Друг человека

«По твоему отношению к собаке, — я узнаю какой ты человек». Вейсс, — Член Конвента.

«Покажи мне твою собаку, — и я скажу какой ты охотник». Уольсмит, — старый кинолог.

Происхождение на земле собаки, также как человека, и всего, что на земле существует и существовало, даже самой земли, — совершенно неизвестно и относится к тайнам природы, сокрытым в запертом ларце, ключи которого тысячелетия искали люди, до сих пор их не нашли и едва ли когда-нибудь найдут.

Во времена каменного века — собака уже существовала. Об этом свидетельствуют найденные в земле того времени костяки собаки.

В древнейшей книге мира Зенда Весте — отмечен выдающийся ум собаки. На ассирийских и египетских памятниках, на древних фресках и резаных ножом рисунках, есть изображения догов и других собак.

Открыв Америку, европейцы нашли на ней собак.

В глубокой древности — собаки были найдены в Австралии, Азии и Африке, на малых и больших океанских островах, на крайнем севере и юге.

Эти факты дают основание предполагать, что собака появилась на земле одновременно с людьми, и человек, этот величайший эксплуататор всего животного мира, явочным порядком овладел ею и использовал для охоты и охраны своих стад.

Об'явив себя высшим из существующих на земле организмом, одаренным умом, даром речи, душой и сердцем, современный человек трактует собаку, как «бессловесное животное», имеющее только инстинкт, — как низший организм, лишенный не только дара слова, но души и сердца.

— Собака, так она и есть «собака»… «Собака лает, ветер носит»… «Не человек, а собака»… «Собаке, — собачья и смерть!» — говорят люди, обнаруживая пренебрежение к собаке.

Такое отношение людей к собаке, — несправедливо вообще, и совершенно недопустимо к охотничьей собаке, как полезному работнику и другу охотника, — в особенности.

Этому вопросу об отношениях охотника к собаке, я посвящаю свой рассказ.

I

Охотники с глухарями. Фото Ю. М. Смельницкого

Во всех охотах, в особенности — ружейной, охотничья собака составляет одну из главных охотничьих принадлежностей.

Она находит зверей и птиц (подружейная собака), гон зверей на охотах (гончая) и их ловит (борзая), отыскивает держит зверей на месте (лайка), добывает из нор лисиц и барсуков (такса).

Как ружейный охотник, я скажу только о подружейных собаках, их назначении в охоте и желательных отношениях охотников к собакам.

Промысловому охотнику, — собака добывает лося и медведя, зайца, белку и куницу, куропатку, тетерева и глухаря, утку, гуся и других охотничьих зверей и птиц.

Охотнику эстету, — любящему природу и охотничью жизнь, собака доставляет не только пользу, как промысловому охотнику, но еще — и высокое наслаждение.

Охота без собаки, — неполная охота; она ограничивает круг охот и лишает охотника многих радостей охоты.

Но для того, чтобы вышеозначенные задания исполнялись необходимы: хорошая охотничья собака и должное к ней отношение охотника.

Каким требованиям должна удовлетворять хорошая собака?

Она должна быть чистокровной (аристократкой по происхождению), имея известных, еще лучше — премированных производителей, должна иметь хорошее чутье, быть послушной обладать другими качествами нужными для охотничьей работы.

Большинство охотников удовлетворяются этими требованиями, и на полевых состязаниях и охотничьих выставках любуются красотой, поиском, дальним чутьем и послушании своих собак, измеряют их рост, обхват груди, длину щипца и прута, ставят баллы за чутье, быстроту и манеру поиска, стиль и красоту работы, за подводку и стойку, за дрессировку и подачу, — и выдают награды, аттестаты и дипломы.

Не подлежит сомнению, что рост, сила, чутье и красота, передаваемые чистокровным происхождением, — очень ценные качества охотничьей собаки.

Бесспорно и то, что питомники, выставки и полевые испытания охотничьих собак нужны и полезны, что охотиться с собакой-конопаткой, долго тыкающей носом в кочку, под которой сидит дупель, прежде чем она окончательно его найдет, — скучно и не веселит охотничью душу, что лучше охотиться с породистой собакой, нежели с дворнягой, имеющей овечью морду и хвост кренделем или крючком.

Все это верно. Но определение качеств хорошей собаки, всей цены собаки, — только ее происхождением, чутьем, поиском и дрессировкой, — слишком кратко и не захватывает самого главного значения охотничьей собаки: — близости и привязанности к охотнику, делающих ее верным другом хозяина и как бы членом его семьи.

Я видел у охотников-интеллигентов, безупречных полевых охотничьих собак, живших за глазами, — под наблюдением дрессировщиков и егерей.

Охотники брали собак три-четыре раза в год на охоты, вежливо обращались с ними и, по возвращении с охот, снова отдавали в распоряжение своим егерям, а затем, — не видали собак до следующего года. Они пользовались собаками, как пластинками граммофона: когда нужно, навернут пластинки на вал, сыграют «номер» и положат в ящик, — доследующего раза.

Этими служебными услугами, охотники ограничивали все свое отношение к собаке.

— Хорошо работает в поле… Что же еще нужно требовать от охотничьей собаки?…

Такие охотники, — прежние баричи, белоручки и спортсмены, с сильно развитой «игрецкой жилкой». Идейное содержание их охоты состоит только в том, чтобы поохотиться в своем, обществе, щегольнуть своей собакой, мастерски и много пострелять и других охотников обстрелять …

Видел и других охотников молодых и старых, вымещавших на собаках свои промахи и охотничьи неудачи; они били собак плетью, палкой, пинали их ногами.

Видел такого охотника-интеллигента, который заметив, что собака сделала стойку, бежал к ней, неистово крича: «тубо, тубо!» — и после того, как собака, взволнованная этими криками, подвигалась вперед и поднимала птицу, охотник стрелял, промахнувшись, бил собаку шомполом своего пистонного ружья, и сломав шомпол, лупил затылком ружейной ложи.

Этот бой кончился только тогда, когда охотник переломил ложу о собаку.

Я знал охотника, старого военного генерала, возившего на охоты особого «поротеля» собаки, — своего денщика Антона.

— Знаете ли, когда я сам луплю собаку, то скоро устаю и очень волнуюсь… Пусть лучше ее Антошка лупит. Этот, мой чорт «Джек», удивительно сильная и крепкая к бою собака, и я не смогу его как следует пробить. Лежит и молчит, как будто не его лупишь!.. Антошка же, — сильный, и очень добросовестно, до крика, этого мерзавца жарит! — спокойно об'яснял необходимость присутствия денщика на охотах, — толстенький, и по наружному виду — добродушный, старичок охотник.

Сидя на пеньке и покуривая сигару, генерал сладким голосом командовал:

— Прибавь ему еще две порции, Антоша… В начале боя, Джек (красивый и крупный кобель кровей собак Ланского) молча переносил удары, а затем, когда Антон начинал потеть и «добросовестно пробивать» собаку, она орала благим матом, и только добившись этого крика, хозяин собаки прекращал дальнейшую выдачу дополнительных порций и ласково говорил Джеку:

— Что подлец, — довольно получил сегодня!..

Красный и вспотевший, Антон бережно укладывал, до следующего раза, — в генеральский ягдташ основательную кожаную плетку.

Справедливость требует отметить, что генерал не сразу, а «опытным» путем разрешил вопрос о способах исправления своей собаки.

По его мнению, у собаки был крупный недостаток, — далеко ходила (имела широкий поиск), и генерал не всегда во время поспевал своими короткими ножками к ее стойке.

Желая устранить этот недостаток и заставить Джека ходить вблизи его ног, генерал привязывал к веревке парфорсного ошейника собаки вершинку березки с ветвями и листками.

Но это средство не подействовало: задерживаемая цеплявшейся за кочки и кусты березкой, собака только в начале охоты ходила вблизи хозяина, а затем, когда листья и ветки березки обрывались, снова искала вдали от охотника.

Был испробован другой способ укрощения «негодной» собаки; к веревке ошейника привязывали основательный булыжный камень. Сильная собака, храпя и задыхаясь, тащила этот груз и далеко не уходила. Камень иногда выпрыгивал из кочек, и один раз, при особо энергичном движении собаки, сорвался с веревки и пролетел вблизи головы генерала.

— С пудовым камнем, — собака вперед не идет. С маленьким, — камень свистит около головы…

Убедившись в малополезности, и даже — в некоторой опасности принятых мер, генерал перешел к последнему средству воспитания своей собаки — ожесточенной ее лупке денщиком, и остановился на этом способе обучения, предполагая, что он достигнет цели.

После нескольких экзекуций, почти изувеченная Антоном собака, с отбитым плетью задом, вяло бродила вблизи ног хозяина, а в случаях увлечения и удаления от хозяина, получала новую порцию внушения и уже до вечера, прихрамывая на задние ноги, чистила шпоры охотника.

— Капризный мерзавец! Утром ходит, а к вечеру не хочет искать, — говорил генерал о своем Джеке…

Как же реагировали собаки на эти побои?

Они лежали у ног хозяина, дрожали, при особо сильных ударах стонали, и когда оканчивалась порка, к хозяину ласкались.

Собаки — прощали человеку его грубое к ним отношение.

Такие горячие охотники, — молодые опытом и старые годами, — еще не уяснили себе содержание охоты и необходимость мягкого, — разумного отношения к своим собакам.

Не осуждая ни охотников спортсменов за их недостаточно полное определение всех качеств хорошей собаки, ни тех охотников, которые грубо обращаются с собаками, пишу свой рассказ не ради осуждения кого-либо и злобы, а для того, чтобы охотники прониклись любовью к охоте во всей ее совокупности и полнее ощутили все наши охотничьи радости, к числу которых относятся — и доставляемые охотнику его собакой.

Я любил бывать на охоте, как в обществе охотников — спортсменов, так и в компании с крестьянами охотниками, если те и другие понимали охоту и любили природу.

Любил собак аристократок по происхождению, восхищаясь красотой их сложения и форм. Любил и беспородных собак плебеек, если они имели, кроме полевых качеств, живое сердце и меня любили.

Собаки, с хорошим происхождением и с такой же «школой», любившие только корм, даваемый им охотниками и не проявлявшие привязанности к своим хозяевам, — меня не удовлетворяли, и мне казалось, что охотничья собака, как необходимая принадлежность охоты, как живое существо имеющее ум и сердце, заслуживает большего к себе внимания, и совместная жизнь собаки с ее хозяином — должна проходить в полном контакте и гармонии друг с другом.

Ум собаки, ее привязанность к своему хозяину, понимание его, верность и любовь к нему, — душу собаки, я ставил выше ее происхождения, охотничьей учености, правильности ее прута, носа и других наружных и полевых качеств, и поэтому — избегал брать взрослых и натасканных собак, которые знали (боялись) своего егеря-дрессировщика, или таких, у которых все хозяева, — кто их покормит.

Мне даже не нравилось слово «натаска», напоминая о таскании собак на веревке, парфорсе, плети и других атрибутах «егерьского» обучения охоте.

Большинство собак, натасканных при помощи этих средств, работают в поле — без своей инициативы (обезличены натаской). Работают, как ремесленники и бездушные машины (пластинки граммофонов), и я предпочитал приобретению готовой и чужой, выращивание своей собаки.

Я брал щенят, воспитывал и обучал их охоте, без помощи плети, — лаской, повышением голоса и жестами, руки.

— Из щенка, — можно вылепить что угодно, — говорит Беллькруа в своей работе «Дрессировка собак».

И я лепил из своих щенят таких собак, каких мне было нужно.

Собак с анонсом — у меня не было. Были посредственные, были и хорошие, были заурядные полевые работницы, были и художницы собаки.

Но все мои воспитанники — меня знали, и я жил с ними в добром согласии и дружбе, и именно это, — я особенно ценил.

Мои собаки никогда не жили в людских или на кухне, и дрессировщикам не отдавались. Они жили со мной, в моей комнате. Их жизнь начиналась и шла на моих глазах, и я наблюдал за ними.

В свою очередь, и собаки видели мою жизнь и за мной наблюдали. Они изучали меня, да и не меня одного, но и моих семейных, узнавали распорядок дня, когда мы возвращаемся домой, время ужина, обеда, когда встаем, ложимся спать, знали наши привычки и по тону голоса, по виду, знали, доволен ли я, или — не в духе.

Собаки, изучив меня, со мной дружили и меня любили, и на эту дружбу, я отвечал им тем же.

Я прожил жизнь среди людей, и, как охотник, соприкасался с собаками, птицами, зверями.

Первые, — делали мне мало доброго и много злого.

Вторые, — дали мне много чистых радостей и счастья, и когда двуногие друзья мне изменяли, люди, которым я делал доброе, меня забывали, — мои четвероногие друзья оставались мне верны и делили со мной холод, голод и другие житейские невзгоды.

И я желал бы, чтобы молодые охотники пользовались своими охотничьими собаками не только, как необходимыми слугами в охотничьем поле, но чтобы их собаки, доставляли им, своим хозяевам, радости — еще и в домашней жизни, будучи верными и бескорыстными друзьями человека…

II

Иллюстрирую отношение собаки к охотнику примером из охотничьей практики.

С 1913-го и по 1920-й год, я охотился с «Макбетом», — крупным, красивым и умным ирландцем.

За 60 лет охоты у меня были собаки лучше Макбета, но я беру его примером потому, что он был последней по времени собакой, с которой охотился. Пред ним, — я очень виноват, и подводя итоги моей охотничьей жизни, хочу покаяться в этой большой моей вине и предупредить других охотников не повторять сделанной мной ошибки.

Смельницкий Ю. М.

Макбета я получил двухнедельным щенком в марте 1912 года; до мая, он прожил в городе, а потом я увез его с собой в свою охотничью избу, носившую громкое название хутор «Белый Дом», на котором жил лето и осень.

Попав на хутор, находившийся в Камских поемных лугах, на острове между реками Мешкалой, Камой и Волгой (до июня, ко мне можно было попасть только на лодке), мой воспитанник не сразу освоился с условиями жизни на своей новой квартире.

В городе, он жил на народе. Выбегая во двор, слышал шум колес по мостовой, лай собак с соседнего двора, фабричные гудки и другие звуки городской жизни.

Здесь же, на хуторе, — полная тишина. Все население в доме: я и моя жена.

Ближняя к хутору деревня — семь верст. До косьбы и уборки сена — в лугах тихо и нет народа. Рядом с домом — широкая река. Кругом — луга, озера, лес. Трещат и поют какие-то птицы.

— Совсем не то, что в городе; даже иной выход на волю…

В городе, — две маленькие ступеньки с крыльца кухни, и сейчас же двор. А здесь, — высокая, с просверленными в ступеньках отверстиями (для стока дождевой воды), какая-то странная, и даже — опасная лестница, по бокам которой пусто.

— С такой лестницы можно упасть на землю (ежегодно весной, под мой хутор-избу приходила полая вода, и я выстроил его на восьмиаршинных сваях над лугами)…

Знакомство Макбета с хуторской жизнью началось на другой день после приезда, — с его выходом в луга.

Я спустился вниз по лестнице и позвал к себе Макбета, тогда — еще «Макушку», как мы его звали.

Стоя на верхней площадке лестницы, он выражал коротким лаем свое желание ко мне придти, но боялся вниз спуститься, — лестница его пугала.

Спустит передние ноги на первую ступеньку лестницы, взглянет вниз, и сейчас же назад, — на площадку перед дверью в мою комнату.

Поднявшись вверх, я бережно снес Макбета с лестницы и опустил его на пол. Почувствовав твердую почву под ногами, он явно выразил свою радость, валялся на песке и лаял.

Обследовав «землю» под моим домом, Макбет обратил внимание на множество маленьких, — непохожих на городских воробьишек, — черных птичек присаживавшихся к гнездам на верху свай под полом дома, и когда они (ласточки) пролетали низко над его головой, ложился на землю. Казалось, они его пугали; он вышел из-под дома и лег на песке, — на солнце.

Жаркий день разогрел Макбета; хотелось пить, и мы пошли к реке.

Такой большой воды, он ранее не видел… Наклонил голову к воде, — чтобы напиться. С берега, из травы, что-то выпрыгнуло, шлепнулось в воду и в ней исчезло…

— Тут не напьешься!..

Макбет подошел к реке в другом месте. Там тоже попрыгали в воду, из-под его морды, несколько лягушек.

— В городе, — этого тоже не было…

Погладив собаку, дал ей лизнуть с ладони воду.

— Разве этим напьешься?!

Осторожно, с некоторой опаской, Макбет подошел к берегу и полакал воду…

Обратное возвращение в дом произошло с задержкой: когда я поднялся на средину лестницы и позвал к себе Макбета, он вошел на первые три ступеньки, остановился, посмотрел вниз, и сейчас же сошел обратно. Я усиленно его звал, но он не шел ко мне и лаем звал к себе.

— Страшно! Можно свалиться…

Очевидно, собака боялась лестницы и желала тем же путем, — «на извозчике», — вернуться в дом.

Пришлось использовать достигнутые еще в городе успехи комнатной дрессировки: бросив с лестницы палочку, я приказал подать ее мне.

Макбет охотно сбегал за палочкой и поднялся с ней на первые четыре ступеньки лестницы. Неоднократно повторив эти уроки, и каждый раз, поднимаясь выше по лестнице, я заставил собаку, этим «обманным» способом, войти наверх.

— Чего боялся?… Глупый…

Но собака не была глупой, — на крутые и высокие ступеньки лестницы, маленький щенок мог взобраться только прыжками. Еще хуже — спускаться.

— Поставишь лапы на следующую ступеньку, — зад висит над головой, можно свалиться. Необходимая осторожность в под'еме и спуске с лестницы диктуется «обстоятельствами дела»…

Вечером того же дня, я повторил урок, и через несколько дней, Макбет перестал бояться лестницы, осторожно с нее спускался и неуклюжими прыжками поднимался вверх.

В начале июня, луга просохли, вода в реке посветлела, и я с женой — каждый день уходили из дому рыбачить.

После нескольких дней одиночества, оно не понравилось Макбету (одному в доме скучно), и он встречал наше возвращение радостным лаем, а затем, начал ходить с нами в луга. Сядет под кустом в теневом месте, — слушает и смотрит.

Попав в природу, которой раньше не видал, Макбету все в ней было ново. Его интересовали — и масса птиц, и их разговоры.

Над рекой кружатся, весело переговариваясь друг с другом, какие-то белые птицы. Ненадолго остановятся на одном месте, как бы высматривая что-то, и потом, белыми продолговатыми комочками, как бумажные воронки обращенные к верху узкой частью, падают в реку, и, поднимаясь с воды, каждый раз уносят в клюве маленьких рыбок.

— Вот зачем они кружатся! — добывают пищу… Низко над водой, реют большими стайками стрижи, и тоже что-то ловят; взмывают к верху, и снова стелятся над водой.

— Веселые птички! Кажется, они легче ласточек-касаток, гнездующихся под домом…

По песчаным берегам реки, парами перелетают маленькие кулички. Перелетят, немного посидят, кому-то покивают головками и побегут дальше. Снова остановятся, потрясут головками и полетят в ближний к реке лесок. Один спустится в траву, а другой сядет на пенек и запоет, — как будто о ком-то плачет и тоскует…

Издалека доносится голосок какой-то птицы. Она часто кричит «пить-пить», «пить-пить». Подошла ближе, и к прежней своей песне добавляет мягким, сочным, — бархатным контральто: «ва-ва, ва-ва»!

— Удивительно приятный, — ласковый голос…

Тоже занятны две хохлатые пестрые птицы, с розовато-коричневой грудью, черным клювом и голубой полоской на крыльях. Они летают по деревьям ближе к траве. Тихо, неслышным лётом, перебрасываются с дерева на дерево, нахохлятся и вниз смотрят. Спустятся на нижние ветки, вниз посмотрят, и громко закричав «ре-ре ре!», — как будто кто их режет, — неслышно полетят дальше…

Маленьких птичек, — в лугах тоже много. Выпорхнут из травы, сядут на толстые стебли молочая, и тоже поют, — разговаривают своими языками. Но песни их не интересны. Под окном дома, в дубовом и осиновом лесу, каждое утро и вечер, хорошо поют, еще лучше — свистят и звонко щелкают, другие птички (соловьи).

— А вот, любопытно было бы знать какие это птицы, что так усиленно поют, и даже — дерут свое горло криком: «дер-дер, дер-дер». Кричат, как палка о палку ударяют. Подерут в одном месте, и замолчат, подойдут ближе, — и снова заскрипят.

— Должно быть, крупные и красивые птицы… И как их много, — по всем лугам день и ночь орут без отдыха и перерыва. Вероятно, у них что-нибудь случилось …

Из камыша выплыла красивая птица, — серая, с грациозно изогнутой шеей и ласковыми глазами. Она быстро плывет по реке, а за ней вереница маленьких, похожих на нее птичек.

— Должно быть, — ее дети…

Вытянувшись за матерью линейкой, весь выводок скрывается в прибрежных кочках.

— Ничего этого не было в городе. Здесь, — другой мир, другая жизнь, другие лица…

Эта новая жизнь так интересна, что мой питомец каждый день ходил с нами в луга, — на рыбные ловли, и часами просиживал на одном месте, наблюдая и созерцая открывавшиеся перед ним горизонты.

Как в детстве Гайвата, живя в своем вигваме, узнавал звуки лугов и леса, так и мой Макушка знакомился в лугах на Мешкале, — с чайками, куликами, сойками, перепелами, утками, коростелями и с другими местными птицами.

Первое время, он принимал впечатления только ухом и глазами, а потом — начал работать носом. Пятимесячным щенком, Макушка сделал первую стойку по перепелам, а затем, — остановился и по коростелю, и был очень изумлен, когда из-под его носа вылетела рыжая некрасивая птица, и, долетев до ближнего куста, как-то странно, не то чтобы села, а опустив ноги, в траву упала.

— Я думал красивая птица! А у нее «ни кожи, ни рожи»; и потом, эта манера бегать с места на место…

Я не стрелял коростелей, отзывал собаку со стойки над ними, и Макушка скоро перестал интересоваться этой «нестоящей внимания» птицей.

Во второй половине августа, когда я начал охотиться, Макушка узнал дупелей, бекасов, уток и других охотничьих птиц, понял значение ружейного выстрела, подавал убитую на сухом месте птицу, достал с воды пару чирков, находил подранков, и с этого времени перестал быть «Макушкой» и сделался «Макбетом».

Так началась охотничья жизнь Макбета, — вдали от города и деревень, вблизи озер и рек, среди больших и малых птиц.

III

Смельницкий Ю. М. 1923 г.

Обычная жизнь собак большинства городских охотников ограничивается пятью, шестью охотами летом, — по болотным и лесным птицам, и столькими же охотами осенью — на уток и вальдшнепов. С конца сентября, после пролета вальдшнепов и бекасов, и до половины июля следующего года, собаки остаются без охоты.

Определяя продолжительность каждой охоты двумя днями, собаки имеют в год только 12 охотничьих дней.

Для собаки, этот срок недостаточен для того, чтобы напрактиковаться в охоте, удовлетворить охотничью страсть и привязаться к охотнику, и если, живя 11–12 мес. в городе, не всегда в комнате хозяина, а больше — на дворе или кухне, собака видит «природу» только во время кратких выпусков на веревке в вонючие городские дворы, и хозяина, кроме нескольких дней охоты, совсем не видит, то — нет оснований обвинять ее в том, что она горячится на охоте, срывает стойку, и требовать от нее особой привязанности к хозяину-охотнику.

Охотничья жизнь Макбета протекала по другому и, по сравнению с жизнью городских охотничьих собак, он жил «буржуем»: семь с половиной месяцев, — с конца октября и до половины мая, — жил в городе, в моей комнате, и больше четырех месяцев — на моем хуторе на Каме.

Жил не в деревне, а в лугах, — на воле, жил не только в «царстве куликов и уток», как назвал луговые угодья С. Т. Аксаков, но и в большом обществе перепелов, коростелей, вальдшнепов, гусей, тетеревей и других луговых и лесных птиц, и с 1-го августа (старого стиля), больше двух с половиной месяцев, почти ежедневно бывал на охотах.

При таких условиях жизни, Макбет имел большую охотничью практику и много времени, чтобы научиться охоте, изучить хозяина и к нему привязаться, и поэтому, нет ничего необыкновенного в том, что со второй осени его жизни, я охотился с ним, как с готовой хорошей охотничьей собакой.

К этому времени, собака окончательно сложилась. Крупная голова Макбета, — с немного тупым носом, — черные, светящиеся лаской и умом глаза, ярко-белые зубы, красивая глубокого темно-красного оттенка шерсть, — особо мягкая, как хороший китайский шелк, на ушах и голове, — крепкие ноги и правильные подвесы прута, — не напоминали прошлогоднего долговязого Макушку с голым хвостом-махалкой.

Все эти наружные качества Макбета, в связи с его манерой высоко держать голову, свидетельствовали о кровности породы, — о том, что он не забит натаской, и делали его общим любимцем всех охотников и не охотников, бывавших у меня в городе, и на хуторе, — в «Белом доме».

Зимой, гуляя по городу, — с Макбетом, меня неоднократно спрашивали, где можно купить такую же собаку. Не зная такой же другой собаки, я указывал адреса питомников, в которых можно получить щенят этой породы.

Такова внешность Макбета.

Расскажу о внутреннем его содержании: сперва о том — каким он был полевым работником, а затем, — о его душе и сердце.

Макбет имел крупный ум, большую наблюдательность, хорошее чутье и такую же память.

Ежедневно бывая со мной на охотах, он изучил окрестные охотничьи угодья, в которых мы охотились, и любимые птицей, места. Знал луговые дорожки и тропы, подходы к озерам и места моих сидок на утиных перелетах.

Против хутора, на другой стороне реки, я часто охотился на большом кочковатом болоте, по краям которого были дупеля, и на средине его, по красным ржавчинам, кочкам и тростниковым островкам, много бекасов, а в осенние перелеты, — столько же гаршнепов.

На этом болоте было много ключей и островков, но птица держалась только на трех островках; в других частях болота — ее не было.

Войдя в кочкарник, Макбет исследовал известные ему надежные островки, и только после сего, проверял остальную часть болота, — на случай:

— Не отшатнулся ли от артели, на свежую отаву, какой-нибудь бекас или дупель.

Осенью, в начале сентября, в прилегавшие к моему хутору осиновые гривы, — ежегодно прилетали вальдшнепы и жили до отлета (25 сентября — 1 октября).

Летом и в начале августа, я ежедневно проходил дорогой возле этих грив, и Макбет не заходил в них, зная, что вальдшнепы еще не прилетели; с конца же августа и в первых числах сентября, каждый раз, когда мы проходили дорогой около этих мест, он наведывался в осиновые гривы, и если скоро ко мне возвращался, то это значило, что вальдшнепов еще нет, а если его долго не было, то я шел в осинник и издалека видел, среди крупных редких деревьев, Макбета на стойке.

Общее количество ежегодно прилетавших в мои осинники вальдшнепов не превышало 15–20 штук. Я так был доволен иметь вблизи хутора этих красивых птиц, — с блестящими глазами цвета спелых, обмытых дождем, ягод черной смородины, — что убивал не более пяти штук — перед самым их отлетом, желая этим доставить удовольствие Макбету.

В небольшой осинник, начинавшийся в двадцати шагах от дома, тоже прилетали вальдшнепы в количестве до шести штук.

На них, я распространял добрососедские чувства, и за 19 лет моего жительства на хуторе, ни разу их не стрелял.

В сентябре, ко мне приезжали гости-охотники. Спрашивали, — прилетели ли вальдшнепы.

Я вел гостей в осинник, показывал им вальдшнепов и просил гостей — моих вальдшнепов не трогать.

Мое желание уважалось; приезжие охотники стреляли в вальдшнепов за рекой, — не в моих угодьях.

Возвращаясь из лугов с дневного (необходимого для успешной охоты на вечерних и утренних утиных перелетах) осмотрам утиных присадов, я заходил в ближайший осиновый лес, — к своим шести вальдшнепам, — проверить их наличность и справиться, не подлетели ли к ним другие.

Случалось, что Макбет найдет в этом осиннике только четырех вальдшнепов; двух же, бывших здесь третьего дня, нет, — куда-то скрылись.

Крупный осинник начинался от дома, и заканчивался узкой полосой кустарников, спускавшихся к реке, засоренных осевшими от весеннего половодья прошлогодними листьями, стеблями хвощей, тростником и другим наносом.

— Не там ли?… Вальдшнепы любят копаться в наносе, доставая из-под него червей…

Макбет быстро опоясывал полоску мелколесья, и на прилегавшей к ней кошенине, вставал в красивой стойке. Два вальдшнепа с тихим квоканьем поднимались с наноса, и тут же, на глазах собаки, спускались в опушку крупного леса.

— Собака не шла за ними; она знала, что этих вальдшнепов — я не буду стрелять.

Поверка закончена, наши ближние квартиранты на месте, и мы шли домой.

Макбет очень любил охотиться за вальдшнепами, но мне казалось, что этот бескровный «номер», он исполняет спокойно, без увлечения и страсти.

Во второй половине сентября, когда начнутся первые утренники и молодая отава лугов каждую ночь покрывается серебристой парчой первых морозов, — ранними утрами, с балкона моего дома явственно слышалось воркованье косачей.

Они ворковали в ближних к дому дубовых гривах и за рекой против дома, и я любил, одев валенки и шубку, сидеть на балконе и слушать, в ярко-красном свете разгорающейся утренней зари, эти — одновременно близкие и далекие, молодящие душу звуки.

Косачи ворковали и после восхода солнца, и к шести часам оканчивали свои музыкальные утра, а хозяин хутора на Мешкало, — все еще сидел на балконе, пил здесь же сваренный на спиртовке чай, любуясь красотой белых серебристых лугов возле дома, зеркальной рекой, по берегам которой прозрачный туман курился, багрово-красными и золотистыми островами кленового, осинового и дубового леса, и слабо намечавшимися очертаниями горных берегов Камы и Волги.

Через час после восхода солнца прекращались птичьи песни, уходил иней, омытая им отава казалась изумрудной, и над тихими лугами и рекой — изредка пролетали стаи уток, возвращавшихся с ночного корма на свои дневные штаб квартиры.

Это время раннего утра, я считал лучшими часами своего дня.

Мои знакомые, — не охотники, удивлялись, как я могу жить поздней осенью на каком-то луговом хуторе, один, вдали не только от города, но и людей.

Бедные не охотники!..

Не понимая красоты осенней природы, изящной музыки отдаленного, казавшегося несколько печальным, воркованья косачей, и душевного покоя моего «одиночества», они ошибались.

— Я жил не один, а в природе и с природой, в большом приятном обществе пернатых.

В этом отношении, также как и Макбет, я был «буржуем», и добровольно не променял бы эту тихую и чистую жизнь на шумную и грязную городскую…

После утреннего воркованья, косачи остаются на день в тех же лесных гривах, вылетая вечерами в шипарные кусты, — . ягодами покормиться. Днем, — далеко поднимаются и летят в противоположную от охотника сторону; слышно как тетерева вылетают, но их не видно.

На охоте вдвоем, когда охотники идут по обеим сторонам гривы, поднимающиеся из леса тетерева налетят на того или другого охотника и будут биты. Но я охотился один, и все тетерева найденные Макбетом, шедшим срединой гривы, вылетали в другую от меня сторону.

В сентябре, много висело на балконе моего дома — уток, разжиревших осенних бекасов и гаршнепов, красивый гусь, пары две коротких толстеньких вальдшнепов.

Казалось бы, — довольно.

Но охотнику еще хочется чего-то «повкуснее», и ежедневное утреннее воркованье тетеревей вызывало желание поразнообразить свою охоту и добыть осенью, хотя бы только одного косача.

В лугах — их много; иногда, в одно тихое морозное утро, услышишь больше десятка певцов.

Был даже такой случай: косач прилетел на крупную осокорь на берегу Мешкалы, в тридцати саженях от дома, и все утро над рекой музыканил.

— Убью одного, — большой беды не будет…

Несомненно, уничтожение одного косача, — не беда, и не будет заметно; но и этого одного не скоро добудешь.

В первый год осенней охоты с Макбетом в лугах, я не мог убить ни одного косача.

В следующем году, после нескольких неудачных охот на косачей, дело наладилось, — мы нашли «средство»…

Собака сообразила, что осенний тетерев, — не летний птенчик поднимающийся из-под носа, а умудренная опытом птица, с которой нужно быть осторожной, и поэтому, свой обычный скорый (карьером) поиск на охоте в болотах по бекасам, Макбет заменил тихим ходом на охотах за тетеревами, — осторожно шел опушкой лесной гривы и останавливался при первом, дошедшем к нему запахе тетеревов.

Эта остановка не была форменной «стойкой», когда собака уже нашла дичь, и даже знает на каком от нее расстоянии находится птица, а лишь предупреждением о том, что здесь, — где-то есть дичь.

Положив вблизи Макбета ягдташ, — что означало беречь его и не сходить с места до моего приказа, — я уходил вперед от собаки опушкой леса, саженях в сорока переходил на другую сторону гривы, и, идя стороной от леса, останавливался приблизительно против собаки, на чистых лугах, и уже с этого обходного пункта приказывал ей идти вперед.

Макбет скоро понял значение моего тактического приема, терпеливо ждал команды, и услыхав ее, шел в лес.

Проходило несколько томительно-приятных минут ожидания, раздавался глухой и сильный шум взлета птицы, и из чащи дубового леса, покрытого пожелтевшими, но еще не облетевшими листьями, вырывался ко мне на луга темно-синий косач.

Сочный ружейный выстрел останавливал красивую птицу, она падала на кошеные луга, и Макбет приносил ее мне. По его оживленно сверкавшим глазам было видно, что эту птицу он подает мне с большим удовольствием, нежели уток.

Бывали и неудачи: тетерева не выдерживали стойки собаки и взлетали раньше, — чем я ровнялся с собакой.

Но в большинстве случаев, эта охота с собакой на косачей — «загоном», достигала цели и мои трофеи на балконе дома, ежегодно осенью пополнялись не одним, как предполагалось раньше, а иногда, — и пятью блестяще синими лирохвостыми косачами.

Макбет отлично ходил по дупелям, вальдшнепам и тетеревам, хорошо отыскивал бекасов, и если в тихие безветренные дни, иногда проходил мимо затаившегося в кочках переместившегося гаршнепа, его не почуяв, и это могло быть поставлено ему минусом в охоте на болотную дичь, то в охоте на уток, он не имел конкурентов и мог считаться высокой квалификации «спецом».

Летом, за молодыми утками, я десятки лет не охотился и стрелял их только со второй половины августа, — когда утки начинают летать на вечерние сидки.

Пара убитых осенью, в один вечер, сытых кряковных, доставляет большее удовольствие, нежели добыча двадцати некрасивых утят «хлопунов», слабых пером и тощих телом.

Ожидание прилета уток на вечерние сидки и вся обстановка этой охоты, происходящей в вечерней темноте, придают ей, также как и другим ночным охотам, особую таинственность и прелесть; охота же на утят, хотя бы и «с первого августа», — некрасивый расстрел дичи, могущий удовлетворить только охотничьих «младенцев».

В шалаше, на вечерних сидках, Макбет смирно лежал со мной, слушая, где падают убитые утки, и если случалось, что они падали на сухой берег, — сперва приносил убитых с берега, и уже потом шел в озеро и доставал лежащих на воде (ком грязи брошенный в воду указывал — где нужно их искать).

Случалось, что на вечерних сидках не все утки были убиты наповал, — бывали и подранки.

Раненная кряковная, сейчас же уходит с воды на противоположный от охотника берег озера, и если рядом с ним есть другое, то перебирается на него.

Макбет знал эту «манеру» кряковных. Достав с озера убитых уток, опоясывал берег, и напав на след подранка, отправлялся за ним, находил его и приносил мне.

Правда, он не скоро возвращался со своих поисков подранка. Октябрьские ночи холодны, и ожидая возвращения Макбета, приходилось разводить костер и греться у огня. Я не дорожил подранком, как убитой уткой, но найти его — доставляло собаке большее удовольствие, нежели подача с воды мертвых уток, и я терпеливо ждал возвращения своего любимца, не желая лишать его удовольствия.

Вспоминаю такой случай…

В конце сентября, вместе с женой, мы сидели в двух верстах от дома, на вечерних сидках. Жена стреляла семь раз. Убила трех кряковных. и Макбет скоро их достал.

Пошли к моему шалашу. На сидке, — я убил двух кряковных. Первая, — убита наповал, и вторая, после выстрела, — «пошла на отлет» и упала в конце озера.

Достав первую утку, Макбет отправился за второй. Нашел на берегу ее след, и вскоре я услыхал, что он ищет ее в соседнем, версты две длиной кочковатом болоте, заросшем тальником, тростником и осокой. Раза два доносились издалека — утиный крик, и вслед за ним, короткий и недовольный лай собаки. Вероятно, Макбет находил в камышах утку, и, спасаясь от него, она ныряла, а он взлаивал с досады.

Морозный вечер давал себя знать. Ноги мерзли, покрывшаяся инеем трава шуршала, и вода в кочках начинала мерзнуть.

Я развел огонь. Голосом и свистом звал к себе Макбета. Исполняя все мои приказы, он не исполнял их только разыскивая подранков, и не возвращался ко мне, пока не найдет утку.

Жена попросила меня ехать домой. Жалко было оставлять собаку, но мороз крепчал, и укутав ноги сеном, мы через четверть часа, громыхая колесами телеги по замерзшей земле, были на хуторе, — в тепле и уюте.

Поужинали и напились чаю; собаки не было.

Это меня обеспокоило и я решил, после того, как жена ляжет в кровать, тихомольным манером пойти в луга за собакой.

— Тихая лунная ночь, — прогуляюсь…

Закрывая маленькую железную печь в комнате жены, я услыхал как кто-то поднимается в дом.

По тихому стуку когтями о ступеньки лестницы обитые железными листами, — должно быть, идет Макбет.

Мы вышли на крыльцо.

На верхней площадке лестницы, залитый лунным светом, с крупной («сибиркой») кряковной уткой во рту, Макбет казался необычайно красивым.

Он тихо шевелил хвостом и весело на нас смотрел.

— Трудно, долго пришлось повозиться… А все же, я нашел ее и принес… Получайте!

Я поласкал собаку, взял от нее еще теплую и не помятую утку; жена поцеловала в голову нашего любимца.

Быстро покончив с давно приготовленным ужином, Макбет улегся на свой тюфяк и долго отрывал приставшие к его шерсти ледышки…

Не могу отказать себе в удовольствии рассказать об одной охоте с Макбетом за утками, в первой половине октября» вблизи моего хутора в камских лугах.

День был пасмурный, холодный. Серые облака быстро неслись над лугами, и при северо-восточном ветре, дождь сменялся мокрым снегом.

Первые заморозки давно наступили, но уток еще было много.

Они сгурбились в большие стаи и, как это обычно бывает перед скорым их отлетом, беспокойно летали с камских песков на большие озера и обратно.

Для вечерней сидки, я выбрал небольшую мелкую озеринку среди чистых лугов. По ее берегам не было леса. Вокруг озера, — кошеные луга. На другой стороне, — небольшой, плохо свершенный (пологий) стожок сена.

По мутной воде и перьям на ней — можно предполагать, что вечером, на озеро прилетят пары три уток.

При хорошем обстреле, — можно удовлетвориться и парой октябрьских уток…

До начала перелета оставалось часа два, и я пошел обследовать соседнее озеро, на которое каждую осень, — ночами, садились гуси.

В конце этого озера, из-под Макбета, шедшего береговым тростником и камышами, выбежал, хлопая по воде крыльями, крупный гусь.

Появление на воде гуся — было так неожиданно, что я растерялся и позорно пропуделял в двадцати шагах.

После выстрела, гусь нырнул и показался на средине озера. Не поднимая головы, он плашмя поплыл на другой берег.

Выстрел из левого ствола, утиной дробью, — не имел желательных последствий, и гусь снова скрылся под водой.

— Досадно! Так близко, и так глупо вышло…

Старый охотник, я взволновался, как юный гимназист-охотник, впервые близко увидавший утку.

Очевидно, продолжительная тренировка и долгие годы охоты не умеряют наших охотничьих волнений.

Так за что же, мы зло бьем плетью, шомполом ружья, топчем каблуками охотничьих сапог собаку, когда она, тоже взволнованная, не выдержит стойку?!

По берегам озера не было кочек и кустов; только тростник узкой полосой рос в воде.

— Негде спрятаться, — гусь не уйдет…

Обойдя озеро, я скоро нашел гуся. Он изменил способ защиты, — не побежал по воде, а нырнул еще в тростнике. Я слышал, как он булькнул в воду, но его не видел, и когда ждал появления гуся на средине озера, он вынырнул и поплыл вдоль берега, и также, как и в первый раз, не поднимая головы.

Четыре раза я находил гуся. Три раза стрелял, и только, загнав его в узкий конец озера, поросший редким тростником, осторожно, держа собаку сзади, подкрался к берегу, и увидев гуся в тростнике, его убил.

С большой радостью (наконец-то, мы тебя получили!), Макбет бросился в воду и принес крупного тощего гуся.

По осмотре, я нашел у гуся, под крылом на плечевой кости, большой нарост миндалевидной формы.

Таких гусей за все время моей охоты, я взял три штуки, — двух осенью и одного весной. Первых, — я убил выстрелами на воде. Последнего, — на пашне, — он не мог высоко подняться, недалеко перелетал над жнивой и я поймал его руками.

Под крыльями, у всех трех гусей, такие же опухоли, как и у этого, убитого мной сегодня вечером.

Опухоли начинались от плеча и постепенно спускались на нет вдоль крыльев, обросли редкими перьями, сквозь которые просвечивалась красная воспаленная кожа.

По большому размеру опухолей, можно было думать, нет ли в них гноя, а их продолговатая форма могла вызвать предположение о существовании в опухоли глистов. Но вскрытие опухолей не обнаружило в них гнойников, паразитов, следов дроби и неправильных костных мозолей, указывавших на переломы костей и последовавшие их сращения.

Одинаковость мест и формы утолщений дают основание заключить, что таких гусей неправильно называют подранками, и что имеющиеся у них под крыльями опухоли, произошли от болезни надкостницы или плечевого сустава, обострившейся во время весеннего или осеннего перелетов.

Совершая эти перелеты, гуси бередят больные крылья, летят с товарищами сколько могут, а затем, отстают от них в пути, и, не имея сил лететь дальше, — гибнут.

Такие гуси, — отсталые, больные.

Может быть, этими болезнями их крыльев об'ясняются легендарные рассказы о том, что люди брали руками живых гусей и лебедей, с выползавшими из под крыльев ужами и змеями…

На преследование гуся ушло больше часа, и когда я пришел к месту сидки, вечерняя заря уже догорала, слабо просвечивая узкими, багрово-лиловыми полосами, на сером фоне неба.

Вблизи не было кустов, и шалаш на сухом берегу озера не из чего сделать.

Пришлось встать в камыше, — в воде и грязи.

Ногам холодно, негде положить собаку, и я отвел ее на другую сторону озера, к стогу, и покрыл небольшой охапкой сена. Там же, возле собаки, положил и сумку с гусем.

Вернувшись в свою мокрую сидку, я пожалел, что не надергал сена из стога, — положить себе под ноги.

Но, — и времени не было дергать сено, да и стожок так осел, что для Макбета я не мог вытеребить столько сена, сколько было нужно.

Снег перестал. Заметно холодало. Стоя в воде, мерзли ноги. Пробитая дождем шубка, коробилась и шуршала.

— Не долго… Как-нибудь простою и в воде. Хорошо, что Макбета положил в стогу. Там ему будет лучше.

Так думал охотник.

Собака же, — рассуждала по-другому: она полезла на стог.

— Зачем она лезет?…

Два раза этой же осенью, когда в шалаше не было сухого места для Макбета, я оставлял его в ближних к шалашу стогах. Положу около него ягдташ, и собака спокойно лежала в стогу до окончания охоты.

Правда, тогда не было морозов, и я оставлял Макбета не возле стога, а в стогу, вырыв в нем ямку, и собака лежала на сухом сене. Сегодня же, — холодно. Мокрый Макбет лежал на сырой земле возле стога. У него на шее мелкие ледышки замерзшего снега, и если «голод — не тетка», то и мороз — не «дядя», и у стога — собака мерзла.

Взобравшись на верхушку стога, Макбет быстро заработал передними лапами, разрывая сено.

От меня до стога — не более сорока шагов, и на его верхушке, на зорю, хорошо видно собаку.

На озеро налетела утка, и увидев на стогу собаку, свернула в сторону.

— Куда же девать Макбета? Он будет отпугивать уток…

Девать некуда и поздно, — где-то в лугах уже стукнул выстрел.

Вечер испорчен, и никто, кроме меня, не виноват в этом; если бы первым выстрелом я убил гуся, то во время вернувшись на сидку, успел бы сделать себе шалаш на сухом месте, и укрыл бы от холода Макбета, не заставляя его лезть на стог.

Чувство неудовлетворенности собой овладело мной.

Прежде, таких промахов не было. Я отпустил бы подальше гуся и убил бы его сразу; ныне же, увидав гуся, заволновался, как желторотый охотник.

— Ничего не поделаешь! Пришла старость…

Но такие печальные мысли рассеял Макбет; он скоро кончил свою работу и улегся в вырытой им в верхушке стога ямке.

На верху стога виднелись только вз'ерошенные клочки сена, и собаки не было видно.

Мысленно, я похвалил Макбета: наверху стога, в сухом сене, ему теплее, чем внизу у стога, и поместившись в своем ложементе, он не помешает моей охоте, — согреется и уснет.

Звеня крыльями, высоко летели над лугами большие (сотенные) стаи уток на другой берег Камы, — кормится на яровых полях ночью.

Это шла утка полевая.

Вскоре за ней пойдет кормиться на озера и наша утка, — луговая.

Кое-где по лугам начали стрелять.

В морозном осеннем воздухе, выстрелы казались слабыми ударами кнута или хлопушки.

На камских песках, как бы звеня колокольчиками, лебеди перекликались.

Днем — сонные и беззвучные луга, вечером проснулись, наполнились движением и заговорили теми языками, которые охотникам знакомы и понятны.

Небольшими стайками и в одиночку, — по лугам полетели «наши» утки, — луговые.

Начался вечерний перелет. Зачастили выстрелы на сидках.

Пора бы выстрелить и мне.

Трепет ожидания прилета птицы и наступления одной из радостей охоты достиг кульминационного пункта…

С сильным свистом, как брошенный невидимой рукой, чуть не задев меня за шапку, кряковной селезень, грузно, — «утюгом», — спустился в камыши.

Спустился рядом, в нескольких от меня аршинах, всхлопнул крыльями (оправился), и тихо шваркнул, — нет ли на озере товарищей.

Я кашлянул.

Селезень поднялся кверху. Узкая полоса красного света прорезала вечерний сумрак, и убитая выстрелом птица, упала в воду, — там же, где и поднялась.

Немного побилась крыльями в воде и затихла.

Вскоре, три утки сели под другой берег озера.