любитъ и не защищаетъ? Она часто допрашивала его: правда ли, что вечеромъ, играя съ парнями въ кегли, онъ такъ напивался и шумѣлъ, что становилось совѣстно всякому порядочному крестьянину? – правда ли, что онъ бѣгаетъ за всѣми дѣвушками и обѣщалъ жениться на Христинѣ изъ шинка и на булочницѣ Аннѣ? – правда ли, что онъ такъ дурно работаетъ и такъ лѣнивъ, что булочникъ хочетъ отказать ему? – правда ли, что онъ нарисовалъ страшнаго дракона съ огненнымъ языкомъ на двери Юргена Дитриха, жена котораго выгнала его изъ дому? Гансъ на всѣ эти вопросы отвѣчалъ убѣдительнымъ «нѣтъ» и клялся и божился, что все это чистѣйшая ложь; только на послѣднемъ отвѣтѣ онъ запнулся, потомъ засмѣялся и хотѣлъ поцѣлуемъ зажать ротъ Гретѣ; но когда она не позволила себя поцѣловать и заплакала, то онъ сердито сказалъ: «Ну да, я нарисовалъ на дверяхъ старой ведьмы ея портретъ, такъ ей и надо! Но если бъ я зналъ, что это такъ опечалить тебя, то навѣрное не сдѣлалъ бы этого и, конечно, со мной ничего подобнаго впредь не случится.» Когда Гансу послѣ этого показалось, что Грета достаточно уже выспросила его, онъ съ своей стороны началъ издалека разузнавать о дѣлахъ ея и шутя сталъ дразнить ее Яковомъ Кернеромъ. Онъ частенько таки наведывается къ ея отцу, а къ такому парню, какъ Кернеръ, каждая дѣвушка должна благоволить. Конечно, въ полку Ганса, Яковъ Кернеръ былъ бы только лѣвымъ флигельманомъ въ третьей шеренгѣ двѣнадцатой роты; но малъ золотникъ, да дорогъ, говоритъ пословица; да и кубышка у Якова Кернера набита червонцами! Это тоже что-нибудь да значитъ! Грета всегда сердилась на Ганса, когда онъ говорилъ ей такіе пустяки; вѣдь онъ знаетъ, что она обѣщала оставаться вѣрной ему, и скорѣе бросится въ прудъ, нежели выйдетъ за другаго. Если же онъ ей не вѣритъ и своимъ недовѣріемъ еще более отравляетъ ея жизнь, то ей остается только сейчасъ же утопиться!

Не скоро удалось Гансу успокоить Грету поцѣлуями и ласковыми рѣчами.

Недаромъ разспрашивалъ Гансъ; охотничье чутье его не обманывало. Г. Яковъ Кернеръ еще настойчивѣе прежняго ухаживалъ за Гретой; но дѣлалъ это, какъ подобаетъ солидному человѣку, тихо, осторожно, и обращался въ этомъ щекотливомъ дѣлѣ болѣе къ отцу, нежели къ дочери. Онъ жаловался старику, что не въ состояніи справиться съ своимъ большимъ хозяйствомъ безъ помощи молодой, домовитой хозяйки, какой современемъ обѣщала сдѣлаться Грета, и потомъ мимоходомъ спрашивалъ: дѣйствительно ли школьный учитель желаетъ купить лужокъ рядомъ съ своимъ лугомъ; онъ, Яковъ Кернеръ, всегда готовъ услужить другу и дешево уступить эти нѣсколько десятинъ. У него и безъ нихъ останется довольно земли, – онъ человѣкъ скромный въ своихъ требованіяхъ и съ нимъ легко сторговаться. Пусть г. школьный учитель все обдумаетъ, дѣло не спѣшное, а Кернеръ умѣетъ ждать. Г. школьный учитель обдумалъ это дѣло и рѣшилъ, что вышеупомянутый лужокъ нельзя продать дешевле того, что проситъ съ него Кернеръ; но если бъ Грета вышла за Якова, ему и покупать этой земли не было бы надобности; все бы у нихъ было общее – вѣдь Грета его единственная дочь. Г. Яковъ Кернеръ, должно быть, смотрѣлъ на дѣло съ той же точки зрѣнія и, кажется только изъ осторожности не высказывался; поэтому школьный учитель счелъ своимъ долгомъ ободрить его. Именно въ тотъ вечеръ, когда Гансъ понапрасну прождалъ Грету у пруда, школьный учитель навелъ разговоръ на эту тему къ великому горю молодой девушки. Она пришла въ совершенное отчаяніе, когда, не предвидя конца совѣщанію, ей пришлось, убравъ все въ домѣ, снять лампу съ кухоннаго окна и присоединиться къ собесѣдникамъ. Тутъ тихій разговоръ, продолжавшійся такъ долго, оборвался и принялъ оборотъ, который менѣе всего могъ вознаградить Грету за несостоявшееся свиданіе.

Г. Кернеръ сообщилъ, что былъ вчера въ шинкѣ въ то время, когда лѣсничій Бостельманъ разсказывалъ внимательно слушавшимъ его крестьянамъ, что вотъ уже двѣ недѣли въ лесу опять появились браконьеры, и осыпалъ всевозможными проклятіями этихъ бездѣльниковъ. Одному не справиться съ этимъ, говорилъ лѣсничій, у этого негодяя долженъ быть, по крайней мере, одинъ помощникъ. Въ послѣдній разъ онъ, Бостельманъ, пришелъ на мѣсто преступленія не позже десяти минутъ послѣ выстрѣла; животное, вероятно, было убито на повалъ и тотчасъ выпотрошено, такъ какъ внутренности, найденныя имъ тутъ же на мѣстѣ, были еще теплы. Но не было и слѣда ни убитаго животиаго, ни воровъ; а между темъ обыкновенный человѣкъ не въ состояніи стащить десятипудоваго оленя; это только подъ силу великану! Повторяется таже исторія, что прежде, когда еще этимъ дѣломъ занимался старый плутъ. Ученье пошло въ прокъ. Они всѣ, то есть присутствовавшіе крестьяне, переглянулись; но никто не сказалъ ни слова, а лѣсничій, взявъ ружье, скоро ушелъ, уверяя, что сегодня ночью опять что-нибудь да приключится.

Во время разсказа своего, г. Кернеръ точно такъ переглянулся съ учителемъ, какъ, вероятно, переглядывались крестьяне въ шинкѣ, при разсказе Бостельмана. У Греты морозъ пробежалъ по коже. Боже мой, что хотятъ они этимъ сказать? Неужели и въ этомъ они обвиняютъ беднаго Ганса?

Грета сидела съ вязаньемъ въ рукахъ, не смея поднять глазъ, и едва переводила духъ отъ страха, что вотъ они выскажутъ страшное обвиненіе, что браконьерь никто иной, какъ Гансъ! Но они ничего не сказали, и г. Кернеръ наконецъ всталъ и ушелъ.

Отецъ посвѣтилъ ему до двери и, заперевъ ее, воротился въ комнату. Грета сидѣла все въ томъ же положенiи, устремивъ глаза на вязанье, спицы котораго двигались быстрѣе, чѣмъ слѣдовало. Старикъ нѣсколько разъ прошелся взадъ и впередъ по маленькой комнаткѣ. У Греты сердце заныло; ей казалось, что она умретъ, если заговоритъ; но всетаки она заговорила, и не узнала своего собствѳннаго голоса; ей чудилось, что кто-то другой говорить за нее: «Вѣдь вы не думаете, батюшка, что онъ замѣшанъ въ этомъ дѣлѣ?»

– Спроси его сама! – сердито крикнулъ старикъ и прошелъ въ свою комнату рядомъ. Грета слышала, что онъ раздѣлся и легъ. Тихонько плача, она посидѣла еще немножко, потомъ убрала работу и пошла въ свою комнату. Лампу Грета оставила внизу; она всегда ложилась спать безъ свѣчи, такъ же, какъ ея отецъ. Сегодня она не смѣла бы отправиться къ пруду на свиданіе съ Гансомъ, да къ тому же было слишкомъ поздно. Знай она, что Гансъ еще ждетъ ея въ эту минуту, она пренебрегла бы всякой опасностью и поспѣшила бы къ нему, чтобъ сказать, что теперь про него говорятъ еще хуже, чѣмъ прежде, и умолять его одуматься, если ему когда-нибудь въ голову приходила такая грѣшная мысль. Она сказала бы ему, какъ ей будетъ тяжело убѣдиться, что его враги правы, называя Ганса безчестнымъ человѣкомъ, съ которымъ ни одна порядочная дѣвушка не должна знаться. Ей камнемъ упалъ на сердце отвѣтъ отца: спроси его сама! Неужели отецъ подозрѣваетъ, догадывается о ихъ свиданіяхъ у пруда, подъ шумящими тополями? Грета приподнялась на постели, когда ей пришла эта мысль, и ей сейчасъ опять представился единственный исходъ изъ всѣхъ бѣдъ: если отецъ въ самомъ дѣлѣ узналъ про ея свиданія съ Гансомъ, она сейчасъ бросится въ прудъ, въ самую глубь его. Но подумавъ, Грета убѣдилась, что ея опасенія напрасны. Она ходила на свиданія всегда въ то время, когда отецъ отправлялся играть въ карты съ пасторомъ, пасторшей и благочестивымъ управляющимъ фарфоровой фабрики, или вообще уходилъ на нѣсколько часовъ изъ дому. Кристель тоже не могла видѣть ихъ, потому что, когда Грета говорила Кристели въ восемь часовъ вечера: Кристель, иди спать! – чрезъ пять минутъ эту послѣднюю можно было бы унести вмѣстѣ съ постелью, и она бы этого не замѣтила.

Но не смотря на то, Грета никакъ не могла успокоиться. Все новыя, ужасныя картины представлялись ея воображенiю и не давали ей заснуть, хотя она и читала одну молитву за другой. Наконецъ ея страхъ дошелъ до того, что она вскочила съ посnели и отворила окно, чтобы, по крайней мѣрѣ, вдохнуть немного свѣжаго воздуха.

Ночь была темная и вѣтряная; черныя тучи быстро проходили подъ молодымъ мѣсяцемъ, поднимавшимся надъ Ландграфской горой. Грета вздрогнула отъ холода и страха. Ей постоянно приходилъ на память разговоръ отца съ г. Кернеромъ: такая ночь какъ сегодня, едва освѣщенная луной, самое удобное время для браконьерства.

Вдругъ раздался выстрѣлъ въ глубинѣ Ландграфскаго ущелья! Затѣмъ второй.

– Боже мой! – закричала Грета, захлопнула окно и бросилась на постель. – Боже мой, Боже мой! Это вѣрно стрѣляеть Гансъ!

VI.

Этою ночью кончилось бабье лѣто. Въ два часа начался дождь и продолжался нѣсколько дней съ короткими перерывами. Гансу, болѣе многихъ, пришлось пожалѣть, что лѣто прошло безвозвратно. Работникъ чувствуетъ себя совершенно инымъ человѣкомъ, и работа въ лѣсу идетъ гораздо скорѣе, когда солнце утромъ восходитъ надъ гигантскими соснами, а вечеромъ скрывается за ними; когда между поросшими мохомъ стволами сосенъ виднѣется смѣющаяся долина, а вверху синѣетъ ясное небо; когда звукъ топора далеко раздается по тихому лѣсу и послѣ каждаго удара грудь глубоко вдыхаетъ теплый, бальзамическій воздухъ. Но когда исчезнетъ голубое небо, а сѣрыя тучи станутъ спускаться все ниже и ниже, пока наконецъ не повиснутъ на вѣтвяхъ сосенъ и не польетъ почти безпрерывный дождь, такъ что всѣ дороги превра¬тятся въ ручьи; когда вѣтеръ начнетъ свистать и завывать между мокрыми вершинами сосенъ, – тогда легкая работа кажется все тяжелѣе и тяжелѣе, работникъ начинаетъ проклинать ее, и ему невольно приходитъ на умъ: какой онъ бѣднякъ и горемыка!

Ганса было не легко довести до этого сознанія, но не легки были и послѣдніе дни работы для бѣднаго парня! Страшный сонъ, видѣнный имъ въ ночь, проведенную у пруда, былъ дурнымъ предзнаменованіемъ, которое не замедлило исполниться. Сначала Гансъ недоумѣвалъ, почему люди на него такъ странно смотрятъ и ведутъ такія странныя рѣчи, когда имъ приходится заговорить съ нимъ – чего они видимо избѣгаютъ. – Но теперь хозяинъ пересказалъ ему всѣ деревенскіе толки на его счетъ и прибавилъ, что никто не сомнѣвается въ «участіи Ганса въ этомъ дѣлѣ». Гансъ вышелъ изъ себя, услыхавъ, въ чемъ его подозрѣваютъ, и очень изумился, когда г. Гейнцъ сказалъ ему съ своей неизмѣнной улыбкой: «Мнѣ до этого дѣла нѣтъ, Гансъ, я и знать ничего не хочу; но твоя жилица – ни я, ни она въ этомъ не видимъ ничего дурнаго – сказала мнѣ, что ты куда-то уходишь по вечерамъ и она никогда не знаетъ, когда ты воротишься. Третьяго дня ты, по ея словамъ, пришелъ домой далеко за полночь. Не хорошо, Гансъ, что про тебя ходатъ такіе слухи; я далъ твоей жилицѣ талеръ, а зачѣмъ, она сама догадается. Но послушай, Гансъ! повадился кувшинъ по воду ходить, тамъ ему и голову сломить; а мнѣ было бы очень жаль тебя. Я не такой черствый человѣкъ, какимъ меня выставляютъ, Гансъ! и кто любить Гейнца, того и Гейнцъ любить.»

Гансъ клялся и божился, что ему и въ мысль не приходило мѣшаться въ ремесло г. лѣсничаго Бостельмана и что грѣхъ обвинять въ подобныхъ вещахъ бѣднаго парня. Но такъ какъ Гансъ имѣлъ свои причины не разглашать о своихъ ночныхъ прогулкахъ, то, когда г. Гейнцъ снова навелъ разговоръ на эту тему, онъ не отвѣтилъ прямо «да,» или «нѣтъ», а началъ разсуждать о злобѣ и испорченности людской. Это, конечно, нисколько не убѣдило хитраго булочника въ невинности Ганса. Въ душѣ г. Гейнцъ держался мнѣнія, что можно дѣлать не только все, что прямо не запрещено закономъ, но даже и многое, что воспрещается имъ, лишь бы вести осторожно дѣло и не попадаться. Въ этомъ убѣжденіи булочникъ, вѣроятно, сходился съ большінствомъ своихъ сосѣдей и, конечно, при другихъ обстоятельствахъ, на слухи о браконьерствѣ никто не обратилъ бы вниманія; но такъ какъ дѣло шло о Гансѣ, отъ котораго очень желали избавиться такіе почтенные члены общества, какъ староста Эйсбейнъ, агрономъ Яковъ Кернеръ, Юргенъ Дитрихъ, Яковъ Липке и другіе, то каждый считалъ себя въ правѣ, даже обязаннымъ, дурно отозваться о Гансѣ. Скоро, благодаря этому участію къ его судьбѣ, Гансъ сдѣлался какимъ-то отребьемъ рода человѣческаго. Долговязый Шлагтодтъ – сорви-голова, прозвище, данное ему еще въ школѣ, опять вошло въ употребленіе, и украсилось другими прилагательными. Нельзя поручиться, чтобы крестьяне, при первомъ удобномъ случаѣ, не дали Гансу почувствовать свое нерасположеніе и болѣе ощутительнымъ образомъ, если бы про Ганса не шла слава, что онъ можетъ справиться заразъ съ тремя (другіе говорили съ шестью) противниками, и если бъ булочникъ Гейнцъ, съ которымъ, по совершенно другой причинѣ, тоже никто не хотѣлъ имѣть дѣла, не принялъ его къ себѣ въ работники.

Ну, да это еще ничего! Но не видать все это время Греты и ничего не слыхать про нее, это было Гансу тяжелѣе всего.

Съ той ночи, лампа ни разу еще не свѣтилась въ кухнѣ Греты на условленномъ мѣстѣ. Гансъ не зналъ, какъ много причинъ имѣла Грета остерегаться подозрительнаго отца и недоброжелательныхъ сосѣдей; а когда это и приходило ему на умъ, то онъ говорилъ: Смѣлымъ владѣетъ Богъ; впрочемъ мнѣ тоже надо остерегаться, я рискую еще больше, чѣмъ Грета; ну, да не согнуть имъ меня въ баранiй рогъ!

Гансъ сначала очень сердился на свою жилицу за ея болтливость и хотѣлъ ей тотчасъ отказать отъ квартиры, такъ какъ подходило первое число, а она такъ же, какъ и въ прошлый мѣсяцъ, не была въ состояніи заплатить за нее. Но у него не хватило силъ выгнать эту женщину; гдѣ найдегь она себѣ пристанище? Никто не приметъ ее. Здѣсь, по крайней мѣрѣ, она съ семьей имѣетъ пріютъ отъ непогоды, да еще Гансъ хотѣлъ ей дать на зимнее топливо щепокъ и хворосту, предоставленныхъ великодушнымъ Гейнцемъ въ его пользу. Кромѣ того, меньшой ребенокъ, котораго долговязый Гансъ любилъ особенно за его крохотный ростъ, заболѣлъ. Потому, придя къ жилицѣ, Гансъ перемѣнилъ намѣреніе, Заговорилъ о постороннихъ вещахъ и подарилъ вдовѣ нѣсколько грошей, такъ какъ у нея, по обыкновенію, не было ни полушки. Она, конечно, перестанетъ болтать, если я скажу, что этимъ она вводитъ меня въ непріятности, сказалъ про себя Гансъ. Онъ даже сталъ подумывать, нельзя ли съ г-жей Миллеръ, которая, въ качествѣ нищей, имѣетъ доступъ во всѣ дома, переслать записочку Гретѣ, какъ вдругъ получилъ извѣстіе о Гретѣ чрезъ человѣка, отъ котораго всего менѣе могъ этого ожидать.

Человѣкъ этотъ былъ никто иной, какъ Клаусъ, который, кромѣ соломенныхъ туфлей, скупалъ на фабрикѣ корзины и цыновки и продавалъ ихъ по домамъ. Однажды онъ повстрѣчался съ Гансомъ, когда тотъ возился съ бѣлой лошадью на крутомъ спускѣ горы. Телѣжка Клауса на этотъ разъ была опять пуста; слѣдовательно, онъ отправлялся на фабрику. Молодая и горячая бѣлая лошадь родилась въ долинѣ и питала неопреодолимый страхъ ко всѣмъ крутымъ спускамъ, вѣроятно потому, что не довѣряла тормозу тяжело нагруженной телѣги, катившейся сзади. Готовый ежеминутно помчаться внизъ, бѣлый еще болѣе увеличивалъ трудности пути.

– Не легкая работа, Гансъ! – сказалъ Клаусъ, немного приподнимая изорванную рогожку, которой прикрылся съ головой отъ дождя. Гансъ, еще не забывшій своего страшнаго сна и разсерженный бѣлымъ, стоявшимъ теперь тихо, но съ раздувающимися ноздрями, вовсе не былъ расположенъ продолжать разговоръ. Онъ проворчалъ себѣ подъ носъ нѣчто такое, что должно было отбить у Клауса охоту къ дальнейшей бесѣдѣ. Но, вѣроятно, старикъ не понялъ Ганса, потому что вытащилъ свою коротенькую трубочку, закурилъ ее и повторилъ:

– Не легкая работа, Гансъ! За-то вѣрно хорошо платятъ.

– Я не спрашиваю, какую прибыль приноситъ вамъ ваша торговля, – грубо отвѣчалъ Гансъ.

– Ну, ну, не сердись, – сказалъ старикъ. – Что я получаю, счесть не трудно: съ пары туфлей мнѣ прибыли два пфенига, съ каждаго коврика три, а раньше недѣли не сбудешь всего товару – жить этими деньгами нельзя – и я давно бы умеръ съ голоду, если бъ иногда не перепадалъ лишній грошъ со стороны.

– Вотъ какъ! – сказалъ Гансъ.

– Да, – отвѣчалъ Клаусъ; – и тебѣ не мѣшало бы поискать какого-нибудь заработка на сторонѣ.

– Да гдѣ его искать-то? – проворчалъ Гансъ.

– Найти не трудно, – продолжалъ старикъ, задумчиво покуривая свою трубочку. – Клаусъ всегда радъ услужить хорошему человѣку. Я и отцу твоему доставлялъ работу, Гансъ.

– Въ самомъ дѣлѣ? – спросилъ Гансъ.

– Да, да, – продолжалъ Клаусъ, – черезъ меня твой отецъ заработалъ немало денегъ. Онѣ ему были нужны, и тебѣ, можетъ быть, скоро понадобятся.

– Какъ такъ?

– Такой славный парень, какъ ты, не можетъ остаться на вѣки-вѣчныя бобылемъ, какимъ живу я, старая перелетная птица. На меня дѣвушки никогда и вниманія не обращали! А содержать жену и дѣтей, Гансъ, стоить дорого, очень дорого.

И старикъ покачалъ головой, такъ что вода съ намокшей рогожки потекла ему на лицо.

– Никогда я не женюсь, – сказалъ Гансъ, съ грустью воспоминая о злой Гретѣ, которую не видалъ уже съ недѣлю.

– Не говори этого, не говори! – сказалъ Клаусъ, продолжая курить. – Ты, конечно, еще не покупалъ у меня соломенныхъ ковриковъ, чтобы послать ихъ Гретѣ, какъ сдѣлалъ сегодня Яковъ Кернеръ, но…

– Что вы говорите? – закричалъ Гансъ и рванулъ за поводъ бѣлаго, начавшего послѣ минутнаго отдыха снова выказывать признаки нетерпѣнія.

– Да, да, – сказалъ Клаусъ, спокойно продолжая курить. – Сегодня утромъ у меня остались только два коврика, самые лучшіе и дорогіе; я ихъ никакъ не могъ сбыть. Я только-что хотѣлъ отъѣхать отъ шинка, какъ вдругъ подходитъ Яковъ и начинаетъ торговать ихъ; долго мы не могли сойтись въ цѣнѣ. Вотъ тебѣ еще грошъ, Клаусъ, – сказалъ Яковъ и сталъ шарить у себя въ карманѣ; – заѣзжай къ школьному учителю, кланяйся ему и передай эти коврики мам-зель Гретѣ. Мам-зель Гретѣ! Вотъ ты куда мѣтишь! подумалъ я и поѣхалъ къ дому школьнаго учителя. Я его не засталъ дома, онъ былъ въ школѣ. Смотри, Гансъ, лошадь не хочетъ стоять, да и мнѣ надо засвѣтло перебраться черезъ гору. Прощай!

Старикъ засвисталъ своимъ собакамъ, которыя преспокойно улеглись въ лужѣ на дорогѣ, вѣроятно разсудивъ, что мокрѣе, чѣмъ теперь, онѣ не будутъ.

– Бѣлый еще можетъ постоять минутку, – сказалъ Гансъ.

– Мнѣ нечего больше разсказывать, – отвѣчалъ старикъ, начиная распутывать постромки. – Я засталъ Грету одну дома и передалъ ей подарокъ. Думалъ, она поблагодаритъ меня за трудъ и поднесетъ рюмочку. Какъ бы не такъ! Она вдругъ залилась слезами, бросила мои прекрасные коврики на полъ, будто старыя рогожки, и долго продолжала плакать. Ну, подумалъ я, скверное дѣло! Не желалъ бы я быть ихъ сватомъ! Однако прощай, Гансъ, счастливаго пути!