Глава I

Судан накануне махдистского восстания

Колониальные интересы Англии и Франции в Египте столкнулись впервые на пороге XIX столетия. 1 июня 1798 г. сорокатысячная армия Наполеона высадилась в Александрии. Правившие страной мамлюкские феодалы^[1] не смогли противостоять Наполеону. Французы утвердились в Каире, рассматривая Египет как плацдарм для проникновения на Ближний Восток и опорный пункт для захвата Индии. Непрерывные восстания египетского народа настолько подорвали силы оккупантов, что в 1801 г. английским войскам при поддержке Турции и остатков мамлюков не стоило особого труда вынудить французов к капитуляции. Но и Англия вскоре покинула Египет: рост народного сопротивления и желание сохранить союз с Турцией заставили ее в 1803 г. отозвать свои войска. Борьба египетского народа с иностранной оккупацией — сначала французской, а затем английской — вызвала к жизни новые прогрессивные силы. В 1805 г. к власти пришел Мухаммед Али — ставленник зарождающейся буржуазии и помещиков, сменивших мамлюкскую знать. Турецкий военачальник, албанец по происхождению, он прибыл в Египет во время войны с Францией, остался в стране, принял участие в борьбе против мамлюков и по настоянию городской знати Каира был назначен египетским пашой. В 1807 г. Мухаммед Али нанес поражение англичанам, пытавшимся вновь обосноваться в Египте, а в 1811 г. окончательно разгромил мамлюкских феодалов. Египет продолжал оставаться феодальной страной. Земли мамлюков перешли к новым феодалам-помещикам — турецким пашам и беям из окружения Мухаммеда Али. Однако страна все больше и больше втягивалась в мировую торговлю, а верхушечные реформы, проведенные Мухаммедом Али, предвещали начало буржуазного развития. Мухаммед Али реорганизовал египетскую армию, создал военный и торговый флот, основал министерства, расширил сеть учебных заведений, приступил к строительству ирригационной системы. В промышленности насаждалось мануфактурное производство; крестьянство принуждалось выращивать технические культуры, предназначенные на экспорт: хлопок, лен и др. Купцы стремились найти новые рынки; турецкая военно-феодальная верхушка ждала оплаты за свои «труды» — новых поместий. Правительство Мухаммеда Али нуждалось в солдатах, а также в золоте для покрытия возросших расходов. В Судане были золото, рабы, земли, новые рынки. Летом 1820 г. отборная армия под командованием сына Мухаммеда Али — Исмаила-паши — вторглась в Судан. Разрозненные отсталые племена Судана не смогли оказать серьезного сопротивления армии Исмаила, и вскоре египетские войска достигли Хартума. Подчинив смежные с Хартумом области, Исмаил направился в Сеннар, выделив пятитысячный отряд под командованием зятя Мухаммеда Али — Дефтердар-бея — для операций в Кордофане. Захватив Сеннар и Фазоглу, Исмаил вышел к побережью Красного моря. Тем временем Дефтердар-бей подчинил центральный Кордофан. Почти весь северный Судан стал владением египетского паши, перешел под власть турецкой военно-феодальной верхушки, правящей Египтом.

Первые годы ее владычества проходили в беспрерывных войнах. Непрерывные восстания племен заставляли завоевателей держать в городах многочисленные гарнизоны. Губернатор Судана Хуршид-бей (1826–1837 гг.) продолжал настойчиво расширять владения паши. Его отряды, двигаясь вверх по Белому Нилу и истребляя сопротивлявшиеся племена шиллуков, дошли в 1828 г. до Фашоды. В Кордофане египетские войска проникли на запад к границам Дарфура и на юг в экваториальные области. Осенью 1838 г. престарелый Мухаммед Али решил лично посетить Судан, чтобы организовать в больших размерах добычу золота и увеличить поступление рабов. Он посетил Хартум и, пробыв несколько месяцев в провинции Фазоглу. вернулся в Каир. Новые золотые месторождения не были обнаружены, но поисковые партии в сопровождении вооруженных отрядов исследовали район Белого и Голубого Нила. К владениям паши прибавились области Така и Кассала. В 1841 г. Судан впервые был разделен на семь областей: Фазоглу, Сеннар, Хартум, Така, Бербер, Донгола и Кордофан. Военные и гражданские власти были заняты главным образом сбором налогов, при этом нещадно грабя население. Из Кордофана «в течение нескольких лет в Каир ежегодно отправлялось 8000 голов рогатого скота, большая часть которого погибала в дороге».^[2] За неуплату налогов население продавалось в рабство. «Если дёревня не имеет ничего для уплаты налогов, жители ее обязаны набрать определенное количество рабов, которых в качестве рекрутов сдают в армию или публично продают».^[3]

В результате завоевания Судана в стране развилась работорговля. До 4850 г. она составляла государственную монополию. Охота за невольниками проводилась под непосредственным руководством властей.

По свидетельству путешественников, «вице-король Египта несколько раз в году устраивал настоящую охоту в горах Нуба и пограничных с ними областях, захватывая большое количество негров хитростью или силой».^[4] «В 1825 г., через четыре года после вторжения, число негров, уведенных в рабство, равнялось 40 тыс., а в 1839 г. общее число доходило, по меньшей мере, до 200 тыс., не считая тысяч проданных баккара и купленных джеляби».^[5] «В 1829 г. рабы продавались в губернаторском доме с аукциона…»^[6]

Спрос на рабов вызывал активность не только со стороны военных властей, считавших своей прямой обязанностью поставку возможно большего количества невольников, но в этом опасном и выгодном промысле стала принимать участие и кочевая знать арабских племен Судана, особенно племен баккара.

Сплошной массив кочевых племен баккара заселял обширные равнины, лежащие к югу от тринадцатой параллели. Широкий пояс тучных пастбищ и плодородных земель занимал южную часть Кордофана и Дарфура, на востоке упираясь в Белый Нил, на западе переходя в пустынные степи султаната Вадаи, на юге гранича с зоной тропических лесов и болот экваториальных провинций. Близкое и длительное соседство с нуба и негрскими племенами отразилось на антропологическом типе баккара, который заметно отличается от антропологического типа арабских племен Северного Судана. Баккара стройны, мускулисты, с темной красноватой кожей, чуть заметным прогнатизмом и несколько приплюснутым носом. Баккара и по настоящее время делятся на следующие основные племена: на западном берегу Белого Нила, в близком соседстве с негрскими племенами шиллуков и динка, обитают бени-селим; юго-восточнее Эль-Обейда, вокруг возвышенности Тегали, — ветвь сильного дарфурского племени хаббанийя и авляд-хамад; между линией Эль-Обейд — Дилинг и Талоди — племя хавазва; к югу от Абу-Забада — массарийя и, наконец, между Эль-Одайя и Бахр-эль-Арабом — племя хомр. В южном Дарфуре, с востока на запад, расселены племена ризейкат, хаббанийя, тааиша, бени-хельба и дальше на север — массарийя, таальба, бени-хусейн и башир.^[7]

Основное занятие баккара — кочевое скотоводство. Благоприятные климатические условия, обилие пастбищ и водных источников — все это способствовало разведению рогатого скота и лошадей. Земледелием занимаются немногие из племен, и оно, наряду с охотой и рыбной ловлей, играет подсобную роль. Баккара — искусные кузнецы и шорники; их изделия — копья, мечи, кинжалы, седла, переметные сумки и т. д. — отличаются изяществом отделки и добротностью. Согласно историческим данным, совпадающим с традиционными устными преданиями, баккара пришли в Судан с севера вслед за вторжением арабских племен бени-хиляль (1048 г. н. э.). Дарфура и Кордофана они достигли лишь в первой половине XIV столетия, причем часть племен, пройдя Нубию, поднялась вверх по течению Нила, другая же часть спустилась к югу из Туниса и Алжира. Процесс этот растянулся на несколько столетий, и некоторые из племен достигли Центрального Кордофана лишь в XVIII веке, выдержав жестокую борьбу с коренным населением, которое по силе и организованности не уступало пришельцам. В начале XIX века некоторые племена баккара все еще оставались данниками Дарфура, в то время независимого султаната.

Племенная организация баккара совпадала с племенной организацией других арабских кочевых племен Судана. Процесс разложения рода у баккара зашел так далеко, что род уже утратил экзогамию. Несколько таких родов, дробящихся на семьи, составляли колено племени. Племя состояло из некоторого числа колен и, наконец, ряд племен, объединенных общим названием, составлял союз племен. Во главе родов, колен и племен стояли старейшины-шейхи. Военная организация баккара отражала племенную структуру: племя, колено, род выставляли соответствующее число воинов, объединенных в одном отряде. Ко времени завоевания страны Мухаммедом Али многочисленные племена баккара представляли некоторое единство, обособляя себя от остальных арабских племен Судана и охватывая огромную территорию, пограничную с полосой тропических лесов, населенных народами негрской расы. Занимая промежуточное положение между экваториальными областями и городами центрального Судана — главными невольничьими рынками, кочевая знать племени баккара раньше других арабских племен была втянута в работорговлю. Первое время рассуа (походы за рабами)^[8] организовывались военными властями.

В дальнейшем такие предприятия финансировались иностранными купцами — турками, коптами, сирийцами и, частично, европейцами, поселившимися в Судане. Во второй половине XIX века знать племен баккара могла уже обходиться без посредников, взяв на себя вместе с расходами по организации экспедиций и право на львиную долю доходов. Обычно во главе отряда, охотившегося за невольниками, стоял шейх рода или небольшого подразделения племени. Постепенно этот шейх все больше и больше превращался в купца-предпринимателя. Он арендовал у правительства территорию для «охоты на слонов», снабжая своих сородичей оружием, боеприпасами и продовольствием. Участники рассуа уже не претендовали на долю в добыче, как практиковалось раньше, получая помесячную оплату. Так, по свидетельству Бекера, «аскерам^[9] выплачивалось по 45 пиастров в месяц, а в случае если срок похода превышал пять месяцев, то им дополнительно следовало 80 пиастров сверх обычной оплаты».^[10]

Чайль Лонг также указывает на денежное вознаграждение данагла,^[11] нанятых для поимки рабов.^[12] Отряды арабов-работорговцев постепенно превращались в «дружины» профессионалов военных. Вожди таких дружин еще продолжали подчиняться законам племенной принадлежности, но у них постепенно вырабатывались качества, которые в дальнейшем легли в основу образования нового класса феодалов. Члены таких «дружин» часто переходили в дружину другого шейха, более далекого по племенному родству, но более опытного, богатого и щедрого. Границы родоплеменных связей постепенно стирались, и среди одноплеменников, ранее представлявших однородную массу, вырастало имущественное неравенство. Шейхи-работорговцы, получая от правительства в аренду огромные территории и делясь доходами с чиновниками, приобретали среди своих соплеменников все большую и большую власть, распоряжаясь водными источниками, пастбищами, охотничьими угодьями. Они несли ответственность перед властями за сбор налогов, причем произвольные поборы увеличивали их богатство. Родовые институты, сохранив старую форму но наполнившись новым содержанием, постепенно перерождались в орудие эксплуатации.

Исследователи отмечают чрезвычайно важные с нашей точки зрения характерные черты баккара.

1. Племенные шейхи охотно принимали в число членов племени пришельцев.

2. Среди баккара не замечалось строгого соблюдения племенных границ.^[13]

Эти два обстоятельства указывают на далеко зашедший процесс разложения первобытной общины, ускоренный тем монопольным положением, которое занимала кочевая знать баккара в работорговле. Баккара — и в этом их основное отличие от остальных кочевников Судана — располагали наиболее сильной военной организацией и внешне сохранившейся схемой родо-племенных отношений. Родо-племенные связи среди баккара не были насильственно нарушены египетским управлением, а быстрое классовое расслоение, опережая процесс изменения общественных форм, происходило в рамках старой схемы родо-племенных связей.

Pис. 1. Баккарские всадники

Население Нильской долины, долины реки Атбара, северного Кордофана, Сеннара и других земледельческих районов с первых же лет египетского завоевания подвергалось самой беззастенчивой эксплуатации. Оседлые племена — джаалин, данагла, махас, привязанные к небольшим клочкам земли, не имели возможности, подобно кочевникам, скрываться в недоступных местах, а слабость племенных объединений мешала организованному отпору. По заявлению очевидцев, кочевники страдали от оккупации меньше, чем земледельцы Нила и северо-восточной части Судана.^[14] В ответ на частые восстания завоеватели принимали суровые меры, способствовавшие установлению их полной власти над племенами, обитающими в сфере их досягаемости.

Завоевание Судана Мухаммедом Али привело к упадку прежней родо-племенной власти. Влиятельные шейхи, особенно в первое время после завоевания, представляли серьезную опасность для завоевателей как сила, способная возглавить восстание. Такие шейхи вместе со своими семьями безжалостно изгонялись с насиженных мест и высылались в отдаленные области, где без поддержки родственных племен быстро лишались прежнего влияния. Хукинс, посетивший в 1835 г. провинцию Бербер, заметил существенные изменения среди родовой верхушки окрестных племен. «Их прежние вожди и царьки быстро опустились до низкого уровня крестьян. Лишенные своих родовых богатств и положения, а также и других источников дохода — торговли и незаконных налогов, они сейчас вынуждены заискивать перед турецким правительством, чтобы добыть или сохранить незначительную пенсию, которая является почти единственным средством их существования».^[15]

В противовес влиянию местной родо-племенной верхушки египетские власти ввели должность шейха шейхов. Территориально отдаленные кочевые племена и в этом случае практически оказались свободными от власти шейха шейхов. Шейх шейхов, простой государственный чиновник, чаще не имеющий родо-племенных связей с подчиненным ему населением, стоял во главе части округа, входящего в провинцию. В его распоряжении находилось некоторое количество чиновников, помогавших своему начальнику во время сбора налогов.^[16] Шейху шейхов непосредственно подчинялись шейхи племен и родов. Такая система управления способствовала ослаблению союзов племен. Если роль высших шейхов, стоявших ранее во главе племенных объединений, теперь выполняли непосредственные ставленники властей, то отдельные «арабские племена самостоятельно управлялись своими собственными вождями, которые были ответственны перед египетскими властями за сбор налогов, следуемых с их народа».^[17]

Чаще это были уже не прежние родовые вожди, а выходцы из нового слоя имущественной знати, связанной с крупной торговлей больших городов. Назначенные или рекомендованные египетской властью, они представляли ее интересы, наблюдая за своевременной выплатой налогов. «Шейхи деревень назначались или правительством, или по выбору сельских жителей».^[18] Выбор, замечает Брэм, обычно падал на людей влиятельных и богатых, что определялось не столько благородством происхождения, сколько количеством земли и численностью стад выбираемого.

Энгельс в своей замечательной работе «Происхождение семьи…» указывал, что «новая имущественная аристократия окончательно оттесняла на задний план старую племенную знать…, если она с самого начала не совпадала с последней».^[19] В Судане этот процесс был ускорен вмешательством египетских властей. Изменились и формы налогового обложения. В первые годы оккупации процветал простой грабеж. Дань взималась с помощью вооруженных отрядов, причем размеры ее ничем не ограничивались. Дань, начисляемая в деньгах, рабах, скоте, зерне и т. д., накладывалась на племя. Ответственность за своевременный сбор ее несло целиком все племя в лице своих вождей. Так, например, в 1840 г. губернатор Судана Ахмед-паша Абу Удан предложил вождям племени хадендоа собрать с каждого мужчины по 25 пиастров и одну десятую часть от имеющихся стад и запасов зерна.^[20] В конце 1850-х годов налог собирали уже не военные, а гражданские власти. «Каждый взрослый платит подать; шейх деревни назначает размеры платежей. От городских жителей требуют обыкновенно денег, деревенские же дают хлеб в зернах, самотканные и хлопчатобумажные изделия, овощи, скот и другие предметы; кочевники обязаны давать известное число скота со стада».^[21]

С развитием товарно-денежных отношений плата натурой постепенно уступала место денежным расчетам. В 1870-х годах кочевые племена, не говоря уже о земледельческом населении, вносили налог деньгами. Племя кабабиш, в руках которого находилась вся торговля между Донголой и Кордофаном, выплачивало египетскому правительству миллион талеров в год.^[22] Среди кочевников, вплоть до 1880 г., «налог накладывался на племя и распределялся между различными ветвями племени высшим шейхом».^[23] Социальный уклад оседлых арабов подвергся большому изменению. Род как экономическая единица постепенно утрачивал свое значение, уступая место деревне. Так, например, область Дара делилась на пять округов. «В каждом округе существовали листы с указанием сроков выплаты налогов, а в каждой деревне — списки всего населения».^[24] Мак-Майкл также указывает, что по отношению к населению земледельческих районов термин «племя» является неправильным, «поскольку их деление скорее территориальное, чем племенное, и население каждого округа и деревни смешанное».^[25] В данном случае налоги распределялись уже не по племенам и родам, а по деревням и округам, и административное деление Судана по территориальному признаку, проведенное египетским правительством, соответствовало в центральных районах страны сложившемуся положению вещей, когда население больше не считалось «с… принадлежностью к тому или другому роду или племени».^[26]

В течение шестидесятилетнего господства Египта удельный вес рабского труда в экономике Судана значительно увеличился. Наряду с широким использованием рабов внутри страны, Судан продолжал оставаться главным поставщиком невольников в Египет, Аравию, Турцию, западноафриканские султанаты. В городах рабов использовали в качестве домашних слуг; в садах и имениях чиновников и туземной знати трудились тысячи невольников; красивые рабыни наполняли гаремы. Труд рабов широко применялся в помещичьем хозяйстве. «На все работы… употребляются здесь невольники — эти всесветные вьючные животные. Они поливают сады и поля, пасут скот, строят дома, складывают тернистые изгороди, обрабатывают нивы и т. д. При всех этих тяжких работах негры носят еще тяжелые цепи, и за малейшие проступки их бесчеловечно наказывают».^[27]

В кочевом хозяйстве баккара, кабабиш, хадендоа и других племен рабы не играли заметной роли. Здесь их рассматривали скорее как товар, а не как рабочую силу. Кроме повсеместного использования негров в качестве солдат — «базингеров»,^[28] арабы-кочевники применяли в своем хозяйстве рабский труд в весьма ограниченных размерах. Лучшие усадьбы, расположенные вокруг городов, сады и поместья находились в руках турецких пашей и беев, крупных купцов, новой туземной знати, причем здесь определенно сложились методы эксплуатации, свойственные феодальному способу производства. Так, например, в окрестностях города Шенди полковник Хусейн Ара имел сады, поместья и конские заводы. На его полях работали крестьяне, периодически сгоняемые из соседних с городом деревень.^[29] На этих работах использовались также и рабы. Широко практиковалось привлечение трудоспособного населения на всякого рода общественные работы: постройку и починку мостов, плотин, прокладку новых дорог и т. д. «На общественные постройки сгоняют людей, не стесняясь никакими соображениями. Секвестируют их верблюдов и барки и пользуются ими для различных целей». «Некоторые здания, гаремы, дворцы и т. д. были построены таким же образом».^[30]

…«Принудительные работы для государства…. повинности… по сооружению мостов, дорог и для других общих целей»^[31] — этот прообраз барщины — получили в центральной части Судана широкое распространение.

Завоевание Судана турецкими властителями Египта способствовало развитию торговли. Росли торговые связи Судана с внешними рынками: с Египтом, Англией, Францией, Германией. Италией, Турцией, Индией, Эфиопией. В результате роста торговли некоторые деревни превращались в крупные селения, а порой и в города. Города, как центры обмена, возникали на границах соприкосновения оседлого и кочевого населения, в узловых пунктах пересечения водных и сухопутных путей. Характерный пример — развитие Хартума. «В 1829 г. были построены первые тукули^[32] для солдат. Хижины возникали за хижинами, и деревушка выросла до размеров местечка».^[33] В 1834 г. Комбер исчислял население Хартума уже в 15 тыс. человек. В 1839 г. один из французских путешественников увидел обширные казармы, госпиталь, много новых строений.^[34]

Уже к этому времени в Хартуме заключались крупные торговые сделки, и потребности рынка с трудом удовлетворялись разнообразной иностранной валютой, находившейся в обращении: талерами Марии Терезии, долларами, турецкими золотыми, австрийскими флоринами, различными египетскими монетами и т. д.^[35] «На центральном базаре в Хартуме можно было найти пряжу, ткани, европейские материи, глиняную посуду, платья, обувь, алкогольные напитки и т. д.»^[36]

В конце 1840-х годов «Хартум состоял в сношениях со следующими странами: Абиссинией, Йеменом, Индией, Кордофаном, Тегали, Дарфуром, Египтом…, а некоторые джеляби заходили довольно далеко в западном направлении во внутренность Африки».^[37]

В 1862 г. С. Бекер насчитывал в Хартуме уже свыше 30 тыс. человек населения. В конце 1870-х годов Хартум превратился в большой оживленный город с правительственными зданиями, складами, доком, пристанями, многолюдными рынками.^[38]

В этот же период население Эль-Обейда достигло 20 тыс. человек, Бербера — 6 тыс.

Население городов росло быстро и неуклонно, пополняясь не только за счет прибывающих из Египта чиновников, купцов и военных, но также за счет обнищавшего сельского населения. Число ремесленников, призванных обслуживать армию и городское население, — сапожников, портных, шорников, кузнецов — непрерывно увеличивалось.

В кустарных мастерских изготовлялось разнообразное холодное оружие, обувь, одежда, сельскохозяйственные орудия. Появились и промышленные предприятия по выделке кож, обработке гумми^[39] и хлопка. На верфях строились речные суда и ремонтировались пароходы.

Развитие обмена, ведущего к сложению денежного хозяйства, вызывалось ростом продукции сельского хозяйства, обусловленным внедрением рабского труда и усилением эксплуатации свободных производителей, постепенным отделением ремесла от сельского хозяйства, потребностями быстро растущих городов и внедрением ряда товарных сельскохозяйственных культур (хлопок, сахарный тростник), продиктованным запросами мирового рынка.

Рост торговли сопровождался проникновением в страну европейцев. Сначала это были одиночки, искатели приключений и больших барышей, но число их постепенно увеличивалось. Еще в 1788 г. американец Лед’ярд, посланный английскими торговыми кругами в Египет, с увлечением рассказывал о путешествиях египетских караванов в Сеннар, где на безделушки предприимчивые купцы выменивали слоновые клыки, гумми, страусовые перья и рабов.^[40] Английские инженеры сопровождали войска Исмаила-паши, а Мухаммед Али, в поисках новых золотых месторождений, охотно пользовался услугами европейцев. В частности с этой целью им был приглашен в Судан русский инженер и геолог Е. П. Ковалевский. В отличие от других европейцев, интересы которых ограничивались погоней за наживой, он внес крупный вклад в исследование страны. Однако Ковалевский был исключением среди европейских резидентов в Судане, которые занимались, главным образом, торговыми операциями. Мелли, посетивший Кордофан в середине XIX века, упоминает о французе Лафарге, который поселился в Бербере в 1834 г., а через пятнадцать лет считался одним из наиболее крупных оптовых поставщиков гумми.^[41] Итальянец Вендей в те же годы занимался оптовыми доставками гумми из Эль-Обейда в Египет.^[42] Европейцы не гнушались и работорговлей. Некий Весье посылал в Каир под французским флагом целые корабли невольников.^[43] На Ниле появились первые пароходы.

Экспедиции за рабами и слоновой костью часто направлялись к верховьям Нила. Их финансировали крупные купцы, совмещавшие обычную торговую деятельность с прибыльным промыслом охотников за «черной костью». Официальные представители европейских держав также не стояли в стороне от общей погони за наживой. Австрийский консул Константин Райтц охотно посвящал свободное от служебных забот время торговым операциям, являясь агентом крупной пароходной компании. Судан покрылся сетью факторий, военных постов, охраняющих караванные дороги и речные пути, миссионерских станций. Интересы иностранных купцов и авантюристов защищали консулы Франции, Америки, Австрии, Англии, Италии. В 1881 г. в Судане насчитывалось до 20 тыс. европейцев, причем 10 тыс. из них жило в Хартуме.

В результате египетского завоевания и развития торговли отдельные изолированные области Судана, существовавшие самостоятельно в течение тысячелетий, объединились в единое целое, связанное общей системой управления и товарно-денежного обращения. Общепринятым языком тысячных армий суданских купцов стал арабский язык. Рост городов способствовал разложению первобытно-общинных отношений некогда изолированных племен, нивелируя расовые особенности многочисленных африканских народов.

В то же время рост торговли и товарно-денежных отношений в еще большей мере усиливал бремя налогов, ростовщическую кабалу и способствовал разорению крестьянских и бедуинских масс. Суданский народ подвергался жесточайшей эксплуатации, испытывая гнет европейских капиталистов, турецких и египетских феодалов и местной феодально-родовой знати. К середине XIX века страна была доведена до крайней степени нищеты. Земледелие деградировало: понизились урожаи, сократилась посевная площадь, уменьшилось поголовье скота. Население с трудом выплачивало налоги. Саид-паша, правивший Египтом и Суданом в 1854–1863 гг., сместил шесть губернаторов, но положение мало изменилось. Не помогли и некоторые реформы: военным отрядам запрещалось собирать налоги; взыскание всевозможных податей приурочивалось ко времени снятия урожая. Было обращено внимание на строительство новых мостов, починку дорог, сооружение ирригационных каналов. В 1857 г. Саид-паша официально запретил работорговлю, однако торговля невольниками, несмотря на запрещение, продолжала процветать.

Это обстоятельство было использовано Англией как удобный предлог для проникновения в Судан.

В последней четверти XIX века европейские державы проводят колониальный раздел Африки. «Переход капитализма к ступени монополистического капитализма, к финансовому капиталу, — отмечает Ленин, — связан с обострением борьбы за раздел мира… Погоня за колониями в конце XIX века, особенно с 1880-х годов, со стороны всех капиталистических государств представляет из себя общеизвестный факт истории дипломатии и внешней политики».^[44]

В этот период Англия стремится захватить, наряду с другими африканскими странами, и Восточный Судан. Расположенная в «сердце Африки», между Египтом, Эфиопией, Экваториальной и Западной Африкой, эта страна могла служить удобным трамплином для дальнейших захватов еще не поделенных африканских территорий. Восточные границы Судана подходили непосредственно к берегам Красного моря, этого важнейшего звена морского пути из Европы в Индию через Суэц. Судан привлекал Англию также как важная сырьевая база и рынок для сбыта английских товаров. Судан мог давать английской промышленности хлопок, кожи, шерсть, гумми и другие виды сырья.

Вот почему Англия уже с конца 1860-х годов рассматривала Судан как свою будущую колонию и строила в отношении этой страны далеко идущие планы территориальных захватов.

Однако Судан формально входил в состав Османской империи и находился под властью правителей Египта. Не желая вступать в конфликт с Турцией и Египтом, Англия предпочитала прикрыть свою колониальную экспансию в Судане благовидным предлогом: помощью Египту в деле «борьбы» с работорговлей. Пользуясь этим лицемерным предлогом, Англия организовала в 1869 г. военную экспедицию в Судан — под египетским флагом, но в то же время под английским руководством. Во главе этой экспедиции был поставлен англичанин Сэмюэль Бекер, формально вступивший на египетскую службу. «Мы организуем экспедицию для того, чтобы подчинить нашей власти страны, лежащие на юг от Гондокоро, чтобы уничтожить негроторговлю и ввести систему правильной торговли»,^[45] — гласил указ хедива^[46] Исмаила.

В феврале 1869 г. Бекер покинул Хартум, и только в январе 1872 г. ему удалось достигнуть районов, лежащих южнее Гондокоро. Были организованы военные станции в Масинди, Фовейра, фатико и к владениям хедива присоединена новая область Уньоро. Уничтожить работорговлю, конечно, не удалось, да эта цель по существу и не ставилась, зато войска Бекера, превзойдя жестокостью работорговцев, дошли до озера Альберта, т. е. до границ современной Уганды.

Одновременно Англия приступила к «освоению» западных областей Судана — Кордофана и граничившего с ним независимого мусульманского султаната Дарфура. Через Дарфур проходили основные караванные дороги, связывающие западную часть Африки с оживленным севером и богатыми экваториальными областями. Со времени завоевания Кордофана Мухаммедом Али дарфурские султаны с тревогой ожидали агрессивных действий со стороны восточных соседей; но караваны со слоновой костью, страусовыми перьями, гумми и рабами по-прежнему следовали из Дарфура через Кордофан к южным границам Египта. В 1870-х годах традиционная политика Египта в отношении Дарфура резко изменилась под давлением Англии. Губернатор Судана, выполняя приказ хедива, задержал все дарфурские караваны, конфисковал рабов. Дружеские отношения с Дарфуром нарушились.

В начале 1870 г. арабы-работорговцы провинции Бахр-эль-Газаль отказались выплачивать причитающийся с них налог. Хедив выделил карательный отряд, который должен был привести непокорных к повиновению и, в случае успеха, продвинувшись к южным границам Дарфура, заставить дарфурского султана признать власть Египта. Однако сильные отряды арабов под предводительством Зубейра — крупнейшего работорговца области Бахр-эль-Газаль — без труда разгромили хедивские войска. Хедив решил не обострять отношений с Зубейром и даже назначил его губернатором Бахр-эль-Газаля. Султан Дарфура, опасаясь агрессивных действий со стороны хедива, выставил усиленные военные посты на южных границах своих владений. Не ожидая помощи из Хартума, Зубейр, в октябре 1874 г., разгромил войско султана и завладел столицей Дарфура Эль-Фашер, присоединив к хедивским владениям новые обширные области. Желая получить пост губернатора Дарфура, Зубейр отправился в Каир, где и был задержан под благовидным предлогом.

В это время Англия подготавливала захват не только Судана, но и Египта. Чтобы укрепиться на пути, ведущем из Средиземного моря к берегам Индии и Восточной Африки, она стремилась захватить контроль над территорией, через которую был проложен Суэцкий канал, открытый в 1869 г. и принадлежавший французской компании.

Путем различных мошеннических комбинаций компания Суэцкого канала возложила основную тяжесть расходов по строительству канала на Египет. Правители Египта Саид-паша и хедив Исмаил были вынуждены прибегнуть к помощи иностранных займов, ссужаемых европейскими банками на кабальных условиях. Банковский и промышленный капитал Англии и франции постепенно проникал в экономику Египта. Петля долговых обязательств затягивалась все туже. В 1875 г. хедив, чтобы облегчить тяжелое финансовое положение страны, продал Англии за 4 млн. фунтов стерлингов пакет акций Суэцкого канала, принадлежащих Египту (составлявший 45 % всего акционерного капитала), но выпутаться из долгов Египет не смог. К 1876 г. общий долг Египта вырос до 94 млн. ф. ст., и большая часть государственных доходов уходила на покрытие этого долга. В том же году европейские державы, пользуясь банкротством хедива, установили над Египтом финансовый контроль. В 1878 г. они поставили Египет под власть так называемого «европейского министерства» во главе со ставленником европейского капитала Нубар-пашой. Пост министра финансов в этом кабинете занимал англичанин Риверс Вильсон, фактически руководивший деятельностью правительства, пост министра общественных работ — француз Блиньер. Египет все больше и больше попадал в зависимость от европейских держав, которые беспощадно грабили его население, и в первую очередь — Англии. С этого времени Англия почувствовала себя хозяином положения не только в Египте, но и в Судане.

Еще в 1874 г. английский генерал Гордон был назначен губернатором Экватории. С февраля 1877 г., после установления контроля над финансами Египта, Гордон стал генерал-губернатором всего Судана. Пост губернатора Экватории занял Эдуард Шнитцер (Эмин-паша), Кордофана — итальянец Ромоло Джесси, Бахр-эль-Газаля — англичанин Лептой, Дарфура — австриец Рудольф Слатин. Все эти губернаторы, несмотря на различие национальностей, являлись агентами Гордона, проводящими политику Англии. Наряду с целями личного обогащения они ставили своей задачей усилить до крайних пределов эксплуатацию крестьян и кочевников, чтобы передать извлеченные таким образом ценности в египетскую казну, на покрытие платежей европейским банкирам по их ростовщическим займам Египту. Хедив Исмаил (1863–1878) рассматривал Судан как один из основных источников доходов для покрытия платежей по иностранным займам, поэтому тяжесть налогов в Судане росла вместе с ростом египетского долга. Губернатор Судана, Исмаил-паша Айюб, отослал в 1873 г. хедиву миллион фунтов стерлингов, собранных с обнищавшего населения.^[47] Примерно такая же сумма была расхищена алчными чиновниками. Финансовое положение Судана было катастрофическим. Общая сумма доходов казны в 1878 г. составила 579 тыс., расходов — 651 тыс. ф. ст.^[48] Главные затраты шли на содержание, оккупационной армии, выплату денежного содержания египетскому административному аппарату, регулярные отчисления в казну Египта. Последняя статья расходов все время увеличивалась, и в том же 1878 г. Судан был «должен» Каиру 327 тыс. ф. ст.^[49] Под руководством европейских губернаторов налоги снова собирали отряды башибузуков, которые при этом нещадно грабили население.^[50] Крупные землевладельцы центральной части Судана и работорговцы юга, систематически подкупая египетских чиновников, фактически оставались свободными от выплаты каких бы то ни было налогов.^[51] Но не только чрезмерные поборы вели к массовому обнищанию. Вместо зерновых культур население силой принуждалось выращивать сахарный тростник и хлопок — главные статьи египетского экспорта. Продукция скупалась по низким ценам. Хлеба нехватало. «Население богатейших областей Судана бежало от притеснений». «Плодородная почва по берегам Нила, которая несколько лет тому назад старательно обрабатывалась, была заброшена». «Некогда населенные деревни совершенно исчезли. Орошение полей прекратилось».

Вмешательство Англии во внутренние дела Судана лишь ухудшило положение.

Гордон и его приспешники не только грабили население, но и душили растущее национально-освободительное движение народов Судана.

В этой обстановке появились первые признаки надвигающейся бури. В 1877 г. вспыхнуло восстание в недавно захваченном Дарфуре. Под знамена Харуна, близкого родственника последнего султана, встал весь народ. В мае 1877 г. большая часть Дарфура была охвачена восстанием. В июне Гордон предпринял успешное наступление, жестоко расправившись с повстанцами.

Бесконтрольные действия египетских чиновников вызвали массовое недовольство и среди населения провинции Бахр-эль-Газаль. В 1878 г. вспыхнуло новое восстание, возглавленное сыном Зубейра — Сулейманом.

Малочисленные гарнизоны были не в силах справиться с движением. Больше двух лет не прекращалась борьба. В Бахр-эль-Газаль из Хартума поступали все новые и новые пополнения. Особенной силы военные действия достигли в конце 1879 г., но в мае 1880 г. силы повстанцев были окончательно сломлены и Сулейман, по приказу Гордона, расстрелян.

Гордон, напуганный размахом движения, решил организовать блокаду непокорного юга. Под видом борьбы с работорговлей на Ниле были выставлены военно-заградительные отряды. Запрещалось перевозить на речных судах рабов, оружие, боеприпасы.

Однако по караванным дорогам купцы Эль-Обейда, Эль-Фашера и Хартума снабжали население юга оружием, необходимыми товарами и, главное, хлебом. Гордон приказал, чтобы всякая торговля между Эль-Обейдом и южными областями была прекращена.^[52] Этот приказ затрагивал интересы всего населения Судана, но больше всего от этого «нововведения» страдали кочевые племена южного Кордофана и Дарфура, так как поступление хлеба из земледельческих районов почти прекратилось. За выполнением всех этих постановлений следили военные власти. Виновные приговаривались военным советом к смертной казни.^[53] За малеш шие проступки полагалось тяжелое наказание. Тюрьмы были переполнены. В застенках пытали, до смерти запарывали курбашом.^[54] Под нажимом Англии в стране фактически был введен режим военной диктатуры.

Народы Судана были едины в стремлении любой ценой освободиться от ненавистного владычества английских капиталистов и египетских феодалов. Национально-освободительное движение Судана возглавил скромный проповедник Мухаммед Ахмед. Выходец из племени данагла, Мухаммед Ахмед родился приблизительно в 1843 г. на одном из нильских островов, неподалеку от города Донголы. Его отец занимался изготовлением мелких речных судов и, часто меняя место работы, много путешествовал по долине Нила. Вместе с ним странствовал и Ахмед, наблюдая картины бесправия и угнетения. После смерти отца Ахмед обучался в религиозной школе в Бербере, выделяясь среди учеников отличными способностями. Из Бербера Ахмед переехал в Хартум и там завершил свое религиозное образование под руководством выдающегося шейха Мухаммеда Шерифа. В перерывах между изучением корана Ахмед вел жизнь дервиша. Общение с различными слоями населения послужило для него хорошей школой. В 1871 г., уже будучи признанным шейхом, Мухаммед Ахмед поселился на острове Абба. Прекрасный оратор и вдохновенный проповедник, он призывал народ к борьбе с «неверными». К его словам жадно прислушивались. Число последователей быстро росло, и имя нового пророка становилось все более и более популярным.

К моменту махдистского восстания коренное население Судана распадалось на несколько основных классовых групп. Господствующим классом была феодальная аристократия, сменившая прежнюю родовую аристократию, но еще не утратившая родо-племенных связей. Этот класс формирующихся феодалов, выполняя поручения англо-египетских властей по сбору налогов, находил пути к собственному обогащению, эксплуатируя мелких свободных производителей и массы рабов. Среди кочевых племен баккара, джаалин и других этот же процесс вылился в иные формы: выделилась феодально-рабовладельческая прослойка прежних родовых вождей, окруженных своими дружинниками, состоящими не только из сородичей, но также из членов других родов и племен. Часть кочевой знати активно занималась торговлей и работорговлей. Наряду с этим в городах уже зарождалась национальная торговая буржуазия.

Феодальному классу противостояла масса мелких производителей, эксплуатируемая не только англо-египетскими властями, но и туземной феодальной верхушкой. К этой же группе близко примыкали наемные рабочие и ремесленники, постепенно оседающие в городах, и, наконец, рабы, составляющие значительную часть населения Судана.

Эти эксплуатируемые массы крестьян, кочевников, ремесленников и рабов составили основную армию восстания. В то же время феодально-родовая знать и купцы, враждебно относившиеся к восстанию на первом его этапе, попытались впоследствии использовать его победу для закрепления своего классового господства.

Глава II

Первые успехи махдиетского восстания

Восстание назревало не только в Судане. В начале 80-х годов XIX столетия вся долина Нила была охвачена национально-освободительным движением. Англия сначала столкнулась с сопротивлением народных масс Египта. В правительстве Нубара (1878 г.) главную роль играл министр финансов, англичанин Риверс Вильсон. Чтобы удовлетворить ненасытные аппетиты английских ростовщиков, египетское правительство изыскивало, по указанию Вильсона, все новые и новые источники доходов. Политика неприкрытого грабежа затрагивала интересы всех слоев населения, но больше всего страдало крестьянство. В деревнях хозяйничали сборщики налогов, ростовщики и спекулянты. Треть доходов Египта отчислялась на государственные нужды, остальные две трети шли на погашение внешних долгов. Росло недовольство народных масс. В апреле 1879 г. хедив Исмаил распустил ненавистный кабинет Нубара. В ответ на это, под нажимом Англии и Франции, турецкий султан сместил хедива Исмаила, поставив на его место его сына Тевфика (июнь 1879 г.). В сентябре 1881 г. реакционный кабинет Рийада-паши, сформированный Тевфиком и проводивший английскую политику, был свергнут восстанием каирского гарнизона, которое было поддержано народными массами. В начале 1882 г. было образовано правительство, составленное из прогрессивных элементов, в котором пост военного министра занял вождь национального движения Араби-паша. Последователи Араби требовали введения новой конституции, реорганизации армии, освобождения от иностранной зависимости, ограничения феодальных прав турецкой верхушки на землю и воду. Египет разделился на два лагеря. Революционный лагерь объединял крестьян, солдат, мелкую буржуазию, прогрессивную интеллигенцию. В лагерь реакции вошли крупные феодалы, духовенство, компрадорская буржуазия.

Англия использовала народное движение в Египте как предлог для вооруженной интервенции и захвата страны. 11 июля 1882 г. английский флот бомбардировал Александрию, а спустя несколько дней высадил на берега Египта десант. Образовавшееся в Каире национальное собрание низложило Тевфика и создало Комитет национальной обороны. Главнокомандующим был назначен Араби-паша. Араби располагал недостаточной армией и не имел времени для вооружения крестьянских масс и формирования широкой народной армии. Компрадорская буржуазия и крупные феодалы либо открыто поддерживали Англию, либо вели подрывную работу в египетском тылу. Высадившись в Порт-Саиде и Исмаилии, английские войска направились к Каиру и около Тель-эль-Кебира (неподалеку от Каира) 13 сентября 1882 г. нанесли решающее поражение расположенным здесь нерегулярным частям армии Араби. Каир был взят, и вожди восстания вместе с Араби были арестованы. На Египет была наложена контрибуция; в стране было образовано реакционное проанглийское правительство. Англия не решилась на открытый захват Египта, который формально продолжал считаться частью Османской империи. Но английские войска с тех пор оккупировали страну, и фактически Египет стал английской колонией.

Таким образом, в 1879–1882 гг., т. е. в течение трех лет, Египет переживал серьезные политические потрясения. Против английских империалистов, против правящей в Египте турецкой феодальной верхушки выступили с оружием в руках народы всей Нильской долины. Движение Араби не слилось в единый грозный поток с движением махдистов, чего так боялись англичане. Восстание, поднятое Араби, также не разрослось в общенародную освободительную войну, задушенное в самом начале силой английских войск, подорванное изнутри предательством правящей буржуазно-помещичьей клики. Но революционное движение народных масс Египта позволило восстанию махдистов развиться и окрепнуть.

Используя благоприятную политическую обстановку — массовое недовольство народов Судана, революционную ситуацию в Египте, а отсюда растерянность англо-египетских властей в Судане и симпатии оккупационных египетских войск к движению Араби, Мухаммед Ахмед смело выступал против правителей Судана и призывал народ к открытой борьбе. Число его последователей быстро росло; имя молодого проповедника стало популярным в стране. В августе 1881 г., во время праздника рамадан, Мухаммед Ахмед провозгласил себя махди,^[55] кратко изложив программу действий. Он призвал объединиться для борьбы с единым врагом — англичанами и египтянами, борясь за чистоту ислама, оскверненного долгими годами владычества неверных. Непосильные налоги отменяются, заявил он; все равны перед лицом аллаха. Главная задача — освобождение Судана от иноземного владычества. Мусульманские страны должны управляться мусульманами. Но это не все — неисчислимые армии завоюют Египет, а вскоре и святой город Мекка снова станет истинно мусульманским.

Многие из последователей махди отправились в отдаленные места обширной страны, призывая население стать под знамена нового мессии, объявившего «джихад», священную войну против неверных — «турок» и европейцев.^[56]

Слухи об этом дошли до Хартума и генерал-губернатор Судана Рауф-паша поручил своему уполномоченному доставить махди в Хартум для «переговоров». Махди отказался прибыть в Хартум добровольно, и Рауф-паша откомандировал к острову Абба вооруженный отряд в 200 человек на пароходе «Исмаилия» с заданием арестовать непокорного дервиша. Отряд высадился ночью и двумя колоннами предпринял «наступление» на хижину махди. Но операция не удалась: последователи махди, поддержанные местными племенами арабов, бесстрашно напали на солдат и почти всех уничтожили. Лишь немногие успели спастись на пароходе.

Однако оставаться вблизи Хартума становилось опасным, и махди решил переменить место своего пребывания. Вскоре он оказался далеко на юго-востоке Кордофана, в горах Нуба, в местечке Гебель-Гедир, где можно было рассчитывать на деятельную поддержку кочевых арабских племен.

В первое время своего опасного путешествия небольшому отряду махдистов пришлось столкнуться с серьезными трудностями. Из всего отряда только махди имел лошадь, остальные шли пешком.^[57] Отряд не располагал огнестрельным оружием. Нехвагало продовольствия. Но горячая проповедь джихада встречала сочувствие, в первую очередь среди беднейших слоев населения. Число сторонников махди быстро росло.

«Люди стекались к нам массами; они были бедны и искали у нас поддержки, богатые же и зажиточные избегали нас», — рассказывает о раннем периоде движения один из ближайших учеников махди, в будущем глава махдистского государства, Абдаллах.^[58]

Рис. 2. Суданский воин

Отряд под командованием Мухаммеда-паши Саида, высланный в погоню за махди, вернулся через месяц ни с чем: мах диеты быстро уходили в глубь страны, и каратели не рискнули удаляться от своих баз.

Обеспокоенный развитием движения, губернатор Фашоды Рашид-беи выслал в начале декабря 1881 г. к Гебель-Гедиру отряд в 400 человек, но и этот отряд был внезапно атакован махдистами на походе и разбит. Эта победа подняла еще выше престиж махди; к Гебель-Гедиру стекались все новые и новые силы. Из Эль-Обейда, Бербера, Хартума, Сеннара махди регулярно получал необходимые сведения о положении дел в городах, население которых с нетерпением ожидало своего избавителя.

В марте 1882 г. энергичный Абд-аль-Кадыр-паша сменил Рауф-пашу. Вскоре новый генерал-губернатор прибыл в Хартум, но его приезд не изменил положения. 15 марта 1882 г. шеститысячный карательный отряд под командой Юсуф-паши выступил из Хартума в направлении к непокорному Гебель-Гедиру. Юсуф-паша, как замечает Слатин, не боялся этих «изголодавшихся, истощенных болезнями, полуголых людей»,^[59] но эти «полуголые истощенные люди» на рассвете 7 июня разбили армию Юсуф-паши. Это была уже крупная победа. По свидетельству того же Слатина, жители Кордофана и Дарфура, в большинстве бедные простые люди, были приведены вестями о победе махди в величайшее возбуждение. Воспламененные фанатизмом, многие из них оставили свои жилища и массами, с женами и детьми, шли в Гебель-Гедир, чтобы поступить в распоряжение махди. Другие собирались в отряды под руководством избранных ими вождей и нападали на военные посты и правительственных чиновников.^[60]

Египетско-турецким военным властям вместо наступления приходилось думать об обороне. Абд-аль-Кадыр-паша отдал приказ о срочном строительстве укреплений в больших городах. Войска, размещенные в провинциях, оттягивались под защиту крепостных стен. За каждого убитого повстанца хартумские власти обещали выплачивать награду в два фунта стерлингов, за убитого шейха — восемнадцать,^[61] но в массе суданского народа не находилось предателей, и хотя махди· все еще оставался в Гебель-Гедире, не предпринимая активных действий, в отдельных пунктах страны разгоралась ожесточенная борьба. «Лучше тысяча могил, чем выплата одного дирхема налога»^[62] — говорила крылатая поговорка, облетевшая весь Судан. К сентябрю 1882 г. положение дел в стране сложилось благоприятно для махдистов. Правительственные войска с большим трудом удерживали за собой города Абу-Хараз, Сеннар, Коркой. Опорные пункты египетской армии в области Кордофан — Ашаф, Шат, Таяра, Биркет — один за другим перешли в руки повстанцев.

Бара и Эль-Обейд, крупные города Кордофана, над которыми еще развевался египетский флаг, оставались последним заслоном перед мах-дистскими войсками на дальних подступах к Хартуму.

Махди мог приступить к выполнению сложной задачи — осаде Эль-Обейда. Это решение было широко обнародовано, и всем разрозненным группам повстанцев предлагалось присоединиться к войскам «мессии». Местом сбора, куда вскоре с основными силами прибыл махди, был назначен город Биркет. По распоряжению губернатора Эль-Обейда — Сауда-паши, гарнизон спешно возводил дополнительные укрепления. Глубокий ров, вырытый перед городской стеной, служил достаточно серьезным препятствием. Так же хорошо были укреплены правительственные здания в центре города. Уверенный в своих силах махди послал в осажденный город трех парламентеров с требованием безоговорочной капитуляции. Сауд-паша отказался сдаться, а парламентеров повесил.^[63] В начале сентября 1882 г. основные силы повстанцев передвинулись из Биркета к осажденному городу. Большинство жителей Эль-Обейда охотно перешло на сторону махдистов. К этому времени махди располагал более чем тридцатитысячным войском. 8 сентября состоялся решительный штурм. Силы махдистов разделились на две неравные части: одна часть (около 10 тыс. воинов) наступала с восточной стороны, остальные войска под командованием махди двигались с юго-запада. Мах диеты проявили исключительную храбрость и упорство, но атака, длившаяся несколько часов, была отбита.

Рис. 3. Вид в горах Нуба, где скрывался махди в первое время восстания

На поле боя погибли два брата махди, много выдающихся полководцев и несколько тысяч воинов.^[64] Последующие атаки — 11 и 14 сентября — также не принесли успеха. Махди отказался от мысли взять город штурмом, но осаду решил продолжать, вызвав из Гебель-Гедира дополнительные войска. Осада длилась несколько месяцев. Вскоре гарнизон Эль-Обейда начал испытывать голод; к голоду прибавились эпидемические заболевания. Суровыми мерами махди прекратил контрабандную доставку провианта осажденным. Продовольственных запасов в городе становилось все меньше. «Мертвые и умирающие заполнили все улицы».^[65] От 30 до 40 солдат погибало ежедневно от истощения на своих постах.^[66] Попытки хартумских властей оказать помощь извне ни к чему не приводили — часть посылаемых войск охотно переходила на сторону повстанцев, часть уничтожалась в пути.

5 января 1883 г. сдался гарнизон города Бара, осада которого началась одновременно с осадой Эль-Обейда. Махдисты, кроме солидного пополнения людьми, захватили много оружия и боеприпасов. Известие о падении Бара быстро достигло Эль-Обейда, и его защитники, измученные голодом и болезнями, окончательно пали духом. В таких условиях продолжать сопротивление было бессмысленно. Участились случаи дезертирства. Население не скрывало своего сочувствия повстанцам.

На совещании командования было решено город сдать. Махди гарантировал личную безопасность солдатам и гражданскому населению. 18 февраля 1883 г. махдисты ворвались в город. Гарнизон охотно сложил оружие. «Мы не оказывали сопротивления, и ни один из нас не был убит или ранен», — вспоминает египетский офицер, участник описываемых событий.^[67]

Богатые трофеи — более 6000 винтовок, склады с продовольствием, товарами, боеприпасами, имущество купцов и чиновников — все это попало в руки победителей. Войско махдистов увеличилось на 4000 египетских солдат, изъявивших желание сражаться под знаменами повстанцев.

Под стенами Эль-Обейда махди одержал не только первую внушительную победу над правительственными войсками, но также добился и первого крупного политического успеха. Штаб махдистов расположился в правительственных зданиях. Все, что напоминало иноземное владычество, уничтожалось. Правительственные документы, контракты торговых фирм, договорные свидетельства, займовые обязательства сжигались. Впервые в широких масштабах были опубликованы приказы и постановления махди, послужившие основой для его дальнейшего законодательства. Много внимания уделялось организации армии — махдисты готовились к новым боям.

В то время Египет переживал серьезные политические потрясения. Национально-освободительное движение широких народных масс, возглавленное Араби-пашой, было задушено. Англия — фактический хозяин положения — оккупировала страну, окончательно устранив этим своего старого конкурента Францию. Пользуясь поддержкой Англии, к власти пришло реакционное правительство Шерифа-паши.

Вслед за победой у Тель-эль-Кебира, после того как силы Араби были окончательно сломлены, в декабре 1882 г. английское правительство поспешило откомандировать в Хартум полковника Стюарта для детального ознакомления с истинным положением дел в стране.

Отчеты Стюарта рисуют мрачную для англичан картину: «Финансовое положение страны отчаянное, правительство почти повсеместно ненавидят»;^[68] «солдаты заражены симпатиями к Араби…»; «их лояльность хедиву сомнительна»; «многие также имеют суеверное представление о силе махди», и притом все они хорошо знают, «что махди не причинит им вреда».^[69] «Широко известно, — добавляет английский полковник, — что Судан есть и в течение ряда лет был источником убытков для египетского правительства».^[70] А затем следует вывод, что «египтяне самостоятельно управлять Суданом не могут. Факт их неспособности к управлению настолько хорошо известен, что нет необходимости дискуссировать этот вопрос».^[71]

Это заявление самоуверенного полковника свидетельствует о том, что уже в то время английские империалисты разрабатывали план отторжения Судана от Египта.

С точки зрения английских правящих кругов, Египет был «не в состоянии» самостоятельно управлять Суданом, но «с помощью Англии» он безусловно мог бы справиться с этой нелегкой задачей.

Абд-аль-Кадыр-паша неоднократно запрашивал Каир о присылке дополнительных войск. Приезд Стюарта в Хартум ускорил решение этого вопроса. Египетское правительство изыскало, наконец, необходимые средства для снаряжения десятитысячного отряда, составленного из солдат, большинство которых принимало участие в восстании Араби. Эти войска, втайне сочувствуя антианглийскому движению махдистов, не отличались высокими боевыми качествами. Через Суакин и Бербер отряд прибыл в марте 1883 г. в Хартум. Во главе его стоял английский генерал Хикс и при нем небольшая группа английских же офицеров.

29 апреля эти войска захватили город Сеннар, осажденный махдистами, но когда возник вопрос о решительном наступлении на Эль-Обейд, мнения разделились: не все считали далекий поход возможным. Многие указывали, что не стоит рисковать, а лучше занять оборонительные позиции под стенами Хартума, не пускаясь в сомнительное предприятие.

Еще 16 февраля 1883 г., за два дня до взятия Эль-Обейда махдистами, Стюарт говорил, что «в случае разгрома экспедиции Судан, по всей вероятности, будет потерян».^[72] Англия возлагала на эту экспедицию большие надежды, хотя британский министр иностранных дел, лорд Гренвиль в телеграмме от 7 мая 1883 г., посланной на имя британского консула в Каире, подчеркивал, что «правительство ее величества ни в коем случае не ответственно ни за операции в Судане, которые были предприняты под руководством египетского правительства, ни за назначение или действия генерала Хикса»^[73] (формально Хикс числился на службе у египетского правительства).

Эта телеграмма, лживая от начала до конца, вскрывает отвратительное лицемерие британской дипломатии. Ни для кого не было секретом, что экспедиция была предпринята по английской инициативе и что Хикс олицетворял руководство Англии военными действиями.

В случае успеха часть лавров можно было отнести на счет руководства Хикса; в случае же разгрома — мир лишний раз должен был убедиться в «неспособности» египтян к управлению Суданом.

В июле 1883 г., по прямому указанию английского консула, Хикс был назначен главнокомандующим египетских войск в Судане, но в походе, выполняя волю своего правительства, решил принять участие также и новый генерал-губернатор Судана — Ала-ад-Дин-паша, сменивший на этом посту Абд-аль-Кадыра.

8 сентября 1883 г. в Хартуме состоялся парад, а на следующий день экспедиционный отряд, состоящий из 10 тыс. солдат, 5500 верблюдов, 500 лошадей и 20 пушек, выступил в поход, направляясь к Дуэйму. Ни Хикс, ни Ала-ад-Дин, ни штабные офицеры, никто толком не знал условий предстоящего пути, а проводники, от которых во многом зависела судьба всего отряда, оказались, как выяснилось потом, сторонниками махди.

За Дуэймом, когда Нил остался позади, трехтысячный отряд махдистов, специально выделенный для этой цели, неустанно преследовал войска Хикса, засыпая колодцы, нападая на обозы, уничтожая отставшие группы. Густые леса и болота затрудняли движение. Воды нехватало. Хикс ошибочно предполагал, что первые небольшие победы приведут к массовому переходу населения на его сторону, но при приближении его отряда жители местных селений покидали свои жилища, угоняя скот, уничтожая посевы и забирая с собой запасы продовольствия. Эта повсеместная враждебность населения мешала успешному продвижению войск.

Лишь к 20 октября войска Хикса прибыли в Рахад, оставив за собой Шат, Зареггу, Ширкелу. Один из махдистских эмиров собирался дать генеральное сражение, не дожидаясь подхода главных сил, но махди решил действовать наверняка. 26 октября войска Хикса приближались к городку Кашгиль, расположенному южнее Эль-Обейда. По дороге, в местечке Апюба, Хикс получил от махди письмо с предложением сдаться. Хикс не ответил на письмо, продолжая вести полки навстречу неизвестности. 1 ноября махди во главе сорокатысячного войска выступил из Эль-Обейда навстречу отряду Хикса, раскинув лагерь в Шейкане, в 16 милях к северу от Биркета. Все было готово для решительного сражения: преследовавшие Хикса передовые части махдистов соединились с основными силами.

Войска Хикса пытались выйти к Эль-Обейду, попрежнему не зная ничего определенного ни о силах махди, ни о его местопребывании. 5 ноября 1883 г. махдисты неожиданно напали на отряды Хикса. Так называемый «экспедиционный корпус» был почти целиком уничтожен. Хикс и Ала-ад-Дин погибли. Махди и на этот раз одержал блестящую победу.

Глава III

Провал политических маневров Англии

Судьба экспедиции Хикса обеспокоила Англию и Египет. В ноябре 1883 г. в Каир прибыл вновь назначенный генеральный консул Великобритании, лорд Кромер. В первых же своих отчетах Кромер оценивал положение в Судане как «исключительно серьезное»; «о Хиксе не слышно ничего определенного с 27 сентября»; «египетское правительство не имеет ни денег, ни войск и собирается обратиться за помощью либо к Англии, либо к турецкому султану». Если армия Хикса разгромлена, «они (египтяне. — С. С.) потеряют весь Судан».^[74]

В ответной телеграмме Грэнвиль четко изложил позицию Англии:

«Мы не можем дать английские или индийские войска. Для Египта было бы невыгодно приглашать турецкие войска в Судан. Если будут просить консультаций, рекомендуйте покинуть Судан в определенных границах».^[75]

В Каире узнали о разгроме Хикса 22 ноября. Мнения разделились: англичане настаивали на необходимости эвакуировать Судан; египетское правительство предлагало «удерживать Хартум».^[76]

«Я не думаю, что Шериф-паша верит в то, что он будет в состоянии удерживать Хартум в случае продвижения махди, но ни он, ни его коллеги не могут понять необходимости его оставления», — замечал с раздражением Кромер.^[77] Телеграммой от 18 декабря Грэнвиль подтвердил первоначальную точку зрения английского правительства: «Правительство ее величества не имеет намерения использовать британские или индийские войска в Суданец Оно не может пойти на увеличение расходов, и без того обременяющих бюджет Египта, на мероприятия, которые, даже в случае успеха, что мало вероятно, принесут сомнительную пользу Египту».^[78]

Таким образом, английские империалисты извлекли урок из разгрома экспедиции Хикса. Они не верили в успех новой карательной экспедиции и считали бесполезной дальнейшую вооруженную борьбу с махдистскими силами. К большой войне с махдистским Суданом Англия в то время еще не была готова. Международная обстановка также не благоприятствовала посылке английских войск в Судан. Англия лишь недавно оккупировала Египет, и немудрено, что «враждебность Франции никогда не была столь активной», а «другие страны Европы, за исключением Италии, были охвачены не слишком дружественными чувствами по отношению к Англии».^[79] Новая военная авантюра неизбежно повела бы к обострению отношений с Францией, Россией, Германией и, кроме больших денежных затрат, потребовала бы несуществующих военных резервов.

Но Англия стремилась извлечь выгоду даже из своего поражения и выйти из тупика с помощью умелых дипломатических маневров. Она решила успокоить повстанцев посредством вывода из Судана египетских войск и чиновников и в то же время сохранить английское господство над этой страной путем сговора с местной знатью или с вождями махдистского движения. Естественно, что английские империалисты не раскрывали перед египетскими властями всех своих замыслов и настаивали лишь на эвакуации Судана. Несмотря на то, что, по собственному признанию Кромера, «политика ухода из Судана была исключительно непопулярна в Египте»,^[80] английское правительство решило с помощью любых средств вырвать от Египта согласие на оставление Судана. Дело зашло так далеко, что Кромер «собирался взять управление (Египтом. — С. С.) в свои собственные руки, если бы не представилось возможным образовать иное министерство, способное выполнять политику британского правительства».^[81]

Английские войска, размещенные в Каире и Александрии, служили достаточной гарантией этой угрозы. Хедив был вынужден «пойти на уступки»,^[82] и 8 января 1884 г. Кромер поспешил сообщить Грэнвилю о том, что образовано новое министерство во главе с Нубар-пашой и что сам Нубар «целиком согласен с целесообразностью оставления Судана при сохранении (за Египтом. — С. С.) владения Суакином».^[83]

Формально эвакуация должна была осуществляться египетскими властями под диктовку Англии, и уже в ходе ее Англия собиралась оттеснить Египет на второй план, захватив инициативу в свои руки. В эвакуации Судана Англия видела средство отторжения Судана от Египта. Египетское правительство могло лишь догадываться об английских замыслах. В официальных же переговорах Кромера и Нубара эвакуация Судана рассматривалась как временная мера, вызванная необходимостью.

Из Хартума продолжали приходить тревожные вести: «Будь мы дважды сильнее, мы не смогли бы удержать Хартум против всей страны», — телеграфировал полковник Каэтлогон.^[84] Обстановка заставляла торопиться.

Между английским и египетским правительствами сразу же возникли разногласия относительно лица, ответственного за проведение эвакуации. Вновь образованное министерство Нубара оказалось не столь уже сговорчивым, настаивая на кандидатуре своего военного министра, бывшего генерал-губернатора Судана — Абд-аль-Кадыра-паши. Это обстоятельство угрожало расстроить замыслы Англии. Поэтому, с санкции Гладстона, столь ответственное поручение было возложено на английского генерала Гордона. 24 января генерал Гордон и его помощник Стюарт прибыли в Каир из Лондона.

Перед Гордоном были поставлены трудные и едва ли разрешимые задачи. Ему предстояло добиваться осуществления английских планов без помощи британских вооруженных сил. Действуя формально от имени хедива, он должен был не только подавить восстание, но, помня конечные цели этой политики, попытаться водрузить британский флаг над хартумским дворцом.

В Каире Гордон получил подробные инструкции: «Вы должны иметь в виду, что главная цель, которую Вы преследуете, — это эвакуация Судана. Эта политика, после исключительно бурных споров, была принята египетским правительством по предложению правительства ее величества… и не должна ни в коем случае быть изменена. В дальнейшем Вы придерживаетесь мнения, что восстановление страны должно быть достигнуто возвращением (к власти) различных мелких султанов, существовавших до завоевания Мухаммеда Али, чьи семьи еще существуют, и что должна быть сделана попытка образовать конфедерацию этих султанов».^[85] «Египетские войска не должны находиться в Судане просто с точки зрения необходимости консолидации войск новых правителей страны».^[86]

Кромер, по прямому указанию Грэнвиля, предложил хедиву назначить Гордона генерал-губернатором Судана. Хедив послушно подписал это назначение,^[87] а также обращение от своего имени к суданскому народу, заготовленное… в Лондоне. Это обращение в точности повторяло инструкцию, врученную Гордону:^[88] «Я решил возвратить независимость старинным семьям правителей Судана, — гласило оно. — Мы уполномочиваем его (генерала Гордона. — С. С.) последовать в эти районы как нашего представителя… и возвратить чиновников моего правительства и войска с их имуществом и с собственностью моего правительства… Прошу Вас… организовать Ваше собственное правительство в границах моего государства».^[89]

Таким образом, Гордон получил полную свободу действий. Он должен был вывести египетские войска и образовать какое-то новое «независимое» суданское правительство, целиком подчиненное Англии и способное в дальнейшей своей деятельности добиться подавления восстания.

Отвод египетских гарнизонов преследовал не столько цель их сохранения, что всячески подчеркивалось официальной прессой, сколько облегчал возможность образования этого нового марионеточного правительства. Однако реакционная английская политика возрождения власти «различных мелких султанов, существовавших во время Мухаммеда Али»,^[90] и противопоставление их влияния влиянию махди с самого начала были обречены на неудачу. Со времени захвата Судана войсками Мухаммеда Али прошло немало времени, и семьи когда-то влиятельных правителей страны давно утратили былое значение, растворившись в общей массе населения или выехав за пределы родины.

Не подлежит сомнению, что Гордон понимал эту задачу значительно шире. Как показали дальнейшие события, в своем стремлении создать «самостоятельное» суданское правительство он пытался использовать любые силы, начиная от шейхов племен и кончая… самим махди и даже Зубейром.

В Каире Гордон разыскал сына дарфурского султана — эмира Абд-аш-Шакура. Последний, соблазненный заманчивой перспективой занять утраченный престол отца, согласился ехать с Гордоном. В Донголе будущий султан, узнав, что «поднять племена (Дарфура. — С. С.) в свою пользу — это его дело»,^[91] решил не рисковать и через несколько месяцев благополучно вернулся в Египет.

В Бербере, по дороге к Хартуму, Гордон приступил к осуществлению намеченных планов, обнародовав указ, по которому эта область объявлялась «независимой от Каира», «но подчиненной Гордону, как генерал-губернатору и представителю британского правительства».^[92]

Правителю города Хусейну-паше и некоторым из влиятельных шейхов Гордон рассказал, что основной его целью является эвакуация Судана, и тут же призвал их образовать органы местного самоуправления и отряды милиции.^[93] Результат получился несколько неожиданным. Если раньше северные племена — абабда, барабра, джаалин — все еще сохраняли по отношению к египетскому правительству видимость лойяльности, то после прибытия Гордона они стали быстро переходить на сторону махди.^[94] Гордон прибыл в Хартум 18 февраля 1884 г. Он объявил Судан «независимым» государством во главе с английским генерал-губернатором.^[95] Стремясь завоевать расположение населения, он открыто критиковал прошлую деятельность египетских властей. «Я пришел без солдат, но бог на моей стороне, чтобы исправить зло, причиненное Судану. Я не собираюсь бороться оружием, кроме оружия справедливости…».^[96]

Рабство, против которого еще так недавно на словах боролся Гордон, в новых условиях было узаконено его особыми распоряжениями.

В своем обращении к суданцам Гордон выступил в роли защитника «обиженных» рабовладельцев от притеснений со стороны египетского правительства: «Я знаю, что вы опечалены строгими приказами правительства о запрещении рабовладения, которое существовало среди вас, и о наказании тех, кто имеет дело с рабами. Отныне никто не будет препятствовать вам в этом деле, но с этого времени каждый может брать человека в услужение. Никто не будет ему мешать, и он сможет действовать по собственному усмотрению, и мы соответственно дали этот приказ. Вам — мое сострадание».^[97]

Но это обращение отвечало интересам лишь незначительной части населения.

Гордон «добивался искренней и полной поддержки крупных землевладельцев, богатых горожан, процветающих купцов».^[98] Его ориентация на эксплоататорские слои населения не могла принести ему популярности в народе, несмотря на ряд мероприятий, рассчитанных на внешний эффект.

Совет, созданный из двенадцати знатных горожан, помогал новому генерал-губернатору в его «реформаторской» деятельности.^[99] В губернаторском дворце Гордон принимал посетителей и выслушивал их жалобы. По его приказанию тюрьмы были сравнены с землей, заключенные освобождены, а на площади перед дворцом были торжественно сожжены списки недоимщиков и орудия пыток. Гордон не остановился даже перед тем, чтобы значительно снизить налоги.^[100] Но хотя, с точки зрения британского консула в Хартуме, Гордон «давал людям больше, чем они ожидали от махди»,^[101] население попрежнему оставалось враждебным и настороженным.

В первые же дни своего пребывания в Хартуме Гордон, не решаясь отправиться к махди лично, как предполагал ранее,^[102] послал ему богатые подарки и письмо, в котором объявлял его «султаном Кордофана».

Тот факт, что на этот счет в инструкциях не было никаких указаний, повидимому не смущал Гордона.

Махди не принял подарков и, отказавшись от почетного титула, в свою очередь предложил новому генерал-губернатору, изменив веру, примкнуть к махдистскому движению.^[103] Ответ Гордона был кратким: «Я получил письма, доставленные Вашими тремя парламентерами. Я понял их содержание, но я не могу продолжать поддерживать с Вами какие бы то ни было отношения».^[104]

Однако и на этот раз связь с махди не была прервана, и в течение длительного времени Гордон продолжал настойчиво именовать его «султаном Кордофана». С такой же готовностью Гордон предлагал титул султана и некоторым из вождей махдистского движения. Так, в письме к Неджуми, одному из крупнейших махдистских полководцев, войска которого находились в непосредственной близости к Хартуму, Гордон писал: «Несколько дней назад мы предлагали Вам вернуться в Кордофан и остаться там, а мы бы сделали Вас одним из султанов Востока. Для Вас лучше послушаться этого совета — уйти с вашими людьми и обрести с ними счастье, повинуясь султану вашему Мухаммеду Ахмеду».^[105]

Неджуми категорически отказался продолжать переписку, заявив: «Между нами только война…»^[106]

Попытки Гордона отколоть от махди видных эмиров и опереться на них в своей борьбе с махдизмом не прекращались до самых последних дней его деятельности. Исключительный интерес представляет письмо Гордона к одному из видных махдистских военачальников — Абд-аль-Кадыру от 21 сентября 1884 г.: «Скажи сыну Неджуми и Абу-Гирге: пусть они возвращаются в Донголу. Это лучше для них, и в дальнейшем, когда мы все устроим, мы сделаем их султанами. Вашего немедленного подчинения правительству мы не хотим из опасения, чтобы Мухаммед Ахмед вас не заподозрил. Мы не хотим также, чтобы вы подчинились Мухаммеду Ахмеду, но вы должны остаться нейтральными до тех пор, пока не увидите, что случится».

В этом послании, написанном уже через семь месяцев после приезда Гордона в Хартум, когда город был окружен со всех сторон плотным кольцом махдистских войск, Гордон, запугивая Абд-аль-Кадыра пока еще не существующими армиями, якобы спешащими к нему на помощь,^[107] все еще не терял надежды договориться если не с самим махди, то с его эмирами.

Ответом на это знаменательное письмо было предложение сдаться.^[108] Возможно, что последним письмом в этой переписке было письмо махди от 22 октября, где он сообщал Гордону о смерти Стюарта (см. ниже), подробно излагая содержание захваченной махдистами корреспонденции, отправленной Гордоном в Каир.^[109]

Все эти переговоры ни в коей степени не мешали Гордону ожидать с нетерпением приезда Зубейра. В последние годы Зубейр оставался в Каире, и, хотя после казни сына он отошел от политической деятельности, имя его попрежнему оставалось популярным в Судане. Началось с того, что Гордон предложил сослать Зубейра на остров Кипр, дабы «предотвратить (возможную) посылку им эмиссаров или писем в Судан».^[110] Гордон опасался участия Зубейра в восстании, но во время своего кратковременного пребывания в Каире — на пути из Лондона в Хартум — Гордон неожиданно пришел к мысли использовать Зубейра в качестве английского ставленника. В подробном меморандуме, поданном на имя генерального консула Англии, будущий английский генерал-губернатор Судана прочил себе в помощники, а в дальнейшем и в преемники, «величайшего работорговца, который когда-либо существовал».^[111] Смысл этого меморандума сводился к следующему: если бы вопрос заключался только в эвакуации Судана, то он, Гордон, выступил бы против использования Зубейра; но поскольку после эвакуации предполагается оставить какое-то правительство» Зубейр — единственный человек, способный возглавить это правительство и повести дальнейшую борьбу с махди.

«Я полагаю, что все последователи махди при приближении Зубейра оставили бы махди, так как все вожди махди были вождями у Зубейра»,^[112] — заявлял Гордон в своем меморандуме. В этом вопросе Гордон нашел горячего сторонника в лице Кромера.

«Что касается выбора заместителя генералу Гордону, я полагаю, что Зубейр-паша был бы единственно возможным человеком. Он бы оказался ценным инструментом в выполнении политики генерала Гордона»,^[113] — уверял Кромер Грэнвиля. Грэнвиль, выражая мнение английского правительства, не имел принципиальных возражений по этому щекотливому вопросу и признавал, что Зубейр является «единственным человеком, способным справиться с махди», но при этом не исключал возможности перехода Зубейра на сторону махдистов.^[114]

После неудачных попыток создать «конфедерацию султанов» и заручиться нейтралитетом махди, Гордон отводил будущему правительству Зубейра решающую роль в выполнении плана «эвакуации Судана».

Правительство Зубейра так и не было организовано, но планы его создания не лишены интереса. Чем больше говорили по этому поводу в Каире и Лондоне, тем ярче вырисовывались контуры будущего «независимого» Судана, давно уже не вмещавшегося в ограниченные рамки полномочий Гордона, подписанных хедивом.

Этот «независимый» Судан рисовался Гордону, Кромеру и Грэнвилю, примерно, в следующем виде.

Во главе правительства стоит Зубейр (султан или… губернатор), формально подчиненный египетскому хедиву. Египетские чиновники и войска выводятся из Судана, и новые правительственные чиновники назначаются с санкции Зубейра из среды суданского населения. Правительство Судана получает в течение трех лет от египетского правительства денежную субсидию в размере 250 тыс. ф. ст. Кроме того, египетское правительство посылает в Судан необходимое снаряжение для армии. Зубейр должен захватить махди в плен. Военное имущество, парусные суда и пароходы, принадлежавшие ранее Египту, остаются в Судане. «Новый Судан» не включает в свои границы провинции Фашоду, Экваторщщ Бахр-эль-Газаль и города Массауа и Синкат.^[115] Работорговля запрещается. Схема административного управления страной остается прежней.^[116] «Я думаю, что политика посылки Зубейра в Хартум и его субсидирования находится в полном соответствии с политикой эвакуации»,^[117] — писал Кромер Грэнвилю.

Дальнейшее развитие событий предполагало полную эвакуацию всех египетских чиновников и войск из Судана, но только после образования «нового суданского правительства».

Предусматривалась также возможность участия английских войск в борьбе с махдистами, причем о египетских войсках не было сказано ни слова.^[118]

«Британские войска должны помогать в войне (против махдистов. — С. С.) до тех пор, пока… осада не будет снята с Хартума и Сеннара».^[119]

Зато все финансовые заботы возлагались на Египет. «В известной мере подобное положение существует в Афганистане, — писал Гордон Кромеру, — где правительство ее величества оказывает моральную поддержку эмиру и не останавливается даже перед тем, чтобы дать ему субсидию, в которой, в данном случае, нет необходимости».^[120]

«Для начала он (т. е. султан. — С. С.) может получить умеренную сумму денег от египетского правительства», — в свою очередь успокаивал Кромер Грэнвиля.^[121]

Кроме ежегодной субсидии в 250 тыс. ф. ст., Египет должен был поставлять Судану военное снаряжение, а все имущество египетского правительства не вывозилось из страны, как это было обусловлено в соглашении с хедивом,^[122] но передавалось правительству Зубейра.

Позиция Англии по отношению к Судану была откровенно изложена в инструкциях, данных лорду Болели, командиру военной экспедиции, направленной в сентябре 1884 г. на выручку Гордона: «Что касается будущего правительства Судана и, в особенности, Хартума, то правительство ее величества было бы довольно видеть правительство Хартума, которое… в отношении внутреннего управления страной было бы целиком независимым от Египта».^[123]

Внешняя политика этого правительства также подпадала под английский контроль.

Внешние связи султана (или губернатора Судана) с правительством Египта «могут поддерживаться через представителя ее величества в Каире», — писал 19 февраля 1884 г. Кромер Грэнвилю.^[124]

Таким образом, вся внутренняя и внешняя политика «независимого» Судана целиком зависела бы от Англии. Кромер, учитывая, что связи Судана с Египтом как-то должны продолжаться и впредь, предлагал поддерживать эти связи через английского представителя в Египте.

Действия Гордона, вопреки мнению английских историков, склонных объяснять провал британской авантюры в Судане излишней свободой, которой он пользовался, на самом деле направлялись и строго корректировались английским правительством. Гордону оставалось следовать точным инструкциям, идущим из Лондона. Неудачи с организацией «независимого» суданского правительства заставили Гордона попытаться изменить принятый политический курс. Он предложил английскому правительству согласиться с требованием Египта о посылке в Судан турецких войск, но английское правительство не собиралось отклоняться от ранее намеченной цели. «Использование турецких войск в Судане, — телеграфировал Грэнвиль Кромеру 1 мая 1884 г., — вызвало бы изменение первоначальной политики правительства ее величества, которая заключается в отделении Судана от Египта (разрядка моя. — С. С,) ив восстановлении его первоначальной независимости».^[125]

В свете описанных событий становится понятной практическая деятельность Гордона во время его пребывания в Хартуме. Гордон не только не проводил эвакуации Хартума, но, напротив, 27 февраля 1884 г., т. е. через 9 дней после своего приезда, опубликовал обращение к народу, в котором говорил о британских войсках, якобы спешащих к Хартуму на помощь.^[126] «Если бы жители (Хартума. — С. С.) не были уверены в том, что прибудет английская экспедиция, в Хартуме не осталось бы ни души»,^[127] — замечает Орвальдер, имея в виду городскую буржуазию.

Оборудование доков, склады с товарами и военным снаряжением, речной флот и прочее ценное имущество, принадлежавшее Египту, сознательно задерживалось для дальнейшей передачи будущему правительству Судана.

В ожидании скорого прибытия Зубейра Гордон оставил в Хартуме лишь одни африканские войска (будущее ядро «новой армии»}, разместив египетские части в Омдурмане для их подготовки к «длительному походу на север».^[128]

Подозрительные и не слишком замаскированные действия Англии вокруг организации «нового правительства Судана» не могли не привлечь внимания египетского правительства. 25 ноября 1884 г. Гордон получил пространную телеграмму, в которой хедив, в надежде на успех предполагаемых военных экспедиций против махдистов, дал понять, что «он вовсе не собирается отказываться от своих суданских владений».^[129]

В дневнике Гордона мы находим характерную запись: «Тевфик телеграммой уничтожил свой фирман, в котором он отказывался от Судана, но я не принял ее во внимание».^[130]

Знаменательно, что эту телеграмму хедив послал по собственному почину, не совещаясь ни с кем из англичан.^[131]

Все усилия Гордона были направлены не на проведение эвакуации, а на создание в Судане зависимого от Англии правительства Судана.

Лондон, со своей стороны, санкционировал дальнейшее пребывание Гордона в Хартуме, связанное с выполнением именно этой задачи.

Две официальные телеграммы, посланные министром иностранных дел Кромеру 11 и 13 марта 1884 г., с достаточной полнотой исчерпывают этот вопрос. Первая из этих телеграмм гласила: «Правительство ее величества не желает преждевременно форсировать действия генерала Гордона и предлагает поэтому продлить его назначение на любой необходимый период времени, который мог бы потребоваться, чтобы дать ему возможность выполнить миссию, порученную ему».^[132]

Во второй телеграмме Грэнвиль писал: «Если генерал Гордон придерживается мнения, что перспектива его раннего отъезда уменьшает шансы выполнения его задачи и что, оставаясь в Хартуме на какое-то время, которое по его суждению необходимо, он окажется в состоянии установить постоянное правительство, он свободен оставаться там».^[133]

Правительство не только продлило срок миссии Гордона, но и обещало отпустить любую денежную сумму, которая потребуется ему.^[134] Все это дало основание Гордону заявить в апреле 1884 г.: «Я считаю себя свободным действовать согласно обстоятельствам. Я продержусь здесь так долго, как смогу…»^[135]

Вопрос об использовании Зубейра все еще не был решен. 5 марта от Грэнвиля на имя Кромера пришло официальное уведомление: «Правительство ее величества не может взять на себя ответственность за посылку Зубейра в Хартум».^[136]

16 марта Грэнвиль разъяснил причины этого решения. «Британское правительство, — писал он, — решило не присылать Зубейра-пашу; более того, сейчас, когда нет больше сомнений в том, что племена между Бербером и Хартумом присоединились к махди, — благоприятный момент для его присылки миновал».

Гордон придерживался другого мнения, ожидая Зубейра вплоть до конца сентября 1884 г.^[137] Как потом выяснилось, Зубейр действительно был связан с махди, и в этом вопросе английское правительство проявило, со своей точки зрения, достаточную осмотрительность.^[138]

Поглощенный заботами о создании правительства «независимого» Судана, Гордон пропустил все сроки возможной эвакуации. После 26 мая (день падения Бербера) Хартум был окружен махдистами со всех сторон, Гордон был вынужден заняться подготовкой к обороне. Но даже и в это время, вплоть до октября 1884 г., он не оставил попыток создать зависимое от Англии правительство Судана. Авантюристическая политика Англии, рассчитанная на отрыв Судана от Египта, зашла в тупик.

Глава IV

Восстание в районе Красного моря

В восточной части Судана, на побережье Красного моря, восстание возглавил один из талантливейших полководцев махди — Осман Али Дигяа. Предки Османа, выходцы из Константинополя, в давние времена поселились в районе Суакина.^[139] Его дед и отец содержали торговую фирму в Суакине. Осман унаследовал ее; его фирма разрослась и имела отделения во всех крупных городах Восточного Судана и на побережье Красного моря.

В районе прибрежных городов Красного моря турецко-египетский гнет был особенно силен. Осман выступил в защиту своего народа, пытаясь еще до махди самостоятельно поднять восстание.

Когда же выступил махди, Осман одним из первых оказался в рядах активных его последователей. Широкие связи с местным населением и большой организаторский талант позволили Осману возглавить движение в районе Красного моря. По своему географическому положению этот район имел исключительно важное значение для судеб махдистского восстания. Здесь находились порты Красного моря и стратегически важная для Египта дорога Суакин — Бербер. В то же время это была область, пограничная с Эфиопией. В середине 1883 г. Осман, будучи уже махдистским эмиром, отправился по поручению махди в район Суакина. Активные действия повстанцев в этом районе начались 5 августа 1883 г. Полуторатысячный отряд повстанцев подошел к Синкату. Осман предложил гарнизону сдаться. Последовал отказ. Ожесточенная атака махдистов была отбита. 9 сентября Осман потерпел еще одно поражение в Хан-дубе (северо-западнее Суакина), но уже в октябре 1883 г. вспомогательный отряд правительственных войск, посланный из Суакина для освобождения осажденного Синката, был уничтожен. Той же участи подвергся другой отряд, пытавшийся снять осаду с Токара. Синкат, Токар, Кассала, Гедареф, Галабат и ряд мелких городов, расположенных в районе Красного моря, были полностью окружены махдистами.

Англия не хотела терять красноморские порты и дорогу Суакин — Бербер. Было решено послать в этот район египетскую военную экспедицию, которая смогла бы удержать Суакин и, в случае если это окажется возможным, снять осаду с Токара и Синката. В инструкциях, подписанных хедивом и врученных командиру экспедиции генералу Валентину Бекеру, значилось: «Миссия, порученная Вам, имеет целью умиротворение районов, указанных в моем вышеупомянутом приказе (т. е. района Суакина. — С. С.) и поддержание, насколько это возможно, коммуникаций между Бербером и Суакином. Я хочу, чтобы Вы действовали с величайшей осторожностью из-за недостаточности сил, находящихся под Вашим командованием».^[140]

Итак, генерал Бекер должен был силой оружия подавить восстание в районе Суакина, попытавшись с помощью вверенных ему войск восстановить сообщение по Суакино-Берберской дороге.

Новый курс английской политики в Судане, связанный с посылкой в Хартум генерала Гордона, несколько изменил содержание этих инструкций.

В запоздалых указаниях командующего английской оккупационной армией в Египте Эвелина Вуда (от 11 января 1884 г.), который действовал формально от имени хедива, первоначальное распоряжение предстало в ином виде:

«1. Вся часть Ваших инструкций, которая дает Вам полномочия на открытие Суакино-Берберской дороги к западу от Синката, — и если это необходимо, то силой, — отменяется.

2. Если абсолютно необходимо применить силу для того, чтобы вывести гарнизоны Синката и Токара, Вы можете действовать таким образом.

3. Вам дается приказание использовать все возможности для открытия дороги до Бербера дипломатическими средствами».^[141]

Это изменение было вызвано тем, что военные действия в районе Красного моря усложнили бы возможность «мирных переговоров» с вождями местных племен и тем самым шли в разрез с задачами, поставленными перед Гордоном.

27 декабря 1883 г. Бекер прибыл в Суакин и в телеграмме от 31 декабря сообщил о своем намерении двигаться на выручку гарнизона Токара. Однако по дороге десятитысячный отряд Бекера был внезапно атакован и разбит махдистами. Бекер и часть английских офицеров спаслись бегством. Около 3000 винтовок досталось повстанцам. Гарнизон Синката решил самостоятельно пробиваться к Суакину, но также был полностью истреблен. Синкат перешел к махдистам. Участь Синката грозила Суакину и Токару. При этих обстоятельствах английское правительство, не полагаясь на египтян, решило использовать собственные войска. Грэнвиль запросил мнение Гордона: «Военными властями для оказания помощи отводу войск (подразумеваются войска осажденного гарнизона. — С. С.) было предложено послать британские части в Суакин в количестве, достаточном для того, чтобы в случае необходимости вести операции в этом районе. Нанес бы подобный шаг ущерб или оказал бы помощь осуществлению Вашей миссии?»^[142] «Что касается посылки войск в Суакин в помощь экспедиции, то я предпочел бы слухи о подобной интервенции, нежели присылку этих войск. Слух о британской интервенции имел бы чрезвычайно большой эффект»,^[143] — ответил Гордон.

В строгом соответствии с этим пожеланием военный министр лорд Хартингтон предложил генерал-майору Геральду Грэхему, посланному с английскими войсками в Судан, вступить в переговоры с Османом Дигной. Грэхем должен был рекомендовать махдистским вождям распустить своих воинов и связаться с находившимся в Хартуме Гордоном «по вопросу o будущем статуте Судана». «Скажите, что Вы не воюете с арабами, но должны рассеять силы, угрожающие Суакину»,^[144] — советовал военный министр Грэхему.

Как и следовало ожидать, возможность мирных переговоров была исключена. 27 февраля 1884 г. 4000 британских солдат высадились в Тринкитате. Но Токар был уже взят махдистами. Это не помешало Грэхему одержать 29 февраля победу возле Ат-Тиба (несколько севернее Токара). В результате этой победы дорога к Токару оказалась открытой. 13 марта в сражении у Тамаи (вблизи Суакина) махдисты потерпели новое поражение и были вынуждены отступить. Вскоре британские войска покинули Судан, выполнив только часть задания: отстояв Суакин. Договориться с вождями движения так и не удалось.

С точки зрения британского правительства успехи Грэхема открывали новые возможности для «дипломатических переговоров» с Османом Дигной. Не имея достаточных сил для борьбы с восстанием, английские империалисты стремились задушить его посредством подкупа вождей. Аналогичная политика применялась и в отношении племенной знати в районе Бербера. В марте 1884 г., когда волна восстания докатилась до этих мест, Кромер в своей телеграмме Грэнвилю писал: «Стало чрезвычайно важным не только открыть Суакино-Берберскую дорогу, но и прийти к соглашению с племенами, находящимися между Бербером и Хартумом».^[145]

Грэнвиль запросил Кромера: «Желательно ли послать часть египетской армии в Вади-Хальфа, для того чтобы оказать моральную поддержку генералу Гордону в Хартуме?» и действительно ли «несколько британских офицеров со знанием арабского языка и опытом в общении с туземцами смогут не без пользы отправиться в Бербер и ожидать там инструкций от генерала Гордона?»^[146]

Британское правительство, проводя намеченный политический маневр, решило войск не посылать, но капитан Китченер и лейтенант Рандл, снабженные фирманом хедива, были командированы в район Суакина и Бербера. Им удалось войти в переговоры с шейхами сильных племен — бишарин, абабда, кабабиш — и обследовать огромную территорию от Вади-Хальфа до красноморского побережья.

Итак, военные экспедиции, направляемые в район Суакина, кроме непосредственной задачи сохранения порта в руках англичан, следовали политике, которую в Хартуме проводил Гордон. Действия Бекера, Грэхема и, наконец, Китченера составляли часть единого плана раскола махдистского движения путем создания так называемого «независимого» правительства Судана.

Глава V

Взятие Хартума

Вслед за разгромом корпуса Хикса все новые и новые области поднимали знамя борьбы. Махди, оставаясь в Эль-Обейде, возглавлял штаб восстания. К махдистам перешли районы красноморского побережья, Дарфур, Кордофан, а в конце марта 1884 г. махдистский эмир Карамалла вынудил к сдаче губернатора Бахр-эль-Газаля — Лептон-бея. Эмин-паша продолжал борьбу с махдистами в Экватории, но северная часть этой провинции также перешла к махдистам.

Племена, смежные с Хартумом, плотным полукольцом окружали город с юго-западной стороны, неуклонно двигаясь на север. Махди решил, наконец, предпринять наступление на Хартум основными силами. 7 апреля 1884 г. многотысячное войско оставило Эль-Обейд и расположилось лагерем в Рахаде.

15 апреля махдистский эмир Абу-Гирга захватил Эль-Мек (небольшое селение, расположенное всего в двух десятках миль от Хартума на Белом Ниле); вслед за этим эмиры Фадль и Абд-аль-Кадыр подвели свои войска к южной части городских укреплений.

В марте — апреле восстали племена провинций Бербера и Донголы. После непродолжительного, но энергичного штурма 26 мая махдисты заняли Бербер. «Почти определенно можно утверждать, что после 26 мая, в день, когда Бербер перешел в руки дервишей, отступление сушей стало невозможным»^[147] — замечает Кромер.

Если Вингейт считает, что «Хартум фактически находился в состоянии осады с июля 1883 г.»,^[148] то потеря Бербера явилась началом полной блокады города. Это событие позволило махди ускорить приготовления к походу на Хартум. Численность махдистских войск в окрестностях Хартума непрерывно увеличивалась. Гордон начал наступательные операции, чтобы попытаться снять осаду и успеть заготовить продовольствие, необходимое для осажденного города.

Двухтысячному отряду египетских войск под командованием Мухам-мед-паши удалось добиться победы у Герефа и Хальфана (29 и 31 августа). Махдистские войска отступили от южных городских укреплений до линии Гереф — Калакала, соединяющей Белый и Голубой Нил, а в результате боя у Хальфана были захвачены нильские берега к северу от Хартума вплоть до Шенди. Однако успехи Гордона не были прочными. 4 сентября возле Эль-Алафуна (селения, расположенного в 20 милях от Хартума на восточном берегу Голубого Нила) войска Мухаммед-паши были внезапно атакованы и разгромлены передовыми отрядами махдистов. Около 1000 египетских солдат вместе с командиром были уничтожены. Обеспокоенный Гордон срочно отправил в Каир полковника Стюарта с подробным отчетом о положении вещей.

Пароход отчалил от хартумской набережной 10 сентября, но Стюарт так и не достиг Каира. 18 сентября, около четвертого порога, пароход наткнулся на подводную скалу и затонул. Стюарт, вместе со своими спутниками, добрался до ближайшего селения, где и был убит.

Гордон недооценивал силы своих врагов. Он не поверил пленному, когда тот заявил, что «махди с сорока тысячами воинов идет к Омдурману и возьмет его». «Это все чепуха! Весь Кордофан не может дать такого количества, а если бы и смог, то страна не прокормила бы их в течение пяти дней!»^[149] — записал Гордон в своем дневнике.

Между тем сорокатысячная армия действительно существовала и готовилась к походу. Основные силы махдистов начали движение к Хартуму 8 августа 1884 г. южной дорогой через Ширкеллу — Шатт — Дуэйм. Передовые части их подошли 23 октября к стенам Омдурмана, но лишь только 5 января 1885 г., после двух с половиной Месяцев осады, гарнизон прекратил сопротивление. Хартум оказался в безвыходном положении. Начался голод. Участились случаи дезертирства. Мирное население охотно переходило в лагерь махдистов, и Гордон, стремясь сохранить скудные запасы продовольствия, выделил несколько барж и пароход для перевозки беженцев через Нил.^[150]

Со дня на день ожидал Гордон прибытия военной экспедиции, посланной из Каира в помощь ему. Переписку по поводу организации подобной экспедиции. Гордон начал в первый же месяц по приезде в Хартум.

Кромер поддержал требование Гордона, убедив, по его словам, еще в апреле 1884 г. британское правительство в необходимости экспедиции.^[151] Но только 8 августа 1884 г. парламент отпустил требуемые на это мероприятие 300 тыс. фунтов стерлингов. Командиром экспедиции был назначен лорд Болели. 10 сентября 1884 г. он прибыл в Каир, 5 октября — достиг Вади-Хальфы. «Первоочередная задача экспедиции в верховьях Нила заключается в освобождении из Хартума генерала Гордона и полковника Стюарта», — значилось в его инструкциях. «Когда эта задача будет выполнена, не должно быть предпринято никаких дальнейших наступательных операций».^[152]

Напомним, что подготовка этой экспедиции происходила в период бесплодных усилий Гордона создать «независимое» правительство Судана. В случае успеха этой авантюры появление английских войск в Хартуме должно было бы служить гарантией прочности английского влияния на вновь созданное, «независимое от Египта», марионеточное правительство Судана. В официальной же переписке подчеркивалась лишь задача освобождения Гордона и Стюарта, и не вина лондонских политиков, что экспедиции пришлось, правда безуспешно, заниматься только этой официальной миссией. По-видимому, Гордон рассчитывал, что английские войска прибудут значительно раньше, так как еще 26 сентября 1884 г. выслал навстречу им четыре парохода. В конце декабря 1884 г. экспедиционные войска, насчитывающие 7000 человек, заняли исходные позиции в местечке Корти.

В состав этих войск входили канадские гребцы, английская пехота и кавалерия, суданские стрелки, носильщики западноафриканского племени кру.

Гордон торопил Болели, жалуясь на недостаток продовольствия. Он надеялся также, что появление английских войск в осажденном городе поднимет упавший дух гарнизона. Отряд был разбит на две части. Одна часть, под командованием Герберта Стюарда, направилась через пустыню к городу Метемма, а другая, большая часть, под командованием генерала Ирла, должна была на моторных баржах подняться вверх по Нилу.

30 декабря трехтысячный отряд Стюарда вышел из Корти и, пройдя 98 миль, достиг 12 января оазиса Якдуль. На пути к Метемме Стюард встретил ожесточенное сопротивление махдистов. В результате двух сражений у оазисов Абу-Клеа (17 января 1885 г.) и Абу-Кру (19 января 1885 г.) — войска Стюарда с тяжелыми потерями пробились к берегу Нила севернее города Метемма.

21 января 1885 г. в селении Губат (южнее Метеммы), куда перебазировались английские войска, произошла встреча с пароходами, высланными ранее Гордоном. На два парохода были погружены боеприпасы, оружие и 150 солдат. 24 января пароходы спешно отправились в обратный путь к Хартуму.

Махди, не переоценивая сил противника, решил сначала штурмовать город, а затем, после предрешенной победы, выделить лучшие войска для отпора угрожавшим с севера англичанам.

Хартум был защищен хорошо: с запада и севера естественной преградой служили реки Белый и Голубой Нил, а с юга на 6 км тянулись солидные укрепления, состоящие из стены и глубокого рва. Взять город приступом было нелегко, но со стороны Белого Нила недавним разливом стена и ров были размыты. Этим обстоятельством махдисты с успехом воспользовались. Атака началась ранним утром 23 января 1885 г. Передовые отряды прорвались в проходы размытых укреплений. Одна часть махдистских войск устремилась вдоль стены, уничтожая разрозненные и деморализованные группы египтян, а другая часть направилась к центру города. Малочисленный гарнизон не смог противостоять натиску пятидесятитысячного войска.

Столица Судана оказалась в руках махдистов. Во время штурма Гордон был убит.

Хотя англичане считались с возможностью падения Хартума, однако, как выяснилось, Лондон не имел определенного плана действий на этот случай.

Карта I. Расположение махдистских войск перед взятием Хартума (23 января 1885 г.)

Мнения в английских правящих кругах разделились: одни считали возможной немедленную организацию сильной военной экспедиции для продвижения к Хартуму и уничтожения махдистских войск; другие, более осторожные и дальновидные, учитывая прошлый опыт, отстаивали целесообразность выжидательной политики. Первые инструкции, полученные Болели после хартумских событий, отражая колебания правительства, носили неопределенный характер.

В телеграмме от 6 февраля 1885 г. ему предлагалось «пресечь продвижение махди в пока еще спокойные районы».^[153]

Военный министр лорд Хартингтон признавал, что «информации, касающейся политики в отношении Судана, которую собирается проводить правительство ее величества, нет».^[154]

Но 9 февраля Вол ели получил от того же Хартингтона достаточно четкие указания: «Ваша военная политика должна основываться на необходимости, которую мы осознаем перед лицом стоящих перед нами фактов: власть махди в Хартуме должна быть уничтожена».^[155]

Под стенами Хартума надеждам Англии на организацию «независимого» суданского правительства был нанесен последний и решающий удар. Расколоть единый общенародный фронт национально-освободительного движения не удалось. Авантюристическая политика Англии, рассчитанная на захват Судана посредством политических маневров, подкупа местной знати и махдистской верхушки, провалилась. Ее провал заставил английских империалистов перейти к открытой военной интервенции.

Войска Волсли и Грэхема — то немногое, чем располагала Англия в Судане, — должны были подготовить условия, необходимые для будущей интервенции.

Волсли собирался выпустить прокламацию к суданскому населению·, в которой указывал, что он намерен «совершенно уничтожить власть махди в Хартуме».^[156]

Естественно, что для разгрома махдистов и возвращения Хартума требовалась длительная подготовка, но первые шаги на пути к решению этой задачи были сделаны немедленно.

После сражения у Абу-Клеа, во время которого был убит Герберт Стюард, Волсли назначил командиром «колонны пустыни» Редверса Буллера. 11 февраля новый командир прибыл в Губат, но известие о приближении сильной группы махдистов, вышедшей из Хартума, заставило его спешно отступить к Якдулю.

Волсли решил занять Бербер и Абу-Хамед соединенными усилиями войск Редверса Буллера и генерала Ирла и, удержав эти два стратегически важных пункта в течение лета, дождаться зимнего периода для дальнейшего наступления на Хартум. Эти наступательные операции предполагалось согласовать с военными действиями на Красном море в районе Суакина. Буллер получил приказ о наступлении 13 февраля, т. е. тогда, когда эвакуация Губата была частично завершена и уже не приходилось думать о новом наступлении на Метемму — Бербер.

Генерал Ирл начал продвижение к Абу-Хамеду 8 февраля. Два дйя спустя — в сражении при Джебель Кирбекане — он был убит, и его заменил Бракенбери.

По дороге к Абу-Хамеду, когда выяснилось, что согласованных действий с отступающей «колонной пустыни» быть не может, отряд Бракенбери, по приказу Волсли, вернулся в Мерови.

Таким образом, экспедиция Болели не сумела выполнить намеченный план.

Не выполнил поставленной перед ним задачи и отряд генерала Грэхема, действовавший в районе Красного моря. Ему было поручено разгромить силы Османа Дигны, занять территорию племени хадендоа и приступить к строительству железнодорожной линии Суакин — Бербер.^[157] К середине марта 1885 г. англо-индийские войска генерала Грэхема, численностью в 13 тыс. человек, сосредоточились в Суакине. 20 и 21 марта им удалось рассеять небольшие отряды махдистов около Хашина, а 3 апреля пришло распоряжение задержать строительство железной дороги. Военные действия прекратились и на этом участке.

В значительной мере осуществлению плана английской военной интервенции в Судане помешала напряженная международная обстановка. Германия, сильнейший участник тройственного союза, используя противоречия между Англией, Францией и Россией, лишь за короткий период 1884–1885 гг. захватила часть юго-западной Африки, Камерун, Того, северо-восточную часть Новой Гвинеи и укрепилась в восточной Африке, в непосредственной близости к Судану и Эфиопии. Франция, все еще не примирившись с потерей Египта, вела агрессивную политику в центральной Африке, не оставляя надежд на расширение своих владений вплоть до верховьев Нила. «В 1884 г. русские заняли Мерв. Дальнейшее продвижение русских войск к Герату, по мнению англицан, создавало непосредственную угрозу Индии; оно подводило русских к наиболее доступной, западной части Афганистана».^[158]

Эти события нанесли окончательный удар планам английской интервенции в Судане.

Известие о победе генерала Комарова над афганцами достигло Лондона 10 апреля 1885 г., а 21 апреля, т. е. всего через 10 дней, английский парламент принял решение «не предпринимать каких-либо дальнейших наступательных операций в Судане».^[159] Англия решила временно отложить захват Судана.

Последнее сражение между отступающими англо-египетскими войсками и махдистами произошло 30 декабря 1885 г., на полдороге между Вади-Хальфой и Донголой, неподалеку от Джинниса.

В начале 1886 г. отступление на север англо-египетских войск было закончено. Передовые части египетской армии заняли оборонительные позиции у Вади-Хальфа, целиком очистив Донголу.

Глава VI

Идеология махдиетского восстания

Как и всякое общественное движение, возникшее в средневековом обществе, национально-освободительное движение в Судане приняло ярко выраженную религиозную окраску.

Государство, возникшее и окрепшее в ходе махдистского восстания, приняло форму теократического государства, во главе которого первоначально стоял махди, говоривший и действовавший как бы от имени самого аллаха, назначившего махди спасителем мусульман.

Однако догматика ислама, сложившаяся, в основном, в раннем средневековье, не соответствовала запросам бурных дней махдистского восстания, имевшего национально-освободительный характер. Древние каноны мусульманской религии наполнялись теперь новым содержанием. Ислам стал выступать не только в качестве государственной религии, отвечающей задачам централизации разрозненных племенных образований в единое государство, — он должен был отразить освободительные идеи восставших масс. Религиозная идеология махди, реакционная по своему внутреннему содержанию, противоречила политическим задачам национально-освободительного движения. Поэтому пока махдизм своей политической направленностью отвечал чаяниям многомиллионного суданского народа, боровшегося за национальную независимость, до тех пор народ шел за махди. Когда же в процессе образования государства выделилась феодальная верхушка и махдизм, защищая интересы этой верхушки, стал орудием классового угнетения, он, лишившись поддержки народа, неизбежно пришел к гибели.

Лозунг махдистов — «возврат к чистоте первоначального ислама, оскверненного годами владычества турок», был тем не менее актуален на первом этапе восстания, так как означал пересмотр догматов ислама, отягощенного наслоениями сравнительно позднего происхождения. И законодательство махди, а затем и его преемника — халифа, основанное на коране и шариате, непрерывно расширялось, пополняясь за счет новых указов и постановлений, которые со временем принимали силу законов. Эти законы были собраны махди в специальные списки, так называемый ратиб.

«Коран и основанное на нем мусульманское законодательство сводят географию и этнографию народов всего мира к простой и удобной формуле деления на две половины: правоверных и неверных. Неверный…. это — враг. Ислам проклинает нацию неверных и создает состояние непрерывной вражды между мусульманами и неверными».^[160]

Эта «простая и удобная формула», соответствующая требованиям момента, легла в основу всех поучений махди. Он объявлял неверными английских и турецко-египетских правителей Судана, которых он называл турками, и против них направлял свой главный удар: «Пусть будет известно вам, — все, что я делаю, делаю по приказу пророка. Моя война против турок — по его приказу».^[161]

Во всех выступлениях махди звучит страстный призыв к борьбе с «турками». Он ясно сознает, что только непрекращающееся организованное сопротивление всего суданского населения может принести победу. Этот основной мотив, доминирующий над всем остальным содержанием его учения, мы можем найти и в любом приказе, касающемся какого-нибудь частного вопроса, и в «обращении к последователям» по случаю победы над врагом, и, наконец, в каждой проповеди, произнесенной в присутствии многотысячной аудитории. Для махди характерна полная непримиримость по отношению к врагам. Он призывает к вооруженной борьбе, избегая какого бы то ни было соглашения с Гордоном, ведущего к компромиссному миру. «Говорят, что турки могут исправиться под влиянием проповеди и молитв, но исправить их может только меч».^[162] И, рисуя грандиозную картину завоеваний, махди призывает своих последователей прежде всего добиться окончательного освобождения Судана. «Он (пророк. — С. С.) сказал мне, что так, как я молился в мечети Эль-Обейда, я должен помолиться в мечетях Хартума, Бербера, Мекки, Иерусалима и Тегерана».^[163]

Все, что напоминало владычество ненавистных турок, безжалостно искоренялось. Контракты, договорные свидетельства, списки должников египетских торговых фирм попросту сжигались. Все законы, изданные в прошлом иностранными властями, считались отмененными. Запрещалось даже курить табак, употреблять спиртные напитки,^[164] носить одежду турецко-египетского покроя. «Братья! живите не так, как живут мои враги. Носите не ту [одежду], которую носят они. Если же вы не подчинитесь этому, тогда вы окажетесь такими же врагами, как и они».^[165]

Дело дошло до того, что в специальных инструкциях вменялось в обязанность каждому в частной и официальной переписке избегать начертания букв турецких и египетских шрифтов. Египетская музыка, танцы и пение запрещались. Всячески пропагандировалась суровая, простая жизнь, соответствующая военному времени. Все подчинялось единственной цели — борьбе с «неверными». Смерть в бою — счастье. Павших ожидает вечное блаженство в раю, и выражение горя, в случае гибели близкого на поле боя, есть неуважение к закону аллаха. «Не разрешай женщине оплакивать покойного или следовать за ним на могилу».^[166]

Возглавляя движение широких масс крестьян, кочевников и городской бедноты, махди проповедывал равенство. Бедный и богатый, слуга и хозяин, араб и нубиец равны между собой. Всех объединяют общая вера и общие цели в священной войне. Последователи махди, без различия национальной и племенной принадлежности, должны были называться общим именем «фуккара», бедняки, а в дальнейшем — «ас’яд», хозяева. Преемник махди халиф Абдаллах для своих подданных ввел новый термин «хабиб-аль-махди», или «сахиб-аль-махди», т. е. товарищ или последователь махди.^[167] Это общее наименование должно было свидетельствовать о равенстве всех граждан махдистского государства. Широкое внедрение простой одежды особого покроя (джубба из грубой ткани, белые панталоны, сандалии) преследовало эти же цели. Жесткий закон, касающийся брачных отношений, проведенный в первый период деятельности махди, значительно облегчал положение наименее обеспеченных слоев населения.

Махди строго ограничил размеры выкупа, который не должен был превышать 10 талеров за девушку и 5 за вдову. Для свадебного пиршества не разрешалось резать больше одного барана. Также запрещались браки с малолетними девочками и производство евнухов, хотя во время египетского господства этот жуткий промысел в Судане процветал.

Много внимания уделялось организации внутреннего государственного порядка. Систематическое ограбление караванов создавало серьезную угрозу развитию торговли. В больших городах воровство стало обычным явлением. Вору отрубали правую руку, а при повторном преступлении — левую ногу.^[168] Смертью наказывались фальшивомонетчики. Между членами различных племен часто вспыхивали ссоры и драки. С этим неизбежным злом махдистское законодательство повело непримиримую борьбу: убийца, как правило, приговаривался к смертной казни;^[169] даже такое, казалось бы, незначительное преступление, как оскорбление словом или действием своего товарища, каралось беспощадно.^[170]

Ресурсы страны были явно недостаточными. Все средства шли на военные нужды, и махди энергично проводил политику строжайшей экономии. Оклады государственных чиновников были снижены в сравнении с периодом иноземного господства. Судья получал около 40 талеров в месяц, мелкий служащий — 15–20 талеров. По мнению Орвальдера, этих денег едва хватало на существование. Женщинам запрещалось носить украшения. Неповиновение этому постановлению рассматривалось как нарушение религиозной обрядности и соответственно жестоко наказывалось.

Параллельно существовал закон, по которому все граждане обязаны были сдавать золотые вещи в распоряжение бейт-эль-маля (казны). Военная добыча, первоначальный и основной доход бейт-эль-маля, считалась государственной собственностью. Сохранению этой добычи, заключавшейся в золоте, рабах, складах с товарами и военным имуществом, махди посвятил немало приказов, ведя энергичную борьбу со всевозможными хищениями. Большой интерес представляет обращение махди к воинам, запятнавшим себя недостойным поведением в битве за Эль-Обейд. Здесь и предостережение мародерам, и слова, направленные против дезертиров, и, наконец, традиционный призыв к борьбе с «неверными». Характерен стиль этого обращения, где махди подкрепляет свои слова ссылками на аллаха и его пророка: «После похищения того, чем владели турки, вы последовали по их стопам, и вы должны быть уничтожены так же, как они… Я слышал, что после грабежа многие из вас уклонились от борьбы и отказались повиноваться вашим халифам и эмирам. Остерегайтесь, как бы не покарал вас аллах… Раскайтесь и вспомните, что турки заключали ваших людей в тюрьмы, заковывали в цепи, похищали ваших жен и детей, убивали людей, что противоречит закону аллаха. Они не имели ни жалости к вашим малым детям, ни уважения к старикам».^[171]

Подобные приказы не оставались пустым звуком. После их обнародования следовали решительные действия; так, за слишком явное воровство захваченного в боях имущества виновные приговаривались к смертной казни.

Махди, а затем халиф Абдаллах уделяли серьезное внимание хозяйственной жизни страны. Было бы ошибочно предполагать, что за время существования махдистского государства отсутствовала творческая созидательная работа. Несмотря на непрекращающиеся войны, в короткие сроки на месте разрушенных старых выросли новые города (Омдурман. Бербер и другие), строились мосты, прокладывались дороги. Было освоено даже такое сложное дело, как производство пороха. Известна забота махди и халифа о сохранении и увеличении поголовья лошадей, недостаток которых все время ощущался в войсках. Запрещалось работать на лошадях и охотиться верхом на страусов. В мирное время запрещалось даже ездить верхом. Приказы махди, касающиеся этого вопроса, под пышным покровом религиозных одежд скрывали трезвый расчет рачительного хозяина. «Братья, аллах в своей священной книге приказал вам быть благочестивыми. Это значит следовать во всем, что он одобряет, и воздерживаться от всего того, что он осуждает. Умный человек выполняет распоряжения своего отца. Почему бы вам не выполнить распоряжение аллаха — нашего повелителя и учителя, который является высшим и единственным правителем? Если, поэтому, вы захотите попасть из одного места города в другое, вы порадуете аллаха пешей ходьбой, а не верховой ездой. Человек не должен ездить верхом, за исключением того случая, когда он не в состоянии идти, а если уж он должен ехать, пусть едет на осле».^[172]

Махди и этот приказ не преминул использовать для нравственных по учений: «Если ты идешь, то иди спокойно и скромно. Не держись гордо и надменно…» Затем следовал четкий приказ: «Человек не должен ездить верхом, за исключением военного времени или когда он на параде обучает войска, но и тогда он не должен выказывать гордости, а вести себя скромно».^[173]

Проповедь всеобщего равенства занимала немало места в высказываниях махди: «Если слуга слаб, он должен сесть верхом на осла своего господина, а его хозяин обязан идти пешком до тех пор, пока слуга не отдохнет».^[174]

Уже с самого начала махди пытается заменить царивший повсеместно произвол формой справедливой законности. Даже если решение махди по тому или иному вопросу окажется ошибочным, то право каждого — добиваться правды: «Я обращаюсь к каждому из вас именем аллаха и именем его пророка. Если я поступил неправильно с кем-либо из вас и забыл о своем проступке, вы должны сразу же добиваться справедливости. Не ждите следующего дня».^[175]

Ближайшие соратники махди и в этом должны были следовать своему учителю: «Я с тем же обратился к халифам, эмирам и религиозным руководителям. Поэтому приносите сейчас ваши обвинения, а не ждите, когда будет слишком поздно».^[176]

Однако власть халифов, эмиров и самого махди не должна быть поколеблена. Последователи махди должны соблюдать суровую дисциплину, диктуемую требованиями военного времени. «Остерегайтесь неповиновения вашим эмирам, которые призваны руководить вами в священной войне». «Вы должны повиноваться эмирам, выполнять все их приказания. Не спорьте с ними, чтобы не очутиться среди неверных».^[177]

Махди требует неукоснительного выполнения своих приказов: «Будь верующим и послушным в исполнении этих приказов, которые являются приказами аллаха и его махди. В противном случае ты будешь уничтожен».^[178]

Уходя с политической арены, чувствуя приближение смерти, махди выпустил широко обнародованное обращение «ко всем своим последователям», где с такой же настойчивостью требовал подчинения своему преемнику, халифу Абдаллаху: «Знайте, что все его высказывания и действия никогда не должны обсуждаться, так как он (халиф. — С. С.) наделен мудростью и непогрешимостью суждений во всем…. Верьте в него, повинуйтесь его приказам, никогда не сомневайтесь в том, что он говорит, доверяйте и верьте ему во всех его мероприятиях».^[179]

Религиозной борьбой различные классовые группы прикрывали политическую борьбу в Судане. Часть туземной торговой буржуазии, связанной в своих экономических интересах с Египтом, в нападках на махдизм также использовала религиозную завесу. Учение махди, во многом расходящееся с ортодоксальным исламом, давало для этого широкие возможности. Эта оппозиция махдизму находила поддержку в странах арабского Востока, где руководители господствующей мусульманской религии вели ожесточенную кампанию против махди. Эту кампанию поддерживала и пресса европейских государств. Махди приходилось вести постоянную борьбу с противниками его учения, ссылаясь на свое призвание. «Пророк сказал: „ты махди, и если кто-нибудь не верит в тебя, он не верит в аллаха и пророка“».^[180]

Сам махди хорошо понимал, что за этой, казалось бы, религиозной борьбой скрываются симпатии к иноземцам-туркам, симпатии к врагам народов Судана. «Аллах внушил мне бороться против турок, против тех, кто не верит в мой махдизм, и против тех, кто объединился с ними в борьбе против меня».^[181]

В своем послании «к сомневающемуся» махди снова приводит эту же мысль: «Пророк повторил несколько раз, что если кто-нибудь сомневается в моей миссии, то он совершает грех против аллаха и его пророка. Знайте, что я ничего не делаю, кроме как по прямому указанию пророка. По его приказанию мы боремся с турками. Он раскрыл для нас много сокровенного: он сказал нам, что мы будем победителями во всех наших предприятиях и что скоро вся страна скажется под моим господством».^[182]

Особенному гонению подверглись ученые начетчики, толкователи корана, так как с их стороны можно было ждать наиболее серьезного и обоснованного нападения. «Я также говорю вам, что истинный махдизм не известен различным ученым».^[183]

Слатин указывает, что «махди запретил изучение теологии и приказал сжечь все теологические книги. Он требовал прилежного чтения корана без его толкования».^[184]

Халиф Абдаллах, следуя по пути своего учителя, стремился укрепить теократическую основу государства. Для этой цели в Омдурмане лучшие египетские архитекторы возвели мавзолей над прахом махди. Махди официально называли пророком. День рождения Мухаммеда больше не праздновали, и пилигримы не имели права путешествовать в Мекку, довольствуясь посещением гробницы махди.^[185] Богохульство, сомнение в божественной миссии махди, критика поступков халифа, — все, что вело к подрыву основ махдистского государства, рассматривалось как наиболее тяжкое преступление и каралось смертной казнью.

Глава VII

Общественный строй махдиcтского государства и феодальное перерождение махдистской верхушки

Махдистское восстание вылилось в форму всенародного освободительного движения. Это движение объединило все слои задавленной, эксплуатируемой массы населения: кочевников, крестьян, ремесленников, батраков, рабов. На последнем этапе движения к нему присоединилась родовая знать.

Народы Судана были едины в этой борьбе, что и обеспечило победу: 23 января 1885 г. рухнула твердыня английского господства в Судане — Хартум. Но вскоре после этой знаменательной победы — 22 июня 1885 г. махди умер. Смерть вождя совпала во времени с окончанием первого этапа борьбы, — почти вся страна была очищена от англо-египетских войск. Наступил период временного затишья, период реализации победы, и естественно, что именно в этот момент эксплуататорская верхушка кочевых племен, поднятая к вершинам власти волной всенародного восстания, постаралась закрепиться на достигнутых позициях.

Энгельс ярко освещает вопрос о социальной сущности махдистских движений: «Ислам — это религия, приспособленная для жителей Востока, особенно для арабов, — пишет он, — т. е., с одной стороны, для горожан, занимающихся торговлей и промыслами, а с другой — для кочевников-бедуинов. Но в этом лежит зародыш периодически повторяющихся столкновений. Горожане богатеют, предаются роскоши, проявляют небрежность в соблюдении «законов». Бедуины же бедны, а вследствие бедности держатся строгих нравов и смотрят на эти богатства и на эти наслаждения с завистью и с вожделением. Тогда они объединяются под предводительством какого-нибудь пророка, махди, чтобы наказать изменников, восстановить почтение к обрядам и к истинной вере и в качестве возмездия присвоить себе богатства отступников. Лет через сто они, естественно, оказываются точно в таком же положении, в каком были те отступники; необходимо новое очищение веры, подымается новый махди, игра начинается сначала. Так шло дело со времен завоевательных походов африканских Альморавидов и Альмогадов в Испанию до последнего махди из Хартума, который с таким успехом сопротивлялся англичанам».^[186]

Таким образом, Энгельс показывает, что махдистские движения порождены борьбой эксплуатируемого большинства (кочевников-бедуинов) с эксплуататорским меньшинством (разбогатевшими горожанами). В этом отношении махдистское восстание в Судане не отличается от всех махдистских движений, начиная от «африканских Альморавидов и Альмогадов». Однако, в отличие от этих движений, последнее восстание махдистов в Судане происходило в период колониального раздела Африки, в период перехода к империализму. Поэтому суданское восстание возникло и окрепло, прежде всего, как восстание, направленное против иноземного господства и, в первую очередь, против английского империализма. Наряду с чужеземными войсками и чиновниками, наряду со всем аппаратом колониального угнетения были разгромлены также нарождающаяся компрадорская буржуазия и крупные феодалы страны (не только турецко-египетского происхождения).

Карта 2. Государство махдистов в границах 1888 г.

В ходе национально-освободительной борьбы возникло и оформилось махдистское государство. Главная историческая задача этого государства заключалась не только в полном освобождении страны от англо-египетских войск (эта задача была решена в период с 1881 г. по 1885 г.), но и в дальнейшей защите независимости Судана от империалистических посягательств. Последовательную борьбу суданского народа за национальную независимость возглавлял махди, а затем его преемник — халиф Абдаллах. В ходе национально-освободительной войны крепла организационная структура государства, мужала и выковывалась армия, развивалась экономика страны, а ислам, с его проповедью джихада, стал государственной религией.

История знает немало аналогичных примеров, когда потребности национально-освободительной войны способствовали возникновению и упрочению подобных своеобразных государственных образований. Так, например, в 1830-х годах французская агрессия в Алжире натолкнулась на ожесточенное сопротивление племен, союз которых, созданный для ведения освободительной борьбы, положил начало государству Абд-аль-Кадыра. В июне 1830 г. войска алжирского дея капитулировали перед 37-тысячным корпусом французских войск. Но алжирский народ не сложил оружия. Страна превратилась в военный лагерь. Национально-освободительная борьба племен Алжира привела к образованию государства, в границы которого вошли западные провинции бывшего алжирского пашалыка. Возглавивший сопротивление племен шейх Абд-аль-Кадыр в 1832 г. был провозглашен эмиром. Территория этого государства делилась на ряд областей. Каждая из областей дробилась на более мелкие части. Во главе областей стояли наместники Абд-аль-Кадыра, ответственные перед центральными органами власти. Ополчения племен и военные отряды отдельных феодальных правителей дополнялись регулярной армией, которая в 1840 г. насчитывала до 10 тыс. человек. Пехотные части были организованы по европейскому образцу и состояли из полков, рот и отделений. Войска находились на государственном содержании, получая из централизованных фондов продовольствие и жалование. Были выстроены оружейный и литейный заводы, организована ткацкая фабрика. На восточной границе государства цепь укреплений служила «первой линией обороны», а в далеких оазисах Сахары — в 400–500 км от берега моря — были подготовлены базы на случай отступления. В 1841 г. французская оккупационная армия была доведена до 90 тыс. человек. Одиннадцать лет продолжалась неравная схватка. В 1843 г. были разбиты последние отряды, верные Абд-аль-Кадыру. Эмир скрылся в Марокко, но народы Алжира не сложили оружия. Больше десяти лет восстания потрясали страну, и только в 1857 г. наступило относительное затишье.

Такой же напряженностью отличалась борьба рифских племен северного Марокко против Испании и Франции уже в новейшее время. Горные богатства области Риф давно привлекали внимание испанских завоевателей. Против маленького народа была брошена двадцатитысячная армия. Летом 1921 г. эти войска были разгромлены свободолюбивыми рифскими племенами. В результате этой победы двенадцать ранее разобщенных племен объединились в единое государство — республику Риф.

Главой государства был избран руководитель освободительной борьбы Абд-аль-Керим. Была создана регулярная армия, налажено производство оружия. Вся экономика страны подчинялась задачам освободительной борьбы. Абд-аль-Керим имел возможность использовать противоречия в лагере империалистов. Его представители скупали винтовки, пулеметы и патроны у частных испанских и французских фирм. Англия, противодействуя усилению Франции, тайно переправляла оружие через Гибралтарский пролив.

В 1924 г. испанская армия была доведена до 100 тыс. человек, но испанские генералы снова потерпели поражение. К началу сентября 1924 г. Риф был полностью освобожден, испанская армия отброшена к морю. Симпатии трудящихся всего мира были на стороне рифов. Началось брожение в Алжире, Тунисе, на Ближнем Востоке. Угроза колониальному господству Франции в Северной Африке встала во весь рост. Франция не хотела допустить победы рифов. Без объявления войны французский генерал Лиоте отрезал от Рифа главную базу снабжения хлебом — долину реки Уэрги, а в июне 1925 г. Франция, заключив военный союз с фашистской Испанией, при молчаливой поддержке Англии и США, двинула против рифов 200-тысячную армию, снабженную самолетами, танками, тяжелой артиллерией. Марокканское побережье было блокировано испано-французским флотом.

Рис. 4. Халиф Абдаллах во главе своих войск

Силы были слишком неравны. В конце августа 1925 г. фронт рифов был прорван, и французские войска соединились с испанскими. После года ожесточенной борьбы на два фронта марокканцы капитулировали. Абд-аль-Керим сдался в плен.

Все эти государства — Абд-аль-Кадыра, махдистов и рифов — возникали в разное время и по характеру своему не являются одинаковыми, но всех их сближает общая закономерность: на первых этапах развития этих государств складывался боевой союз различных племен, который в ходе национально-освободительной борьбы постепенно заменялся более устойчивым централизованным государством классового типа.

Как указывал Энгельс, махдистские движения происходят в рамках одного и того же общественного строя, бессильные создать новый способ производства.

«Даже одержав победу, — пишет Энгельс о махдистских движениях, — они оставляют неприкосновенными прежние экономические условия.

Таким образом, все остается по-старому, и столкновения становятся периодическими».^[187]

В последнем из махдистских движений — суданском — феодальное перерождение махдистской верхушки также является исторически неизбежным. Если к началу восстания суданские племена и народы уже переживали процесс классового расслоения, то во время восстания этот процесс нашел свое дальнейшее развитие. Военная верхушка получала при разделе добычи большую часть по сравнению с народными низами, захватывала лучшие земли и угодья, что вело к имущественному, а затем и классовому неравенству, к обострению классовой борьбы.

Халиф Абдаллах, один из первых и наиболее ревностных учеников махди, был вождем баккара и некоторых других кочевых племен, сильных своей военной организацией, руководимых четко оформившейся феодально-рабовладельческой аристократией. Баккарская родоплеменная знать и составила основной костяк правящей верхушки складывающегося махдистского государства. В ходе восстания кочевники баккара захватили города Судана, бывшие центры иноземного господства, — эти необходимые звенья связи кочевого юга с земледельческим севером, сельскохозяйственных областей с ремесленными центрами.

После взятия Хартума и смерти махди внутри махдистской верхушки развернулась борьба между демократическими элементами движения, возглавленными родственниками махди, и феодализирующейся родо-племенной знатью, во главе которой стоял халиф Абдаллах.

Абдаллах располагал хорошо вооруженными и обученными полками африканских солдат. Кавалерия, состоящая целиком из баккара, также была на его стороне. С помощью этих сил он сумел разгромить ближайших сподвижников махди и укрепить свою власть. 13 махдистских военачальников, не угодных Абдаллаху, были казнены. Сыновей махди вывезли из Омдурмана и держали в заключении, а многочисленных его родственников выселили на окраину города, лишив всей движимой и недвижимой собственности.^[188] Положение в стране в корне изменилось. Вожди племен баккара за короткий период сделались полными хозяевами страны. Начиная с 1886 г., меньше чем через год после описываемых событий, кочевые племена баккара непрерывным потоком направились из внутренних областей Кордофана и Дарфура к Омдурману. Тысячи кочевников шли вместе со своими семьями, стадами, несложным скарбом, навьюченным на верблюдах. Племена, попадавшиеся на их пути, подвергались безжалостному ограблению. С особой пышностью была обставлена встреча племени тааиша, к которому принадлежал сам халиф. Жители Эль-Обейда и Омдурмана были обложены единовременным сбором в пользу вновь прибывших. Кроме этих сборов, баккара снабжались провизией, одеждой и всем необходимым со складов бейт-эль-маля (казначейства). «Центральная часть Омдурмана была очищена от жителей и окружена стеной. Здесь, в непосредственной близости от дворца халифа, во вновь отстроенных просторных домах, обосновалась феодальная верхушка баккарских племен».^[189] «Они захватили все лучшие пастбища для своего скота и лошадей, поселившись на наиболее плодоносных землях».^[190]

Лучшие земельные угодья — хорошо орошаемые нильские берега и часть островов — были отданы в собственность верхушки племен баккара. Они разместились в центральных провинциях: Бербере, Абу-Хамеде, Донголе, Гезире и др.^[191] «Таким образом, они оказались собственниками лучших земель и вели себя в них, как иностранный гарнизон в оккупированной и завоеванной стране».^[192] «Прежние владельцы земли изгонялись без пиастра вознаграждения».^[193]

Так, например, по приказу халифа часть жителей провинции Зерия была переселена в окрестности Омдурмана.^[194]

Но верхушка племен баккара не была заинтересована в полном освобождении присваиваемых ими земель от первоначальных обитателей. Больше того, часть земледельческого населения силой задерживалась в непосредственной близости от своих новых хозяев. Крестьянин «делил продукты полей со своим могущественным хозяином».^[195] А в ряде случаев прежние собственники обязывались обрабатывать землю баккара с помощью собственных рабов, тягловой силы и инвентаря.^[196] Возникновение «гвардии» халифа, служба в которой была привилегией баккара, также способствовало развитию феодальных отношений. Вначале половина урожая провинции Гезира, в местах, свободных от баккара, шла в специальный фонд бейт-эль-маля, предназначенный исключительно для баккарской знати. На другую половину урожая начислялись налоги: закят (годичный налог со скота и недвижимого имущества) и ушр (десятая часть от урожая и десятая часть стоимости товаров, ввозимых в Омдурман). В дальнейшем крестьяне этой провинции были закабалены в еще большей степени: они целиком освобождались от выплаты обычных налогов, но взамен этого обязывались в течение года поставлять бейт-эль-малю на содержание баккарской гвардии 100 тыс. ардебов дурры,^[197] 100 кусков хлопчатобумажной ткани местного производства и 120 тыс. талеров последней чеканки.^[198]

На этом примере, кроме ранней формы феодальной ренты — ренты натурой, можно проследить переходную ступень к ренте денежной.

«Постепенно все вожди и эмиры, не принадлежавшие к племени баккара, получили отставку, за исключением Османа Дигны, чья сфера деятельности находилась на побережье Красного моря. Эмиры областей Дон-гола, Бербер, Галабат, Коркой, Гезира, Фашода, Ладо и т. д. были смещены и на их место поставлены правители из племен баккара. Во всех войсковых формированиях, если они не включали баккарских частей и даже если их командование принадлежало к другому племени, все равно рядом с вождем-предводителем стояла фигура «вакиля», происходившего из баккара и пользовавшегося безусловным доверием халифа».^[199] Во время жесточайшего голода в 1888/89 г., когда погибали целые племена и государство махдистов стояло на краю гибели, небольшие запасы продовольствия, которыми располагал бейт-эль-маль, шли главным образом на содержание баккара. Им продавалось зерно по твердой цене, в то время как на рынке оно стоило в десять раз дороже. «Гвардия» в это время целиком находилась на иждивении государства. В пользу верхушки племен баккара вводились специальные налоги на население. К таким налогам относился так называемый «лошадиный налог». Каждый не имеющий лошади (а, как известно, лошадей разводили только баккара) должен был отдать определенное количество продуктов в пользу собственников лошадей. Суд хотя и руководствовался в своих решениях определенными законами, но всегда, как правило, защищал интересы новых хозяев страны. Служба в полиции и в личной охране халифа была почетной обязанностью баккара.

В течение всего периода существования государства махдистов, начиная с 1885 г. и кончая его крушением, баккарская знать вела непрекращающуюся борьбу с восстававшими племенами. Причину этих восстаний нужно искать в феодальном перерождении махдистской верхушки. Если на первом этапе, до захвата власти халифом, махдистское движение отвечало народным чаяниям, то после прихода к власти баккарской знати усилия правящей верхушки были направлены к обеспечению своих узкоклассовых интересов.

Это классовое перерождение махдистской верхушки в конечном счете и послужило одной из основных причин крушения махдистского государства. Английское командование пыталось использовать в своих интересах противоречия между народными массами и правящей верхушкой племен баккара. Оно снабжало повстанцев деньгами и оружием.

Не лишены интереса формы и методы борьбы правящей верхушки махдистского государства с подобными восстаниями. Особенно опасными для баккарских шейхов были восстания сильных союзов племен, не поддающихся нивелирующему и всеобъемлющему процессу государственного становления. К таким восстаниям можно отнести восстание племен кабабиш, обитателей северных провинций Донголы и Бербера. Этот союз племен, издавна связанный экономическими интересами с египетской торговлей, восстал в мае 1887 г. против власти халифа при прямой помощи англичан. Войска Юнуса, брата халифа, наголову разбили повстанцев. Шейх Салих — вождь кабабиш — и попавшие в плен его приверженцы были казнены; вся собственность, выражавшаяся главным образом в многочисленных стадах верблюдов, конфискована; женщины и дети разосланы по отдаленным провинциям.^[200] Столь же энергичные меры применялись к каждому из восставших племен. При подавлении восстания племени гехена «главные вожди были перебиты и большая часть племени уничтожена)».^[201] Самые красивые женщины и девушки попали в гаремы баккарских шейхов, а остальные отосланы в Омдурман, где они влачили жалкое существование водоносок или занимались изготовлением цыновок.^[202]

Расправа с восставшим племенем рафаа в окрестностях Коркой (на Голубом Ниле) проводилась такими же методами: вожди были перебиты, вся движимая и недвижимая собственность конфискована. Во всех этих случаях во главе побежденных племен ставились баккарские шейхи, которые оставались у власти, опираясь на небольшие отряды своих соплеменников.^[203] Слатин подчеркивает, что халиф сознательно стремился разъединить матерей с детьми, мужей с женами, рассылая их в отдаленные области и всячески препятствуя их дальнейшему воссоединению.^[204]

Сознательное стремление баккарской знати к разрушению племенных традиций выразилось в указе халифа, по которому шейхам племен приказывалось сжечь нисбы (генеалогические таблицы, передаваемые из поколения в поколение), подтверждающие благородство их происхождения.^[205] Оставшиеся в живых члены таких возмутившихся племен фактически объявлялись вне закона. В приказах халифа мы находим специальные распоряжения, относящиеся к районам восстаний, где «правоверным мусульманам» «запрещалось останавливаться на время кочевок (а следовательно и торговать), но где разрешалось безнаказанно убивать и грабить жителей».^[206]

Таким образом, правящая верхушка баккара проводила по отношению к восставшим племенам строго продуманную систему репрессий, приводящую, в конечном итоге, к ликвидации существовавших племенных объединений.

Работорговля, особенно в начале махдистского движения, заметно сократилась. Египетские «охотники на слонов» были вскоре изгнаны из Бахр-эль-Газаля и Экватории силами самих же африканских народов. Махди рассматривал нилотские племена юга как союзников в борьбе за полное освобождение Судана. Строгие указы за его подписью запрещали подданным махдистского государства заниматься поимкой рабов среди нилотов. После смерти махди, когда халиф Абдаллах нарушил этот запрет, нилоты оказали работорговцам столь яростное сопротивление, что отряды арабов не решались в дальнейшем углубляться в экваториальные провинции и органичивались захватом рабов среди кордофанских племен нуба или враждебных махдизму абиссинцев.