ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

СОПРОТИВЛЕНИЕ

I. ОБРАТНЫЙ ПУТЬ

Сотни и тысячи мужчин, женщин и детей уныло плелись по дороге. Волна, сорвавшая с мест этих людей, утратила первоначальную силу. Не осталось следа от торопливости первых дней, от желания во что бы то ни стало перебраться через болота и речки на пути, и даже от инстинктивного стремления укрыться, замаскироваться во время налетов вражеских стервятников в открытом поле. Детей уже не несли и даже не вели за руки. Они покорно, без слез и жалоб, тащились следом. Ноги отяжелели. Рубаха на теле, — а многие ушли в одной рубахе, — и та стала невыносимо тяжела. Люди с трудом переступали. Камешек, сломанная ветка на дороге казались непреодолимыми препятствиями и бессознательно обходились. А сколько раз люди падали и оставались на месте даже тогда, когда никаких препятствий на пути не было! Часто присаживались. К опустившимся на землю тут же присоединялись другие, не говоря ни слова растягивались и погружали лица в спаленную траву, чтобы хоть немного остудить жилку на виске, которая так лихорадочно билась и наливала голову свинцом. Кто-то всхлипывал, но никто не оборачивался, чтобы узнать — кто и почему?.. Затем снова поднимались и снова куда-то тащили разбитое тело, усталые распухшие ноги…

Куда?..

Впереди — враг. В Минске еще немцев нет. А Борисов уже занят.

Идущие пытаются свернуть направо, налево, но везде вырастают вражеские десантные группы. От них впервые был услышан клич смерти: «Юден — капут». Стало ясно — дальше итти некуда.

Не сговариваясь, не совещаясь, колонны стали поворачивать обратно на большой тракт. Проселками итти было иногда опаснее. Из танков с черными свастиками выглядывали наглые морды. Проносились грузовики, и на каждом из них надпись, раскаленным гвоздем вонзавшаяся в сердце, — «Нах Москау»… Иной раз машина останавливалась, и какая-нибудь пьяная морда изрыгала: «Не угодно ли с нами — в Иерусалим?»

Куда же итти?

Все явственнее доносился едкий дым разрушенного Минска. Там уже не осталось своего угла, куда приклонить голову. Да и как возвращаться туда, где каждый камень напоминает о вчерашнем счастье, которого больше нет, о родных и близких, которые куда-то ушли, растерялись по дорогам? А наши, повидимому, где-то далеко и добраться до них уже невозможно…

И вот группа людей сворачивает в сторону — в ближнем колхозе живет родственник. Авось удастся там переждать, покуда вернутся наши… Отдохнуть, притти в себя…

Остальные идут дальше, сами не зная куда и зачем.

Впрочем, заросший, со сгорбленной спиной человек, в котором трудно было узнать председателя профсоюза работников печати Белоруссии, — Иоэль Лифшиц кое-что знал. Из поездки в освобожденную Западную Белоруссию он как-то привез желтую заплату, которую сорвал с себя один варшавский еврей, перешедший советскую границу.

Еще не доходя до Пушкинской улицы, люди узнали: в городе хватают мужчин. Поблизости от того места, где когда-то была выставка, висело объявление:

«Мужчины в возрасте от 15 до 45 лет обязаны зарегистрироваться в полевой комендатуре. За уклонение — смертная казнь».

Тогда это еще звучало непривычно: смертная казнь!

Ужас этой угрозы сопровождал людей до опустевших улиц города, где на каждом перекрестке стояли гитлеровские молодчики, в стальных касках со своей эмблемой — мертвой головой — на них и с металлическими бляхами в виде полумесяца на шее. «Ком, ком хир!» — кричали они и уводили десятки мужчин — белоруссов и евреев, русских и грузин, юношей и седовласых стариков — в Дрозды, на поле, к речке, где тысячи, десятки тысяч — военнопленных и гражданских — попали в только что созданный концентрационный лагерь.

Со всех сторон — пулеметы и прожекторы. Около тридцати тысяч мужчин вынуждены были валяться на земле. Стоило кому-нибудь попытаться приподнять голову, сделать малейшее движение, чтобы лежать стало удобнее, как в самую гущу людей летели пули. Июльская жара выматывала последние силы. Люди тянулись к воде, но и там их подстерегала смерть.

Возле лагеря собирались тысячи женщин. Хлеба в городе не было. Гитлеровские мародеры все разграбили. Остались большие полуразрушенные склады картофельной муки и сиропа, люди научились стряпать из этого какие-то яства и носили их в лагерь. Невзирая на смертельную опасность, женщины пробирались в лагерь, чтобы передать своим несколько коржей из картофельной муки, бутылку с водой… Женщины приходили разыскивать отца, мужа, сына, брата, а если их уже не было, отдавали еду первому попавшемуся.

В страшной беде и опасности рождалась и крепла дружба, несмотря на то, что враг заслал в среду узников много «блатных» — уголовных преступников, которые пытались установить здесь кулачное право и разжечь национальную рознь. Из этого ничего не вышло, и гитлеровцы издали приказ: «Евреев отделить!» В лагере уничтожения, в Дроздах, было создано три лагеря: для евреев, военнопленных и прочих гражданских… Началась вакханалия розысков скрывающихся евреев и переодетых военнопленных.

Часто русские и белоруссы не отпускали своих знакомых евреев в другой лагерь. Они их прятали. А еврейские женщины приносили платье, чтобы переодеть военнопленных (иногда даже в женское платье) и спасти их.

Братская помощь, великая дружба народов, такая понятная и естественная для советского человека (этого гитлеровцы не смогли уничтожить даже в своем страшном концлагере), — эта дружба и породила начало, пока еще пассивного, сопротивления.

На пятый день все гражданские, кроме евреев, были из лагеря освобождены.

Из лагеря в Дроздах все чаще доносились автоматные очереди. Лагерное начальство приказало всем интеллигентам регистрироваться.

Лагерная стража погрузила на машины сотни и тысячи людей, а несколько минут спустя пулеметы громогласно известили, каким почетом пользуются интеллигенты, — особенно евреи, — у тех, кто сеял смерть и опустошение в нашей стране.

Горелик кончил Минскую консерваторию, и его бархатный голос часто ласкал наш слух. «Певец?» — удивились палачи и приказали Горелику петь. Горелик пел еврейские народные песни перед многочисленной, многонациональной толпой узников.

— Этот остается здесь! — решили рыцари ножа, которые уже знали о «концертах», предстоящих Горелику на Юбилейной площади… Вместе с остальными еврейскими заключенными он был потом переведен в минскую тюрьму, а оттуда — в гетто.

II. НАЧАЛО ГЕТТО

В тот день, когда оставшиеся в живых евреи были выпущены из тюрьмы, на улицах Минска появился приказ полевого коменданта о гетто.

ПРИКАЗ

о создании еврейского района в городе Минске

1.

Начиная со дня издания настоящего приказа, в городе Минске выделяется особый район, в котором должны проживать исключительно еврея.

2.

Все евреи — жители города Минска — обязаны, после опубликования настоящего приказа, в течение 5 дней «переселиться в еврейский район. Евреи, которые по истечении этого срока будут обнаружены в не-еврейском районе, будут арестованы и строжайше наказаны. Не-евреи, проживающие в пределам еврейского района, обязаны немедленно покинуть еврейский район. Если в не-еврейском районе не окажется квартир, освобожденных евреями, жилищный отдел Минской Городской Управы предоставит другие свободные квартиры.

3.

Разрешается брать с собой домашнее имущество. Кто будет уличен в присвоении чужого имущества, или грабеже, подлежит расстрелу.

4.

Еврейский район ограничивается следующими улицами [1]: Колхозный пер. до Колхозной улицы, далее вдоль реки до улицы Немига, исключая православную церковь, до Республиканской улицы с прилегающими улицами: Шорная, Коллекторная, Мебельный пер., Перекопская, Низовая, еврейское кладбище, Абутковая ул., 2-й Апанский пер., Заславская улица до Колхозного переулка.

5.

Еврейский район, сразу же после переселения, должен быть отгорожен от города каменной стеной. Построить эту стену обязаны жители еврейского района, используя для этой цели в качестве строительного материала камни с нежилых или разрушенных зданий.

6.

Евреям из рабочих колонн запрещается пребывание в не-еврейском районе. Означенные колонны могут выходить за пределы своего района исключительно по специальным пропускам на определенные рабочие места, распределяемые Минской Городской Управой. Нарушение этого приказа карается расстрелом.

7.

Евреям разрешается входить в еврейский район и выходить из него только по двум улицам — Апанской и Островской. Перелезать через ограду воспрещается. Немецкой страже и охране порядка приказано стрелять в нарушителей этого пункта.

8.

В еврейский район могут входить только евреи и лица, принадлежащие к немецким воинским частям, а также к Минской Городской Управе, и то лишь по служебным делам.

9.

На юденрат возлагается заем в размере 30 000 червонцев на расходы, связанные с переселением из одного района в другой. Означенная сумма, процентные отчисления с каковой будут определены позднее, должна быть внесена в течение 12 часов после издания настоящего приказа в кассу Городской Управы (ул. Карла Маркса, 28).

10.

Юденрат должен немедленно представить жилищному отделу Городской Управы заявку на квартиры, которые евреи оставляют в не-еврейском районе и еще не занятые арийскими (не-еврейскими) жильцами.

11.

Порядок в еврейском районе будет поддерживаться особыми еврейскими отрядами порядка (специальный приказ об этом будет своевременно издан).

12.

За переселение всех евреев в свой район несет полную ответственность юденрат города Минска. Всякое уклонение от выполнения настоящего приказа будет строжайше наказано. Полевой комендант.

За этим приказом последовал приказ о желтой «заплате». С немецкой пунктуальностью указывался размер заплаты, место, на которое она должна быть нашита, а в конце — все чаще повторяющаяся угроза: «За неисполнение приказа — смертная казнь».

На первых порах среди минских евреев царила растерянность. Люди теснее жались друг к другу, не показывались на улицах, откуда постоянно доносился топот кованых сапог гитлеровцев.

С помощью соседей — белоруссов и русских — добывали самое необходимое, покупали на рынке несколько картофелин (в стране колоссальных урожаев картофеля приходилось покупать поштучно!). С соседнего пожарища приносили несколько щепок — вскипятить воду… Людей с желтыми заплатами на улицах почти не было видно.

Гитлеровские молодчики рыскали по улицам и переулкам в погоне за «еврейскими физиономиями». Если налетят на «подходящего» (часто это бывали грузины, а то и белоруссы), разрежут бритвой одежду в том месте, где должна быть пришита заплата. К комендатуре приводили людей и обливали их с головы до ног желтой краской. На одежде рисовали желтый круг, «могн-довид» или что-нибудь непристойное.

Одну такую группу особенно долго держали на улице возле комендатуры. Их не «красили». Вышел офицер и приказал выступить на два шага вперед тому, кто понимает по-немецки. Никто не двигался с места. Офицер повторил приказ. Многие понимали по-немецки, но никто не выходил.

— Я немного понимаю, — тихо проговорил наконец Илья Мушкин и вышел из ряда.

Когда Мушкин вернулся из комендатуры, показалось, что его начинающая седеть голова совсем побелела, а прямые плечи сгорбились.

На следующий день на всех улицах и переулках будущего гетто был расклеен приказ о том, что «еврей Элиас Мушкин назначается комиссарским председателем юденрата» и что все его распоряжения должны немедленно выполняться.

Распоряжения, написанные на машинке, появлялись по 3—4 раза в день: регистрация освобожденных из тюрьмы, регистрация всего еврейского населения… Ежедневно по утрам все работоспособные мужчины и женщины обязаны отмечаться в юденрате (ул. Мясникова — вне района гетто), а оттуда колоннами в сопровождении немцев отправляться на работу. Все обязаны внести деньги на постройку стены вокруг гетто, все обязаны сдать ценные вещи — золото, серебро, драгоценности на уплату контрибуции… А главное — в течение 5 дней — до 25 июля все еврейское население должно перейти в район, отведенный для гетто.

Евреи стали выбираться из убежищ. Создавалась видимость «порядка», люди начали хлопотать, бегать, просить Мушкина о том, чтобы снизили контрибуционные взносы, чтобы помогли найти квартиру в районе гетто, чтобы отложили срок переселения… Целыми днями возле юденрата стояла толпа, здесь можно было встретить знакомых, узнать, кто остался в Минске, кому удалось эвакуироваться…

Здесь же тайно сколачивались группы пытавшихся бежать, перебраться через линию фронта. Отсюда пятнадцатилетний Фимка Прессман (впоследствии знаменитый подрывник немецких эшелонов) с группой сверстников ушел на восток, добрался до Смоленска, но вынужден был вернуться, так как ему не удалось пробиться через вражеское расположение. Здесь, возле юденрата, из уст в уста передавались самые «последние» известия о «действительном» положении на фронте. Источника этих сведений никто не знал, но ежедневно здесь можно было услышать «оперативную сводку», неизменно сообщавшую о крупных победах Красной Армии и о поражениях немцев, несмотря на то, что отступление Красной Армии тогда еще продолжалось. Но неблагоприятных «сводок» никто и слушать не хотел.

Группы возвращавшихся с принудительных работ на железной дороге буквально осаждались. С жадностью слушали их сообщения: столько-то эшелонов с ранеными ушло на запад, столько-то с «живым товаром» — на восток… Если количество «западных» было больше, это означало: «он» отступает… Если наоборот, то это опять-таки должно было означать, что «его» основательно бьют, что «он» вынужден подвозить все новые и новые резервы… Если, вернувшись с принудительных работ, люди рассказывали, что «их» немец сегодня особенно свирепствовал, это доказывало, что «они нервничают, так как у них дела не веселые»…

Сюда на площадь около юденрата стали поступать первые сведения о «лесных братьях», об их героических делах. Люди клялись, что своими глазами видели, как к хлебозаводу на Хлебной улице (в гетто) подъехала машина с солдатами в немецкой военной форме; они нагрузили полную машину хлеба, роздали всем находившимся здесь евреям по целому караваю, а уезжая, заявили на чистейшем русском языке: «Не падайте, братцы, духом, скоро будете свободны!» Каждая такая весть с молниеносной быстротой и в самых различных версиях распространялась не только в гетто, но и по всему городу и доходила, конечно, до гитлеровцев. В гетто были расклеены объявления: «Все, кто распространяет ложные слухи, особенно о положении немецких войск на фронте, будут переданы немецким властям». Так говорил юденрат, выполняя приказы полевой комендатуры, которой он был нужен, как передатчик и исполнитель бесконечного количества все новых и новых распоряжений, заказов, приказов, предупреждений…

Здесь же, возле помещения юденрата, впервые встречались старые знакомые, партийные товарищи, которые пристально вглядывались друг в друга и топотом спрашивали: что делать? Необходимость что-то сделать, невозможность сидеть сложа руки в то время, как вся страна поднялась на кровавую борьбу против фашистских поработителей, — чувствовал каждый действительно советский человек. Сталинский призыв, прозвучавший в день 3 июля, дошел и до гетто (впервые люди узнали о выступлении товарища Сталина от Исроэля Лапидуса — впоследствии командира партизанского отряда, — слушавшего до прихода в гетто радиопередачи из Москвы).

Советские люди стали изыскивать способы, как, находясь во вражеском тылу, присоединиться к всенародной борьбе. Были и такие коммунисты, которые пытались решить этот вопрос для себя лично: «я в гетто не останусь» — и уходили неизвестно куда.

Коммунист В. Кравчинский ушел из Минского гетто в Узденский район: оттуда дошли слухи, что в лесах имеются красноармейские части, не успевшие дойти до линии фронта.

Десять дней Кравчинский разыскивал эти части, высылал бывших с ним людей на разведку, разведчики добрались до дремучих лесов в районе Негорелого, но связи с частями установить не удалось. Кравчинский вернулся в Минск.

Коммунист М. Екельчик сразу же по выходе из тюрьмы добыл «караимский» паспорт и ушел из гетто в белорусский район города.

— Что делать? — спрашивал Яков Киркаешта, заведывавший до войны отделом пропаганды Белостокского горкома партии. Бывший беспризорник из молдавского местечка, он воспитывался в Одесском «Еврабмоле» (Дом еврейской рабочей молодежи), где получил квалификацию сапожника, затем стал учиться, кончил курсы пропагандистов при ЦК ВКП(б) и приехал в Белосток.

Воспитанный партией, советской властью, он сам знал и умел другим разъяснять, что значит строить социалистическое общество, что значит иметь счастье жить в этом обществе. Работая у тогдашней границы двух миров, он сам знал и другим разъяснял необходимость строжайшей бдительности, постоянной мобилизационной готовности.

Но в кровавой действительности немецкой оккупации, похожей на страшный сон, он еще пока не ориентировался.

Около юденрата он искал знакомых, которые могли бы подтвердить в бюро документов, что его фамилия Шустерман: гитлеровцы не должны были напасть на след Киркаешта. Мейер Фельдман также должен был изменить фамилию. Немцы поймали его и отвели чистить тюремный двор. Среди сторожей он заметил знакомого, с которым когда-то работал на текстильной фабрике. Значит, надо прежде всего добыть себе новый паспорт. Мейер Фельдман искусством этим владел издавна. Сколько таких подложных паспортов он, бывший работник подпольного коммунистического движения в Западной Белоруссии, уже сфабриковал за свою жизнь!

Далеко не полная регистрация, проведенная юденратом, показала, что в гетто насчитывается около 55 тысяч евреев (позднее, когда из окрестных местечек прибыли оставшиеся там в живых, число это достигло 80 тысяч. Как разместить столько людей на небольшом пространстве между Немигой и Вторым Апанским переулком, между Ново-Мясницкой и половиной Коллекторной? Приближается уже последний срок — 1 августа, а еще и половина еврейского населения не устроена в гетто. Идет погоня за каждой комнатой. В районе гетто расположены преимущественно маленькие домишки. Из центра города, главным образом с Московской улицы, где уцелело довольно много домов, и с дальней Комаровки, с Переспы и Ляховки тянутся евреи в гетто. Нет ни подвод, ни лошадей — приходится тащить, что можно, на себе, а остальное отдавать на хранение соседям-белоруссам. «Сохраним! — обещают они. — Когда наши вернутся, все отдадим».

За деньги удалось выхлопотать продление окончательного срока переселения в гетто на несколько дней. Но чем ближе последний день, тем сильнее паника. При юденрате создан специальный жилищный отдел, которым ведает бывший режиссер Дольский.

— Такой спектакль, — шутил он сквозь слезы, — мне никогда не приходилось ставить…

Стена вокруг гетто еще не была построена, не было еще даже проволочной ограды, но гетто уже существовало. Вчера еще можно было ходить по всему городу, а сегодня уже требуется масса ухищрений, чтобы тайком от полицейских столковаться с крестьянином, подъехавшим к самому гетто и привезшим немного продуктов, или встретиться с бывшим соседом-белоруссом, пришедшим узнать, что слышно, как «устроились» в гетто.

И только дети, наши советские дети, никак не могут постичь, что такое границы гетто. Они прошмыгивают мимо зазевавшихся полицейских и целые дни проводят у своих школьных товарищей — белорусских ребят, а по вечерам приносят домой несколько картошек или краюху хлеба и дружеское слово утешения от знакомых и друзей.

Одиннадцатилетний Вилик Рубежин остался в Минске один. Он не знает, куда девались его родители. Он не в силах усидеть в гетто. Несколько раз в день он переходит границы гетто, отправляется к пионерам своего отряда и возвращается сытый. Он даже помогает приютившей его семье Сарры Голанд.

Десятилетнему Алику доставляет особенное удовольствие обманывать черных полицейских ворон и носиться между гетто и «русским» районом, как называют в гетто всю остальную часть города.

В гетто продают чуть ли не даром все, что можно продать: страх перед завтрашним днем невероятно велик. Заработков не будет, запасов нет, крестьян в гетто не пускают, евреям ходить на рынок не разрешается. Как же жить?

Вскоре, однако, положение становится таким, что думать даже о ближайшем дне не имеет никакого смысла. В гетто наступают жуткие ночи.

С наступлением темноты на улицах гетто не видать ни живой души. Ворота запираются на засов, — а ворота, которые создают иллюзию защиты, выросли повсюду, даже кособокие лачуги и те отгородились тяжелыми воротами, — люди собираются во дворах и начинается оживленная беседа обо всем, что произошло за день. Новостей много. В каждом дворе имеется кто-нибудь, знающий немецкий язык. Он рассказывает, что ему удалось вычитать из случайно найденной немецкой газеты, а слушатели комментируют все сообщения по принципу «читай наоборот». Затем приходит черед известиям, которые в шутку называют «известиями Ива» («Идн вилн азой» — «Так хочется евреям»). Согласно этим сведениям наши уже снова заняли Оршу и Борисов, а Минск «он» не успеет эвакуировать, так как город окружен… Имеются даже сведения, что наш авиадесант занял Барановичи… Люди не допускают сомнений. Это пока единственная моральная поддержка.

Один рассказывает.

— Вчера их поймали у юденрата и отвели на багажную станцию. Там им, 40 евреям, приказали толкать в гору заторможенный поезд, состоящий из тридцати с лишним груженых вагонов… Люди выбивались из сил, но поезд не трогался с места. В ход были пущены нагайки, хлеставшие по плечам и головам, но поезд от этого легче не стал. Тогда изверги начали стрелять. Несколько человек, обливаясь кровью, упало под колеса…

— Приказали носить торф на расстоянии 400 метров, — рассказывает второй. — Носили в ящиках. Когда проходили мимо надзирателей, те мелом помечали на ящиках, сколько уже перенесено. После восьмого раза надзиратели стали избивать тех, у кого оказалось меньше восьми перенесенных ящиков. Это продолжалось весь день. Люди теряли сознание от жары и мучительной жажды. Воды не давали. На обратном пути в гетто многих, полумертвых от усталости и побоев, пришлось нести на руках.

Все тише становится во дворе.

Вдруг тишину замершего гетто взрывает отчаянный многоголосый крик: «Спасите!». Кричат женщины, дети. Доносится револьверная стрельба, и снова становится тихо, еще тише, чем было раньше… Что еще принесет нынешняя ночь?..

Все чаще и чаще такие ночи в гетто. Где уж тут думать о завтрашнем дне?

На утро узнавали: в дом ворвались бандиты. Все, что можно было, унесли. Отца убили, брата тяжело ранили и, уходя приказали: — «Стоять лицом к стене! Не двигаться с места!» И люди стояли, как пригвожденные…

В другом доме гитлеровцы заставили девушек раздеться догола и плясать на круглом столике. Потом они их изнасиловали, а затем искромсали кинжалами…

Вслед за такими ночами наступили дни 14, 26 и 31 августа. «Единичные» случаи и нападения «неизвестных» бандитов сменились организованным окружением всего гетто. Началась погоня за мужчинами. Хватали всех, вытаскивали даже больных из кроватей, и гнали на Юбилейную площадь, которую в гетто прозвали «Шклафн-плац» — Площадь рабов.

Тысячи выловленных таким образом исчезали бесследно. О некоторых потом стало известно, что они находятся во вновь созданном концлагере на Широкой улице. «Малины» (убежища) приобретают особую популярность в гетто. Мужчины в те дни спасались только благодаря надежным укрытиям. Хаим Цукер в своей комнате на Апанской, 22, сделал двойную стену, за которую в течение нескольких минут могло скрыться несколько семей…

Никто в Минском гетто не питал иллюзий, что эти «малины» могут спасти от гитлеровских душегубов. Лишь некоторые субъекты старались внушать обитателям гетто надежду на то, что «авось обойдется», авось удастся переждать, что надо только «не шуметь». «Рецепт» этот ничьей боли не утолял. Советские люди не в этом видели ответ на сверливший мозги вопрос: что делать?

.   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .

В гетто все упорнее становились слухи о том, что видные деятели партии и правительства находятся в Минске, что они скрываются и даже работают в учреждениях оккупантов, чтобы было легче вести работу, о которой никто открыто не говорил, но цель которой всем была понятна… Были в гетто люди, которые уверяли, что в Минске находится секретарь ЦК КП(б)Б тов. Ванеев. «Знают» даже точно, что он работает в немецкой городской управе. Другие рассказывали, что и тов. Козлов, руководитель минской областной парторганизации, находится где-то поблизости. Были живые «свидетели», которые «сами» видели проходившую по улице, закутанную в большой платок, тов. Уралову — наркома просвещения БССР. Все эти сведения, хотя и недостаточно проверенные, придавали бодрости населению гетто, с нетерпением ожидавшему желанного слова, указания, что делать. В минуты наибольшего отчаяния, перед лицом неотвратимой смертельной опасности советское население гетто ждало слова партии, освободившей еврейские массы от векового рабства, давшей им полное равноправие со всеми братскими народами Советского Союза.

Это слово Минское гетто услышало. Сначала — лишь очень ограниченный круг надежных людей, затем все более широкие слои… И, наконец, все население гетто получило возможность изо дня в день слышать голос Москвы, сталинское слово партийного руководства и руководства партизанского движения, начальником штаба которого был руководитель белорусских большевиков генерал-лейтенант П. К. Пономаренко.

III. НАЧАЛО СОПРОТИВЛЕНИЯ

Это было так.

В первый месяц существования гетто, в августе 1941 года, состоялось первое совещание, которое должно было решить, что и как делать. Мы выбрали квартиру с тремя выходами неподалеку от Юбилейной площади, на улице Островского. Если придется удирать, чтоб было куда, — подсказывал давний опыт тех из нас, которые когда-то были на подпольной работе. В этой части гетто наиболее оживленное движение и, значит, меньше опасности быть замеченным. Соседство с юденратом, который уже помещался в самом гетто, давало возможность во-время узнать, что творится в гетто. День был выбран воскресный, когда меньше хватают на принудительные работы. Возле квартиры дежурила вполне надежная и преданная нашему делу С. Ривкина, ленинградка, которая, как и многие из нас, не успела эвакуироваться из пограничной полосы. Ей в помощь было выделено несколько комсомолок, которые дежурили возле юденрата и ворот гетто, чтобы во-время предупредить об опасности.

Предварительно было условлено, что на совещание надо притти с продуманными предложениями, так как подробных указаний мы еще пока ниоткуда не имели. Опыта также ни у кого не было — в условиях гетто ведь никто из нас никогда не был… Нужно было сообща выработать план действий.

Мы доверяли друг другу. Мы знали друг друга по прежней совместной работе. Яшу Киркаешта мы знали по его работе в Белостоке, Мейера Фельдмана — по долголетней подпольной работе в Западной Белоруссии, с Борисом Хаимовичем мы часто встречались в гетто и знали, что он человек решительный, готовый немедленно приняться за работу. Евсей Шнитман — тоже. Не пришел на совещание Нотке Вайнгауз. Его положение в гетто было особенно сложным: его знали все — от мала до велика. И хотя его пышная шевелюра уже успела поседеть, его все еще не называли иначе, как «Нотке» — так, как в те годы, когда он — один из популярных работников комсомола в Минске, редактор детской газеты «Пионер» — гулял с ватагой ребят по улицам с песнями и шутками. Для него показываться на улицах гетто значило рисковать попасть в руки гестапо, которое в то время особенно усердно разыскивало коммунистов. Мы с ним встречались у него в «малине» на Ново-Мясницкой улице, на чердаке, у дымохода. Близкие товарищи снабдили его документом, по которому он значился каменщиком, работающим в самом гетто. Мнение его о наших ближайших задачах мы знали. Не было на совещании еще двух коммунистов, горячо приветствовавших решение немедля приступить к работе, — Хаима Александровича, старого партийца с большим опытом подпольной работы, и писателя Гиршеля Добина. Оба они в это время были заняты на принудительных работах: Александрович в качестве столяра, Добин — в качестве сапожника. Было бы нежелательно, чтобы на них пала хоть тень подозрения.

Значительным было каждое слово на этом совещании. Всем было ясно, что сталинский призыв обязывает всех нас, — несмотря на страшные условия гетто, — начать действовать. Мы были единодушны в стремлении проложить путь, который дал бы максимальному количеству евреев возможность вырваться из гетто и включиться во всенародную борьбу против захватчиков. Нашим лозунгом было: «Уйдем из гетто!» Как, какими средствами претворить этот лозунг в действие? На этот счет были различные мнения и предложения. Но для всех было ясно: без повседневной помощи со стороны белорусского населения заграждений гетто нам не прорвать.

Отсюда задача — всеми силами добиваться живой связи с белорусскими товарищами, сделаться органической частью общей организации, борющейся против немецких захватчиков.

С мнением Вайнгауза о том, что вначале следует ограничиться одной лишь пропагандистской работой, мы не могли согласиться. Мы считали, что наряду с пропагандистской деятельностью мы должны развернуть и большую организационную работу. Должна быть создана нелегальная партийная организация, при которой будут работать комсомольские группы. Вокруг нас должен вырасти широкий актив из преданных нашему делу советских людей, готовых на все, что будет необходимо в интересах борьбы.

Совещание решило создать организационный центр из трех товарищей — Я. Киркаешта, Н. Вайнгауза и Е. Столяревича^[2] (секретарь центра). Каждый из нас получил конкретное задание: Вайнгауз организует регулярный прием по радио оперативных сводок для дальнейшего распространения их среди населения; Киркаешта налаживает нелегальный партийный аппарат (квартиры, «малины», пишущую машинку, связь), а Столяревич организует подпольные группы и устанавливает связь с «русским районом».

Все участники совещания получают следующие основные директивы: 1) под личную ответственность подобрать надежных, бесстрашных, преданных партийцев, которые станут организаторами более широких кругов советских людей; 2) широко распространять в гетто и вне его материалы советского радио о действительном положении на фронтах Отечественной войны и 3) в случае провала — живым в руки врага не сдаваться.

Первый камень в основу боевой организации в Минском гетто был заложен. Уходя с совещания, мы все были охвачены мыслью о большой ответственности, которую мы взяли на себя. Справимся ли мы с намеченными задачами? Несомненно одно: мы обязаны включиться и включимся в великую борьбу, которую весь советский народ ведет против заклятого врага нашей Родины, а если придется погибнуть, то так, как подобает верным сынам народа — в борьбе.

* * *

Почти в то же время, по соседству с нами, на Республиканской, 46^[3], собралась другая группа коммунистов с той же целью. На совещании присутствовали старые, испытанные товарищи, знавшие друг друга по работе в свободном советском Минске. Вокруг Фельдмана сгруппировался крепко спаянный кружок коммунистов: старый печатник Гецл Опенгейм, сапожник Еселевич, Лена Майзелис, Зяма Окунь, Миша Чипчин, Вольф Лосик и другие. Этот кружок связан с довольно значительной группой евреев печатников, принудительно работающих в немецкой типографии. Есть возможность делать то, что большевики всегда делали в подполье — печатать и распространять правду о всенародной борьбе против врага.

На первом совещании этого кружка было решено: создать типографию в гетто и выпускать листовки, известия с фронтов, воззвания — призывать население гетто к сопротивлению гитлеровским палачам.

Изо дня в день люди приносили в гетто шрифты и другие типографские материалы. Занимались этим комсомолец Миша Ароцкер, печатник Каплан, Лена Майзелис. У них была налажена связь с русским товарищем, которого из конспиративных соображений называли «Пестрая шапочка» (его настоящее имя — Подпрыга Андрей Иванович)^[4]. От него получают все, что необходимо для хорошо оборудованной типографии.

Из двух источников до Минского гетто начинает доходить правдивое слово, поднимающее дух, вселяющее веру и надежду. В печной трубе одного из домов на Татарской улице наш радиотехник Абрам Туник, впоследствии тяжело раненный в бою с гитлеровскими бандитами, устроил радиоприемник. Антенна была вплетена в веревку для развешивания белья. Вайнгауз принимает здесь два, а если удается, то и три раза в день последние известия с фронтов, военные обзоры и передовые статьи «Правды», которые быстро распространяют не только в гетто, но и среди белорусского населения. В гетто постепенно так привыкают к регулярной информации с фронтов, что по утрам, когда колонны отправляются на работы, люди сообщают друг другу обо всем, что им удалось узнать за вчерашний день.

Мы приступили также к организации нашей молодежи, которая рвется к живой революционной работе. В организационный центр комсомольцев мы выделили Эмму Родову (бывшего члена бюро Ворошиловского райкома комсомола в Минске), Давида Герцика (кличка — «Женька»), 17-летнего комсомольца, — он лишь гость в гетто, так как он жил по подложному паспорту среди белорусского населения, — и Дору Берсон (бывшего секретаря комсомольской организации на швейной фабрике «Октябрь»), Эта тройка энергично принялась за агитационную работу. На улице Флакса (в гетто) 15-летний комсомолец Нонка Маркевич устроил радиоприемник, и вся его комсомольская группа занялась распространением оперативных сводок Советского информбюро. Печатные материалы наших групп распространялись, главным образом, также нашей молодежью, в течение всего времени поддерживавшей связи с белорусскими и русскими товарищами по школе и комсомолу.

Однако, ограничиваться одной лишь пропагандистской работой мы не могли. Для решения основной задачи необходимо было установить связь с белорусским и русским населением и по мере возможности найти доступ к партизанским группам, слухи о существовании и героической борьбе которых распространялись все шире и шире.

Чтобы проверить, насколько верны сведения о том, что в городе остались видные работники партии и правительства, мы посылаем из гетто надежных товарищей — преимущественно женщин, не похожих на евреек, — через знакомых коммунистов они должны попытаться разыскать подпольный центр. Связи с белорусскими товарищами удается наладить, но ответ, который приносят нам наши посланцы, все время один и тот же: товарищи из русского района сами ищут связи. До нас доходят слухи о том, что в городе из рук в руки передаются печатные материалы. Но когда нам с большим трудом удается, наконец, получить некоторые из них, оказывается, что это наши собственные издания. В городе читают также «Вести с социалистической Родины», но их сбрасывают наши самолеты. Тогда мы поручаем Нине Лис (не-еврейская внешность которой позволяет ей каждый день выбираться из гетто) и «Женьке» связаться с белорусскими товарищами, заслуживающими полного доверия, и выяснить их настроения. Убедившись в том, что встретили людей действительно готовых к организации борьбы против оккупантов, они должны устроить нам встречу с ними. Одновременно мы посылаем комсомольца Вовку (фамилия его автору неизвестна) в Радошковическом направлении с заданием попытаться установить связь с партизанами, которые, по имеющимся у нас сведениям, часто там появляются. Кстати, у Вовки в тех местах имеются знакомые и родственники, и он сможет выяснить, какие здесь намечаются возможности для нас. Вовка побывал там дважды и узнал, что небольшие группы партизан действительно появляются в тамошних деревнях, но задерживаются там не долго. Чтобы установить с ними связь, нужно оставаться на селе, а этого Вовка, как еврей, не может.

Мы цепляемся за малейшую возможность, иногда — тень возможности. К одному из наших комсомольцев в гетто пришел его знакомый — ученик белорусской театральной студии. Пришел он из партизанского отряда с просьбой изготовить подложный паспорт для его командира. Чтобы убедиться, что мы имеем дело с человеком, заслуживающим доверия, мы высылаем к нему тов. Эмму, которая с первых же дней нелегальной работы проявила исключительное чутье и знание людей. К тому же она, благодаря широким знакомствам в прошлом, имеет возможность проверить, с кем она имеет дело. Мы передаем через Эмму, что если пришедший заслуживает доверия, мы сделаем все необходимое для отряда. Со своей стороны мы хотим установить постоянную связь и иметь возможность планомерно посылать наших товарищей в партизанский отряд.

Мы узнаем о том, что в городе действительно ведется подготовка к созданию подпольной партийной организации, что на организационную конференцию мы будем приглашены. Обещания принимать наших людей в отряд мы не получили: у партизан, по поручению которых товарищ пришел к нам, еще не было постоянной базы, нехватало оружия и они не могли поэтому принимать новых людей. Мы дали задание еврейскому детскому писателю Мойше Левину (литературный псевдоним «Бер Сарин») организовать изготовление подложных паспортов. Теперь мы могли снабдить документами не только пришедшего товарища, но и тех обитателей гетто, которым часто приходилось выбираться за ограду.

В начале сентября 1941 года в гетто пришел первый посланец от партизанского отряда — еврейский паренек, носивший кличку «Федя». Уже после освобождения Минска, встретившись с ним на параде партизан, нам удалось узнать кое-какие подробности его биографии. Фамилия его — Шедлецкий. Круглый сирота, он воспитывался в одном из минских детдомов. В июле 1941 г. он ушел к партизанам. За свою боевую партизанскую деятельность Федя награжден 3 орденами и медалями. В гетто он пришел вооруженный. По поручению своего командира, Федя обратился к председателю юденрата Илье Мушкину с приказанием: не платить немцам никакой контрибуции, а собранные у еврейского населения средства передать партизанам. Мы немедленно связались с Федей.

Ф. Шедлецкий

Первый партизанский посланец

Для нас, уже два месяца томившихся в гетто, было большой радостью увидеть еврея без желтой заплаты, от речей и настроений которого веяло безграничным простором нашей страны. Это был первый живой привет от советских людей, уже проводящих непосредственную вооруженную борьбу во вражеском тылу. То, что для нас было только мечтой, нашло свое воплощение: «Путь из гетто неизбежно ведет к партизанскому отряду!» В этом мы еще больше убедились после первого же разговора с Федей. В письме к командиру мы сообщали, что предоставляем в распоряжение его отряда все наши силы. Как только он нам даст знать, что ему требуется, он получит все, вплоть до оружия. Мы, со своей стороны, просим помочь нам организовать вывод боеспособных людей из гетто в партизанские отряды.

Всем связанным с нами товарищам мы дали директиву: собирать оружие, медикаменты, готовить сапоги, теплую одежду, — чтобы, по первому требованию командира, партизанскому отряду была оказана необходимая помощь. Наша работа стала выходить из рамок одной лишь агитации и начала приобретать конкретное военное содержание. Нам была ясна не только цель, — мы знали уже средства и видели пути, ведущие к цели. И хотя день ото дня все больше зверели гитлеровские владыки гетто, и смерть все чаще и упорнее заглядывала в глаза каждому из нас, мы были преисполнены бодрости и веры в то, что нам удастся влиться в ряды народных мстителей.

* * *

Нас постиг тяжкий удар.

Охота на людей стала в гетто обыденным явлением. Из концлагеря на Широкой улице приезжал дегенерат Городецкий — помесь белогвардейки и прусского солдафона, — и немедленно руководимые им рыцари грабежа и убийства начинали грабить и избивать. В одну из таких облав попал Яша Киркаешта. Он пустился бежать («Живым в руки врага не сдаваться!»), и его настигла разрывная пуля. Он упал замертво недалеко от квартиры, в которой происходило наше первое совещание. Никто в гетто, казалось, не знал Яшу, но на его похороны собралось много народа. Это были единственные за два года массовые похороны в Минском гетто, на которых так подчеркнуто была продемонстрирована ненависть к врагу. Без выступлений и речей похоронили мы Яшу. Никого не удивила, табличка, которую мы поставили на свежей могиле: «Пал в борьбе» а похоронах произошло новое знакомство — мы впервые встретились с Михелем Гебелевым, который сразу занял место Яши в руководстве нашей организацией.

После смерти Яши мы решили строже законспирироваться, отыскать место, которое давало бы возможность уберечься от облав. Мы остановились на инфекционной больнице в гетто. Еще со времени первой мировой войны было известно, какой страх испытывают немцы перед заразными болезнями. За два месяца жизни в гетто мы еще ни разу не видели, чтобы гитлеровцы переступили порог больницы. Мы немедленно связались с заведующим больницей доктором коммунистом Л. Я. Куликом. Мы сказали ему открыто: сюда в больницу будут тянуться нити со всех уголков гетто и города. Доктор Кулик, не раздумывая, поставил себя и все, что было в его распоряжении, на службу нашему общему делу. Впрочем, мы от него и не ждали другого ответа. Мы давно и хорошо знали его. Бывший беспризорник, воспитанный в советском детдоме, он стал высококвалифицированным слесарем, активным работником минской комсомольской организации. Стремясь к образованию, он пошел учиться в Минский медицинский институт. Коммунист Кулик хорошо знал язык воинской дисциплины и боевой готовности.

Котельная больницы сделалась нашей штаб-квартирой. У ворот всегда ведет наблюдение скромная и беззаветно преданная делу коммунистка Лиза Рис. Ей помогает девятилетняя дочурка Рита, которая уже знает, что значит уметь молчать и «не знать ни о чем». Все, что делается в гетто, самые последние новости известны Лизе Рис, которая знает кому и что надо передать, кого впустить на территорию инфекционной больницы и куда послать.

Такие звенья связи у нас были с первых же дней нашей работы в целом ряде пунктов, как в гетто, так и вне его.

Троим нашим проверенным товарищам — Добину, Гельман и Зискину было поручено узнавать в полиции, что замышляют фашисты против партизанского движения и населения гетто.

В середине октября наши товарищи сообщили о том, что готовится сокращение территории гетто. Известно даже, какие улицы должны быть очищены от евреев, — речь идет о Немиге и ул. Островского — двух улицах, на которых сконцентрирована почти треть населения гетто. Сразу поняв какое новое бедствие надвигается на нас, — сам факт увеличения и без того невыносимой тесноты значительно ухудшал положение, — мы, однако, наивно полагали, что речь действительно идет о территориальной урезке… Между собой мы говорили: «Они толкают нас все ближе и ближе к кладбищу».

Мы поручили всем нашим товарищам предупредить жителей Немиги и ул. Островского о том, чтобы они заблаговременно перебрались к соседям на другие улицы. Многие попытались, но безрезультатно: теснота, казалось, была настолько велика, что нечего было даже говорить о том, чтобы еще больше стеснить людей… Некоторые же спокойно ждали: прикажут очистить квартиру, стало быть — дадут другую…

Беспокойство охватило все население гетто только накануне 7 ноября 1941 года, когда под вечер в гетто явился Городецкий со всей бандой. Они собрали несколько сот высококвалифицированных рабочих, членов юденрата с семьями и перевели их из гетто в концлагерь на Широкую улицу. Что это значит, никто не знал, но что надвигается какое-то страшное несчастье — чувствовали все.

Размеры бедствия оказались гораздо большими, чем можно было представить себе даже по тому времени.

Накануне великого праздника — 24-й годовщины Октябрьской Социалистической революции — мы поручили нашим товарищам 7 ноября провести небольшие массовки, рассказать людям о борьбе советского народа и призвать к мобилизации всех сил на помощь борцам за свободу и независимость нашей Родины.

Утром 7 ноября, как-раз в то время, когда в Москве на Красной площади вооруженный советский народ демонстрировал свою решимость всеми силами противостоять наступающему врагу и изгнать его из нашей земли, гетто было оцеплено сплошной цепью полицейских. Следом прибыли гестаповские части и их помощники и стали грузить людей с Немиги, улицы Островского и прилегающих переулков в большие черные автомашины.

Ехать им было недалеко. На Апанской улице, где когда-то помещалась 6-я колония НКВД, выгружали людей и загоняли в огромные мрачные склады, в которых раньше хранился багаж. Теснота там была невыносимая, люди теряли сознание, дети задыхались на руках у матерей. Нехватало воздуха, не было ни капли воды, чтобы освежить запекшиеся губы.

Двенадцать тысяч евреев было в течение одного дня вывезено из гетто. На следующий день их привезли в Тучинку, где уже были приготовлены ямы. Никто в гетто больше не питал никаких иллюзий: близкая стрельба из автоматов и винтовок разъяснила, что произошло с жителями Немиги, улицы Островского и прилегающих переулков.

Медленнее обычного наступала осенняя ночь. В гетто было так тихо, точно не двенадцать, а все восемьдесят тысяч евреев были убиты в этот день… Никаких признаков жизни, ни огонька, ни шороха. Лишь частая стрельба полицейских глухо отдавалась в жуткой тишине…

Но в Минском гетто остались люди, они жили, надеялись и верили, что, несмотря ни на что, мы победим.

В тесной каморке на той же Апанской улице, по которой весь день проносились машины смерти, у работницы швейной фабрики Иды Алер собрались советские граждане, чтобы отметить великий праздник освобождения — 24-ю годовщину Октябрьской революции. В полумраке были отчетливо видны глубокие морщины, избороздившие лбы даже самых молодых. Мы сидели вокруг убогого стола, углубленные в свои думы и пытались заглушить боль, чтобы не омрачать праздничного часа. Вот поднялся с места рабочий фабрики имени Кагановича Гольдзак.

— Я не оратор, — сказал он, — да и к чему слова? Ясно, что сидеть и справлять траур сейчас нельзя, вообще сидеть больше нельзя! Надо действовать, чтобы увидеть врага поверженным!

Стиснуты зубы у рабочего завода имени Кирова — Цукера. Слово его кратко. Он знает, он верит:

— Победа будет за нами!

Хаим Цукер, ставший впоследствии специалистом по устройству «малин» в гетто, из какого-то тайника вытащил патефон. И по-новому, как никогда раньше, зазвучали жизнеутверждающие советские боевые песни…

IV. ПЕРВЫЙ ПРОРЫВ СКВОЗЬ ОГРАДУ ГЕТТО

После расстрела в день 7 ноября территория гетто была значительно урезана. Опустевшие квартиры были частично заселены белоруссами, частично — привезенными из Германии евреями. Их называли «гамбургскими», потому что большинство из них было из Гамбурга. Помимо проволочных заграждений и полицейских постов вокруг гетто, проволочные заграждения были теперь устроены внутри самого гетто, чтобы отделить немецких евреев от советских. И минских евреев гитлеровцы пытаются разделить на две части: в одной половине гетто поселить всех специалистов, работников юденрата и охраны порядка, в другой, по ту сторону Юбилейной площади, всех остальных. Последние прекрасно понимали, что они составляют очередную партию обреченных.

Через наших уполномоченных, работающих в аппарате юденрата, главным образом, в жилищном отделе, мы старались перевести в квартал «специалистов» как можно больше людей (мы получили в свое распоряжение большое количество подложных удостоверений). Таким образом нам в известной степени удалось помешать гитлеровцам создать два гетто. Совершенно отделить специалистов от неквалифицированных рабочих гитлеровцы не сумели, потому что всех специалистов никак не удалось переселить в отведенный для них квартал. Многие остались на прежних местах. Одновременно мы поручили всем нашим товарищам всячески разъяснять, что свидетельство о квалификации ни в какой степени не является «путевкой в жизнь», что все это обман, который рассеется при очередной резне.

Положение наше очень тяжелое. Конкретных указаний мы дать не можем. Связей с белорусскими товарищами у нас нет, с партизанским отрядом мы тоже еще не связаны. Жизнь каждого из нас висит на волоске, а откуда придет помощь, мы не знаем. У некоторых товарищей замечается тенденция действовать по принципу «спасайся, кто может». Это противоречит задачам, которые мы поставили перед собой на нашем организационном совещании.

* * *

«Женька» сообщил: «В квартире вне гетто (на Абутковой улице) будет ждать русский товарищ, который хочет поговорить с нами о делах, интересующих нас».

К «Женьке» мы все относились с большим доверием. Несмотря на свою молодость (ему тогда исполнилось 17 лет), он оказался прекрасным конспиратором. Дисциплинированный, скромный, молчаливый, он за пределами гетто неустанно искал товарищей, с которыми можно было бы объединиться в борьбе за освобождение. И вот «Женька» напал на группу товарищей — русских и белоруссов, готовых отдать все свои силы борьбе против гитлеровских захватчиков. Не имея опыта подпольной работы, эти товарищи не решались создать самостоятельную организацию. Кроме того, они, как и мы, были уверены, что в Минске существует такая организация, но что найти к ней доступ пока невозможно, так как она тщательно законспирирована. Когда эти товарищи через «Женьку» узнали, что мы в гетто организовались, они выразили желание встретиться с нами и обо всем переговорить.

Сорвав с себя желтые заплаты и переодевшись в приличное платье (вместо засаленной кочегарской «спецовки»), мы вдвоем с «Женькой» прошмыгнули за ограду гетто. И вот мы в условленном месте. Нас уже ждали. На минуту нам показалось, что это товарищеская встреча в доброе старое время, когда ни гетто, ни желтых заплат и в помине не было. Так приветливо и дружелюбно смотрел на нас молодой человек, лет тридцати, представившийся нам и назвавший себя Славеком («Наверное, кличка!» — подсказало мне чутье подпольщика).

Хотя он был в гражданском, все же чувствовалось, что военную форму он снял совсем недавно. С любопытством разглядывала нас молодая женщина в красном берете, прислушивавшаяся к нашей беседе. Она молчала все время, но сделала свои «выводы»: заметив, как мы истощены, она через некоторое время направилась в деревню, раздобыла немного продуктов и переслала их нам в гетто. Не спускал с нас глаз молодой, стройный парень, сопровождавший Славека и интересовавшийся главным образом работой нашей молодежи («очевидно, комсомольский работник» — подумалось мне).

Славека интересовали два вопроса: 1) кто дал нам указание организоваться и создать руководящий центр и 2) что и как мы намерены предпринять.

Опыт добрых полутора десятков лет подпольной работы был окончательно забыт (может быть этому способствовала сердечная теплота, светившаяся в глазах этих трех товарищей), и началась беседа, откровенная, без следа предосторожностей.

— Организоваться приказала нам наша большевистская совесть, диктующая нам: в каком бы положении народ ни находился, будь в первых рядах, руководи его борьбой, подавай пример присутствия духа и преданности! Кроме того, добрых сорок лет тому назад был провозглашен ленинский принцип: членом партии является только тот, кто принадлежит к местной партийной организации, выполняет все партийные обязанности и т. д. Вот почему мы создали партийные организации даже в фашистских тюрьмах и концлагерях. Вот почему мы создали такую организацию и в самом страшном концентрационном лагере, именуемом гетто.

— Ну, а если в городе уже имеется такая организация? — спрашивает Славек, — если существует подпольный центр?

— В таком случае они узнают о нас лишь тогда, когда мы начнем работать. Тогда они примут нас под свое руководство и скажут, что мы поступили правильно.

Дальше: мы хотим вывести наших братьев и сестер из гетто; мы хотим включиться во всенародную борьбу против общего врага; мы хотим влиться в партизанские отряды; мы хотим помочь росту движения народных мстителей. У нас есть прекрасные люди, мы можем раздобыть оружие… Нам нехватает только одного — и это самое главное — помощи со стороны белорусских народных масс. Без этой помощи мы обречены на гибель. Можете ли вы нам помочь?

— Мы еще встретимся! — сказал Славек. — «Женька» вас известит.

Дружески пожав друг другу руки, мы расстались.

Вновь пришитая к нашей одежде желтая заплата выглядела на этот раз более издевательски, чем когда бы то ни было.

Доктор Кулик и Лиза Рис, долго провожавшие нас взглядом, когда мы выбирались из гетто, облегченно вздохнули, увидев нас.

— Как дела?

— Все будет хорошо!..

V. В ЕДИНЫХ БОЕВЫХ РЯДАХ

…А пока было плохо, очень плохо. Не прошло и двух недель после страшной резни в день 7 ноября, как снова часть гетто (Татарская улица, вторая часть Замковой и другие улицы, на которых жили также специалисты) была оцеплена гестаповскими бандитами. Мрачные «автомобили смерти» возобновили свои рейсы между гетто и Тучинкой. Больных и стариков, которые не в силах были дойти до машины, расстреливали на месте. На нежнобелом, только что выпавшем снегу алела детская кровь… На Танковой улице упала мать, которая одного ребенка несла на руках, а другого вела за руку.

— Стреляйте! — сказала она, обращаясь к злодеям, — убейте нас здесь, на месте! Дальше итти незачем…

Немцы убили всех троих.

Еще пять тысяч евреев было уничтожено в день 20 ноября 1941 года. Среди них — наш общий любимец Вайнгауз, человек, питавший обитателей гетто бодростью и верой в то, что победа близка, что мы одолеем гитлеровских бандитов. В разграбленных квартирах разрушенного квартала погибли наши радиоприемники… У некоторых наших товарищей стали опускаться руки. Неужели наши стремления, наши планы так и останутся мечтой? Неужели нам суждено погибнуть прежде, чем удастся осуществить то, что стало содержанием нашей жизни в гетто?

Бывший заведующий отделом пропаганды Сталинского райкома партии в Минске Пруслин, которого мы ввели в наш центр на место Вайнгауза, пришел из местечка Узды. Он рассказал о молодом еврее, который у могилы набросился на фашистов, начал с ними бороться. Многие обреченные, воспользовавшись суматохой, разбежались и, таким образом, спаслись. Иначе говоря, если погибать, то в борьбе. Надо взяться за организацию вооруженных отрядов самозащиты.

Мы понимали: начать в одной какой-нибудь части гетто вооруженную борьбу — значит обречь на гибель все население гетто. А конечная наша цель — вывести людей из гетто, чтобы жить, бороться и мстить. Значит, не время думать лишь о почетной смерти!

В гетто был брошен и живо подхвачен призыв:

— Вооружайтесь!

У границ гетто идет лихорадочная торговля. Кто-то подкупил нескольких полицейских, и есть уже места, где колючая проволока перерезается, когда надо протащить мешок картофеля или перебросить некоторое количество муки и крупы. После убийств 20 ноября появился невероятный спрос на револьверы, гранаты, патроны, даже на винтовки. За оружие платят часами, золотыми монетами, костюмами… Люди чувствуют себя увереннее, зная, что на последнюю минуту жизни приготовлено нечто, дающее возможность умереть с утоленной жаждой мести. Каменщик Михл Рудинский накопил деньги и приобрел винтовку. Портной Баум, работающий в мастерской при немецкой полиции, постоянно носит при себе большие ножницы, которые должны послужить ему оружием в случае столкновения с врагом.

В эти дни, исполненные лихорадочных поисков выхода и спасения от очередного избиения, «Женька» принес нам записочку:

«По адресу, который будет указан устно, и с паролем, который вам передадут, пришлите вашего делегата на совещание».

Подпись: «Славек».

Мы уполномочили Михеля Гебелева пойти на это совещание. Он не очень похож на еврея по внешности, это даст ему возможность свободного передвижения вне гетто. Кроме того, он давнишний минский партийный работник и сразу же увидит, с кем имеет дело. На всякий случай даем ему директиву: надо немедленно получить помощь, чтобы вывести из гетто в первую очередь боеспособных людей, бывших командиров и бойцов Красной Армии.

С совещания Михель вернулся сияющий. Исчезло его мрачное настроение, он стал подвижнее и бодрее. На совещании он встретил много старых знакомых, заслуживающих полного доверия. Они хотят работать. Совещание решило создать нелегальную городскую организацию, широкую сеть партийных групп («десятков») по всему городу, включая и гетто, выделить руководящий центр. На тот случай, если бы оказалось, что в городе уже существует такой центр, совещание решило назвать вновь созданный орган — «резервным комитетом». Решено послать людей для установления связи с партизанскими отрядами, организовать подпольную редакцию и типографию.

У всех сразу поднялось настроение: наконец-то покончено с нашей изолированностью! Отныне мы не предоставлены самим себе, мы органическая часть общегородской боевой организации!

Мы немедленно доводим об этом до сведения всех наших товарищей и приступаем к организации «десятков». Первые три «десятка» возглавляют члены нашей организационной группы.

В одно ноябрьское утро мы расставили усиленную охрану в районе еврейского кладбища. Нескольким товарищами с желтыми нарукавными повязками «охраны порядка» мы поручили следить за всей прилегающей местностью. Сквозь заблаговременно перерезанную проволоку в гетто вошел «Женька», а за ним — с желтыми заплатами на груди и плечах — Славек. В комнате доктора Кулика состоялось первое совещание организационного центра гетто с представителем общегородского комитета. Необходимо было наметить ближайшие задачи. Мы рассказали о положении в гетто. Времени у нас остается очень мало, нужно спасти все, что можно! Но Славек рассказал нам об огромных трудностях, испытываемых организацией: постоянная связь с партизанскими отрядами еще не налажена. В городе имеется очень много людей, которые должны быть немедленно отправлены в партизанские отряды. В этом направлении предпринимаются меры. Гетто, несомненно, получит возможность вывести максимальное количество людей.

Мы точно определили наши ближайшие задачи: 1) отобрать наиболее боеспособных и морально устойчивых людей и под личную ответственность секретарей «десятков» подготовить их к уходу в ряды партизан; 2) энергично собирать оружие и одежду с таким расчетом, чтобы не меньше половины тех, которые будут посланы в отряды, были снабжены, по крайней мере, личным оружием; 3) создать фонд медикаментов и подготовить медицинских работников (в первую очередь военных врачей) для отправки в отряды; 4) ввиду ужасающей нужды, царящей в гетто, создать фонд материальной помощи за счет тех, кто в качестве специалистов работает в принудительном порядке у немцев.

Мы обсудили вопрос о нашем отношении к юденрату. Несмотря на то, что юденрат является органом, насильно навязанным еврейскому населению, и что в его составе имеются люди, которые по существу являются честными советскими гражданами, — юденрат объективно играет роль проводника всех репрессивных мероприятий немецких властей, направленных против населения гетто. Поэтому мы должны разоблачать юденрат, как враждебный народу орган, составляющий неотъемлемую часть всей гитлеровской системы угнетения.

Славек спорит с нами, он не согласен с этой точкой зрения, и мы приходим к выводу, что необходимо организовать наиболее честную советскую прослойку юденрата для того, чтобы ослабить действие террористических мероприятий немцев и заблаговременно предупреждать еврейское население обо всех опасностях. Из контрибуционных сумм и всех немецких «заказов», выполняемых в гетто (такие «заказы» поступают ежедневно: на кожевенные товары, мануфактуру, меховые изделия и т. д.), большая часть должна передаваться в распоряжение городского комитета для нужд партизанского движения.

Затем мы беседуем со Славеком по общим вопросам. Берем на себя оборудование общегородской типографии.

Уходим с совещания с мыслью: наступил самый решительный момент в нашей работе! Надо практически осуществить все то, что широко откроет путь из гетто и даст возможность включиться в борьбу против общего врага.

Задача не легкая. Хватит ли времени, чтобы ее решить? Но сознание, что мы больше не одни, что на помощь к нам пришли белорусские товарищи, придает нам силы и укрепляет наше стремление выстоять в этой неравной борьбе.

VI. ДРУЖБА

В эти дни среди белорусского населения возникла поговорка: «Вами, евреями, заквасили, нами, белоруссами, замешивать будут»… Общность участи, которую гитлеровские звери готовили для всего советского населения, очень часто ломала ограды гетто. Истребление белорусского населения с первых же дней оккупации носило характер подробно разработанной системы. Одновременно с первым немецким приказом о расстреле «100 жидов-коммунистов» на улицах Минска были расклеены извещения о том, что «вследствие имевших место диверсионных актов, направленных против германских войск, расстреляно сто мужчин… В дальнейшем каждая диверсия, виновники которой не будут обнаружены, повлечет за собой расстрел 50 мужчин». А так как виновников никогда не удавалось обнаружить, на минских улицах происходили бесконечные облавы, минская тюрьма была постоянно переполнена белоруссами — горожанами и сельскими жителями, а из тюрьмы был один путь — на виселицу, в могилу.

Возмущение и гнев в широчайших слоях минского населения вызвала расправа, которую немцы учинили в первые дни октября 1941 года. На всех городских площадях, в сквере на улице Энгельса, на перекрестке дорог Борисов — Логойск, на Червенском базаре и в других местах были водружены виселицы. На них висели молодые советские люди (по трое на каждой площади — двое мужчин и одна женщина). На груди у повешенных — дощечки с надписью:

«Мы боролись против германской власти».

Несмотря на кровавый террор, узы дружбы, связывающие евреев и белоруссов, не ослабевали.

Стоило полицейской страже завернуть за угол, как из дворов, расположенных рядом с гетто, выбегали люди и поспешно перекидывались несколькими дружескими словами с знакомыми евреями по другую сторону колючей проволоки или перебрасывали немного продуктов.

…Возле ограды гетто по Зеленой улице вот уже полдня туда и обратно шагает крестьянин. Как только у ограды покажется еврей, упрашивает: «Сходите, узнайте, как там семья Янкеля Слоуща, живы ли они?» Когда он, наконец, узнает о том, что вся эта семья погибла, он не уходит. Он подзывает проходящих мимо женщин и детей и говорит: «Сейчас приду, погодите минуточку!» И через минуту приносит мешок картошки, потом мешок капусты и свеклы и перебрасывает их через ограду, приговаривая: «Ешьте на здоровье! Крепитесь! Авось мы его переживем»…

Со стороны Шорной — Абутковой улиц к ограде часто подъезжает Николай Романович Щасный из Ратомки^[5]. Он привозит продукты для ратомского врача — Доры Альперович, для знакомых — Плискина, Кац, Богданова. Однажды он привез и еще кое-что. Но тут уж ему пришлось самому перелезть через ограду, чтобы передать свой особо ценный подарок собственноручно: он привез Доре Альперович револьвер. В другой раз он вместе с продуктами привез мальчика из Ратомского детдома. Шестьдесят еврейских детей из Ратомского детдома Николай Романович спас. Он добрался до документов детдома и в списках против имени каждого еврейского ребенка написал: «белорусс, о родителях сведений нет». Но вот этого мальчика, что на возу, он вынужден был спешно увезти из детдома: мальчика все, от мала до велика, называют «Чапаев». Гитлеровцы об этом пронюхали, и ребенку, носящему такое «предосудительное» имя, грозила смерть…

* * *

Бывшего учителя белорусской школы в колхозе «Красный Маяк» (Минского района) гитлеровцы упрятали в «надежное» место: в концлагерь на Широкой улице. Это было еще в те дни, когда на уличках гетто свирепствовал Городецкий. Учитель стал в лагере шофером. Окольными путями он добрался до гетто и сообщил Мушкину, что в лагере на Широкой систематически истребляют евреев. Пыткам и страданиям нет конца. Люди в лагере падают от истощения, от голода… Нужно спасать людей!

Видя беспомощность работников юденрата, учитель принялся спасать людей из лагеря сам. На «своей» машине он стал вывозить евреев из лагеря.

— Где он сейчас, мой спаситель? — спрашивает партизан отряда имени Буденного, Лева Бейлин.

Квартиру Марии Адамовны Ясинской на улице Берсона (недалеко от гестапо) евреи называли «филиалом гетто». Когда осужденному к смертной казни коммунисту Исроэлю Голанду удалось бежать из концлагеря на Широкой улице, он скрывался у Марии Адамовны. Нашу связную Клару Железняк прописали по подложному паспорту в квартире Ясинской. Михель Гебелев, когда ему приходилось оставаться в городе, ночевал у Марии Адамовны.

Таких, как Мария Адамовна (позже она с группой евреев ушла к партизанам), было много. Многие белорусские и русские женщины даже жили в гетто, носили желтые заплаты и переносили все тяготы, не желая расставаться со своими родственниками-евреями.

После того, что произошло в ночь с 21 на 22 декабря 1941 года, дружественные отношения между евреями и белоруссами нередко приобретали демонстративный характер. В эту страшную ночь на Московской, Советской и Пушкинской улицах, на протяжении 6 километров, были выложены десятки тысяч тел расстрелянных советских военнопленных. Полунагих людей, которых в декабрьский мороз везли на открытых платформах, гитлеровские варвары выгрузили в Минске и приказали итти в поле. Пронизывающий ветер выдувал остатки живого человеческого тепла. Полузамерзшие люди не были в состоянии быстро двигаться. Фашисты открыли по ним стрельбу. Она продолжалась всю ночь, до утра…

На следующий день жители не выходили из домов, чтобы не видеть замерзшие реки крови и горы окоченевших трупов. Сжимались кулаки, ненависть к убийцам распирала сердце, и еще больше крепла советская дружба народов.

И те, кто ушел из Минского гетто в леса, чтобы вести вооруженную борьбу, и те, кто бежал в белорусские деревни и поселки, спасая жизнь, чувствовали это на каждом шагу.

Без братской помощи белорусского населения ни один еврей не остался бы в живых. А в живых остались тысячи.

VII. ПЕРВЫЕ ПАРТИЗАНЫ ИЗ МИНСКОГО ГЕТТО

«Федя» снова пришел в гетто!

Он пришел по заданию командира партизанского отряда — взять людей из гетто к партизанам. В темной котельной инфекционной больницы, где произошла наша встреча, сразу будто посветлело. А тут, как назло, чаще, чем когда бы то ни было, появляются медсестры и врачи, то за горячей водой, то просто погреться! Люди проведали: к кочегару пришел «лесной брат». «Федя» вообще не знает, что такое предосторожность. Он пришел к нам в своем партизанском одеянии, — в полушубке, подпоясанном ремнем. Своего коня, — говорит он, — оставил неподалеку от гетто. Мы слушаем его рассказы о партизанской борьбе, о партизанском быте, а селах, в которых существует настоящая советская власть… И кажется, что избавление так близко! Как же вывести всех из гетто туда, где господствуют законы родной советской власти!

Федя рассказывает и о трудностях: приходится постоянно быть в движении; оружия и амуниции нехватает; вражеские гарнизоны окружают со всех сторон… Надо быть очень стойким, трудности велики… Отсюда вывод — посылать в отряд только наиболее выдержанных, прошедших военную школу людей.

У нас уже готова группа. Это первые наши посланцы. Их немного, но, главное, — начало положено.

Чтобы приготовить все необходимое для приема более крупной группы людей из гетто, мы послали одного из участников нашего первого совещания, товарища Хаимовича. Он рабочий. Получил основательное идейно-политическое воспитание в рядах Красной Армии, в которой прослужил шесть лет. После демобилизации партия поручила ему ответственный пост директора крупной текстильной фабрики. Человек молчаливый и решительный, он сразу же связался с русскими товарищами — Иваном Кудряковым и Владимиром Шулковым, которые обещали ему раздобыть оружие. Была выделена группа из пяти товарищей: участник нашего совещания Евсей Шнитман, коммунист Гинзбург, комсомолец Рудицер и т.т. Абраша и Белкин. В самом гетто они раздобыли две телеги с лошадьми, в телегах соорудили двойные днища, чтобы спрятать оружие, и в четыре часа утра вышли из гетто через заранее подготовленное место.

Подъезжая к Кальварии, они встретили Кудрякова. Он указал, где спрятано оружие. Несмотря на то, что в пятидесяти метрах от этого места непрерывно курсировали немецкие автомашины, товарищи энергично взялись за работу, выкопали из земли тринадцать винтовок и 4000 патронов, погрузили все это на телеги, сорвали с себя желтые заплаты и проехали буквально через центр города в направлении Бобровического леса в Рудянском районе (километрах в 30 от Минска). По прибытии в лес они отослали одного человека из группы, имевшего паспорт белорусса, обратно в Минск за новой партией людей. Оставшиеся в лесу принялись рыть землянку. Из гетто были привезены лопаты, топоры, пилы. Работа шла споро, и за один день была готова хорошо замаскированная землянка. До прихода из гетто второй группы оставшиеся в лесу успели вычистить оружие и привести себя в полную боевую готовность. К условленному времени из гетто прибыло еще 20 человек, среди них — старший лейтенант Леонид Окунь, член нашей организации Гриша Гордон, пятидесятилетний Яков Песин, Сеня Аврукин, Яшка и Наум Рудицеры. Вел эту группу «Федя», который сразу связался со своим отрядом. Когда группа спасшихся из гетто прибыла в партизанский лагерь (в Колодинском лесу), она была сердечно принята командирами и партизанами. Командир приказал зарезать корову, чтобы угостить прибывших товарищей. С первой же минуты в партизанском лагере установилась атмосфера дружбы и товарищества. С большим вниманием и сочувствием слушали партизаны страшные рассказы о положении в гетто. Командир отряда немедленно отправил посланца в гетто за новой партией.

— Безразлично, — сказал он, — мужчины или женщины… Все, кто хочет вести борьбу с кровавым врагом, должны быть в партизанских рядах!

Вскоре прибыла машина непосредственно из гетто. Приехала первая группа женщин. Среди них — т.т. Аня Бронштейн, Дина Бейнинсон, Таня Берман, Хана Рубинчик, Надя Рудицер и другие. Командир отряда приказал создать из вновь прибывших подразделение пулеметчиков. Это было первое подразделение пулеметчиков в партизанском отряде, который впоследствии, уже будучи партизанским полком № 208 имени Сталина, прославился по всей Белоруссии. Комиссаром отряда вскоре стал один из основателей и руководителей партизанского движения в Белоруссии — Герой Советского Союза Николай Прокофьевич Покровский.

Первые партизаны — выходцы из Минского гетто. Справа налево: (сидят) А. Релькин, Ф. Шедлецкий; (стоят) Г. Гордон и Б. Хаимович

Первые боевые приветы мы получили через Федю, часто по различным поручениям приезжавшего в Минск. Они вызывают в нас чувство гордости. Мы были счастливы, что наши товарищи из гетто проявляют мужество и отвагу в борьбе и беззаветную преданность. Половина коммунистов отряда — выходцы из гетто. Тов. Хаимович с первых дней сделался руководителем этой парторганизации.

Через нас Федя связался с белорусскими товарищами, которые стали посылать в этот отряд группы минских рабочих. Связь эта продолжалась до тех пор, пока отряд, сильно разросшийся и обогащенный боевым опытом, не перешел из Минской области в Могилевскую.

В это же время была сделана еще одна попытка установить связь с крупным партизанским отрядом, действовавшим, по имевшимся сведениям, в Руденских лесах. Бывший секретарь Руденского райкома комсомола Исроэль Лапидус, хорошо знавший эти края, собрал дисциплинированную группу — среди них были Леня Гуревич (с фабрики имени Кагановича), Шимон Лапидус — пекарь, Авром Гантман — кожевник, Рахмиэль Довидсон — шофер, Маша Лапидус — портниха и другие, — и они двинулись в путь. Прибыли они на место спустя два дня после того, как в этом районе произошел крупный бой между партизанами и гитлеровским карательным отрядом. Партизанский отряд ушел отсюда в другой лес. Пришлось нашим товарищам вернуться и готовиться к следующему, на этот раз более удачному, уходу в лес.

VIII. НАЧАЛАСЬ НАПРЯЖЕННАЯ РАБОТА

Первые положительные результаты нашей работы повысили активность как уже организованных товарищей, так и тех, кто только еще искал связей с подпольным центром в гетто.

Ежедневно в гетто приходил из города товарищ, который встречался с представителями нелегального центра и с доверенными людьми из юденрата. Он получал в гетто большие партии теплой одежды, обуви, медикаментов, мыла, нередко также крупные суммы денег и ценности, которые поступали в распоряжение городского комитета и пересылались потом в партизанские отряды. Через него же мы получили директиву объединить все боевые группы, существующие в гетто, и возглавить их. Мы проверили состав группы Наума Фельдмана и решили организовать ее по системе «десятков». К прежним трем «десяткам» присоединились новые, причем у каждого из этих «десятков» на счету определенное количество людей, посланных в партизанские отряды, накопленное оружие и медикаменты. Уже в первые месяцы 1942 года в составе подпольной организации гетто насчитывалось 12 «десятков». Секретарями десятков были: Ефим Столяревич, Михель Гебелев, М. Пруслин (по уходе в партизанский отряд его заменила Роза Липская), Наум Фельдман, Лена Майзелис (по уходе в партизанский отряд ее заменила Надя Шуссер), Зяма Окунь, Миркин, Лева Гуревич, Миша Каган (по уходе в партизанский отряд его заменил Хонон Гусинов), Наум Брустин, Авром Шляхтович, Иоэль Рольбин.

М. Пруслин

Член руководящего центра подпольной боевой организации Минского гетто. Повешен гитлеровскими палачами в апреле 1942 г.

Наша организация в гетто вместе с молодежными группами насчитывала к тому времени около трехсот боеспособных, преданных и бесстрашных товарищей, передававших каждую нашу директиву широким массам населения гетто.

Руководящее ядро организации в гетто разделило между собой работу. Михл Гебелев занимался преимущественно налаживанием связей вне гетто. Мотя Пруслин — организацией пропагандистской работы. Ефим Столяревич руководил «десятками» и отправкой людей в партизанские отряды. Наум Фельдман — организацией материальной помощи уходящим в отряды и особо нуждающимся в гетто. Зяма Окунь — организацией подпольной типографии.

В исключительно тяжелых условиях гетто успех работы и сохранность руководящих кадров зависели главным образом от хорошо налаженной связи. С этой целью мы организовали специальную женскую группу. Все нити внутренней организации были сосредоточены в руках Эммы Родовой. Эта двадцатилетняя девушка, до войны не имевшая никакого представления о подпольной работе, проявила талант и способности прирожденного конспиратора. Молчаливая от природы, она говорила только о самом необходимом, остерегаясь лишних слов. Она понимала лишь язык приказов и кратких рапортов об исполнении. Переспрашивать Эмму и проверять, поняла ли она приказание, значило оскорбить ее. В таких случаях она, бывало, только взглянет исподлобья и уйдет, иной раз даже не попрощавшись. Исключительно скромная и нетребовательная, она неизменно отвергала всякое предложение о материальной помощи, хотя мы знали, что она голодает, обходясь горстью картофельной шелухи, в день.

Нина Лис вообще не знала, что такое конспирация. Неуемная энергия бурлила в этой молодой женщине с небесноголубыми глазами. Стоило ей приняться за какое-нибудь дело, как вокруг нее становилось так шумно, что все сразу догадывались, чем она занята. Зато она не знала страха, хотя ей приходилось заботиться и о старухе-матери, которую бандитская пуля в одну из страшных ночей превратила в инвалида, и о пятилетней дочурке. Нине мы поручали работу вне гетто, а иногда и за городом. Ее, как и всех наших связисток, снабдили подложным белорусским паспортом, который ей, с ее типично крестьянской внешностью, давал возможность свободно передвигаться вне гетто.

«Дипломатическим курьером» была спокойная и деловитая Хася Биндлер. Она поддерживала связь с работниками юденрата, еврейской охраны порядка, мастерских гетто и т. п.

«Толстая Клара» (фамилия автору неизвестна) занималась главным образом хозяйственными делами. Часто ей приходилось переносить на себе «запретные» вещи (маскировочные халаты, двупалые варежки, патроны и т. п.). Тогда она становилась еще толще.

Специальную женскую группу имел в своем распоряжении Гебелев для связи с «русским районом». К этой группе принадлежали удивительно смелая тов. Аня (фамилия автору неизвестна), Клара Железняк-Горелик, Берта Либо и Слава Гебелева. От этих женщин требовалась особенная способность маскировки, так как нередко им приходилось по нескольку раз в день проскальзывать за ограду и сталкиваться лицом к лицу с полицейскими.

Хорошо налаженная связь в течение продолжительного времени давала нам возможность в условиях невероятной скученности, непрестанного террора глубоко законспирироваться и вести нашу работу систематически.

Все наши «десятки» энергично занимались отбором людей для посылки в партизанские отряды. Каждый секретарь устанавливал очередь для товарищей, которые должны уйти из гетто. Еженедельно происходит проверка оружия и медикаментов, которые «десятки» успели скопить.

Тов. Миркин устроил несколько человек из своего «десятка» на работу в одно, немецкое учреждение. Ежедневно они приносят полные карманы ружейных патронов. «Десяток» тов. Кагана вооружен полностью, — преимущественно личным оружием (пистолетами, наганами и т. п.). У «десятка» Наума Брустина уже полтора десятка гранат (много инициативы проявил при этом молодой журналист Иосиф Миндель, который создал специальный «арсенал» в районе еврейского кладбища). Растет фонд боеприпасов «десятка» тов. Фельдмана. Из немецкого лагеря в Красном Урочище люди его «десятка» выносят оружие, которое они покупают у гитлеровцев и тайком доставляют в хорошо законспирированный склад на Республиканской улице. Товарищи из «десятка» Рольбина вырыли в самом гетто на Зеленой улице шесть винтовок и несколько сот патронов. Они же установили непосредственную связь с группой белорусских товарищей на Переспе. Ежедневно туда направляется их связистка Лиля Копелевич, систематически увеличивая фонд нашего оружия.

Много инициативы проявляла в деле обеспечения себя оружием и наша молодежь. Комсомольская группа, которой руководил Валик Житльзейф, сумела выкопать за стенами гетто около 30 винтовок и большое количество патронов. Группа Нонки Маркевича (к которой принадлежат Саня Каплинский, Шолом Грингауз, Яша Лапидус и другие) вышла из гетто и, при содействии школьных товарищей-белоруссов Вити Рудевича и Коли Прищепчика, в районе Могилевского шоссе вырыла из земли 540 патронов, пулеметную ленту, 12 ружейных затворов, две гранаты и т. п.

Кроме организованных заготовок оружия, наши товарищи вели широкую агитацию среди населения гетто: необходимо добывать оружие всевозможными средствами и способами. Из оружейного склада немецкой полиции портной Авром Гельман утащил новенький автомат (получить автомат в то время было мечтой каждого партизана). Молодые рабочие Шие (фамилия автору неизвестна, героически погиб, уже будучи партизаном, в бою с гитлеровцами) и Лейбл Шафран нашли на торфозаводе под Минском пулемет «Максим». По частям его доставили в гетто и собрали. Наш призыв добывать оружие встретил в гетто горячий отклик и дал положительные результаты.

Не остался без ответа и призыв увеличивать запасы медикаментов. Прежде всего откликнулись медицинские работники. Врачи Кулик, Минкин, Зибцикер, Альперович, Керзон, Лифшиц, многие медсестры, санитары и фармацевты (т.т. Хинюк, Циля Клебанова, Хаютин и др.) собирают самое необходимое в боевых условиях: иод, бинты, разные мази от обморожения, чесотки, насекомых и т. п. Каждый «десяток» в отдельности создавал свой фонд медикаментов, похищая их у гитлеровцев и собирая среди населения. Авром Шляхтович связался с одним насильно мобилизованным поляком, который пересылал нам пакеты с ценнейшими медикаментами, выражая таким образом свои симпатии к нам и к партизанскому движению. У Цеси Мадейскер скапливается большое количество медикаментов, которыми мы при каждом удобном случае снабжаем группы, отправляющиеся в партизанские отряды.

К тому же времени мы организовали также большую работу по заготовке одежды как для наших товарищей, направляемых в партизанские отряды, так и для самих отрядов.

При юденрате существуют мастерские, изготовляющие по приказу гитлеровских властей обувь, одежду, белье, теплые шапки. В гетто есть также мыловаренный завод и хлебопекарня. Мы предложили Науму Фельдману и Айзику Рубинчику, работавшим в этих мастерских, организовать дело таким образом, чтобы гитлеровцам попадал минимум продукции — столько, сколько необходимо для отвода глаз. Мастерские должны работать для партизанского движения. Впоследствии, установив непосредственную связь с группой наших людей в юденрате, мы добились своего. Нередки были случаи, когда партизаны, переодетые в немецкую форму, подъезжали на грузовиках к мастерским в гетто и вывозили транспорты одежды, обуви, мыла и соли. Наряду с этим наши «десятки» организовали добровольные сборы одежды среди населения. На чердаке больницы, под видом одежды больных, подлежащей дезинфекции, мы собирали полушубки, ватники, теплые брюки, шапки и т. п.

Наша пропагандистская работа расширялась. После гибели т. Вайнгауза работа по приему и распространению среди населения сведений о действительном положении на фронтах и в Советском Союзе на некоторое время ослабла. Лишь время от времени наши электротехники и рабочие минского радиозавода дорывались до немецких радиоприемников, а потом на память записывали советскую оперативную сводку, которую мы распространяли в гетто. Даже по немецким сводкам можно было представить себе, какой удар был нанесен фашистам под Москвой. Но очень хотелось знать подробности, весь ход исторического перелома в Отечественной войне. Мы наказали нашим товарищам приложить все силы к тому, чтобы раздобыть радиоприемники: мы имели в виду и постоянные просьбы партизанских отрядов снабдить их радиоаппаратурой. Этим делом занялся т. Сегальчук, работавший радиотехником в немецком генерал-комиссариате и выносивший оттуда радиодетали. Товарищи, работающие на радиозаводе, также ухитрялись, несмотря на постоянную слежку надзирателей, приносить в гетто радиолампы, аккумуляторы, батареи и пр. С помощью нашего радиотехника т. Туника мы в подземелье на ул. Шевченко установили радиоприемник.

Студент юридического факультета Хонон Гусинов назначен специальным радистом. Он получил в свое распоряжение пишущую машинку и дважды в день представлял нам материалы Советского информбюро. Время от времени он принимал также передовые «Правды», которые мы вместе с другими важными материалами пересылали в городской комитет.

Исключительно важным событием в жизни не только населения гетто, но и всех советских людей в Минске, было «случайное» получение нами доклада товарища Сталина о 24-й годовщине Великой Октябрьской Социалистической революции. Группу евреев вели на работу к торфяному заводу в окрестностях Минска. По пути к колонне подошел крестьянин и, незаметно передав человеку, оказавшемуся одним из наших, свернутую бумагу, прошептал при этом: «Возьмите… Авось разберетесь… В поле нашел»…

В гетто мы быстро «разобрались». Это был польский перевод доклада. Мы перевели доклад на еврейский язык, и он пошел по рукам. В течение многих недель люди передавали друг другу выученные наизусть выдержки из этого исторического доклада. Днем, в часы тяжкой принудительной работы, по ночам, в немыслимой тесноте клеток гетто, люди передавали слова товарища Сталина, как счастливую весть о том, что гитлеровская Германия должна рухнуть под тяжестью совершенных ею преступлений.

Приобретавшая все более широкий размах пропаганда в свою очередь вызывала все более широкий и настойчивый спрос на подробные, исчерпывающие материалы о борьбе советского народа.

Остро встал вопрос об организации общегородской типографии. Этим вопросом занялись «десятки» т.т. Окуня и Н. Фельдмана. У них были опытные типографские рабочие, постоянная связь с людьми, работающими в немецких типографиях. Очень скоро была организована планомерная доставка в гетто шрифта и других типографских материалов. В «малине» у Окуня с течением времени скопилось столько шрифта, что его могло бы хватить на несколько типографий. Мы сообщили об этом Славеку, и весь материал через «Женьку» переправили из гетто в город. Комитет потребовал от нас квалифицированного работника для типографии. На эту почетную работу мы назначили Мишу Чипчина — бывшего технического директора крупнейшей минской типографии — типографии имени товарища Сталина. Без возражений тов. Чипчин расстался со своей семьей, — увидеться с которой ему больше так и не пришлось, — и ушел в глубокое подполье. По соседству с гетто, в «малине» на улице Островского устроили типографию, которая сразу начала выпускать воззвания к населению и информационные бюллетени о положении на фронтах в Советском Союзе и у союзников. Когда эти материалы (частично составлявшиеся и редактировавшиеся нами) приходили напечатанными в гетто, почти все были уверены, что их сбрасывают наши летчики^[6].

Одним из крупнейших событий в минском подполье и сильнейшим переживанием для нас был выход первого номера нелегальной газеты «Звезда», бывшей до войны центральным органом ЦК КП(б) Белоруссии. Две маленькие странички газеты рассказывали об успешной борьбе Красной Армии, о славных делах народных мстителей в Белоруссии. Мы получили трибуну, с которой каждое наше слово доходило до тысяч рабочих домишек и крестьянских хат. Велика была гордость наших товарищей в гетто, принимавших деятельное участие в создании и завоевании этой новой боевой позиции.

Значительное место в нашей тогдашней работе занимала, — по славной большевистской традиции, — забота об особенно нуждающихся товарищах.

Голод в гетто усиливался с каждым днем. У многих иссяк единственный источник существования — вещи, мебель, за которые можно было приобрести немного муки или картофеля. В гетто было огромное количество людей, — особенно среди тех, квартиры которых были разрушены во время немецких бандитских налетов на город, — у которых ничего не было. Они жили только на те 100 граммов хлеба и несколько ложек эрзац-супа, которые получали на работе у немцев. Ужасающим было положение тысяч евреев, спасшихся от погромов в окрестных местечках. Они буквально умирали от голода. Все чаще можно было встретить на улицах гетто людей, опухших от голода, едва передвигающих ноги. В Глухом переулке, по дороге к кладбищу, всегда можно было видеть людей, везущих на санках или ручных тележках покойников. Таких «похорон» в гетто бывало по 15—20 в день. Отдельные могилы уже не успевали рыть, — и покойников укладывали рядами в одну большую яму.

Вспыхнула эпидемия сыпного тифа, чего в гетто особенно опасались и что при данных условиях было неизбежно. Больница в гетто была переполнена. Мест для больных не было. Пришлось занять хирургическое отделение. Многие больные оставались дома. Особую тревогу всего населения гетто внушала не столько сама эпидемия, сколько то, что об этом могут узнать наши немецкие хозяева… Оккупационные власти предупредили, что в случае эпидемии все гетто будет ликвидировано…

Мы узнали, что трусливые элементы юденрата и из среды медицинского персонала готовы доложить гитлеровцам об эпидемии в гетто. Тогда мы предупредили юденрат, что те, кто осмелится сообщить врагам об эпидемии, будут нами рассматриваться, как враги народа, и будут уничтожены. Одновременно мы созвали группу наиболее надежных врачей и предложили им в отчетах, которые ежедневно передавались оккупантской городской управе, не напоминать ни одним словом об эпидемии тифа. В каждом случае диагноз должен быть: грипп, воспаление легких, дистрофия и тому подобные «легальные» болезни. Все преданные нашему делу врачи с этим согласились, остальные молчали, зная, что мы способны на решительные действия…

Во главе отдела помощи при юденрате стоял известный актер, заслуженный артист Белорусской ССР Зоров. Он поддерживал с нами связь, имея намерение уйти в партизанский отряд. Мы поставили перед ним задачу — не допустить, чтобы незначительные денежные ресурсы, которыми он располагает, были растранжирены среди прислужников юденратской клики. Мы предложили ему устроить столовую, в которой остронуждающиеся могли бы получать немного горячей пищи и кусок хлеба. Для организации такой столовой мы выделили т.т. Зяму Окуня, Хасю Биндлер и Розенберга в качестве заведующего (впоследствии погиб в партизанском отряде). Они должны были позаботиться о том, чтобы скудная пища доставалась тем, кто больше всего в ней нуждался.

Товарищи Г. Соломоник и О. Якубович (оба впоследствии ушли в партизанский отряд) — студенты медицинского факультета — энергично занялись организацией дезинфекционного пункта. Врачи и медицинские сестры самоотверженно старались приостановить эпидемию. До последнего дня этого сделать не удалось. Удалось, однако, довести число смертных случаев до минимума, до процента, меньшего, нежели среди общегородского населения. Это было чудом, и мы сами себе не могли объяснить, как оно было достигнуто.

Значительная группа наших подпольных работников терпела ужасающую нужду. Итти работать на немцев они принципиально не желали. Наши товарищи шли на работу в немецкие предприятия только в тех случаях, когда организация посылала их со специальным заданием. Кроме того, для многих было просто опасно показываться в городе из-за возможности столкнуться со старым знакомым, оказавшимся не совсем надежным человеком. Случай с упоминавшимся выше товарищем Исроэлем Голандом должен был служить предостережением. Во время оккупации Минска Голанд пошел работать на фабрику имени Куйбышева. До войны он занимал там ответственный пост. Нашелся предатель, который его выдал. Голанда арестовали и передали в руки начальника концлагеря на Широкой улице оберштурмфюрера Локая. Во время допроса Локай «в задаток» прострелил ему ногу, а затем приказал его вылечить, чтобы потом повесить. С помощью нашей связной в концлагере тов. Курляндской и других нам удалось устроить побег Голанда из лагеря. Этот и подобные ему случаи вынуждали наших активистов постоянно скрываться и неизбежно терпеть страшную нужду. Для того, чтобы оказать помощь, мы обязали всех «специалистов», работающих и кое-как перебивающихся, самообложиться в пользу нуждающихся товарищей. Особенно нам помогли Рувн Гейблюм, Гирш Добин, Авром Гельман, Заскин, Нохем Гольдзак, Авром Шляхтович, Рива Норман и другие. В результате у нас образовался солидный фонд, давший нам возможность помогать многим товарищам и их семьям.

Большую помощь мы оказали и известному белорусскому композитору Крошнеру. Но и ему не суждено было выздороветь, — гитлеровцы пристрелили его в больнице.

Нам часто приходилось помогать товарищам, которые не смогли добраться до партизанских отрядов. Доктор Марголин по дороге отморозил себе ноги. Ему пришлось ампутировать несколько пальцев. В течение многих месяцев мы помогали ему чем могли, как и многим другим.

Городской комитет знал, каким влиянием мы пользуемся среди медиков. В одно зимнее утро к нам явилась группа товарищей — русских и белоруссов. Слепой бы узнал, что это «лесные братья». Им требовалась неотложная медицинская помощь. Условия в лесу были тогда таковы, что более или менее долговременных партизанских баз не было, медицинские работники в отрядах попадались редко. И городской комитет распределил группы партизан, пробравшихся в город в поисках медицинской помощи, среди различных учреждений, в которых имелись проверенные люди. На нашу долю досталась группа в двадцать человек. Личная комната д-ра Кулика в больнице была превращена в амбулаторию, где оказывали неотложную помощь тем, кто мог держаться на ногах или нуждался в несложных хирургических операциях. Хуже обстояло дело с тяжело раненными и больными, которых надо было положить в больницу. Но мы это уладили: кроме врачей Кулика и Минкина, никто не знал, что новые больные — русские и белоруссы. Через наших людей в юденрате Эмма Родова получила подписанные бланки документов, имевших хождение в гетто. Мы превращали Ивана в Янкеля, Петра в Пейсаха, пришивали им желтые заплаты и, как евреев, помещали в больницу. Им нужна была и материальная помощь. Наш фонд оказался как нельзя более кстати.

.   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .

Мы получили от Славека категорическое указание взять на себя непосредственное руководство группой людей в юденрате. До этого момента, как уже упоминалось, связь с работниками юденрата поддерживалась непосредственно городским комитетом. Мы были этому очень рады. В случае, если бы среди работников юденрата оказались враждебные элементы, они городскому комитету, находящемуся вне гетто, никакого вреда причинить не могли, но нам, живущим в гетто, это грозило бы полным провалом. Между тем у нас были основания относиться с подозрением к юденратской среде: там вращались весьма сомнительные типы, которые из еврейского горя и нужды извлекали доходы. Там были также субъекты, связанные с полицией и с гестапо. Несколько раз мы отговаривали Славека от передачи нам руководства группой в юденрате, однако, когда директива была передана нам в категорической форме, мы приняли это руководство. К организованной группе в юденрате принадлежал Илья Мушкин — председатель юденрата, который к тому времени оказывал уже значительную помощь как отдельным партизанским отрядам, так и тем группам в гетто, которые уходили к партизанам. Из предосторожности договорились, что встречаться с ним мы будем лишь в экстренных случаях, а сноситься будем через наших связных. К этой же группе принадлежали заведующий хозяйственным отделом юденрата Гирш Рудицер, руководитель охраны порядка (милиции) гетто — Зяма Серебрянский, начальник второго участка охраны порядка (на Республиканской улице) М. Тульский, заведующий жилищным отделом при юденрате — режиссер Дольский и заведующий мастерскими — Гольдин. При встречах с этими людьми мы каждому из них поручали определенное задание: что нужно сделать для партизанского движения и что — для населения гетто. Гирш Рудицер вместе с Гольдиным должны были обеспечить партизанские отряды одеждой и обувью. Часто, когда заказ того или иного отряда не мог быть выполнен немедленно, мы через белорусских товарищей отправляли на рынок партию мыла (которое вырабатывалось в гетто) и на вырученные деньги тут же закупали соль, сапоги, белье и т. п. Рудицер должен был также установить связь с тюремной администрацией, при помощи которой — за вознаграждение — можно было вызволить нужных людей из вражеских рук. Это удавалось нам до тех пор, пока тюрьма не перешла в непосредственное ведение гестапо. Зяма Серебрянский по нашим указаниям устроил ряд подпольных работников (Шмуэля Каждана, Зяму Окуня и др.) на службу в охрану порядка, чтобы дать им возможность более свободного передвижения по гетто. Зяма Серебрянский должен был также следить за тем, чтобы конфискованное в гетто имущество (а конфискации происходили очень часто) попадало не к немцам, а в партизанские отряды. На его обязанности лежало и обезвреживание враждебных народу и провокационных элементов. С его помощью с еврейской биржи труда был удален взяточник Ришелевский, который причинял немало горя евреям из рабочих колонн. У М. Тульского было задание обеспечивать необходимую охрану при вывозе из гетто узлов с вещами для партизан. Дольский находил для нас нелегальные квартиры и добывал подложные документы (удостоверения специалистов и т. п.). Все они имели, кроме того, еще одну общую задачу: ежедневно информировать нас обо всем, что им удавалось узнать при личных встречах с немецкими властями. На основании этих сведений мы часто имели возможность предупреждать людей, которых разыскивали, что им следует заблаговременно исчезнуть. Мы знали также о немецких распоряжениях до их опубликования и таким образом имели возможность во-время принимать решения и контрмеры.

Эти люди из юденрата, каждый на своем месте, выполняли наши распоряжения, — кто смело, кто менее решительно, — и почти каждый из них пользовался нашим доверием. Только к одному из них мы относились несколько сдержанно — к М. Тульскому. Наша связистка из концлагеря на Широкой улице сообщила, что накануне бойни 7 ноября, когда членов юденрата увезли в концлагерь, поведение Тульского внушало подозрение. Он все время поддерживал тесную связь с гестаповским мерзавцем Городецким и вел себя провокационно в отношении остальных евреев, бывших с ним в лагере. И хотя Тульский дисциплинированно выполнял все наши распоряжения (у него на участке мы имели людей, следивших за ним), он все же никогда нашим полным доверием не пользовался. Он почему-то ежедневно искал встречи с нами. Узнав, что нас можно увидеть чаще всего в котельной больницы, он стал там частым гостем. Это не могло не вызывать у нас подозрений. Из-за Тульского нам пришлось ликвидировать нашу штаб-квартиру в «кочегарке», которая так верно служила нам в первые месяцы подполья в гетто.

IX. ЕДИНСТВЕННЫЙ ВЫХОД — ВООРУЖЕННАЯ БОРЬБА!

Проводя широко разветвленную и многостороннюю подпольную работу в гетто, мы никогда не забывали своей основной задачи: вывести боеспособных людей в лес — в партизанские отряды. Через городской комитет мы добились того, что к белорусским группам, которые систематически уходили из города в партизанские отряды, присоединялись группы из гетто. Еженедельно из гетто отправлялись товарищи, которые на явочных пунктах (главным образом, на Сторожевском рынке) встречались с проводниками и оттуда уходили непосредственно на партизанские базы. Группы, как уже упоминалось, составлялись секретарями «десятков», которые лично отвечали за надлежащую подготовку своих кандидатов. Каждого в отдельности мы предупреждали об ожидающих его исключительных трудностях и о том, что ему необходимо: 1) помнить, что обратный путь в гетто для него отрезан; 2) помочь вывести из гетто возможно большее количество людей и 3) показывать пример боеспособности, и тем самым обеспечить хороший прием всем тем, которые будут приходить из гетто в отряды.

В то время можно было еще уходить из гетто без особых трудностей. Намеченные к отправке товарищи обычно присоединялись к рабочей колонне (строгого контроля тогда еще не было), по пути срывали с себя желтые заплаты и исчезали в боковой улочке, а затем добирались до сборного пункта. Все наши товарищи в гетто получали пароль и явочный знак, по которому постоянно дежуривший член городского комитету узнавал пришедшего из гетто.

Мы часто жаловались комитету на то, что не имеем возможности отправлять в отряды достаточное количество людей. В ответ на эти жалобы комитет связал нас с подпольной организацией железнодорожников, во главе которой стоял тов. Кузнецов (впоследствии — комиссар партизанской бригады имени Воронянского). Железнодорожники прятали наших людей на тендерах, в паровозах и довозили их до станции, расположенной недалеко от партизанской базы. Так из Минского гетто в партизанские отряды было переправлено свыше 500 человек.

Чем больше людей уходило из гетто в лес, тем сильнее было стремление оставшихся как можно скорее попасть в партизанский отряд. Но мы не были в состоянии удовлетворять желание всех советских патриотов, рвавшихся к непосредственной вооруженной борьбе. Мы беспрестанно требовали и просили у комитета, и нам удавалось увеличить число партизанских групп. Уже не отдельные товарищи, а десятки, группы уходили в леса, Комитет предупредил, что в его распоряжении нет достаточного количества проводников, что нам придется ограничиваться только устно переданным маршрутом. Мы были вынуждены согласиться, хотя часто это приводило к катастрофам. На условленных местах наши люди иногда не находили представителей отрядов. Кругом — вражеские гарнизоны, и достаточно было малейшего слуха, что тут или там бродит группа евреев, чтобы немедленно появился гитлеровский карательный отряд. Наши люди были недостаточно вооружены, — что может револьвер против автомата или пулемета! Были единичные случаи, когда наши люди отступали перед трудностями и возвращались в гетто. Так было с Г. Фридманом и М. Ароцкером, которым пришлось несколько суток дожидаться в лесу, пока придут белорусские партизаны. Не дождавшись, они вернулись в гетто.

Мы стали производить более тщательный отбор кандидатов. Вернувшимся же мы сказали, что только героической борьбой они смогут смыть с себя позорное пятно дезертирства. Впоследствии в непосредственном бою с врагом они смыли с себя пятно, пав смертью храбрых, как преданные бойцы партизанского движения.

Массовый уход в ряды партизан положил отпечаток на всю жизнь в гетто. Люди перестали соблюдать элементарные правила конспирации, собирались и отмечали в компании уход в лес, хвастались своим оружием. Мы предупреждали, что это может привести к катастрофе, но наши предостережения оставались безрезультатными до тех пор, пока мы и в самом деле не получили удара от врага (хотя удар этот и не был прямым следствием массового ухода в лес).

Арестовали Илью Мушкина. Не зная причины, мы приказали всем, кто был с нами связан, уйти поглубже в подполье. Нашим людям в юденрате мы выдали подложные паспорта — кого превратили в русского, кого в татарина или караима, чтобы они во всякое время могли выбраться из гетто. У нас все время работала хорошо законспирированная фотография, которой руководил бывший работник советской печати Соловейчик. Фотография снабжала нас карточками для подложных паспортов. Была у нас также специальная мастерская по изготовлению документов. Здесь работали наши «мастера» — Мотя Шерман и Геня Каплан. Кое-кто из нас знал, что у Мушкина в течение нескольких недель скрывался немецкий офицер, не пожелавший проделать сумасшедший гитлеровский «марш» на Восток. Когда этот офицер был снабжен подложными документами и гражданским платьем, он ушел в направлении Восточной Пруссии. Может быть он по дороге «засыпался» и выдал Мушкина. Мы наказали Рудицеру любой ценой узнать, в чем дело. Оказалось, что Мушкин обвиняется в намерении подкупить немецкого полицейского, чтобы освободить арестованного еврея. Арест Мушкина был тяжелым ударом для населения гетто. Минские евреи видели в нем советского человека, перед которым можно излить душу, не рискуя при этом, что тебя выдадут. На место Мушкина в юденрат пришел некий Иоффе — бывший варшавский представитель виленской радиофабрики «Электрит». Вместе с ним работал совершенно неизвестный минчанам Блюменшток, еврей из Германии, которого превратности войны привели в Советский Союз. В юденрате, — еще чаще, чем прежде, — стали мелькать провокаторы и шпики: Розенблат, Эпштейн, Вайнштейн и им подобные. Работа нашей группы в юденрате вследствие всего этого стала еще более сложной и требовала строжайшей конспирации.

Почти одновременно с арестом Мушкина мы получили известие, что «Женька» (Давид Герцик) арестован. В письме из тюрьмы «Женька» сообщил, что в гестапо его зверски пытали, но он никого не выдал. «Продолжайте работу, дорогие товарищи, и будьте спокойны, — уверял нас скромный 17-летний герой, — враги от меня ничего не узнают». Мы делали все, что в наших силах, чтобы спасти «Женьку». Г. Рудицер собрал деньги, чтобы «выкупить» его. Но было уже слишком поздно, — дело перешло в гестапо. «Женьку» замучили в гитлеровском застенке. Мы лишились одного из тех юношей, кто воплотил в себе лучшие качества нашего молодого советского поколения: бесстрашие в борьбе с врагом, безграничную любовь к своему многострадальному народу, беззаветную преданность социалистическому отечеству.

* * *

Наша связная в юденрате Хася Биндлер передала, что наши доверенные требуют срочной встречи с нами. Ясно, пахнет бедой!

Среди нашей группы в юденрате царит растерянность. Гестапо требует представить к 10 часам утра 2 марта 1942 года 5000 евреев якобы для отправки на работу. Гестапо предупреждает, что в это число не должны входить те, кто принудительно работает на немецких предприятиях. На притворно наивный вопрос Дольского, можно ли в эти 5000 включить стариков и детей, гестаповцы ответили: «Это безразлично». Все ясно.

Кто-то из юденратовских работников предложил составить список инвалидов и стариков и таким образом спасти молодых и нужных людей. Мы категорически отвергли такого рода предложение: «Никакого торга живыми людьми!» Мы приказали Зяме Серебрянскому отобрать наиболее надежных из стражи гетто и поручить им заблаговременно предупредить население. Мы рекомендовали (предупредив о необходимости не поднимать шума, чтобы враг не спохватился о нашем намерении сорвать его планы) в день 2 марта как можно большему числу людей выбраться из гетто — на работу, к знакомым белоруссам. В мастерских юденрата приготовлена «малина» на несколько сот человек с выходом в город. В развалинах на Мясницкой улице, раньше входившей в район гетто, приготовлены укрытия. Население гетто предупреждено о грозящей опасности.

В кровавый день 2 марта 1942 года все протекало с немецкой пунктуальностью и систематичностью: рабочие колонны (особенно многолюдные в этот день) отправляются на работу. После их ухода являются представители гестапо и требуют пять тысяч человек, так как «поезд уже готов к отправлению»… Они набрасываются на юденратовских работников, рассылают охрану порядка, чтобы те привели людей, но из этого ничего не выходит. Гестаповские бандиты приходят в бешенство, они рассыпаются по всему гетто, беспрестанно стреляя из револьверов и автоматов, но им редко удается поймать кого-нибудь. Они налетают на ребятишек из детского дома, избивают их, выстраивают в колонну во главе с заведующей Флейшер и врачем Чернис, держащими на руках самых маленьких, и ведут их на казнь. Неподалеку от юденрата, на Ратомской, 35, они начинают кидать детей живьем в яму и засыпать их песком. У прячущихся в «малинах» гетто кровь стынет в жилах от душераздирающих криков, доносящихся со всех концов гетто… Вскоре приезжает обер-палач Белоруссии Кубе. Он бросает конфеты детям, которых живыми швыряют в могилу…

Темнеет. Разъяренные разбойники грозят членам юденрата виселицей за то, что им не удалось выполнить заказ Гиммлера. Кубе приказывает приняться за рабочие колонны. Возвратившихся рабочих не впускают в гетто. У ворот на Шорной улице им приказывают лечь на снег. Начинается страшная расправа. Свистят нагайки гестаповцев. Кто пытается проникнуть в гетто (в надежде добраться до знакомой «малины»), расстреливается на месте. Шорная и Абутковая улицы залиты кровью. Здесь мы потом нашли убитыми комсомольцев Давида Плоткина и Хаю Ботвинник.

Старшина колонны Мойше Левин (Бер Сарин) работал маляром в Минской тюрьме. Мы получали через него сведения о новых арестованных и сообщали о них в городской комитет. У Левина в колонне были люди, подготовленные к отправке в отряд. Сам он намечался для большого партизанского соединения, так как, помимо того, что он был писателем и художником, — он имел хорошую военную специальность: он был блестящим топографом. 2 марта начальник тюрьмы выделил Левина из общей колонны, чтобы спасти его. Левин был ему нужен как квалифицированный рабочий. Но Левин заступился за свою колонну и погиб вместе со всеми теми, которые надеялись, что он выведет их в партизанский отряд.

Маша Александрович за все время существования гетто ни одного дня не работала на немцев. Она не только сама хорошо скрывалась, но сумела спасти от многократных нападений свою дочурку Ноэми. Один рабочий день — 2 марта — она отдала оккупантам, и она погибла вместе со всей рабочей колонной.

Были люди, которые все еще питали иллюзии: а может быть пойманных и в самом деле на работу везут? В гетто вернулся кое-кто из тех, которым удалось сбежать с дороги. Их посадили в товарные вагоны и увезли на запад. Впоследствии мы узнали точно: возле Койданова были приготовлены ямы. Там покоятся все те, которые были выловлены в страшный день 2 марта.

После этих событий нам стало ясно: наступают последние сроки. Полное истребление населения гетто может произойти гораздо раньше, чем мы успеем предпринять что-либо. Наши товарищи нервничали. Мы сообщили в комитет обо всем и получили ответ: всем, что будет в наших силах, поможем!

После 2 марта отправка в отряды происходит гораздо чаще, чем до этого. Мы отправляем вооруженную группу тов. Когана в бригаду «дяди Васи». Но тут снова неудача: проводник не явился на условленное место, а возвращаться в гетто мы никому не разрешаем. Туда уходит Славек и сам становится проводником. Посылаем вторую группу во главе с нашими активными работниками — Мотей Пруслиным, Хаимом Александровичем, Мейером Фельдманом, Леной Майзелис, Гиршем Добиным и другими, чтобы создать новый партизанский отряд. Третью группу во главе с Наумом Фельдманом, Герцелем Опенгеймом, В. Кравчинским и другими мы посылаем в другом направлении и, не дожидаясь от них известий, посылаем туда же еще одну группу. В пути не обошлось без жертв: погибли от вражеских пуль товарищи Сукеник, Ароцкер, Песин, Гирш Скобло — один из первых стахановцев в БССР, очень популярный среди рабочих Белоруссии.

Группа Наума Фельдмана пришла в условленное место, где должен был находиться партизанский отряд, как раз в момент боя. Связаться с отрядом было невозможно, — группа вернулась в гетто.

Ни перед чем не останавливаясь, мы послали комсомольцев Соню Левин и Витю Фельдмана в район Старосельского леса, чтобы установить связь с партизанами. Мы заявили комитету, что сами будем искать путей, сами будем создавать партизанские базы, чтобы переправлять туда возможно большее число людей из гетто. Комитет не возражал, и мы приступили к организации собственных партизанских баз.

В пригородный лес, километрах в пяти от Минска, мы послали сорок человек, вооруженных гранатами, винтовками и револьверами. Комитет послал туда же группу в тридцать человек железнодорожников-белоруссов. Так предполагалось создать ядро нового партизанского отряда. Ответственным организатором был назначен секретарь «десятка» Рольбин. Славек проверил на месте состав и вооружение группы. Он остался доволен нашим отбором и возвратился в город, чтобы выслать назначенного командира отряда. Прошла ночь, а командира все нет. Что делать? Однако о возвращении в гетто никто и не думал. Все помнили категорический наказ: «Назад пути нет!» На следующий день на этот лес напали гитлеровцы… Но наша группа на всякий случай была снабжена подложным документом за «подписью» самого генерал-комиссара Кубе о том, что данные евреи из Минского гетто направлены в лес с целью заготовки дров для генерал-комиссариата (перед выходом из гетто мы всем членам группы выдали пилы и топоры). Гитлеровцы выругали наших людей за то, что они лодырничают, и на этом кончилось. Наступил третий день. Положение с каждой минутой становилось опаснее, и нам ничего не оставалось, как приказать товарищам вернуться в гетто. Некоторые отказались возвращаться. Тов. Миша Юфа, бывший сотрудник Минского политехнического института, отобрал группу вооруженных людей, отправился с ними искать отряд и исчез бесследно. На обратном пути нашу группу преследовали гитлеровцы на велосипедах. В столкновении с ними погиб журналист Иосиф Миндель, один из активнейших членов «десятка» Наума Брустина, доставивший в гетто много оружия.

Однако и этот и другие провалы не ослабляют наших усилий и поисков. Ответственность велика. Отбор людей должен стать еще строже, чтобы не дать проникнуть в отряды паникерам. Теперь каждая группа, отправляемая в лес, проверяется нашим руководством. Сборным пунктом для тех, кто направляется в отряды, становится столовая юденрата. Каждый вечер, когда колонны возвращаются с работы, намеченные к отправке кандидаты собираются в столовой. Мы беседуем с каждым товарищем в отдельности, проверяем оружие и на прощание предупреждаем: «Смерть подстерегает нас на каждом шагу. Лучше пасть в борьбе, чем быть задушенным, как крыса, в позорном гетто!»

Мобилизована вся группа «метисов»^[7] (Э. Нарусевич, Д. Баран и др.). Они, не меченные желтыми заплатами, носили белые нарукавные повязки колонновожатых и изо дня в день сопровождали группы людей, уходящих из гетто в лес. Наша мастерская подложных документов, благодаря рабочим типографии Каплану, Прессману, Рапопорту и другим, обеспечена печатями и бланками различных немецких военных учреждений. Каждую отправляющуюся из гетто группу мы снабжаем документом, удостоверяющим, что она направляется на заготовку дров, на рытье торфа и другие работы за городом. Комитет дал нам также товарища-белорусса, одетого в полицейскую форму, который сопровождает наших товарищей в пути. Уход из гетто принимает все более широкий размах и происходит чуть ли не у всех на глазах. Мы знаем наверняка, что все это к добру не приведет, но наши предупреждения не действуют.

При отправке людей в отряды нам оказывает большую помощь наша группа в юденрате. Пекарня обеспечивает нас ежедневно хлебом в количестве, достаточном для того, чтобы мы могли выдавать его каждому товарищу на два дня. Мастерские снабжают нас ватной одеждой, теплыми шапками, частично — валенками. Растет также организованная общественная помощь будущим партизанам. Комсомолка Сима Шварц руководит большой группой женщин, которые вяжут двупалые варежки, чулки, шьют белье, ремонтируют Одежду. Другая группа, организованная Рохл Кублиной и Цилей Ботвинник, собирает теплое белье, чинит одежду отправляющихся в леса. Тесная каморка работницы Иды Алер превращена в тайную швейную мастерскую (возле дома, на случай опасности, бессменно дежурят дети). В этой мастерской шьют маскировочные халаты. Молодые девушки собирают по домам простыни. Никто не спрашивает, зачем и для кого это нужно. Дают охотно.

Торг у ограды гетто, — ежедневно кончающийся расстрелами, — принимает все более широкие размеры. Покупают оружие — «новый советский паспорт», как называют его в гетто. Люди отдают последнее за револьвер, гранату, за несколько ружейных патронов…

На одно из наших заседаний мы вызываем Исроэля Лапидуса и поручаем ему отобрать и вывести из гетто в лес людей и организовать там новую базу для массовой переправки из гетто. Такое же поручение дается Науму Фельдману, которому мы указываем другое направление (на запад) для создания партизанской базы.

По рекомендации одного нашего активного работника мы связались с женщиной, абсолютно не похожей на еврейку. Звали ее Соней. Родом она была из одного местечка Минской области, и мы снабдили, ее подложным паспортом, чтобы она могла проехать к себе в родные места и установить связь с белорусскими крестьянами, а через них — с соседними отрядами партизан.

Она ушла из гетто и через несколько дней вернулась с радостной вестью: связь установлена. Она уже приехала в город с одним партизаном, чтобы взять людей и получить от нас все необходимое отряду: радиоприемник, пишущую машинку, маскировочные халаты и т. п. Мы связались с прибывшим крестьянином, снабдили его всем, чем могли, и послали нескольких товарищей разузнать обо всем подробно. Спустя некоторое время мы получили от одного из посланных нами товарищей записку на еврейском языке, в которой сообщалось, что Соня провалилась и арестована. Мы немедленно предупредили всех, кто был с ней связан, ликвидировали квартиры, в которых Соня встречалась с нами, в том числе одну из наших лучших «малин», замаскированную под шкаф, — там работал наш фотограф. Прошло еще несколько дней, и нам сообщили, что Соню видели в гетто. Она нас энергично разыскивала. Ей необходимо было передать нам лично важные сведения. Мы поручили нескольким опытным товарищам проследить за ней и узнали, что ежедневно в определенные часы, недалеко от границы гетто, в доме у своих родственников она встречается с подозрительной личностью. Тогда пришлось взять в работу одного из членов этой семьи. Выяснилось, что гестапо освободило Соню с тем, чтобы она выдала руководителей подпольной организации гетто. Стало ясно, что гестапо уже имеет точные сведения о руководстве нашего подполья. Соне никак не удается встретиться с кем бы то ни было из руководителей нашей организации, тогда она вместе с гестаповцами явилась в одну из «малин», где должны были храниться гранаты. Несколько случайных людей было при этом арестовано, но гранат гестаповцы не нашли. Мы приказали нашей оперативной группе «убрать» Соню. Приказ был выполнен.

Нам пришлось еще тщательней скрываться. Но работа не ослабевала. Мы хорошо знали цену каждому дню и решили: надо спасать тех, которые не могут уйти в партизанские отряды — стариков и детей. Послали в западные области Белоруссии Нину Лис с заданием: по соседству с большими лесами, в местечках, расположенных далеко от железной дороги, отыскать глухие уголки, в которых можно было бы устроить людей, снабдив их подложными паспортами. Главным образом мы имели в виду стокилометровую Налибокскую пущу, о которой нам было известно, что там находятся партизанские группы. Нина вернулась, ничего толком не добившись. Тогда мы дали ей более точные указания и послали вторично. Легко сказать: «послали»… Такое путешествие грозило на каждом шагу смертью. Но Нина беспрекословно берется за выполнение данного ей поручения, оставляя на наше попечение свою пятилетнюю дочурку.

Михл Гебелев установил связь с надежным человеком, работавшим в отделе просвещения оккупантской городской управы. С этим человеком мы договорились, что он даст нам возможность устраивать еврейских детей в белорусские детские дома. Мы условились: если между 9 и 11 часами утра в 20-ю комнату немецкой городской управы будут приносить якобы подкинутого ребенка, то это значит, что ребенок еврейский и что его надо отправить в один из городских детдомов. Для этой цели организуются две женские группы: одна в гетто — для переправки детей, другая вне гетто, из белорусских женщин, — для приема наших детей и передачи их в условленное место.