КРАСНАЯ АРМИЯ В ОСВЕЩЕНИИ СОВРЕМЕННИКОВ
Белых и иностранцев
1918–1924
Предисловие
Предлагаемые вниманию читателя страницы представляют попытку дать историю первых семи лет существования Красной армии, отраженную в кривом зеркале белого восприятия.
Автор стремился подобрать все наиболее ценные отзывы о Красной армии, не преследуя какой-либо одной предвзятой тенденции: приведены мнения, как положительные, так и отрицательные, как объективные, так и тенденциозные или прямо инсинуирующие. Красной армии нет оснований испытывать огорчение или досаду, видя в этом кривом зеркале уродливо искаженное изображение, в некоторых отношениях даже отдаленно не напоминающее своего оригинала.
По человечеству нельзя требовать от представителей враждебно-классовой идеологии, даже в тех случаях, когда — допустим и такие возможности! — они стремились быть объективными и старались понять армию пролетарской революции, чтобы у них оказались все необходимые данные, а главное способности понять красных: мало — оторваться идеологически от всех предрассудков и рутины своей идеологии, необходим еще скачек в своем роде из царства необходимости в царство свободы, а это не всякому бывает по силам!
Однако, мы совершили бы несомненную несправедливость, если бы приписали такие тенденции авторам использованных в нашей работе источников. Для них характерным и типичным является нечто совсем другое: достоинства и положительные стороны Красной армии не замечаются или намеренно замалчиваются, как будто их вовсе не существует; недостатки армейского организма, отрицательные явления в строительстве красной вооруженной силы гиперболически, до невероятных размеров преувеличиваются и раздуваются.
Более того. Эта странная аберрация зрения, этот своеобразный дальтонизм доходит до того, что белые авторы, как наши, так и иностранные, рисуют себе, в результате классового самогипноза, образ Красной армии таким, каким им внутренно хотелось бы видеть этот символ пролетарской государственности, наделяя ее всеми, желательными им, недостатками. Армейский работник, сроднившийся с армией революции, хорошо знающий ее действительные недостатки и полюбивший ее достоинства, без труда заметит эти, созданные игрою пылкого воображения белых, «дефекты» и, естественно, сделает соответствующие практические выводы: чего, чего, а развития вот этих качеств допускать не следует. Таким образом, писания белых против их, конечно, воли и желания приобретают для нас несомненную полезность, пренебрегать которой едва ли следует.
В «Списке источников» на русском языке приведены все матерьялы, над которыми пришлось работать, независимо от того, было ли их содержание — прямо или косвенно — использовано для работы или нет; из французских, английских, немецких и польских источников упомянуты лишь те, кои были непосредственно использованы.
Автор обязан глубокой признательностью администрации «Архива Октябрьской революции» за неизменно внимательное отношение во время работ в архиве, а также В. И. Николаеву и Б. В. Петрусевич, любезно согласившимся оказать свое содействие переводами с польского.
Декабрь — 1925 г.
Москва.
Введение
«Новый предводитель красных разбойников»… Под таким, помню, заглавием попалась мне на глаза осенью 1919 г. в штабе туркестанского фронта коротенькая заметка в лежавшей на столе газете — органе главного командования вооруженными силами Юга России. В приличествующих белым выражениях и тоне, в ней сообщалось о назначении главнокомандующим всеми вооруженными силами республики «полковника» С. С. Каменева.
Да. Нас белые считали разбойниками. Недальновидные кормчие старой России, на плечах которых так недавно держалось все бремя власти и «ответственность» за «судьбы» государства, они вдруг совершенно неожиданно и даже незаметно для себя девятым валом революции оказались смытыми за борт того самого государственного корабля, рулем которого они все еще пытались управлять.
Недавние «творцы» русской действительности в государственной, политической, промышленной и др. областях, привыкшие единственно себя считать за таковых на протяжении более чем двух столетий, психологически не могли, да и не хотели примириться с мыслью, что какие-то новые, враждебные им силы свели на нет их роль и былое влияние на судьбы государства. И в злобе своей они на новую восходящую силу смотрели, как на разбойничью шайку.
В пестром калейдоскопе быстро сменявшихся событий они проглядели, когда именно и каким образом «взбунтовавшиеся рабы» перестали быть рабами, в грозе и буре стихийной социальной революции начали закладывать основы новой государственности и приступили к «собиранию земли русской». И естественно, что они совершенно искренно считали Красную армию сборищем разбойников, «бродяг и каторжников, в конец разоривших святую Русь»[1].
Свысока презрительное, пренебрежительное, лишенное вдумчивости отношение к восставшим рабочим и крестьянам, организованным в отряды красной гвардии и Красной армии, являлось характерной особенностью большинства представителей отечественной контр-революции даже из числа наиболее выдающихся, как в начальном периоде гражданской войны, так и в эпоху, скажем, операций в северной Таврии против ген. Врангеля.
«Состав Красной армии — читаем мы в официальных источниках белых — мобилизованные крестьяне и рабочие центральных губерний, голодом и безработицей принужденные нести свою службу, а, кроме того, другие элементы, составляющие довольно большой процент».
Что же это за элементы, наличность которых считали необходимым отметить?
Это, прежде всего, — «вооруженные коммунисты, не принимающие участия в сражениях. Их дело — наблюдение в тылу за политическим настроением частей… сыск, донос и применение карательных мер в случае неуспехов на фронте и мобилизации.
Во-вторых, солдаты, возвращавшиеся с фронта и до настоящего времени не могущие вернуться домой в глубь России и в Сибирь. Они служили и у добровольцев, и у Махно, и у большевиков, и опять у добровольцев, — вообще у всех, кто их мобилизовал.
В-третьих, „проходящие товарищи“; эти последние не служат в армии, постоянно находясь на местах… При взятии населенных пунктов они принимают деятельное участие в грабежах, а затем рассеиваются по деревням, покидая советские войска… Тыла у советской армии в буквальном смысле не существует, как не существует и снабжения армии… Такой состав Красной армии и способы ведения ею войны, естественно, вызывают ненависть и озлобление населения к советским войскам… Голод и нищета — постоянные спутники Красной армии… Все сельское хозяйство южно-русских губерний окончательно разорено грабежами Красной армии»[2].
От всей картины в целом веет удивительным убожеством мысли и бедностью не только социологических, но даже и прямо военных представлений. Монархисты времен французской революции оставили потомству несравненно более яркие и глубокие характеристики армий Конвента, из коих для сравнения мы приведем всего лишь одну, на фоне которой традиционная близорукость и верхоглядство эпигонов старого порядка в России выступает с особенной четкостью.
«Огромные массы илотов, — писал Малэ-дю-Пан,—т. е. бедняков и рабочих, были призваны к равенству и господству; честолюбцы наобещали этой толпе власть и богатство; три года побед придали им смелости… Эта толпа захватила в свои руки суверенитет и власть, землю и правительство, всякого рода ресурсы и сокровища, судьбу людей, распределение благ; все это вот уже год, как принадлежит пассивным гражданам»[3].
«Всеобщее вооружение этих энтузиастов или людей, лишенных собственности, является средством закрепления добытых завоеваний. Франция — огромная казарма; все революционеры превратились в солдат или обязаны идти в войска добровольно или по принуждению, движимые интересом их собственного благополучия».
«Всеобщий призыв жителей страны, благодаря фанатизму и нужде которых дело каждого отдельного человека слилось с делом республики, создал более могущественные ресурсы для обороны ненападения, чем какие имелись у регулярных армий, увезенных за 2–3 сотни лье от родных мест, сопровождаемых огромными обозами с поклажей, для которых крупные неудачи были бы почти непоправимы; их начальники ничего не могут предоставить на волю случая или обстоятельств, которые заранее не были предусмотрены в их инструкциях»…
«Помимо средств, которыми располагают все правительства, т. е. помимо пушек, солдат, денег, к услугам Конвента… вся сила общественного мнения, вся энергия и энтузиазм, все обаяние устной и письменной пропаганды, все страсти, которые имеют больше всего власти над людьми: стремление к властвованию и отвращение к подчинению, интерес и тщеславие, любовь к мести и страх»…
Так судили защитники феодального режима, уступившие свои позиции победоносной армии буржуазной революции. Прошли столетия… но в суждениях сторонников буржуазной контрреволюции нет глубины мысли и ясности представлений, французских феодалов.
В начале гражданской войны в особенности они судили по внешним признакам и убежденно верили, что «советские банды» зарекомендовали себя весьма плохими «сражателями»[4].
Еще лучше подтверждает сделанную нами оценку следующая небольшая выдержка из книги некоего присяжного поверенного Н. Н. Иванова, бывшего члена северо-западного правительства, военным министром в котором был ген. Юденич.
«Весьма любопытна была психология русского воина, вчера красного, сегодня белого, назавтра нередко опять красного, потом вновь белого. Некоторые переходили, как гуляли, — словно у большевиков была одна деревня, у нас другая. Посмотрит здесь, уйдет туда и снова вернется»…
Или следующие строки[5]:
«Я близко видел гражданскую войну и мое заключение: народ наш в массе не принял гражданской войны ни от красных, ни от белых и участвовал в ней весьма нехотя. Это как то всегда забывается».
Тогда, однако, белые по-видимому это твердо «помнили» и из этого обстоятельства делали соответствующие выводы.
Правда, скоро началось протрезвление, но оно наступило не сразу, и это состояние легкого опьянения предстоящими успехами и несомненной победой было легко испытывать, успокоившись на пуховой перине удачно созданной легенды о большевиках, как о германских агентах, и о красной гвардии или Красной армии, как орудии планов германского генерального штаба.
Временное разорение России при таких условиях было, по мнению белых, конечно, неизбежно, потому что именно эту задачу преследовал германский генеральный штаб, но так и не успел осуществить за время империалистской войны; завершение ее досталось Красной армии.
Ведь «большевизм и германизм тесно переплетены между собой», — уверял в январе 1918 года ген. М. В. Алексеев членов донского правительства, желая рассеять их предубеждение против идеи добровольчества. «Борясь с большевиками, добровольческая армия вместе с тем продолжает войну и с немцами»[6]. А раз так, победа над большевиками маячила где-то совсем близко, может быть даже до, — а во всяком случае очень скоро после того, как «верные союзники» поставят на колени Германию и получат свободу действий, чтобы навести порядки в Смольном.
«Навьи чары» этой легенды ныне, кажется, рассеялись совершенно. О ней не говорят и не пишут; и если мы считаем уместным здесь на этом остановиться, то, конечно, отнюдь не за тем, чтобы в чем-либо разубедить ген. А. И. Деникина, который до сих пор сохраняет «лично интуитивное глубокое убеждение в предательстве советских комиссаров»[7].
Такая «интуиция» интересна просто, как любопытный человеческий документ — не больше.
Эта грандиозная политическая провокация привлекает еще сейчас наше внимание потому, что, если раньше «широкие круги русской общественности» склонны были рассматривать ее, как результат специфически русских настроений, продукт отечественного, так сказать, производства, — то теперь мы имеем данные утверждать, что это была определенная, широко задуманная и хорошо тогда проведенная политическая кампания международного характера, с помощью которой международная буржуазия пыталась задушить первые вспышки пролетарской революции.
И не русская, разумеется, буржуазия играла в этом концерте первую скрипку; партию вела самая умная и дальновидная, самая расчетливая и ловкая представительница враждебного нам класса — буржуазия англосаксонская.
Но, конечно, и для русской буржуазии эта идея— выносить за одну скобку большевиков и немцев, казалась особенно благодарной и, в качестве орудия военно-политической борьбы и пропаганды, не раз играла роль крупного козыря.
Впервые ею ковырнул ген. Корнилов, при чем этот в полном смысле политический недоросль сразу довел ее до геркулесовых столбов нелепости и абсурда.
«Временное правительство, под давлением большевистского большинства советов, действует в полном согласии с планами германского генерального штаба, убивает армию и потрясает страну внутри»[8],—писал он в своем, мало кому известном, приказе. Здесь за одну скобку попали не только большевики, но уже и временное правительство, столь послушно относившееся к антанте.
Выяснению вопроса о том, в какой мере армия революции была на службе германского генерального штаба уделяет в своей книге не мало внимания «член омского правительства», Г. К. Гинс. По наивности, а может быть и глупости — его «впечатления и мысли», составляющие два внушительных тома, дают все основания для последнего предположения, — он простодушно рассказывает вещи, которых не найти у других белогвардейцев.
Оказывается, видите ли, что между Лениным, Троцким и германским генеральным штабом существовало специальное соглашение. Но пусть лучше говорит сам Гинс:
«В 1918 г. американское правительственное бюро печати опубликовало сенсационные разоблачения. Все, что раньше передавалось как слух, стало обосновано документально. В Смольном действительно были немецкие офицеры».
Соглашение о совместных работах начинается следующими словами: «Согласно договору, заключенному в Кронштадте 6 июля месяца сего года (1917) между представителями нашего генерального штаба и руководителями русской революционной армии и демократии: Лениным, Троцким, Раскольниковым и Дыбенко, отделение нашего генерального штаба, оперирующее в Финляндии, назначает в Петроград офицеров, которые будут состоять в распоряжении осведомительного отдела Штаба».
Из «соглашения» — повествует Г. К. Гинс — проистекало все остальное: «перевод денег большевикам, выдача немецким офицерам в России подложных паспортов для поездки в Англию и Францию, убийство русских патриотов, уничтожение польских легионов и т. д.»[9].
Под впечатлением всех этих разоблачений, американское бюро печати сделало вывод, который многими уже забыт:
«Всех, находящихся в руках правительства Соединенных Штатов, доказательств совершенно достаточно, чтобы уничтожить в уме каждого человека последний остаток веры в искренность большевистских вождей»[10].
У обоих англо-саксонских держав по этому вопросу существовало трогательное единомыслие. Оно проявлялось не только в прессе, — нет, одним и тем же языком говорили и официальные британские представители: кампания, повторяем, была планомерной и хорошо организованной.
Как известно, верховное управление северной области под председательством Н. В. Чайковского образовалось в Архангельске утром 2 августа 1918 г. А уж 11 августа не безызвестный генерал Ф. С. Пуль, главнокомандующий всеми союзными силами в России, опубликовал нижеследующее воззвание «к русским людям». Вот что он в нем писал.
«Русские люди. Немцы и большевики говорят вам, что мы — англичане, французы и американцы — вступили на русскую землю, чтобы отнять ее у вас и отобрать ваш хлеб. Это ложь. Знайте, что мы не хотим ни пяди вашей земли и ни фунта вашего хлеба. Мы идем к вам, как друзья и союзники для борьбы за общее дело и для защиты общих с вами интересов. Мы идем спасти русскую землю и русский хлеб от немцев и их наемников — большевиков.
Во Франции немцы уже бегут перед нашими войсками. Их ставленники в России — большевики — не выдерживают ни малейшего организованного натиска и бегут с награбленным добром»[11].
Генералу Пулю, на берегах Финского залива, вторил начальник всех союзных военных миссий в Финляндии и Прибалтийских Штатах, с той только разницей, что ген. Гоф писал грубее и откровеннее:
«Германия взлелеяла большевиков за счет человечества, и ее руки обагрены кровью русских. Многие русские командиры до такой степени тупоумны или коротки памятью, что уже открыто говорят о необходимости обратиться к немцам за помощью против воли союзных держав.
Скажите этим дуракам, чтобы они прочли бы мирный договор. Все, что Германия имеет, уже ею потеряно. Где находятся ее корабли для перевозки припасов, где находится ее подвижной состав»[12].
Сторонники той мысли, что вожди пролетарской революции в России, вожди коммунистической партии, в начале революции были ни чем иным, как обыкновенными агентами германского генерального штаба никогда не нуждались в доказательствах; по их мнению, таковых было более, чем достаточно. Одним из наиболее часто применявшихся был, конечно, брестский мир, — помилуйте, кто, кроме германского агента решился бы его заключить столь свободно и легко.
Особо «тонкое» чутье и «понимание» исторических событий обнаруживает на этом примере, конечно, Деникин. Мы отнюдь не шаржируем, а точно воспроизводим написанную им фразу: по его словам, Брест-Литовск был ни чем иным, как «комедией, разыгранной для соблюдения приличий, так как платные агенты германского генерального штаба, в числе которых называют Ленина и Троцкого, не могли не исполнить требований своих нанимателей»[13].
В отрывке из мемуаров Оттокара Чернина, участника брест-литовских мирных переговоров[14], имеются весьма красочные строки, показывающие, с какой «свободой и легкостью» шел к своей цели Л. Д. Троцкий. В своем дневнике под 2 февраля Чернин описывает под свежим впечатлением заседание под его председательством о территориальных вопросах. Он стремился «использовать вражду петербуржцев и украинцев и заключить, по крайней мере, мир с первыми или со вторыми». Политика его была, конечно, проста.
«Я просил украинцев открыто, наконец, высказать свою точку зрения петербуржцам, и успех был даже слишком велик. Грубости, высказанные украинскими представителями петербуржцам сегодня, были просто комичными и доказали, какая пропасть отделяет оба правительства, и что не наша вина, если мы не можем заключить с ними одного договора. Троцкий… был в столь подавленном состоянии, что вызывал сожаление. Совершенно бледный, с широко раскрытыми глазами, он нервно что-то рисовал на пропускной бумаге. Крупные капли пота текли с его лица. Он, по-видимому, глубоко ощущал унижение от оскорблений, наносимых ему его же согражданами в присутствии врагов».
Как известно, 8 февраля мир с украинцами был подписан и, кстати сказать, одна из побудительных причин подписать его заключалась, по словам гр. Чернина, в том, что «Троцкий (был) очень подавлен тем, что мы все же сегодня заключаем мир с Украиной».
Это обстоятельство укрепило Чернина в решении его заключить.
Известная история о «пломбированном вагоне», в котором были любезно доставлены Германией ее агенты — большевики, поучительна и имеет значение, в смысле отношения к тому, с чем ознакомится читатель из последующего изложения — как типический и яркий образчик приемов борьбы с нами иностранной и отечественной буржуазии.
Отсутствие понимания нас, злостный вымысел и клевета— вот несколько однообразный и утомительный фон, канва, не менявшаяся целых семь лет от истории о «пломбированном вагоне» в 1917 г. до эпизода с подложным «письмом Зиновьева», опубликованным английскими консерваторами накануне выборов в палату общин в 1924 г.
Эту поправку читатель отнюдь не должен упускать из вида и вводить ее даже в тех случаях, когда ремарки автора были ограничены и поверхностны.
Наряду с этим, здесь уместно отметить и следующее:
В хаосе стихийного разрушения старого порядка в Красной армии и вокруг армии стали первыми оседать кристаллы организующего начала социальной революции. С постепенным развитием революции, чем дальше, тем больше, крепла и росла Красная армия, неуклонно привлекая к себе внимание и любовь трудящихся Советского Союза.
А наряду с ними и в прямой к ним пропорциональности росли злоба и ненависть к армии революции среди врагов революционного Союза. Высокомерно пренебрежительное отношение к советским «сражателям» и «бандам» сменилось изумлением, а потом и интересом к этим бандам, по мере того, как, благодаря их работе, исчезали одна за другой многочисленные «раковые опухоли» интервенции, периодически появлявшиеся на окраинах бывшей российской империи.
Освещению этой любопытной метаморфозы и посвящены последующие строки.
Красная гвардия
Напомним общеизвестные исторические факты.
В то время, как в Брест-Литовске представитель Советской России, тов. Л. Д. Троцкий, вел переговоры о заключении мира, на западном фронте революции, германские части без всякого сопротивления занимали в начале 1918 г. территорию до Нарвы, Пскова, Полоцка и линии Днепра, а затем Украину и Крым, направляя передовые авангарды своих войск на Кавказ — к бакинской нефти и в Грузию.
На севере германские же штыки дивизии фон-дер-Гольца восстанавливают буржуазную власть в Финляндии; на юге румыны захватывают Бессарабию.
Южный фронт революции определился созданием, с одной стороны, донской Вандеи, обеспечивавшейся сначала германским оружием и материальной помощью ген. Краснову, а, с другой — организацией так называемой добровольческой армии, двумя кубанскими походами 1918 г. разорившей Кубань и вслед за тем тесно связавшейся с державами-союзницами, помощь которых только и сохранила эту армию от гибели в самом зародыше добровольческого движения.
В ночь с 25 на 26 мая вскрывается гнойный нарыв чехословацкого восстания на востоке и его выделения на запад образовывают вскоре третий-восточный фронт революции. Отряды чехословацкого корпуса упорными боями теснят наши силы к западу и в сравнительно короткий срок занимают важнейшие пункты в Поволжья: 8 июня — Самару, 5 июля — Уфу, 20 — Тюмень, 25 — Екатеринбург и другие пункты. 6 августа была захвачена Казань, при чем на участке от Хвалынска до Казани чехи и соединившиеся с ними отряды «народной армии» и дутовских казаков перебрасываются на правый берег Волги.
Наконец, 1 августа 1918 г. утром мудьюгские укрепленные позиции возле Архангельска были заняты десантом держав-союзниц, а 2 августа образовалось «верховное управление» северной области под председательством Н. В. Чайковского.
Этой «раковой опухолью» на живом теле страны была плотно и надолго закрыта последняя отдушина на северном фронте, и советская республика восставших рабочих и крестьян оказалась зажатой, в крепкие тиски, без нефти и угля, сибирского и украинского хлеба, без захваченного в Казани чехами золотого запаса, на небольшом пятачке центральной России, окруженном по всей дуге горизонта огненным морем ожесточенной гражданской войны и обильно минированном внутри фугасами предательства и измены.
И русские актеры и статисты и иностранные режиссеры отечественной контр-революции убежденно верили в быстрое падение Советской власти, и последние за спиною первых уже делили шкуру не убитого русского медведя, устанавливая сферы и зоны своего влияния в «колонии», занимающей 1/6 часть земной поверхности.
«Роль, которую сыграл первоначально 30–40 тысячный чехословацкий корпус в чисто военном стратегическом отношении, — пишет Деникин — служит наглядным показателем полной беспомощности Советского правительства весной и летом 1918 г. и той легкости, с которой возможно было свержение его при условии надлежащего использования противобольшевицких сил»[15].
И в данном случае Деникин совершенно прав. Силы чехов были ничтожно малы и к тому же разбросаны на необозримой территории, в которой они просто тонули. Вот как определяли свои силы они сами.
«Открытие военных действий против большевиков началось в Ново-Николаевске и Мариинске. В это время положение на. Сибирской дороге было таково: один эшелон находился на ст. Иркутск, два на ст. Иннокентьевская, один — в Нижнеудинске, один — в Канске, два — в Мариинске, два — в Ново-Николаевске, один— на ст. Чулымская, один — в Кургане и четыре — в. Челябинске».
Выступление кап. Гайда произошло в ночь на 26 мая. Какие же силы были у него в распоряжении и сколько оружия?
«В группе кап. Гайда в районе между Ново-Николаевском и Красноярском были эшелоны: шт. — кап. Кауделька — 678 людей, 250 винтовок, 3 пулемета, 4 ружья Шоша; шт. — кап. Кульвашера — 800 людей, 360 винтовок. 2 пулемета, 3 ружья Шоша и по 150 патронов на винтовку; кап. Кадлеца — 440 людей, 109 винтовок, 2 пулемета, 8000 патронов, 1049 ручных гранат; эшелон кап. Воронова с артиллерийским имуществом без орудий, с 47 винтовками, 2 пулеметами, 6000 патронов и 2 гранатами — людей 490 и, наконец, эшелон шт. — кап. Чеховского в Чулымской — 850 людей, 160 винтовок, 1 кольт, 8 ружей Шоша, 200 гранат и около 20.000 патронов. Итак 3.258 людей и 926 винтовок»[16].
И, если, тем не менее, эти ничтожные отряды создали нам громадные затруднения, то это проистекало от того, что военная подготовка Республики была в зачаточном состоянии.
Однако, белые представляли ее себе не совсем такой, какой она была на самом деле.
Вот какое описание первых отрядов Красной армии находим мы в Беллоне:
«Армия (красная) состояла из разноязычной „братвы“, из „идейных“ русских, из пленных неидейных немцев и мадьяр, немногих латышей и еще менее поляков, хотя были и такие; и, как всегда, среди ее комиссаров большинство были евреи.
Большевики отступали (перед чехословаками) быстро; к эвакуируемым из Омска советским транспортам присоединились еще красноярские, барнаульские и иркутские; за Байкалом, в первых числах августа (1918 г.) собралось свыше 500 паровозов, 16.000 вагонов и около 20.000 бойцов.
Красные увезли с собою все, что только удалось нагрузить и что только в силах были поднять поезда. В тысячах вагонов, которые были переброшены за Байкал, были и боевые припасы, и продовольствие, и архивы, и вещи, приобретенные грабежом, и — что более всего затрудняло и обременяло войска — семьи идейных защитников большевизма, которым, в случае их захвата белыми, грозила если не смерть, то крайне бедственное положение.
Думаю, что не преувеличу, если скажу, что в этой движущейся массе железнодорожного транспорта и людей, которых чехословацкие донесения называли „красной армией, оперирующей за Байкалом“, было не более, чем по одному штыку на вагон.
И, однако же, эти столь не совершенные формирования, которые трудно даже назвать войском, поняли, как только остановились за Байкалом и несколько отдохнули, что приходит их последний час, что надо напрячь все усилия, чтобы жить, иначе гибель их будет неизбежна. В результате „Забайкальский революционный совет“, напрягши свои силы, в течение 3 недель задерживал триумфальный поход чехов»[17].
По общепринятой концепции совершавшихся на их глазах событий, белые особое значение придавали участию немцев. Наиболее темпераментных из наших врагов раздражало упорство большевиков, в то время, как на западе союзники явно доканчивали германцев.
«Кровавая армия германо-большевиков, с основной примесью немцев, мадьяр, латышей, эстов, финнов и даже китайцев, управляемая немцами-офицерами, продавшими свою родину предателям и изменникам, еще занимает большую часть России»[18],—нетерпеливо восклицает в конце ноября 1918 г. адм. Колчак.
И он не мог думать иначе, ибо такова была точка зрения, свойственная не одному Колчаку.
«В Сибири, где я мог наблюдать за развитием Красной армии — пишет упоминаемый выше Г. К. Гинс — оно происходило крайне неудачно, и, если бы не военнопленные и не латыши, которые в Омске составляли видный элемент в советских учреждениях, то красный гарнизон был бы совсем бессилен. Подслушивавшие в день чешского выступления телефонные разговоры слышали язык немецкий и латышский.
Но военнопленных, склонных работать с большевиками, было не так уж много, хотя в это время для привлечения их и издавалась большевистская газета на немецком языке „Wahrheit“ — „Правда“, разъяснявшая смысл переворота в России, как начало мировой революции.
Русские же красноармейцы были до того распущены, что спали на часах возле складов оружия, и у них из-под носа вывозили пулеметы и ружья»[19].
Автор не замечает, как он сам себе противоречит: с одной стороны, «если бы не военнопленные и не латыши, красный гарнизон был бы совсем бессилен» (!), а с другой, «военнопленных, склонных работать с большевиками, было не так уж много»… Неверно, конечно, ни то, ни другое утверждение. Истина заключается в том, что вакханалия империалистской бойни поставила угнетенные классы всех национальностей перед необходимостью так или иначе искать выхода из четырехлетнего кошмара. Пролетарская революция давала этот выход, вот почему в рядах красной гвардии и в первых отрядах Красной армии были и немцы, и чехи, и мадьяры, и латыши, и поляки, и евреи, и эсты, и финны, и прежде всего русские, на которых ужасы войны отразились больше всего. Но упоминать о последних было политически невыгодно, более того — их участие надо было старательно затушевывать, что белые и делали в мере своих сил и возможностей.
«Проницательные» стратеги из газетных обозревателей видели несомненные свидетельства германского руководства операциями красных. Вот, например, на что считал необходимым обратить внимание «Вольный Дон».
«При первом же взгляде на схему расположения большевистских войск у границ Донской области невольно возникает мысль: великолепные стратеги эти большевики!
Старая добрая система уничтожения связи между соседями, охвата и обхода флангов и, наконец, полного окружения так и просится в глаза в этой схеме.
И подумать только, что еще недавно предводители большевиков были не более как ротными командирами, а некоторые и просто кашеварами, а вот подите же, откуда что берется?
Всмотритесь в эту схему и вы увидите, что Дон: отрезан уже от Украины, а пройдет еще неделя, другая— он будет отрезан от Кубани и Терека, и все выходы из области будут закрыты»…
«Но чему приписать такую разительную перемену в недавних ротных и взводных командирах и кашеварах?» — восклицает автор. «Единственная причина — в том, что ими руководят немцы, у которых… „забурлила в жилах кровь их гениальных предков — Фридриха Великого и Мольтке“»[20].
Увы, «единственная» причина этой перемены заключалась совсем в другом. Стихийный, самопроизвольный порыв широких рабочих и солдатских масс, их несокрушимая воля к борьбе и к победе, их творческая инициатива, проявлявшаяся как в крупном, так и в мелочах и, прежде всего, в организации и первых действиях красной гвардии — вот что составляло в конце концов и первую и последнюю причину успеха красных.
На южном фронте, как наиболее активном, Деникин подметил это достаточно удачно, столкнувшись в первом кубанском походе с отрядами красной гвардии.
«Повсюду в области, в каждом поселке, в каждой станице собиралась красная гвардия из иногородних (к ним примыкала часть казаков, фронтовиков), еще плохо подчинявшаяся армавирскому центру[21], но следовавшая точно его политике.
Объединяясь временами в волостные, районные, „армейские“ организации, эта вооруженная сила, представлявшая недисциплинированные, хорошо вооруженные, буйные банды, будучи единственной в крае, приступила к выполнению своих местных задач: насаждению советской власти, земельному переделу, „изъятию хлебных излишков“ и т. д.»[22].
Первые столкновения имели своеобразный, именно этому только периоду гражданской войны свойственный характер. Деникин дает описание одного из таких типичных столкновений в начале марта 1918 г., когда добровольцы, перейдя р. Лабу, «сразу же попали в сплошное большевистское окружение».
«Каждый хутор, каждая роща, отдельные строения ощетинились сотнями ружей и встречали наступающие части огнем. Марковцы, партизаны, юнкера шли по расходящимся направлениям, выбивая противника, появлявшегося неожиданно, быстро ускользавшего, неуловимого.
Каждая уклонившаяся в сторону команда или отбившаяся повозка встречала засаду и… пропадала. Занятые с бою хутора оказывались пустынными: все живое население их куда-то исчезало, уводя скот, унося более ценный скарб и оставляя на произвол судьбы свои дома и пожитки.
Скоро широкая долина реки, насколько видно было глазу, озарилась огнем пожаров: палили рвавшиеся гранаты, мстительная рука казака и добровольца или просто попавшая случайно среди брошенных хат непотушенная головня»[23].
Воспоминания другого участника того же похода добровольцев на Кубань дают представление о том, как дрались по ту сторону южно-русской Вандеи едва сколоченные полупартизанские, полудобровольные отряды красных.
О пропаганде в борьбе против большей частью офицерских рот — основного ядра добровольческой армии, конечно, не могло быть речи. Лишь силой оружия, стойкостью и упорством борющихся сторон можно было решить, за кем останется перевес и победа.
Единоборство имело место, как известно, у Екатеринодара, где и был убит Корнилов. Добровольцы охватили город кольцом, оставив красным лишь узкий проход. И вот на пятый день «беспрерывного гула, треска, взрывов», 31 марта «потери добровольцев стали громадны. Обоз раненых удвоился. Под Екатеринодаром легли тысячи. Мобилизованные казаки сражаются плохо, нехотя. А сопротивление большевиков… превосходит всякие ожидания. Сделанные ими укрепления— сильны. Их артиллерия засыпает тяжелыми снарядами.
Они бьются за каждый шаг, отвечая на атаки контратаками»[24].
Что же представляли из себя в освещении белых отряды Красной гвардии? Как воспринимали они своеобразные особенности армии революции?
«Жизнь Красной армии — пишет, например, Деникин, — в тот переходный период протекала чрезвычайно разнообразно. Были, однако, общие черты, свойственные частям всех фронтов.
Формировались части по распоряжению штабов и советов, но чаще по частной инициативе. Принимали название по местности формирования, иногда по фантазии организатора: „Черная Хмара“, „Гроза буржуазии“, „Пятый неустрашимый“ и т. д.
Отдельные отряды совершенно произвольной численности жили полусамостоятельной жизнью, входя в состав „колонн“, дивизий, армий. Жили на местные средства — реквизицией и грабежом, редко имея связь с довольствующими учреждениями. Умирали люди в них массами — от постоянных боев и еще более— в результате потрясающего неустройства санитарной части.
Основное ядро полков, отрядов составляли обыкновенно „коммунистическая ячейка“, матросы и деклассированные элементы — старые солдаты, по тем или другим причинам не вернувшиеся домой и обратившие военную службу в ремесло. Из последних выбиралось обыкновенно ротное начальство — несведующее в военном деле, но восполнявшее до некоторой степени отсутствие военного образования длительным военным опытом и зачастую отменным знанием психологии своих подчиненных.
Охотно выбирали в командиры и старых офицеров, отношение к которым значительно переменилось в сравнении с первым периодом революции. Иногда назначали их насильно, против воли, так как власть приносила тогда больше терний, чем роз. Должно быть сроднило общее несчастие и одинаковый гнет со стороны коммунистов. Главную массу по-прежнему составляло крестьянство, — инертное и не воинственное.
Наконец, огромную роль в утверждении коммунистической власти в особенности в начале, играли отряды наемников — латышей, китайцев, пленных негров и немцев…
Эти отряды составляли личную охрану советских самодержцев, комплектовали кадры палачей в че-ка и в армии, участвовали во всевозможных карательных экспедициях, усмиряли крестьянские восстания, истребляли интеллигенцию и „белых“, подогревали с тыла пулеметами дух красных воинов и расправлялись с непокорными честолюбцами, появлявшимися время от времени среди красного командования»[25].
Деникин писал воспоминания в Лондоне и свою книгу (Т. III) выпустил в свет в 1924 г. Но любопытно, что почти одинаковые выражения мы встречаем в газете «Военные Ведомости», — выражения, напечатанные в 1918 г. в далеком Ново-Николаевске.
«В организации советских войск замечена тенденция перейти к порядковой нумерации полков. Возможно, что одновременно с цифровым наименованием будут сохранены и прежние названия.
Эти прежние названия не лишены известной колоритности. Имеются полки и отряды, имени, например, Карла Маркса, Стеньки Разина, Емельяна Пугачева, В. Ленина, Троцкого, Урицкого и др.; есть полки и отряды „железные“, „беспощадные“, „горных орлов“, „мстителей“, „красных гусар“ и проч. и проч. Есть отряды, составленные исключительно из добровольцев, они везде немногочисленны и в боях не участвуют, это — или инженерные части или кадры пулеметной команды.
Но в большинстве состав частей самый разнообразный, поистине интернациональный. Ha-ряду с немецкими и австрийскими военнопленными встречаются финны, китайцы, поляки, киргизы, восточные народности, евреи и проч., последние исключительно на должности комиссаров.
В первом казанском полку добровольцев один процент, русских 10 %, татар 7 %, остальные чуваши. Замечательно, что, попавши в плен, все они единогласно утверждают, что попали в Кр. армию за отсутствием каких-либо работ, будучи привлечены высокими окладами.
С окладами тоже не все обстоит благополучно. Ранее попадались красноармейские требования по 20–30 руб. за ночь работы, теперь иногда требуется от 20 до 50 руб. за бой. Пока рекорд остался за сев. — уральским фронтом, где однажды было затребовано по 20 руб. за час боя»[26].
Газета правильно подчеркивает «интернациональность» угнетенных классов, из представителей которых комплектовалась Кр. армия. Наша революция не имела бы присущего ей международного характера, а гражданская война — международно-революционной перспективы, если бы этого не было. Но вот насчет «окладов»… дело было не так: пылкая фантазия автора статьи далеко ушла от действительности.
Для полноты картины следует, пожалуй, упомянуть, в каком виде рисовались отряды Красной гвардии нашим противникам на северном фронте. Как и подобает провинции гражданской войны, краски там более сгущены, грубее, канва тоже примитивно проста. Четыре-пять газет северной области наполнялись сообщениями в роде следующего:
«Всех мобилизованных большевики — речь идет о селецком фронте — гонят в бои, а в случае нежелания идти вперед или отступления расстреливают на месте. Это гнусное дело исполняют наемные латыши и человеко-подобные звери в матросской форме.
Мобилизованные представляют собою скорее человеческие тени, чем людей. По рассказам пленных, им выдается в сутки 1/8 ф. хлеба и 1/2 селедки; теплого обмундирования нет. Большинство мобилизованных старается переходить на нашу сторону, но удается это не многим, так как пули наемников настигают несчастного в дороге.
Пленных надо разделить на две категории — мобилизованных местных крестьян и красноармейцев — и отличить их очень легко. У последних хотя всегда рваное обмундирование, но зато на руках золотые кольца, перстни и браслеты, а в карманах по несколько тысяч денег, награбленных у населения.
Одним из наших отрядов был отбит у красноармейцев обоз, в котором оказалось отнятое у населения имущество: женские платья, салфетки, простыни и проч., а также церковная утварь и священническое облачение.
Бандой красноармейцев было временно занято одно село. Красноармейцы — правильнее бандиты — в местной приходской церкви устроили пир, во время которого был разбит и обобран престол и иконостас. Все ценное разграбили. На время пира для безопасности церковь была оцеплена бандитами… (Арбюро)»[27].
Для характеристики «провинциализма» северного фронта можно упомянуть описание в «официальном сообщении с северного фронта» одной «атаки большевиков на р. Двине».
Сообщение свидетельствует:
«Интересно отметить, что у одного из убитых большевиков найден приказ от самого Ленина о том, что атака должна быть произведена, и наши позиции заняты во что бы то ни стало». Тем не менее «большевики вынуждены были отступить»…[28].
Ленин сыграл громадную роль в момент организации Красной армии, его влияние и участие в руководстве стратегическими операциями армии было тоже не менее велико и заслуживает тщательного изучения и специальной монографии; но, само собою разумеется, ему было не до того, чтобы отдавать «приказы» по поводу отдельных тактического значения операций в трущобах Сев. Двины. Тем характернее и интереснее это «сообщение» белого корреспондента.
Красная армия в 1918 г.
Широкие рабочие и крестьянские массы, частью еще не снявшие серых шинелей старой армии, представители так называемой власти на местах, коммунистическая партия, советское правительство — напрягали все свои силы, чтобы дать отпор контр-революции, которая медведем лезла со всех границ советской России на стальную щетину революционных штыков.
Кому пришлось в той или иной форме, на том или ином поприще военной работы принять тогда участие в этой коллективной работе, тот никогда не забудет особого внутреннего очарования этой титанической борьбы!
Теперь, в исторической перспективе, видно, что очень скоро затраченные усилия стали получать достаточные результаты. На разных фронтах эти результаты не совпадали по времени. Можно сказать, что впереди шел восточный фронт, за ним южный, наиболее отставшим фронтом был северный: вышеприведенная характеристика Красной армии в декабре 1918 г. на северном фронте оказалась бы совершенно неверной в приложении к отрядам революционного фронта, действовавшим на юге. Здесь эволюция совершалась много быстрее. Деникин относит ее начало уже к весне 1918 г.:
«К весне 1918 г.[29] обнаружилась окончательно полная несостоятельность красной гвардии. 5 Съезд Советов восстановил всеобщую воинскую повинность. На основаниях, указанных Съездом, началась организация „рабоче-крестьянской“ Красной армии.
Строилась она на принципах старых, отметенных революцией и большевиками в первый период их властвования, в том числе на нормальной организации, единовластии и дисциплине.
Введено было „всеобщее обязательное обучение военному искусству“, основаны инструкторские школы для подготовки командного состава, взят на учет старый офицерский состав, привлечены поголовно к службе офицеры генерального штаба и т. д.
Советская власть считала себя уже достаточно сильной, чтобы влить без опасения в ряды своей армии десятки тысяч „специалистов“, заведомо чуждых или враждебных господствующей партии…
Организация армии шла с великим трудом и большими препятствиями: инерция несения государственной повинности была прервана, прежний двигатель борьбы— иноземное нашествие — сильно поблек и к тому же вытравлялся большевиками из народного сознания, новый — буржуазная контрреволюция — не был воспринят в должной мере; других стимулов не было; в качестве побудительного фактора оставался лишь страх и принуждение…
Первый призыв военнообязанных был объявлен советским декретом во второй половине июля. Пять, призывных возрастов (21—25-летний) дали до 800 тысяч солдат. Число это испытывало огромные колебания, по пути от уездных приемников до фронта. Тем не менее к 1 ноября советская власть насчитывала на территории России до полумиллиона штыков и сабель.
С Красной армией, в собственном смысле слова, мы встретимся только поздней осенью. Летом шла лишь подготовка и некоторые преобразования. Армия оставалась смешанного типа — частью из добровольцев, частью из людей, мобилизованных на местах — насильственно, беспорядочно, властью местных советов или частных войсковых начальников.
Центральное управление употребляло большие усилия, чтобы собрать воедино множество возникших самостоятельно отрядов и придать им организацию полков, дивизий, армий; чтобы взять в свои руки волю „контрреволюционных начальников“, путем установления за ними неусыпного наблюдения политических комиссаров, и вместе с тем заставить распущенную солдатскую массу повиноваться этим начальникам.
Выборное начало было отменено и если на практике еще применялось, то только в отношении должностей не выше ротного командира. Уже в июне к нам попал большевистский приказ, в силу которого упразднялись войсковые комитеты; взамен их в частях не выше полка допускались „комиссии“ с контрольно-хозяйственными функциями. При этом приказ предупреждал, что всякое вмешательство этих комиссий в действия командного состава будет рассматриваться, как контрреволюционное выступление, и виновные будут расстреливаться.
В области репрессий были восстановлены все прежние виды наказаний до смертной казни включительно.
Я не буду останавливаться на других военных мероприятиях советской власти, в силу разнообразных причин, никогда не достигших преображения Красной армии в действительно серьезную национальную силу.
Интересно отметить лишь тот путь, которым пошли советы — путь решительной и полной реставрации во всем — в строе, в службе и быте войск. Это явление было естественным по той простой причине, что Красная армия строилась исключительно умом и опытом „старых царских генералов“.
Участие в этой работе комиссаров Троцкого и Подвойского, товарищей Аралова, Антонова, Сталина и многих других было вначале чисто фиктивным. Они играли лишь роль надзирателей над работами арестантской артели и вместе с тем учились исподволь у своих „арестантов“ их сложному и новому для себя искусству; одни оставались неучами, другие преуспевали — по крайней мере в такой степени, чтобы отличить меру явно целесообразную от грубой провокации.
Одни дали разум, другие внесли волю».
Чтобы выделить в этой цитате крупицы истины из большой кучи исторического хлама нужно стать тоже в некотором роде на «путь решительной и полной реставрации» истории минувших событий. Ограничимся несколькими беглыми замечаниями. Суть дела прежде всего не в «несостоятельности» красной гвардии, «обнаружившейся» весной 1918 г., ибо в возникновении и развитии стихийных движений этот вопрос имеет меньше всего значения, а борьба отрядов красной гвардии с белыми велась в начальный период повсеместно и имела стихийный характер. В действительности же переход к формированию организованной Красной армии с централизованным управлением обусловливался и был вызван определившейся весной 1918 г. организацией и централизацией дотоле разрозненных контрреволюционных сил.
Далее, «старые, отметенные революцией и большевиками» принципы, на которых, если ограничиваться внешностью, будто бы строилась армия, на деле были проникнуты идеями революции и согреты совершенно иными чувствами и настроениями. Так, мы настаивали на развитии и внедрении в красноармейские массы тех же, казалось бы, внешних форм военной дисциплины; однако, командно-политический состав неизменно подчеркивал, что наша дисциплина основана не на слепом страхе перед начальством, а на авторитете его и добросовестно-осмысленном отношении к делу подчиненного. Отклонения и уклоны были на первых порах неизбежны и понятны, но дело было, конечно, не в них.
Наконец, никто никогда не стремился создать из Красной армии «серьезную национальную силу». В строительстве красной вооруженной силы последовательно и неизменно проводился классовый принцип, что соответственным образом отражалось «в строе, в службе и быте войск». Только слепой мог не видеть этой основной тенденции. Но, что эта классовая армия защитила «национальные» интересы бывшей России много лучше, чем сумела это сделать национальная армия старого режима в отношении царской России, — так это деталь, которую Деникин не замечает даже в 1924 г.!
В последующих строках Деникин описывает[30], как преломлялись в жизни Красной армии разум и воля руководителей.
«Летом 18 года сводки штаба добровольческой армии устанавливали „резко бросающуюся в глаза черту Красной армии: борьбу между начальниками, старавшимися установить порядок и, подчиненными — пассивно, иногда активно сопротивлявшимися этому…
Приказы и телеграммы полны жалоб, указаний, увещаний, угроз. Наиболее распространены в армии неисполнение приказаний, небрежное несение службы, самовольное оставление фронта, насилия, грабежи, пьянство“. Обучение отсутствовало почти вовсе.
Жизнь в войсках принимала такой тяжелый и сумбурный характер, что под влиянием более разумного элемента некоторые части сами выносили постановления о применении в них суровых мер наказания, включительно до розог и смертной казни.
Красная армия в переходный период жила еще преемственно традициями „революционной армии“ 17 года, и потому боевая годность ее была весьма относительной. Но она шла массами.
Стихийная тяга к земле, к дому, просто к мирной жизни вызывала дезертирство в небывалых размерах, особенно летом, обращая красные части в проходные этапы, через которые переливала человеческая волна.
Ушедших заменяли новые люди — иногда являвшиеся добровольно, часто взятые насильно. И они шли опять массами, подгоняемые пулеметами „карательных отрядов“, побуждаемые страхом столько же, сколько и злобой, подогреваемые надеждой на скорое окончание безумной кровавой борьбы…
За армией двигался громадный обоз с добром красноармейцев — своим и награбленным, с женщинами, которые их ссорили и развращали, с детьми, которые их связывали».
И тем не менее, как свидетельствует ген. А. С. Лукомский[31]:
«К осени 1918 г. стало замечаться среди большевистских войск проявление большей дисциплины, поддерживаемой самыми жестокими мерами. Большевистские части научились драться с большим упорством и стали проявлять большую наступательную энергию».
Ген. Лукомский объясняет это явление свойствами добровольческой армии.
«В значительной степени этому способствовал страх попасть в плен, так как, несмотря на все меры, принимаемые высшим начальством, с пленными наши войска расправлялись с большой жестокостью».
Это обстоятельство играло, конечно, свою роль; однако, дело было в другом. Деникин объясняет весь процесс с большим приближением к истине:
В первых числах июля месяца 1918 г. добровольческая армия начала так называемый второй кубанский поход. Операции двадцатитысячной армии развивались одновременно от Кущевки до Армавира (220 верст), от Динской до Ставрополя (220 верст). Добровольцы имели перед собой следующие организованные группы северо-кавказских красных войск:
1. Армию Сорокина, около 30 тысяч;
2. Екатеринодарскую группу, 7—10 тысяч, включая сюда тихорецкую группу Калнина, 2–3 тысячи, совершенно деморализованных и истрепанных боями с белогвардейцами;
3. «Кавказскую» группу, в 3–4 тыс. челов.;
4. Ставропольскую группу в 6–8 тыс.
Части Красной армии, численно ослабленные, сильно деморализованные, теснимые качественно превосходными силами добровольцев, оборонялись и стремились обеспечить себе возможность уйти за Кубань.
Как свидетельствует Деникин, эта оборона красных войск велась чрезвычайно искусно и активно. Так, неожиданным ударом 15 июля наши войска заняли ст. Кореновскую, частью уничтожили, частью взяли в плен занимавший станицу белый гарнизон; красное командование намеревалось пробиться через Кореновскую на Усть- Лабу, и далее на Кубань.
«Легкость овладения Кореновской, — пишет Деникин[32],— и создавшаяся благоприятная обстановка побудили его (красное командование) использовать свое положение и попытаться разбить добровольческую армию. Во всяком случае, весь план свидетельствует о большой смелости и искусстве. Не знаю чьих — Сорокина или штаба. Но если вообще идейное руководство в стратегии и тактике за время северо-кавказской войны принадлежало самому Сорокину, то в лице фельдшера-самородка советская Россия потеряла крупного военачальника».
Добровольцы атаковали Кореновскую, но… «войска Сорокина оказались в значительно превосходных силах и отменного боевого качества. Артиллерия его выпускала огромное количество снарядов.
Дивизии наши понесли тяжелые потери, были смяты и к вечеру отошли, преследуемые противником».
Тем не менее, начало второго кубанского похода характеризовалось успехом добровольцев. После понесенных поражений северо-кавказская Красная армия до двадцатых чисел августа переживала глубокий кризис.
«С этой же поры, — пишет Деникин[33], — на фронте 1-й конной, 1 кубанской, 3-й дивизии начались упорнейшие, жестокие бои, понемногу рассеивавшие гипноз рассказов о „разложении“ большевистской армии и ставившие нас вновь лицом к лицу с большими и серьезными силами противника».
Мимоходом он роняет любопытную ремарку, свидетельствующую о том, как мало понимания было у белых генералов того, свидетелями чего они были:
«По ту сторону фронта происходили какие-то непонятные для нас психологические процессы, проявлявшиеся в военных операциях перемежающимися вспышками высокого подъема и беспричинной паники».
Немного дальше Деникин делает не безынтересную попытку охарактеризовать непонятные для белых «психологические процессы» Инициатива оздоровления, как это видно, шла снизу.
«В „Окопной правде“, органе красно-армейских депутатов „доно-кубанского фронта“, — отмечает Деникин—5 сентября 18 года появилось откровенное признание[34]: „в нашей армии нет дисциплины, организованности… ее разъедают примазавшиеся преступные элементы, которым чужды интересы революции“. Приходится констатировать недоверие бойцов к командному составу, так и командного состава к главкому (Сорокину), что ведет в конце к полному развалу всей революционной армии…
Состоявшийся в сентября в Пятигорске съезд фронтовых делегатов определил конкретно причины поражений, потребовав устранения их суровыми мерами[35]:
1) неподчинение войсковых частей высшему командному составу, „благодаря преступности отдельных лиц командного состава и недисциплинированности бойцов“, трусости и паническому настроению „многих“;
2) „грабежи, насилия, реквизиции“, словом, „целый ряд насилий над мирным населением“;
3) „обессиление армии беженским движением, вносящим панику при первом же выстреле“…
О деморализации красных свидетельствовал и неизбежный спутник ее — дезертирство: не только казаки, бывшие в составе большевистских войск, но и красноармейцы сотнями стали переходить на нашу сторону».
Особенно большие нарекания были на командный состав.
О нем говорили много и съезд, и резолюции частей, и приказы красного командования. Деникин с внутренним злорадством цитирует некоторые из них: «Товарищи — говорит, по его словам, одна из резолюций — которые совершенно не компетентны в военных стратегических вопросах, преступно принимают на себя обязанности, которых они выполнить не могут»… «Скверно то — писал Сорокин в приказе № 5 в августе 18 года, что командиры, начиная с взводных, убегают от бойцов в трудные минуты… Лучшие из них с бойцами… а другие в то время по городу с бабами раскатывают пьяные… Самые лучшие боевые планы рушатся из-за того, что приказания не во время или вовсе не исполняются»…
Состояние наших частей действительно требовало энергичных мер по оздоровлению, и оно началось с верхушки: само командование армии из единоличного было реорганизовано в коллегиальное — командующего и двух комиссаров. Другие стороны процесса оздоровления очень выпукло обрисованы Деникиным:
«В течение августа состояние многих частей кавказской Красной армии было еще плачевно; но уже к началу сентября процесс распада красных войск приостановился. Хотя красное командование по прежнему проявляло отступательные тенденции, но они встречали не раз неожиданный отпор в самой солдатской массе, несколько отсеянной, благодаря уходу или бегству многих пришлых частей — на север, к Царицыну.
Одна из наших сводок отмечала такой необыкновенный факт: „1-я Лабинская бригада, насильно выбрав командиром всячески от этого уклонявшегося Ярового, принудила его (вопреки директиве высшего командования) под угрозой расстрела вести ее в бой. Наступление бригады кончилось разгромом ее под Упорной“.
В своих постановлениях войсковые части… начали предъявлять требования к своему командованию прекратить отступление, реорганизовать фронт и затем наступать только вперед, вперед на врага, вперед к своим женщинам, женам и детям, которые гибнут под гнетом разбоя и взывают к нам о помощи»… (воззвание «президиума Лабинской бригады»). «В полку получилось волнение — воспроизводит автор донесение „военно-полевого совета 1-го кубанского в. р. кавалерийского полка“ — о том, что получились сведения, что Лабинская горит, семьи насилуются, что разгорается усиленная провокация, как будто командный состав ведет к разрухе».
«Наша разведка — меланхолически отмечает Деникин— уяснила себе положение в стане противника с большим запозданием и в сентябре пришла к пессимистическому выводу: северо-кавказская Красная армия начинает понемногу выходить из кризиса не ослабленной, а, наоборот, усилившейся. Она желает решить боевые вопросы, составляющие основу дальнейшего существования кубанской республики; победу она видит в занятии крупных центров края, в разгроме добровольческой армии»…
Право трудно охарактеризовать лучше, чем сделала это добровольческая разведка, как стремилась Красная армия ознаменовать на северном Кавказе первую годовщину Октябрьской революции.
Во втором кубанском походе, закончившемся 7 ноября ставропольским сражением, добровольческая армия второй раз (после первого кубанского похода) потеряла свои основные части[36].
«2-ю, 3-ю дивизии, некоторые пластунские батальоны пришлось вывести на длительный отдых для формирования и пополнения. В добровольческих полках, проведших через свои ряды по многу тысяч людей, оставались на лицо 100–150 штыков».
С таким непреоделимым упорством сопротивлялись белогвардейцам рабочие и крестьяне северного Кавказа, едва сколоченные в лишенные руководства партизанские отряды, зачастую действовавшие на свой страх и риск. Какие потери должны были они понести?..
Здесь уместно будет отметить, что силы северо-кавказских красных войск не поддавались точному учету. Как свидетельствует Деникин, «их не знали точно ни мы, ни „всероссийский главный штаб“. (большевистские боевые расписания нам сообщали и из Москвы), ни даже штаб Калнина[37]. Постоянно появлялись какие-то новые части, наименования которых через неделю исчезали бесследно; создавались крупные крестьянские ополчения, которые после неуспеха или занятия добровольцами района их формирования рассасывались незаметно по своим селам».
Усиление боеспособности Красной армии не замедлило сказаться осенью и на других фронтах. Параллельная работа шла, конечно, и в противоположном стане.
На восточном фронте 18 ноября имела место передача верховной власти адм. Колчаку, коренная реорганизация всего аппарата управления была связана с обновлением военного аппарата, методов борьбы с красными и выяснением их слабых и сильных сторон. В газ. «Военные Ведомости» около этого времени была помещена любопытная статья под заглавием: «В чем сила и слабость Красной армии».
«Ни для кого не секрет — писала газета[38] — что за последние два месяца Красная армия усилилась и количественно и качественно.
Количественно — потому, что знаменитое „рабоче- крестьянское правительство“ решилось, наконец, мобилизовать крестьянскую молодежь, чего раньше не делалось.
Качественно же — благодаря целому ряду остроумных мероприятий совнаркома.
В первую очередь можно поставить крайне интенсивную агитационную деятельность. На агитацию расходуются миллионы рублей. Армия и вся прифронтовая полоса наводнена хорошо подготовленными агитаторами, забрасывается литературой. Работа эта ведется попросту, без затей, основывается исключительно на темноте масс».
«В одной из брошюр для крестьян, разбрасываемых по Алатырскому уезду Симбирской губернии, например, говорилось, что в соседних уездах не только восстановлена частная собственность на землю, но даже введено и действует уже крепостное право. По Нижегородской губ. распространялись листовки с сообщениями о том, что на уфимском госуд. совещании решено объявить Михаила Александровича императором и т. д. и т. д.»
«Подобная агитация на крестьян производит довольно сильное впечатление. Большевики вообще умеют спекулировать на нашем невежестве».
Нет, дело было не только в белом «невежестве», а в их неуменьи и неспособности усвоить приемы ведения гражданской войны. Подробнее об этом мы будем говорить в главе «Политработа, как фактор боевых успехов Красной армии». Здесь же следует подчеркнуть, что агитация красных была так успешна еще и потому, что, при всем ее тогда несовершенстве, она помогала крестьянам уяснять, что на белых штыках сидели помещики. Затушевать же этот факт белые были не в силах к каким бы приемам агитации они ни прибегали.
«Вторым, не менее важным шагом в деле усиления боеспособности Красной армии — читаем мы дальше— необходимо считать мобилизацию партийных работников-коммунистов. Едва только начнет разлагаться какой-либо „сознательный“ полк, — как в него начинают вливать новые силы — сотни коммунистов. Последние довольно быстро меняют настроение солдатских масс.
Затем установление единства командования и, наконец, поднятие дисциплины. Последняя мера проведена при помощи немцев и мадьяр. В настоящее время Красная армия представляет из себя сколок с германской армии 1914–1915 г. г.
Наступают красные по немецкой системе, густыми цепями, при чем первые две-три цепи составляют мобилизованные, за ними идут солдаты-коммунисты и мадьяры с латышами. На последних лежит обязанность воодушевлять трусливых пулеметами.
Этот интернациональный характер армии нашего противника — его главная сила. Но в этом же и причина грядущей гибели большевизма. Стоит только уйти мадьярам и немцам — кто останется в Красной- армии».
Однако, пока «мадьяры и немцы» были еще тут — белым приходилось плохо.
В газете «Русский армия» тогдашний начальник академии генерального штаба у Колчака ген. Андогский в очередном своем обзоре от 14 декабря дал такую оценку военных операций красных частей за время с 15 ноября по 15 декабря 1918 г.
«Суммируя сведения, касающиеся боевых действий на всех участках нашего громадного стратегического фронта за последний месяц, — мы видим, что большевики сосредоточили настойчивые усилия для того, чтобы:
а) овладеть районом Оренбург — Уральск — Илецк с целью соединения европейской, и туркестанской большевистских территорий;
б) овладеть районом Уфы с целью прорвать стратегический фронт, изолировать оренбургский район от помощи с севера и обрушиться на него, уже с большими шансами на успех.
Операция задумана была большевиками широко. Осуществление ее проводилось с громадной энергией… противник в полной мере захватил инициативу действий, господствует над волей верховного командования, заставляя нас лишь парировать заносимые над нами удары. Казалось, что воля наша скована, что свобода действий совершенно потеряна, что торжество противника близко»[39].
В дальнейших строках ген. Андогский старается доказать, что «планы большевиков не осуществились». На этом нет интереса останавливаться, тем более, что о стратегической проницательности А. И. Андогского нам еще придется говорить.
Тысяча девятьсот восемнадцатый год, первый год революции, заканчивался под знаком несомненных успехов Красной армии.
Борьба еще продолжалась. Белая сторона в окончательной победе была уверена. Но и Красная армия давала доказательства все более и более быстрого роста, большей организованности и сплоченности, большей стойкости и массового упорства в операциях. Сочувствие населения явно склонялось на сторону большевиков.
Белые не могли не замечать этого и пытались найти, правда задним числом — в 1924 г., объяснение столь рокового для них явления. Увы! оно так и осталось ими непонятым, — и лучшее свидетельство тому следующая небольшая цитата из книги Деникина.
«Историк отметит, несомненно, еще одно важное явление — эпидемическое распространение русского большевизма — в формах, быть может более слабых, иногда, мало заметных, — поражавших, тем не менее, морально широкие круги, ему чуждые и враждебные.
В навыки, приемы, методы, в самый склад мышления людей вливалась незаметно, несознательно большевистская отрава. Эпидемия пронеслась и по белым армиям, и по освобожденным районам, и по мировым путям расселения эмиграции. Она находила там свои жертвы среди философов и богословов, среди начальников и воинов, правителей и судей, политиков и купцов, в толще домовитого крестьянства, зажиточного мещанства и рабочих, казаков и иногородних; в красном, розовом, белом и черном станах»[40].
Офицерский корпус старого режима в рядах Красной армии
Вопрос об отношении к бывшим офицерам царской армии, к так называемым военным специалистам, был особенно острым вопросом в 1918 г., оставался таковым в 1919 г. и, в сущности, не утратил своей остроты до самого конца гражданской войны.
Одно время он сильно тревожил широкие круги партии, оспаривалась самая необходимость привлечения военных специалистов, а привлеченные находились под бдительным и непрестанным наблюдением. Последовательные сторонники «противопоставления антиофицерской линии — линии офицерской» исходили из доказанного, по их мнению, опытом партизанского периода предположения, что без старого офицерства можно совершенно свободно обойтись.
Однако, все возраставшие трудности борьбы с отечественной контрреволюцией заставили приступить вплотную к созданию регулярной армии. В процессе ее организации и дальнейшего роста внутрипартийные разногласия но вопросу о привлечении военных специалистов разрешились победой второй точки зрения, и знания и опыт бывшего офицерства были широко использованы в деле строительства вооруженной силы революции.
Идеологами белого движения факт привлечения старого офицерства в Красную армию, а затем и дальнейшее участие его в организации армии воспринимались особенно болезненно. Прежде всего, конечно, утрировалась роль и значение офицерского корпуса в поднятии боеспособности Красной армии.
«Все органы центрального военного управления, — пишет Деникин, — возглавлялись генералами-специалистами — особенно широко был представлен генеральный штаб, — работавшими под неослабным надзором коммунистов. Почти все фронты, — северный против Архангельска (ген. Парский), восточный, на Волге (полк. Каменев), южный — против Дона (ген. Сытин), западный — на фронте немецкой оккупации, северо-кавказский — против добровольческой армии, частью против Дона (ген. Снесарев), — и большинство красных армий имели во главе старших начальников старой армии.
Периодически на большевистском горизонте вспыхивали довольно яркими звездами самородные таланты, рожденные войной и революцией, но это были лишь редкие исключения, и вся сила, вся организация Красной армии покоилась на старом генералитете и офицерстве»[41].
В газете «Сибирский Стрелок»[42] была помещена интересная статья Белоруссова, перепечатанная из «Отечественных Ведомостей», под заглавием «Красное офицерство». Болезненность отношения белых к красному офицерству чувствуется в первых вступительных строках статьи.
«От одного, лично мне хорошо известного, очень достойного, очень храброго и очень преданного интересам России офицера я получил рукопись, которая, к моему сожалению, не появится на столбцах „Отечественных Ведомостей“. Не появится потому, что в ней названы лица, имена которых я не считаю себя в праве предавать позору.
Но тема статьи заслуживает внимания, и на ней я позволю себе остановиться. Эта тема — участие русских офицеров, в качестве начальников, руководителей, инструкторов и чинов различных штабов в армии большевиков»…
«Русское офицерство, так ужасно пострадавшее от революции вообще, от большевиков в особенности, тем не менее поставило Красной армии множество своих членов и не только прапорщиков запаса, которые были увлечены потоком революции, или были с самого начала ее активными деятелями, но генералов, полковников и т. д., составивших свое положение при старом режиме, служивших ему верой и правдой, а затем по разнообразнейшим мотивам совершивших решительный volte- face и оказавшихся в рядах Красной армии». — «Как дошли они до жизни такой?» — патетически восклицает автор.
Процесс этот, этот путь у искренних людей был очень сложен и довольно интересен. Одних, ранее чуждых и неинтересовавшихся «политикой», теперь, после того, как необходимость заставила их с нею познакомиться, захватили идеи Октября; других пленил героизм восставших рабочих и крестьян, героический характер пролетарской революции, дерзко и смело бросившей вызов старому миру и не побоявшейся вступить с ним в далеко не равную борьбу; наконец, третьих, сумевших разобраться в международной обстановке, уяснивших себе низость и предательство буржуазных правительств, так называемых держав-союзниц, подогревали националистические соображения. Словом, мотивы были многообразны и сложны. У Деникина же они получают примитивно-упрощенную обрисовку.
«Рядовое офицерство уничтожалось или насильственно привлекалось в Красную армию. Жизнь разделила резко старый офицерский состав на три группы:
В первой — весьма малочисленной — были „стоящие на советской платформе“, — коммунисты искренние или „октябрьские“, во всяком случае настолько скомпрометированные своим близким участием в кровавой работе большевиков, что вне советского строя им выходя не было.
Во второй — столь же малочисленной — так называемые „контрреволюционеры“, невзирая на необычайный гнет, сыск и террор советской власти, работавшие активно' против нее. Работа эта проявлялась в разрозненных вспышках, восстаниях, покушениях, в переходе на сторону „белых армий“ и т. д. Свидетельствуя о высоком самоотвержении участников, это факты имели тем не менее эпизодический характер, мало отражаясь на общем ходе событий.
Наконец, третья группа, — наиболее многочисленная, брошенная в ряды Красной армии голодом, страхом, принуждением, раздоила общую судьбу русской интеллигенции, обратившейся в „спецов“. Страдающие морально или беспечные, нуждающиеся или берущие от жизни все, что можно, они слились в одну массу лояльных советских работников»[43] …
По мнению белой печати русское офицерство «ужасно пострадало от революции вообще и от большевиков в особенности». Белая литература, этому вопросу посвященная, полна описаниями, фактами и фантазией, красочно живописующими ужасы большевистского террора и коммунистического гнета, зверства и насилия над бывшими офицерами, оказавшимися в Красной армии.
Однако, сами белые авторы не считали нужным замалчивать факты, которые говорят с полной убедительностью, что поведение русского офицерства в пролетарской революции было совершенно аналогично поведению французского в революции буржуазной.
Мы приведем, прежде всего, авторитетное свидетельство Деникина:
«Первое время, кроме десятка авантюристов, еще в начальный период революции оторвавшихся от идеологии офицерства и теперь безоглядно шедших с большевиками, весь прочий генералитет, поступивший на службу, был им враждебен. Почти все они находились в сношениях с московскими Центрами и добровольческой армией. Не раз к нам поступали от них запросы о допустимости службы у большевиков… Они оправдывали свой шаг вначале необходимостью препятствовать германскому вторжению, потом „недолговечностью большевизма“ и стремлением „кабинетным путем разработать все вопросы по воссозданию русской армии и пристроить так или иначе, голодных офицеров“.
Жизнь ответила им годами террора „внутренних фронтов“ и прямым участием в междуусобной борьбе. Часть их перешла впоследствии в противобольшевицкие армии, другая была последовательно истреблена большевиками, остальных засосало большевистское болото, в котором нашли успокоение и человеческая низость и многие подлинные душевные драмы».
И дальше:
«Московские Центры поощряли вхождение в советские военные учреждения и на командные должности доверенных лиц, с целью осведомления и нанесения, большевизму возможного вреда. Я лично решительно отвергал допустимость службы у большевиков, хотя бы и по патриотическим побуждениям. Не говоря уже о моральной стороне вопроса, этот шаг представлялся мне совершенно нецелесообразным. От своих единомышленников, занимавших видные посты в стране большевиков, мы решительно не видели настолько реальной помощи, чтобы она могла оправдать их жертву и окупить приносимый самим фактом их советской службы вред.
За 2 1/2 года борьбы на юге России я знаю лишь один случай умышленного срыва крупной операции большевиков, серьезно угрожавшей моим армиям. Это сделал человек с высоким сознанием долга и незаурядным мужеством; поплатился за это жизнью. Я не хочу сейчас называть его имя…
Были, конечно, переходы к нам на фронте отдельных лиц и целых „красных“ частей, но в общем операции большевиков протекали довольно планомерно, иногда талантливо, поскольку это зависело от высшего командования, а не исполнителей»![44].
В цитированной выше, от 17/4 января 1919 г., статье из «Отечественных Ведомостей» Белоруссов, задавшись вопросом: «как дошли они (офицеры) до жизни такой?» — т. е. до службы в Красной армии, и, оставив в стороне, как неинтересную для него, группу гонимых голодом и нищетой, сосредоточивает все свое внимание на другой группе.
«Другие пошли (в ряды Красной армии — К. С. )с мыслью одолеть таким образом большевиков. В начале нынешнего года, когда в долгих переговорах с большевиками решался вопрос об участии офицерства в деле формирования Красной армии, вопрос этот обсуждали много и долго и в московских общественных организациях совместно с офицерством.
Из этих собеседований выяснилось с полной очевидностью, что генералитет, приглашенный большевиками, если и склонен был идти к ним на службу, то в надежде, получив в свои руки нужное орудие — организованную ими армию — взорвать большевиков. Аргументация при этом была такова: не имея в руках вооруженной силы, одолеть большевиков нельзя; создать конспиративно вооруженную силу — дело безнадежное. Надо, следовательно, идти к большевикам, но выговорить себе право назначения командного состава вплоть до взводных унтер-офицеров; имея же командный состав в своих руках, можно смело рассчитывать и на войсковую часть и повернуть ее против кого угодно, против самих большевиков в том числе. Генералитет, таким образом, надеялся и рассчитывал провести и обыграть большевиков в начинавшейся игре»…
Откровенное, весьма ценное признание! У партийных организаторов Красной армии внутреннее убеждение в существовании тенденций, так красочно воспроизведенных Белоруссовым, несомненно существовало. Оставляя в стороне архивы чрезвычайной комиссии и государственного политического управления, — в литературе можно без труда найти тому доказательства; но все они исходили из одного — красного лагеря. Следует к тому же заметить, — для тех, кто этого не знает, что Белоруссов был одним из видных московских журналистов[45], и его свидетельство сомнений не внушает: он не предполагал, а конкретно знал то, о чем он писал в 1919 г. Последующие строки еще более назидательны.
«…Весною прошлого года по команде дан был совет: офицерам входить в Красную армию. Конечно, при этом умалчивалось о том, что входить надо с целью овладеть армией и бросить ее на большевиков. Умалчивалось, но подразумевалось… теми, кто знал»…
Очень хорошее свидетельское показание, в подтверждение справедливости слов Белоруссова, представляет статья В. И Гурко, брата известного генерала Гурко: «Так как я был единственным посредником между правым центром и наиболее видными и влиятельными представителями офицерства, вступившими в Красную, армию с целью борьбы с большевизмом»… — прямо рекомендуется нам автор в своей статье, — то… «…мне, быть может, ближе, чем кому-либо, были известны те условия, при которых многие военные вступили в Красную армию, вступили нередко против своего желания, побуждаемые к тому правым центром… основываясь на надежде взорвать большевиков изнутри, создав собственную силу в самом их вооруженном стане»…
И дальше.
«Если, тем не менее… офицерство продолжало в течение некоторого времени оставаться в Красной армии, то опять-таки по мною же передаваемым уговорам правого центра, продолжавшего надеяться приблизительно до середины августа (1918 года— К.С. )свергнуть большевиков в Москве при помощи военных элементов»[46].
Внедрению в Красную армию и ее штабы контрреволюционного офицерства правый центр придавал особое значение…
«Но — разочарованно писал далее в своей статье Белоруссов, — каковы бы ни были мотивы, участие и работа офицерского корпуса позволили г.г. Троцким и К о создать[47] 2 ) Красную армию. Не генералитет провел Троцкого, но г. Троцкий провел и обернул вокруг пальца г.г. генералов, подававших пример, и г.г. офицеров, примеру последовавших».
В этом же стиле выражается и Деникин.
«Как бы то ни было, советская власть может гордиться тем искусством, с которым она поработила волю и мысль русского генералитета и офицерства, сделав их невольным, но покорным орудием своего управления»…
«Итак мы стоим — заканчивает Белоруссов свою статью — перед грустным и возмутительным фактом: большевистская армия, сражающаяся против патриотов, руководится и командуется русскими офицерами. Она создана ими.
И теперь вопрос: что же? Эти предатели родины, носившие недавно мундир офицера, теперь, когда внутренняя война скоро кончится, — опять войдут в ряды русского офицерства, чтобы лишить нас, русских граждан, возможности знать, кому, подавая руку русскому офицеру, свидетельствуем мы свое уважение: лучшему ли защитнику родины или ее предателю?
Это невозможно, здесь поставлена на карту честь не только мундира, — хотя и она ведь не лишена цены, — но честь всей нации.
Из этого трудного положения я знаю один только выход. Должен быть создан чрезвычайный суд чести. И все без исключения русские офицеры, служившие у большевиков, должны предстать перед ним. Все поведение их, все обстоятельства, толкнувшие их на службу в Красной армии, должны быть освещены до дна; и все те, кто не докажет чистоты своих намерений и действий, должны будут снять мундир».
Но если на востоке вопрос об отношении к офицерству, служившему в Красной армии, ставился пока в статьях трубадуров белой гвардии, то на севере он разрешался, в том же 1919 году, совершенно конкретно, авторитетными и компетентными разъяснениями полевого военного прокурора:[48]
«С точки зрения закона — терпеливо разъяснял Добровольский в заседании комиссии по политической амнистии земско-городского совещания, созванного эсэрами в Архангельске после эвакуации его союзниками— приходится иметь дело с двумя преступными сообществами, из которых одно именует себя российской коммунистической партией (большевиков), а другое — советской властью. Ядро второго сообщества составляют Ленин. Троцкий, Зиновьев и другие, но, кроме них, в состав его входят не только партийные коммунисты, но и другие лица, сознательно, а не в силу принуждения или из-за куска хлеба примкнувшие к этому сообществу, при чем иногда не в силу каких-либо идейных соображений, а просто потому, что они в порядке борьбы поставили ставку на советскую власть. Деятельность таких лиц в объективном смысле приносит не меньший вред, и в оценке ее судебная власть не исходит из партийной принадлежности, а лишь разрешает вопрос, поскольку данное лицо является сознательным агентом советской власти. Для иллюстрации своей мысли я просил членов комиссии ответить, чья деятельность является более преступной: какого-нибудь мелкого коммуниста или командующего против нас красными войсками генерала генерального штаба Самойло».
Точка зрения Добровольского была принята правительством северной области и энергично проводилась прокуратурой в жизнь… еще лишь несколько месяцев.
Поставленный нами выше вопрос о роли верхов офицерского корпуса старого режима в рядах Красной армии можно считать разрешенным в положительном смысле достаточно авторитетными свидетельствами Деникина, Белоруссова и Гурко. Имеется и четвертое свидетельство, еще более, пожалуй, авторитетное, как по официальному тогда положению его автора, так, в особенности, по характеру описания — сознательного, совершавшегося — говоря юридическим языком — с заранее обдуманным намерением, предательства и Красной армии и революционной России.
В газете «Военные Ведомости»[49] в номерах от 18 и 19 января помещена статья: «Академия генерального штаба в 1917–1918 г.г.» за подписью — начальника всероссийской академии генерального штаба, ординарного профессора, генерального штаба ген. — майора Андогского, — представляющая возражение на статьи в газетах «Тюменское слово» и «Отечественные Ведомости», обвинявшие академию генерального штаба, коротко говоря, в красной ориентации.
«Определенно выразившееся стремление большевиков — оправдывался ген. Андогский — разрушить старую боевую русскую армию побудило конференцию академии сразу же принять меры к тому, чтобы спасти от разгрома, как самую академию, так и три сотни старых кадровых офицеров и сохранить их до лучших дней для борьбы за возрождение России. Принято было решение эвакуировать академию из Петрограда в направлении к тем окраинам, куда, по слухам, начинали стекаться русские люди для борьбы с большевиками. Мне, как председателю конференции, была поставлена задача — изыскать пути и средства к достижению указанной конференцией цели.
Подходящим предлогом для выезда академии из Петрограда явилась опасность захвата Петрограда германцами. Районом эвакуации конференция наметила Донскую и Кубанскую области, куда в начале декабря 1917 г. и был командирован член конференции — генерального штаба полковник Дрейлинг — вошедший в сношения с генералами Алексеевым и Калединым (в Новочеркасске) и с кубанским атаманом полковником Филимоновым (в Екатеринодаре)».
Последовавшие вскоре события не позволили академии эвакуироваться в казачьи земли и удержали ее в Петрограде до конца марта 1918 г., когда «со стороны большевиков»[50] стали проявляться притязания на все академии в связи с формированием Красной армии. И вот, — «так как открытая борьба грозила разгромом академии, — то решено было уклониться путем эвакуации в Сибирь под тем же предлогом — опасности взятия Петрограда германцами и недопустимости академии попасть в руки врагов…
Решение эвакуироваться в Сибирь обусловливалось стремлением продвинуться возможно дальше в направлении к Дальнему Востоку, где по слухам и имевшимся сведениям, — крепли элементы, выступившие на борьбу с большевиками».
Как известно, академия генерального штаба и была переведена в Екатеринбург, при чем эвакуация была закончена к июлю 1918 года. Но необходимые меры были приняты еще в июне: «с ведома конференции мною в конце июня 1918 г. был командирован в Москву во французскую миссию — член конференции генерального штаба подполковник С., который уполномочен был заявить, для доведения до сведения маршала Фоша, что академия имеет непреклонное решение… приложить все усилия к тому, чтобы содействовать успехам чехословаков и сибирских войск, уже надвигавшихся на Урал, — и при первой к тому возможности перейти на их сторону. Вместе с тем подполк. С. должен был передать разработанную профессором генералом Иностранцевым записку с планом создания фронта при помощи союзников на территории России против Германии и ее пособников — большевиков».
Больше сказать, кажется, нечего. Сказано все. Интересно лишь отметить, было ли выполнено данное поручение.
«Подполковник С. выполнил данное ему поручение в Москве в июле 1918 г., передав все сказанное во французскую миссию генералу Лаверн и полковнику Корбель».
Как опять-таки известно, академия полностью перешла на сторону чехословаков частью в Екатеринбурге, частью в Казани.
Тысяча девятьсот девятнадцатый год
1919 год был годом тягчайших испытаний для Красной армии и Советской России. Но начинался он, казалось, вполне благоприятно.
На восточном фронте 31 декабря, накануне нового года, красными войсками после упорнейших боев была занята Уфа. С занятием Уфы оборонительная линия белых распадалась на два участка: северо-восточный с центром в гор. Перми и юго-восточный с центром в Оренбурге. Наступая на оренбургском направлении, красные войска 22 января занимают Оренбург, 24 января— гор. Уральск. Белые прилагали все старания сдержать наступление красных, но успеха не имели: весь февраль месяц на сарапульском, челябинском и оренбургском направлениях планомерно развивались наступательные операции Красной армии.
Для белых эти победы Красной армии представлялись удивительными, непостижимыми. От их внимания ускользали те черты порядка и организованности, на которых покоилась сила красных частей.
Газета «Сибирский Стрелок» следующим образом рисовала[51] своим читателям быт и организацию революционной армии:
«Главное ядро Красной армии в настоящее время составляют мобилизованные…
Настроение мобилизованных в запасных частях определенно антибольшевистское. Солдаты уклоняются от несения караульной службы, чистки железно-дорожных путей и др. назначений, мотивируя свой отказ отсутствием продовольствия и обмундирования. Советские правители реагируют на это арестом виновных и наложением на родителей их контрибуции, как на противников советской власти.
Дезертирство, вызванное, главным образом, голодом, носит массовый характер; перед рождеством в некоторых частях оставалось от 1/3 до 1/5 списочного состава. В последнее время советские власти принимают в отношении дезертиров суровые репрессивные меры вплоть до расстрела; с этой целью образована чрезвычайная комиссия по борьбе с дезертирством.