Неизвестно, привела ли бы Софи в исполнение свое намерение «совсем уехать», если бы не заставили ее окончательно решиться на это два «позорных» обстоятельства. Первое из них была женитьба Владимира на Груне.
Он вышел в отставку, женился и уехал в Горбатовское. Но все же у него нашлось еще настолько совести, по мнению Софи, чтоб не настаивать на разных несообразностях, не требовать, чтобы она, Софи, унижалась.
«Cette créature»[83], забравшая его в руки и совсем погубившая, не показалась у них в доме. Они обвенчались тихонько и уехали. Конечно, от этого не было легче, «позор» оставался тем же; но все-таки Софи казалось, что брат ее хотя и совсем тряпка, хотя и никакого нет извинения его ужасному поступку, но он, очевидно, сознает себя виноватым, сознает, что этой créature не место под одним кровом с его сестрою, с его теткой.
А вот у Маши так уж совсем не оказалось никакой совести. Она без всякого стыда объявила во всеуслышание, что «этот неприличный Барбасов» сделал ей предложение и она приняла его. Возмутительнее же всего было то, что никто даже и не поразился ее выбором — никто, и меньше всего Марья Александровна. Она сама была без ума от этого урода и отнеслась к решению Маши с полной благосклонностью, как будто так должно и быть. Но не могла же Софья Сергеевна присутствовать на этой постыдной свадьбе.
Со свадьбой не спешили, но Барбасов бывал в доме в качестве жениха. И Софья Сергеевна, быстро собравшись, списалась со своей бывшей гувернанткой, уехала в Москву и с нею вместе отправилась в заграничное путешествие…
Однако и ей в голову не пришло проведать отца, от которого недавно было получено известие, что он все лето проведет в Гаштейне. Она поехала в Париж и кончила тем, что поселилась там почти на постоянное жительство. С родными она прекратила все сношения и вернулась в Россию на короткое время только через два года по случаю смерти Сергея Владимировича.
Он так и умер за границей, в Ментоне. Владимир, извещенный о том, что ему очень плохо, приехал в Ментону за несколько лишь дней до его смерти и затем привез в Россию его тело…
Софья Сергеевна рассчитывала на большое наследство после отца, но ей пришлось сильно разочароваться в своих надеждах. Несметные долги проглотили огромную часть горбатовского состояния. На каждое имение приходилось столько долгу, что он почти покрывал его стоимость.
Московский дом пришлось продать, так как никто из наследников не мог принять на себя его содержание. Петербургский дом остался во владении Николая Владимировича. Горбатовское, еще при жизни отца, получил Владимир, заплатив один из отцовских долгов в триста тысяч. Знаменское совсем не существовало, оно было распродано по частям, перешло в руки крестьян, кулаков. От него осталось только воспоминание.
На долю Софи пришлась саратовская вотчина, превосходное имение. Она могла продать половину земли для выплаты лежащего на имении долга. Остающаяся половина, при устроенном хозяйстве, все же принесла бы достаточный доход.
Владимир, превратившийся в настоящего сельского хозяина и совсем одичавший, как объявляла Софи, советовал ей именно так и поступить. Но она решила иначе. Она продала все имение, продала поспешно и невыгодно, забрала с собою деньги, вернулась в Париж, купила себе там хорошенький небольшой отель в квартале Елисейских полей и превратилась в настоящую парижанку.
Она не теряла еще надежды выйти замуж и то и дело останавливала свое внимание то на одном, то на другом из представителей старинной французской аристократии.
Но годы шли, а на ее визитных карточках все еще красовалось: «Sophie de Gorbatoff, demoiselle d'honneur»[84] и так далее. Она вращалась в Париже в самом избранном обществе, делалась отчаянной легитимисткой… При этом с каждым годом все более и более проникалась она презрением к России и даже в редких случаях, когда ей приходилось говорить по-русски, делала нарочно самые грубые ошибки. Встречая иной раз француза, интересовавшегося Россией, она изумленно на него взглядывала и объявляла, что, право, этой страной не стоит заниматься, что в России такой смрад, такой мрак, среди которых ни один порядочный человек жить не может…
Как-то, навестив одну из своих парижских приятельниц, очень остроумную и игривую маркизу, неустанно, хотя и бесплодно, агитирующую в пользу «трех лилий», Софи заметила у нее на столике визитную карточку и с изумлением прочла: «Madame de Gorbatoff, née princesse Janicheff»[85].
— Это что такое? — едва владея собой, спросила она маркизу.
Та с изумлением на нее взглянула.
— Я думала, что эта карточка вам доставит удовольствие, la bonne amie[86], ведь эта ваша родственница… Мы недавно познакомились… Эта прелестная женщина…
— Как познакомились?
Софи была вне себя. Этого еще недоставало! Она даже совсем забыла думать о том, что существует «madame de Gorbatoff», считала ее навсегда исчезнувшей, и вдруг она здесь, носит ее имя, втерлась в общество, ее находят «femme charmante»[87] — эту пройдоху и негодяйку! Она даже вспомнила такие чисто русские слова. Ее нужно сейчас же стереть с лица земли…
И она красноречиво передала маркизе историю своей belle-soeur[88].
Но эта ужасная история не произвела на француженку желаемого действия.
— Очень жаль! — повторила маркиза. — Elle àl'air l'une personne tout-a-fait comme il faut…[89] и она очень хорошо принята у принцессы Берты… наша герцогиня от нее в восторге… Она только что приехала в Париж из Ниццы, где эти дамы познакомились с нею…
— Но ведь теперь, когда вы знаете, какая это особа, надеюсь, ей покажут ее настоящее место!
— Очень жаль, очень жаль! — вместо ответа повторяла маркиза.
Софи, как ни билась, а не могла вытеснить Елену. Ей пришлось с нею не раз встретиться…
От прежней Елены теперь ничего не осталось. Она превратилась в пышную, красивую женщину, самоуверенную и ловкую. Она была всегда окружена толпой поклонников и в то же время умела нравиться и женщинам. Подобно Софи, и она отказалась от России — ей гораздо веселее жилось в таких местах, как Ницца, Биарриц и Париж. Целых два года выдержала она скучную жизнь в Москве, в доме тетки Кашиной. Ее отец оправился от нанесенного ему судьбой удара, кто-то из родственников поддержал его… А затем, если бы Софи побольше интересовалась своими домашними, то она узнала бы от Владимира, что он из Кокушкиных денег высылает его жене ежегодно достаточную сумму…
Князь Янычев изменил свой взгляд на «милостыню» и пользовался этими деньгами… Выждав достаточное время, он появился снова у кузины Кашиной. Елена сначала всячески избегала отца, но скоро его странное влияние на нее вернулось. Его взгляд приводил ее в трепет и в то же время порабощал ее…
Князь легко заметил, что дочь не знает, куда деваться от скуки под надзором строгой тетки, что она просто изнывает, и он мало-помалу стал соблазнять ее возможностью иной жизни, рисовал ей самыми блестящими красками поездку за границу. Елена отбивалась все слабее и слабее. Одна только Марья Сергеевна могла бы поддержать ее; но Марья Сергеевна Барбасова была далеко, даже переписка между ними мало-помалу как-то прекратилась. Кончилось тем, что Елена с отцом уехали за границу. Он сдержал свои обещания, жизнь Елены теперь превратилась в нескончаемый праздник: всюду, где ни являлась она с отцом, ее так и облепляли со всех сторон, как мошки свечку, всякие интересные и неинтересные мужчины.
Через год такой жизни она была неузнаваема. У нее появились «друзья»; сначала один, потом другой, затем третий. Теперь князь умер, некому было влиять на нее и ее портить, но уже не оказывалось в этом надобности. Она была совсем испорчена, развратилась до последней степени. Вместе с этим в ней развилось умение очень ловко устраивать свои дела и держаться в обществе. Откуда у нее средства, на какие деньги она ведет свою роскошную жизнь, до этого никому не было дела, про то знала она и ее «друзья», которых она выбирала с большим искусством.
Из числа этих друзей одно время считался и молодой русский дипломат Иван Михайлович Бородин. Впрочем, он отстал от нее скоро, решив, что она «стоит дороже, чем стоит». К тому же он, par principe[90], не допускал долгой дружбы с хорошенькой женщиной: чем короче, тем лучше. Для него прежде всего была его карьера, и в ней он подвизался с заметным отличием, к полному удовольствию своего как-то быстро начавшего стареть, но игравшего по-прежнему крупную роль и нажившего миллионы отца…
Недавно в одной из парижских зал производились опыты снаряда, названного микрофоном. Это усовершенствованный телефон, и усовершенствование заключается в том, что каждый из присутствующих уже не должен подходить к трубочке, чтобы что-нибудь услышать. Все собравшиеся в зале разместились, как им было угодно, и, не трогаясь с места, прослушали оперу, дававшуюся в тот вечер. Опыт удался как нельзя лучше. И изобретатель объявил, что это только начало, что в скором времени он даст возможность не только слышать, но и видеть сцену какого угодно из парижских театров…
Отчего же и нам не воспользоваться этими сегодняшними и завтрашними открытиями и не перенестись с помощью этого нового способа в Горбатовское… Старый дом все в том же печальном виде, в каком был шесть лет тому назад, когда я разбирал в одной из его комнат старые тетрадки, исписанные почерком Сергея Горбатова и относившиеся к концу восемнадцатого века.
Новый хозяин, Владимир Сергеевич, несмотря на то, что уже более десяти лет почти безвыездно живет здесь, еще не в силах перестроить и отделать заново царственное жилище своих предков. Он помещается с женою, с детьми и Кокушкой в одном из крыльев старого громадного здания. Большинство же комнат остаются пустыми и заколоченными.
О широте жизни и роскоши Горбатов не заботился. Но старый горбатовский парк с каждым годом оживает, как бы молодеет, принимает свой прежний образ. Его аллеи расчищаются, беседки и киоски возобновлены, статуи, насколько возможно, приведены в порядок. Перед домом по-старому разбиты цветники и куртины, пестреющие цветами.
Обо всем этом заботится хозяйка. Этот парк — ее слабость.
Владимир Сергеевич вовсе не одичал, по выражению его парижской сестрицы, но, конечно, он не похож на петербургского франта. Он много изменился за эти годы. Из бледного юноши он превратился в крепкого, зрелого мужа.
Его деятельность оказалась удачной. Он не только познакомился с новыми условиями сельского хозяйства, но сделался и знатоком его, настоящим землевладельцем. Он твердо и неустанно идет к своей цели.
Он принял хозяйство запущенное и разоренное, доведенное до самого жалкого положения. Денежных средств было мало, и пришлось пережить время, когда он даже готов был сознаться, что никогда не в силах будет достигнуть им задуманного.
Но это трудное время осталось далеко позади. Владимир Сергеевич из разоренного помещика мало-помалу превращается в очень богатого человека. Ему уже удалось, пользуясь случаем, скупить многие свои родовые земли. Ему пришлось, за эти десять лет, пройти тяжелую школу. Он очутился сначала среди населения ему враждебного. Бывшие крепостные его предков явились ему врагами, главным образом благодаря неизвестно откуда выползавшим подстрекателям…
Но теперь совсем уже не то. На много верст кругом он имеет первенствующее влияние, за ним признана сила. Его уважают поневоле, знают, что надуть Владимира Сергеевича нет возможности, что бороться с ним никому не под силу. А в добрых отношениях с ним быть очень полезно, тем более что он человек справедливый… Но, победив крестьян и став с ними в нормальные, выгодные для обеих сторон отношения, Владимир Сергеевич этим не ограничился. Его влияние распространялось выше и дальше. Он теперь играет первенствующую роль в губернии и недавно выбран губернским предводителем дворянства.
Тихий летний вечер. Солнце озаряет цветники прощальными лучами. У старинной террасы, среди цветов, накрыт стол. На столе кипит самовар. За этим столом поместился Владимир Сергеевич. Он только что вернулся домой, он устал, но здоровой усталостью после здоровой деятельности. Он снял с головы соломенную шляпу и положил ее рядом с собой на стол.
Его белый высокий лоб, с несколько поредевшими у висков волосами, представляет яркую противоположность загорелому лицу, обросшему бородою. Но этот сильный загар и этот белый лоб очень идут к нему.
С террасы, в белом легком платье, обшитом кружевами, спешит Груня. Она сильно пополнела, но ее прелестная фигура не утратила от этого своей грации, десяток лет положили неизбежные следы на лицо ее, но положили осторожно, не спеша. И всякий, взглянув на нее теперь, невольно скажет: «Какая красавица!»
— Владимир, прости ради бога, — говорит она, быстро подходя к мужу и крепко целуя его в белый лоб. — Я заставила тебя ждать, а ты устал! С детьми возилась, представь — в заговор вступили! Не хотим спать, да и только, насилу уложила. Ну, что, все благополучно?
— Благополучно… Не томи, дай чаю!
Груня стала хлопотать у самовара.
В это время появился человек с привезенными с почты газетами и письмами. Пока Груня заваривала и наливала чай, Владимир пробежал письмо.
— Что, есть что-нибудь интересное?
— И даже очень! — ответил он. — Во-первых, дядя Николай пишет… представь, мы скоро увидим его и тетю здесь, в Горбатовском. Он едет к Грише и проездом будет у нас.
— А! Едут к Григорию Николаевичу! — задумчиво сказала Груня. — Это очень хорошо!
— Отчего хорошо? Немного радостей там увидят… Лизавета Михайловна их не порадует… Я очень, очень боюсь, что все это кончится разводом.
— Поэтому-то я и довольна, что дядя твой к ним едет, может быть, он сумеет повлиять на прелестную губернаторшу.
— Ну, милая моя, гипнотизмом вряд ли на нее повлияешь.
— Как знать! А у меня много, много вопросов набралось для Николая Владимировича. Согласись, что я всегда была права относительно него и что я одна видела в нем то, чего другие не хотели видеть, он опередил всех наших новейших открывателей тайн природы…
— Да, пожалуй, ты и права!
— Конечно, права! Как я рада, что его увижу!..
Между тем Владимир, прихлебывая чай, просматривал газеты.
— А вот и еще новость! — вдруг сказал он. — Наш превосходительный Алексей Иванович Барбасов получил назначение. Вот — читай!.. Теперь ему один только шаг — и сенатор…
— В этом нет ничего удивительного! — заметила Груня. — Он пойдет и дальше.
— Конечно, пойдет, хотя не знаю — хорошо это или дурно… Ведь у него как есть нет никаких убеждений — сегодня одно, завтра другое — по ветру.
— Как и все, мой друг, как и все! — сказала Груня. — А это что? Письмо Маши.
Она прочла письмо.
— Это еще до назначения, — заметила она. — А письмо какое — от него так и веет здоровьем и счастьем.
— Да, удивительное дело, — проговорил Владимир, — ведь она — и ее муж… Я прежде считал их совсем различными людьми и, признаюсь, мне этот брак очень не нравился. Теперь же я вижу, что ошибся, десять лет доказали. Они совсем довольны друг другом. Маша без ума от мужа. Выдумала его себе совсем не таким, каков он есть, и ничего знать не хочет. Детей обожает…
— Во-Володя! — вдруг раздался с террасы пронзительный голос.
И Кокушка, толстый, красный, расфранченный, появился перед чайным столом.
— По-пошлушай, я жавтра уежжаю в город.
— Зачем?
— Жо-жовут, вот пишьмо получил, от Вороншких, Варвара Николаевна там, я ей жавтра буду предложение делать… И теперь уж как жнаешь, а кончено — я ражведушь ш моей благоверной и женюшь непременно. По-пора, давно пора… что мне так оштаватьшя… дудки…
— Садись лучше и пей чай! — сказала Груня, подавая ему чашку.
Кокушка поместился рядом с нею и занялся намазываньем масла на хлеб…
Скоро совсем уже стемнело. Луна вышла из-за деревьев и пронизала своим светом темную аллею.
Груня взяла под руку мужа.
— Пройдемся немного, — сказала она. — Смотри, какой вечер!
Они направились тихим шагом в глубь парка. Все было тихо в безветренном теплом воздухе. Луна ярче и ярче светила.
Груня остановилась, подняла глаза к безоблачному небу, и вот из ее груди полились чистые, могучие звуки.
«Casta diva» пела она, и горячая вдохновенная мелодия наполняла заснувшую аллею, дрожала под каждым листом и уносилась, медленно замирая, в беспредельную высь…
Владимир слушал, затаив дыхание, сжимая руку жены своей сильной рукою…
А вокруг, в этом древнем парке, в этой бесконечной дубовой аллее, среди цветников, незримо и неслышно скользили тени невозвратного прошлого…
1886