Первые дни войны

Тишину нарушил пронзительный сигнал боевой тревоги. И сразу же в переговорных трубах, идущих из центрального поста по всем палубам корабля, раздался громкий голос вахтенного:

— Боевая тревога! Боевая тревога!

— Работать не дают. У, чтоб их… — выругался старшина первой статьи Роман Морозов.

— Трави тали, клади крышку на доски! — крикнул он матросам, быстро вытирая масляные руки ветошью, и, схватив противогаз и железную армейскую каску, ловко нырнул в люк машинного отсека.

Матросы и офицеры, поправляя на ходу противогазы и каски, один за другим быстро и удивительно ловко взбегали по трапу. Пропуская людей мимо себя, я смотрел на секундомер часов, проверяя быстроту подготовки корабля к бою.

На подводной лодке вместе с привычкой к тесноте у людей вырабатывается своеобразный режим движения в авральные минуты. Когда команда свыкается со своим кораблем, он никогда не кажется ей тесным, как бы он ни был мал. Человек непривычный разбил бы себе голову, ноги, если бы вздумал состязаться в подобном «кроссе» с матросами экипажа подводной лодки.

Поднимаясь на мостик последним, я слышал, как хлопали береговые зенитки и где-то за холмом гулко рвались бомбы.

Мой помощник Щекин, всматриваясь в холодную голубизну неба, уже стоял у артиллерийского поста с таблицами стрельбы в руках.

— Самолеты летят на нас! — доложил вахтенный, показывая рукой на небо.

Действительно, девятка «Юнкерсов», отделившись от общей группы самолетов, летела прямо на нас.

На рейде стояли три подводные лодки. Других военных объектов поблизости не было.

Щекин скомандовал артиллерийскому расчету. Словно эхо, донеслись ответные голоса установщиков прицела и целика.

«Молодцы», — подумал я, услышав спокойный голос наводчика Зубкова. Сейчас Зубков через прицел следил за противником. Ему было двадцать два года, но свое дело он знал в совершенстве. Рядом с ним деловито и быстро работал старшина Морозов, укладывая снаряды на мягкий, шпигованный мат собственной работы.

Еще секунда, и движение на палубе прекратилось, голоса замолкли, все застыли на месте. Напряжение нарастало. Шум моторов усилился. В небе отчетливо обрисовывались контуры вражеских пикировщиков. Наводчик уверенно потянулся к спусковому рычагу. Боцман Хвалов, сжав челюсти, прильнул к пулемету.

Управляющий огнем, широко расставив ноги в тяжелых болотных сапогах, точно прирос к месту. В его позе чувствовалась собранность и решимость..

— Огонь! — резко скомандовал он.

И все разом пришло в движение: воздух наполнился грохотом артиллерийской стрельбы и пулеметным треском, расстрелянные гильзы патронов и снарядов со звоном падали на железную палубу и, гремя, скатывались за борт.

Оглушительные орудийные выстрелы сотрясали корпус лодки. Соседние корабли тоже открыли огонь. Огненные трассы снарядов, рассекая синеву неба, терялись в его бесконечной глубине. Небо над рейдом покрылось черными и белыми облачками разрывов. Самолеты противника разделились по звеньям, и одно из них, пикируя, устремилось на наш корабль.

— Пулеметы! Огонь! — скомандовал я.

К небу взвились трассирующие струи пуль. Береговые зенитные орудия усилили огонь. Впереди самолетов образовалась сплошная стена огня.

На один момент мне показалось, что пулемет боцмана Хвалова теряет устойчивость: его трасса нервно запрыгала. Но это был только момент. Не отрывая глаз от самолетов, которые вот-вот должны были сбросить бомбы, я крикнул:

— Хвалов, держись!

— Выдержу! — громко ответил он.

От самолетов отделились бомбы, и почти сразу впереди летящий самолет окутали огромные клубы черного дыма — прямое попадание снарядом, самолет подпрыгнул в воздухе и камнем полетел вниз, оставляя за собой широкий огненно-черный шлейф. Находившиеся на мостике на миг забыли о падающих бомбах и почти в один голос крикнули:

— Товарищ командир, один сбит!..

Свист бомб заглушил радостные голоса. Две бомбы, коснувшись воды, взорвались близко от борта. Огромные массы воды зеленоватым столбом взлетели вверх и с грохотом упали. Облако водяной пыли пронеслось над палубой.

Бой продолжался. На смену «Юнкерсам» пришли «Мессершмитты». Один из них неожиданно вынырнул из-за сопок, со стороны солнца, и на бреющем полете ринулся на лодку. Пули, как пневматический молоток, простучали по железной палубной надстройке. К счастью, ни одна пуля не нашла себе живой цели, только запасная каска, висевшая на мостике, оказалась пробитой в одном месте. Пестро раскрашенный самолет, заглушая стрельбу ревом мотора, «проскочил» между лодками и, круто взмыв вверх, устремился к сопкам. «Неужели уйдет?», — подумал я, провожая его глазами. Снаряды полетели ему вслед. Скоро и за «Мессершмиттом» потянулся черный хвост дыма.

Лица наших бойцов, раскрасневшиеся от напряжения, сияли. В горячке боя трудно установить, кто сбил фашистские самолеты. Вернее всего это была общая победа моряков и зенитчиков береговой батареи.

Умное, всегда строгое, волевое лицо Щекина сейчас было озарено широкой улыбкой, глаза горели. Сегодня он управлял артиллерийским огнем, и в общей победе была доля и его мастерства. От всей души я пожал ему руку и поблагодарил экипаж.

— Служим Советскому Союзу! — послышался дружный ответ матросов.

Стрельба прекратилась. Фашистские стервятники улетели, потеряв два самолета. Где-то вдали, за сопками, еще рокотали зенитные орудия, но и они скоро смолкли. Наступила тишина. Еще недавно ясная, тихая синь неба казалась сейчас разорванной в клочья. Весь горизонт был покрыт бурыми пятнами разрывов, они медленно рассеивались в воздухе.

До обеда оставался час. Сегодня это был четвертый по счету налет.

И, я счел необходимым предоставить людям короткий отдых, надеясь, что ночь будет спокойнее и люди сумеют наверстать упущенное. Весь экипаж в те дни, недосыпая, без отдыха, работал над оборкой механизмов подводной лодки.

Помощник командира отдал приказание дежурной службе и объявил отбой тревоги. Переборки отдраили, включили судовую вентиляцию, и жизнь на корабле снова потекла обычным порядком.

Над люком мостика показалось потное лицо матроса Облицова. По отвесному узкому трапу он с трудом тащил наверх большое ведро, до краев наполненное картофельными очистками. Сегодня он дежурил по камбузу и помогал нашему «шеф-повару» Ивану Мефодьевичу Иванову.

— Чем кормить собираетесь, товарищ Облицов? — спросил я.

— На первое щи с мясом, на второе — жареная картошка с соленым огурцом, — деловито доложил Облицов.

— Свежие щи? — переспросил я.

— Так точно, товарищ командир. Вчера нам привезли свежей капусты, так вот мы и решили полакомиться, — улыбаясь, вмешался Щекин. — Сегодня будем иметь не менее великолепный ужин… Посмотрите, — продолжал он, указывая биноклем на береговую черту бухты.

Еще не понимая в чем дело, я посмотрел в бинокль: шел отлив, и берег был сплошь покрыт рыбой. Оглушенная бомбами, она всплывала, и течением ее прибивало к берегу.

— Что же, это идея, посылайте шлюпку, товарищ Щекин, — будет у нас свежая рыба.

Через пять минут маленький тузик с инженер-механиком лодки Смычковым и штурманским электриком Зубковым быстро и легко отвалил от борта. Не прошло и получаса, как шлюпка, тяжело нагруженная рыбой, возвратилась к кораблю. Вся команда собралась на палубе.

Люди не спали всю прошлую ночь: предыдущая ночь тоже была тревожной, а вот сейчас они, словно не чувствуя усталости, шутили, смеялись. Но, взглянув в лицо Щекину, я заметил, как изменился он за последние дни: глаза впали, лицо осунулось.

— Алексей Семенович, — сказал я, — после обеда ложитесь спать, если нужно будет — разбужу.

— Но вы же знаете, у нас срочная работа, — не согласился он, — нужно помочь молодому штурману откорректировать целый комплект новых карт. Исполнение приказано донести через два дня — работа большая, едва управимся.

— И работу надо успеть сделать и отдохнуть надо.

— Есть, — коротко ответил Щекин.

Мы были дружны со Щекиным, понимали друг друга с полуслова. Даже пришли на флот одним и тем же путем. Ему, как и мне, когда он закончил среднюю школу на Урале, помогла попасть на флот комсомольская организация. Он всего год как окончил училище и его назначили штурманом лодки. Пришел он к нам на корабль юношей, без практических навыков в работе.

Длительные штормы, морозы, плавание в суровых условиях Заполярья закалили его волю, выработали высокую точность штурмана. Ему подолгу приходилось стоять на мостике, держа в закоченевших руках такой деликатный инструмент, как секстан. И как бы трудно ни приходилось, он, напряженно вглядываясь в черноту неба, находил нужную звезду в разрывах между облаками и всегда успевал измерить ее угол прежде чем наползут тяжелые лохматые тучи.

Теперь он был уже помощником командира лодки.

С виду суховатый и всегда как будто недовольный, Щекин в действительности был человеком большой, широкой души и доброго сердца.

… Обед был готов. Мы спустились во второй отсек, представлявший собой и офицерское жилье и кают-компанию. Нас ждал уже накрытый стол. Белая скатерть, освещенная ярким электрическим светом, радовала глаз. Расставленные приборы и холодная закуска на тарелках придавали какую-то парадность всему отсеку.

Напротив меня сидел инженер-механик нашего корабля Смычков, худощавый брюнет с черными, как угольки, глазами. В этом человеке сочетались необыкновенное веселье и жизнерадостность с деловитой серьезностью и отличным знанием дела. Он окончил инженерное училище и на практике изучил сложный организм подводного корабля. Большая любовь к технике, пытливость ума и исключительное упорство в достижении цели были присущи ему.

После ночной вахты, усталый, измотавшийся, он мог крепко спать под мерный стук механизма, но стоило появиться в четкой работе мотора какому-нибудь постороннему звуку, как Смычков открывал глаза, вскакивал с койки и спешил выяснить, что произошло.

За столом сразу завязался разговор, сначала о происшествиях дня, затем незаметно перешли к событиям на фронте.

— Гитлеровцы собирались за две недели дойти до Урала. Теперь они узнают, что здесь не Франция, — проговорил Смычков.

— И не Норвегия, — добавил Щекин.

— Трех десятков фашистских дивизий как не бывало. Вот только Украину они, гады, захватили.

Смычков видно хотел еще что-то сказать, но сразу заволновался, стиснул зубы, отвернулся в сторону и нервно застучал пальцами по столу. Вчера он получил известие от родственника, что его жена с маленьким сыном не успела эвакуироваться из Киева. Воцарилось молчание. После длительной паузы я все же возобновил разговор.

— Наша армия получает первый боевой опыт. Противник безусловно будет остановлен, а потом его погонят так, что только пятки засверкают.

… Мы — рядовые офицеры не имели тогда достаточных данных для широких выводов, но каждый из нас не сомневался, что уж если командование Вооруженными Силами принял на себя товарищ Сталин, — перелом в ближайшее время несомненно произойдет, и противник будет остановлен, а зятем разгромлен.

В эти трудные дни на собраниях и митингах все чаще и чаще можно было слышать слова безграничной радости и гордости, что нам — молодым морякам, выпала честь воевать на самом молодом Северном флоте, созданном товарищем Сталиным.

Из уст в уста передавались рассказы, как 21 июля 1933 года по Беломорско-Балтийскому каналу пришли на Север боевые корабли, и их встретил И. В. Сталин вместе с товарищами К. Е. Ворошиловым и С. М. Кировым, как И. В. Сталин обошел на корабле тогда весь Кольский залив.

Среди нас — подводников — был участник исторической встречи с товарищем И. В. Сталиным — командир подразделения подводных лодок капитан второго ранга Иван Александрович Колышкин.

Ему тогда посчастливилось встретить товарища Сталина на подводной лодке и беседовать с великим вождем. Вот почему теперь мы, молодые командиры, с подчеркнутым уважением относились к Ивану Александровичу и любили слушать его рассказы о памятной встрече с вождем.

В незабываемый день 3 июля, когда мы, затаив дыхание, слушали речь вождя, каждый из нас дал себе клятвенное обещание не знать страха в борьбе с фашизмом, воспитывать в себе замечательные качества большевика, о которых говорил И. В. Сталин.

На нашем, северном, участке фронта военные действия фашистов носили те же черты «молниеносной войны», что и на других фронтах.

План гитлеровцев на Севере сводился к тому, чтобы использовать внезапность нападения, захватить Мурманск, железную дорогу на Ленинград и весь Кольский полуостров с его богатствами.

Против нас были брошены горно-егерские дивизии, воздушные силы, имеющие почти четырехкратное численное превосходство над нашей авиацией.

В портах Финляндии и Норвегии были сосредоточены крупные морские силы противника, состоящие из миноносцев, подводных лодок, сторожевых кораблей и большого вспомогательного флота.

При всем этом первые же недели войны показали сумасбродность фашистского плана «блиц-криг». Войска Карельского фронта и Северный флот оказали упорное сопротивление противнику и, день за днем, час за часом, изматывая его силы, наносили ему тяжелый ущерб…

… Обед был прерван докладом с мостика: меня вызывал командир соединения подводных лодок. Торопливо допив компот и на ходу поблагодарив кока за отличный обед, я поднялся на мостик.

Катер уже стоял у борта. Матросы принимали газеты, журналы, письма. Старшина группы электриков — Мартынов — нетерпеливее других ожидал письма. Он давно переписывался с одной девушкой. Сейчас он стоял с пачкой писем и громко выкрикивал фамилии. Счастливчики получали письма, отходили в сторону, распечатывали конверты и углублялись в чтение, забыв в эти минуты обо всем, что их окружало.

Проходя по трапу, я остановился около Облицова, который тоже получил письмо и пристально рассматривал какую-то фотографию.

— От жены? — спросил я, тронув его за плечо.

— Так точно, товарищ командир! — радостно ответил Облицов. — Вот она с детками. Соскучился я без них, — уже без улыбки, вздохнув, проговорил он.

Меня подкупила его непосредственность и доверчивая искренность…

… Через двадцать минут я вошел в кабинет командира соединения подводных лодок, тогда капитана второго ранга, а ныне вице-адмирала Виноградова. Командный пункт был тесен, но достаточно удобен для работы. Командир соединения, облокотясь на широкий стол, где лежала рабочая карта, заканчивал телефонный разговор с командующим Северным флотом. Он жестом предложил мне сесть. Потом, положив трубку, поздоровался и устало опустился в кресло.

— Я не получил от вас донесений после налета авиации противника. Считаю, у вас все в полном порядке, — заметил он.

— Так точно! — я сразу понял свою оплошность. Мне следовало доложить об этом семафором. Не ожидая объяснений, он тотчас перешел к другому вопросу. Его интересовало, сколько времени нам потребуется на ремонт корабля. Я ответил, что мы будем готовы к выходу в море не раньше как через неделю.

Оказалось, что мы могли располагать только тремя сутками. Строго говоря, этого срока недостаточно даже для того, чтобы установить линию вала, то есть выполнить самую трудоемкую работу, которую, кстати сказать, мог взять на себя далеко не каждый мастер завода. Но возражать сейчас было бы преступно, обстановка требовала срочного выхода в море.

От командира соединения я зашел к флагманскому инженер-механику. Флагмеханик тут же по телефону договорился с мастерскими. С ночи решено было начать главные работы на линии вала.

Уже на катере сложился предварительный план действий на ближайшие дни. Надо было работать круглые сутки, не отрываясь даже во время бомбежки.

Прибыв на корабль, я прошел на носовую палубу лодки и, пригласив к себе офицеров, коротко изложил свой план действий.

— Работать необходимо посменно, круглые сутки. С этого часа по тревоге выходят только пулеметные посты, остальным находиться там, где они работают. Пересмотрите в соответствии с этим план своих работ на узлах и участках. Ремонт лодки должен быть закончен в трое суток, — сказал я. — Объясните личному составу, что это вынужденная мера. Не распределив строго времени для работы и отдыха, мы не уложимся в жесткий срок.

Вскоре экипаж лодки обсуждал по отсекам новую задачу. У всех было одно желание: скорей закончить ремонт и выйти в море.

Ко мне обратился секретарь комсомольской организации нашего экипажа Лебедев.

— Как ваше мнение, товарищ командир, не выпустить ли нам сегодня боевой листок, посвященный ремонту корабля? — спросил он.

— Это очень кстати.

— В таком случае разрешите приступить…

— Добро!

Лебедев сразу же исчез, и его спокойный, рассудительный голос послышался в соседнем отсеке.

В жизни нашего экипажа, состоявшего главным образом из комсомольцев, Лебедев занимал видное место и как хороший специалист и как хороший секретарь комсомольской организации.

Много характерных особенностей у Лебедева, и одна из них — горячая любовь к книге. Он у нас своеобразный литературный консультант. Комсомольцы постоянно обращаются к нему за советом — что почитать, и для каждого он умеет подобрать книгу.

Однажды я спросил Лебедева: «Откуда вы так хорошо знаете литературу?». Он объяснил, что в средней школе комсомольская организация часто устраивала литературные вечера. И там, в школе, у него появилась любовь к литературе, жажда к чтению.

Заметок в боевой листок поступило много: коротких и содержательных. Комсомольцы, исходя из новых сроков ремонта, брали на себя обязательства.

Вот одна из заметок: «Мы, комсомольцы пятой боевой части, несмотря на то, что объем работ у нас наибольший, обязуемся закончить ремонт в новый срок и на отлично. Чем скорее мы выйдем в море, тем скорее нанесем врагу сокрушительный удар. Редина ждет наших боевых успехов. Наша задача — выполнить приказ Родины».

В лодке было жарко и немного душно. Экономили электроэнергию, и судовую вентиляцию пускали только в исключительных случаях.

В девять часов вечера я поднялся на мостик. Легкий северный ветер слегка рябил темнозеленую поверхность воды. Воздух был чист и прохладен.

На палубе, группами по три-четыре человека, подводники пили чай. Сейчас, когда на лодке проводился ремонт, спальных мест не хватало, и каждый устраивался, как мог. Командир орудия и наводчик спали в хорошую погоду у своей пушки, боцман — под козырьком мостика у тумбы электрического привода вертикального руля. Каждый выбирал себе место вблизи своего заведывания, подчас сам не отдавая себе отчета, почему именно здесь он обосновался.

На вахте стоял мичман Иванов. На груди у него висел большой морской бинокль. Он то расхаживал по палубе, то останавливался и прислушивался к сосредоточенной тишине. Десятилетняя служба в подводном флоте выработала у него постоянную настороженность и способность во-время обнаружить опасность.

Мичман Иванов относился к разряду мастеров подводного дела. Он знал в совершенстве торпедное оружие. Ему были знакомы почти все корабельные системы и их особенности. Он и поварское искусство изучил до тонкости, не уступая лучшим кокам соединения. Матросов он учил внимательно, любовно, разбирал детально каждую ошибку подчиненного, на примерах из практики показывая, к чему может привести малейший недосмотр.

«Если ты не уверен в какой-нибудь части заведывания, не оставляй работу на завтра, осмотри лишний раз свое заведывание, убедись, что все так, как должно быть; чем лучше будешь знать свое дело, добросовестнее относиться к нему, тем меньше будет ошибок и «сюрпризов», — внушал он своим подчиненным.

Было очень красиво в этот вечерний час. Стена плотного тумана медленно вползала в залив. Резкие очертания гранитных скал всегда неприветливого берега будто растворялись. Стало прохладно. Разливая по бухте розовый свет, полуночное солнце казалось оранжевым шаром, где-то близко повисшим в воздухе. Его лучи с трудом пробивались через мглу тумана. Несмотря на свою обычную суровость, который характеризуется Заполярье, этот край своеобразно красив, почувствовать и оценить красоты Севера могут только люди, долго прожившие за Полярным кругом.

Докурив папиросу, я спустился вниз.

— Хочется думать, — сказал я, войдя в отсек, — что завтра будет спокойный день: находит туман, ветер слабый — не скоро его разгонит.

— Это было бы очень кстати, — подняв голову от чертежей, заметил Смычков, — народ очень устал от этих налетов…

— А вы ложитесь спать.

— Я сейчас, только покажу мастеру, с чего лучше начать работу в отсеке, чтобы это не мешало сборке других механизмов.

Я сел на диван, развернул газету. Как повелось с начала войны, первым долгом посмотрел сводку Информбюро. Все чаще и чаще стали появляться статьи, посвященные нашим активным оборонительным боям, и каждый новый факт говорил о героизме наших войск, и он был пробуждением великих сил великого народа, поднявшегося на защиту своей Родины. «Победа будет за нами», — вспоминались слова товарища Молотова, которыми он закончил свое выступление по радио в незабываемый день 22 июня. Просмотрев газету, не раздеваясь, я прилег на диван и незаметно для самого себя погрузился в глубокую дрему.

…На севере лето проходит незаметно. Так и в этот год оно пролетело быстро, и теперь почти непрерывные ветры приносили с собой холод и дождь. Солнце все реже и реже выглядывало из-за плотных облаков. Пустынный берег, наделенный скудной пожелтевшей растительностью, выглядел скучно.

Ремонт мы закончили в срок. Шли последние приготовления к выходу в море.

К вечеру погода прояснилась, и немного потеплело. В последние дни, с наступлением темного времени, налеты фашистской авиации стали реже. Мы уже располагали временем так, как нам хотелось. Днем работали, не покладая рук, а вечером немного отдыхали, хотя отдых на якоре значительно скромнее, чем на стоянке в базе.

Сегодня Смычков и штурман Усенко организовали на палубе самодеятельность, в ней участвовал почти весь экипаж. Смычков — большой любитель пения и танцев — составил программу концерта. Первое отделение было наиболее обширным. Сюда входили мелодекламация, рассказы о забавных случаях в жизни, частушки. Каждый из присутствующих должен был что-нибудь рассказать, в выборе номера его не стесняли. Второе отделение — коллективные песни под аккомпанемент ведущих музыкантов экипажа. Первая часть программы прошла очень оживленно. Затем началась матросская песня.

Я сидел во втором отсеке над картой морского района, в котором нам предстояло действовать, но как только услышал песню о «Варяге», не вытерпел, отложил карту в сторону и, набив трубку, вышел на мостик послушать. Дружные голоса мужского хора, сопровождаемые мандолиной и гитарой, звучали задушевно, грустно и словно раскрывали всю глубину человеческих переживаний. На палубе, тесно прижавшись друг к другу, лежа и сидя, пели подводники свою любимую песню, думая о героях «Варяга».

Из центрального поста показалась голова трюмного старшины Тюренкова. Он тихо спросил разрешения послушать пять минут. Тюренков был вахтенным на лодке, и ему без разрешения не полагалось выходить наверх. Я одобрительно кивнул головой, и он, облокотившись на комингс, словно замер, слушая пение товарищей.

Удивительный человек этот Тюренков. Служит на подводной лодке уже несколько лет, и ни разу не было случая, чтобы он попросил разрешения уволиться на берег. Когда инженер-механик сам предлагал ему увольнение, Тюренков всегда находил какой-нибудь предлог, чтобы остаться на корабле. Очень большое и капризное его заведывание никогда не отказывало. Всегда скромный, молчаливый, Тюренков на людей новых производил впечатление человека скучного, ничем не интересующегося. На самом же деле он был человеком любознательным, душевным, верным своему слову и долгу. Только не так просто было заметить эти черты характера Тюренкова из-за его удивительной скромности, нежелания чем-либо обратить на себя внимание. У него был критический сообразительный ум. Вспоминается поход, в котором Тюренков проявил исключительную находчивость и спас всех от большой беды.

Тогда наша подводная лодка находилась в надводном положении. Был шторм. Вода, заливая мостик, стекала в рубку и оттуда — в центральный пост. Звонковая груша в рубке была подвешена к подволоку. Вдруг в лодке загремел сигнал срочного погружения. Все моментально разбежались по отсекам, заняв свои места. Видя, что пневматические машинки не срабатывают, командиры отсеков бросились вручную открывать кингстоны и клапаны вентиляции главного балласта, но ни кингстоны, ни клапаны вентиляции не поддавались мускульной силе людей. Нетрудно понять состояние экипажа, который действовал совершенно самостоятельно в задраенных отсеках: никто не знал, что делается в подводной лодке, но всем было известно, что за этим сигналом должно последовать немедленное погружение.

Через переговорную трубку в центральном посту наперебой послышались доклады о том, что клапаны вентиляции и кингстоны главного балласта заело. Одновременно с сигналом была остановлена машина и пущен главный электромотор.

Все, кто в это время не находился в центральном посту, ждали, что сейчас произойдет что-то необыкновенное, так как лодка не погружается. Но вот по отсекам пронесся спокойный голос Тюренкова:

— Принятый сигнал не считать! Принятый сигнал не считать!

Люди облегченно вздохнули, нервное напряжение спало, отсеки отдраились, и каждый спросил, что случилось? Недоразумение выяснилось скоро. Оказалось, что вода попала в боевую рубку и замкнула контакт груши. По всем отсекам раздался сигнал «Срочное погружение». Заняв по тревоге свое место на боевом посту, Тюренков, прежде чем открыть воздухом кингстоны и клапаны вентиляции, взглянул наверх, где сразу же по сигналу должен спускаться вахтенный офицер, закрывая за собой люк. Но на мостике он не обнаружил никакого движения: люк оставался открытым, и на его комингсе покоились ноги спокойно сидящего вахтенного офицера, который из-за шума воды не слышал звонка в лодке. Быстро сообразив, в чем дело, и ясно представив себе последствия ложного сигнала, Тюренков, не раздумывая, дал сильное противодавление в пневматическую систему. Поэтому экипаж лодки не мог вручную открыть кингстоны и клапаны вентиляции. Отличное знание дела, большое самообладание и сообразительность позволили Тюренкову в течение каких-нибудь двух секунд предупредить огромную опасность, угрожающую всему кораблю. Он спас корабль.

Вот этот, всегда скромный, незаметный юноша сейчас тоже был взволнован. Его, как и других, глубоко трогали слова простой песни о доблести команды «Варяга». После короткой паузы матросы запели:

Раскинулось море широко…

В воображении живо предстала морская быль о русском матросе, о его безрадостной подневольной жизни. Из одного поколения моряков в другое переходят эти песни. Как историческое наследство бережно хранятся они в матросских тетрадях-песенниках, которые можно найти почти в каждом матросском рундучке рядом с заветными письмами и фотографиями любимых и родных. Матросы любят эти песни в своем собственном исполнении. Ни один хор не в состоянии, пожалуй, передать всей силы чувства и красоты этих песен так, как иной раз сами матросы поют их у себя на корабле.

Я спустился в лодку, чтобы продолжить работу над картами, а на палубе еще долго пели матросы. И песня лилась далеко по дремлющему рейду, теряясь в ложбинах высокого гранитного берега.

Прорыв в Петсамо

Холодные лучи сентябрьского солнца пробивались из-за горизонта и, скользя по низким темным облакам, окрашивали их в оранжевый и бурый цвета. Тени стали длиннее и гуще.

Я только что позвонил по телефону дежурному соединения подводных лодок и доложил, что мы готовы к выходу в море. В ответ последовало приказание не выходить, пока не вернется другая подводная лодка.

Ночью была получена радиограмма, в которой командир этой лодки сообщал об израсходовании боезапаса. Ему разрешили оставить позицию и возвратиться на базу. Сейчас, по данным наблюдательных постов, лодка находилась на подходе к базе.

Мы ждали лодку с большим нетерпением: командир должен был нам сообщить обстановку в том самом районе, куда мы пойдем на своем корабле.

Матросы в ватной одежде, в сапогах или валенках, обшитых кожей, сидели на скамейках вокруг железного ведра с песком для окурков и курили махорку. Друзья с других лодок вышли проводить наш экипаж. Некоторые матросы парами прогуливались по пирсу. Каждый из них, уходя в море, оставлял своему другу всякого рода поручения. Один просил отправить родным заказное письмо, другой — переслать матери деньги.

Ко мне подошел комиссар нашего подразделения. Уточнив, правильно ли усвоена боевая задача, он стал расспрашивать о людях, их настроениях. Я вскоре почувствовал, что ему хочется проверить, насколько хорошо командир корабля знает свой экипаж, помочь мне советом, если я в чем-нибудь ошибался. Он отлично знал экипаж лодки.

Разговор был прерван — из-за мыса показалась подводная лодка. И сразу же прибыло командование соединения, сопровождавшее начальника штаба флота.

Два орудийных выстрела один за другим раскатисто прогремели в гавани, стесненной высокими берегами. Эхо гулко прокатилось в горах. Два выстрела означали, что лодкой потоплено два транспорта противника. Каждая подводная лодка, возвращаясь с моря, орудийными выстрелами салютовала всему флоту о своих победах.

Еще в первые дни войны одна из наших больших лодок, под командованием капитана третьего ранга Уткина, потопила артиллерийским огнем немецкий транспорт, который после пяти прямых попаданий затонул. Возвращаясь в базу, Уткин решил возвестить о своем успехе орудийным выстрелом.

С тех пор это стало традицией подводников Северного флота.

Подводная лодка ошвартовалась. Командир лодки Егоров вышел на пирс и коротко доложил командованию о результатах похода. Приняв поздравления, он подошел ко мне, так как знал, что мы идем сейчас на ту же самую позицию.

— Дай закурить, — были его первые слова после того, как мы с ним крепко, по-приятельски обнялись и я искренне поздравил его с боевым успехом.

— Как там обстоят дела? — спросил я, протягивая ему папиросу.

Мы закурили. Глубоко затянувшись, Егоров начал рассказывать:

— Двое суток назад, мы получили радиограмму, что на подходе к Петсамо нашей авиацией обнаружены три транспорта в охранении сторожевых катеров и тральщиков. Встретить конвой у входа в бухту мы явно не успевали. Оставалось одно — любой ценой прорваться в Петсамо.

Мы прошли в бухту и обнаружили там все три транспорта. Выпустили две торпеды одну за другой. Нас заметили. Береговые батареи открыли огонь, за нами гонялись катера, — бомбили отчаянно. Но, как видишь, все обошлось… Тебе советую наш поход учесть и все как следует продумать, прежде чем туда заглядывать… Уклониться от преследования там очень трудно.

— Да, — согласился я, — это рискованное предприятие.

К нам подошел капитан второго ранга Виноградов. Мы встали с торпедной тележки и вытянулись по команде «смирно».

— Все ли вам ясно? — спросил меня командир соединения.

Я ответил, что все ясно, и попросил разрешения на выход. Он отозвал меня в сторону и сказал:

— Если думаете прорываться в Петсамо, не делайте этою сразу, а подождите дней пять, потом, может быть, это будет кстати. Дайте противнику успокоиться, он ослабит свою противолодочную оборону, тогда и можете рискнуть, если найдете нужным.

— Есть, ваши замечания будут учтены, — сказал я.

Пожав мне крепко руку, он добавил:

— До скорого…

— До скорого, — ответил я и, четко повернувшись, направился к сходням.

… Мы отходили от пирса. Солнце скрывалось за сопками. Черная тень, падающая от причала, удалялась все дальше и дальше, теряясь на общем фоне затемненного берега. Видимость из-за сплошной облачности была неважная, но достаточная для того, чтобы ориентироваться по затемненным створным огням, которые, казалось, были последними провожатыми и долго еще смотрели нам вслед, но скоро и они исчезли, точно растворившись во мраке ночи.

Погода свежела. На мостике стало холодно и сыро. Брызги то и дело обдавали голову, плечи. Качка с каждым часом усиливалась. Когда прошли последнюю линию дозора, я проинструктировал вахту и спустился вниз к штурманскому столу, на котором лежала навигационная карта с проложенными на ней курсами, уверенный в том, что все на своих местах и каждый матрос знает свои обязанности.

К тому времени я уже хорошо усвоил важную обязанность командира — он должен быть с людьми экипажа не только в море, но и при стоянке в базе, ему необходимо изучать их настроение и наблюдать за тем, как они относятся к делу, как выполняют свой воинский долг.

Если командир не знает своих людей, у него нет уверенности в том, что каждая отданная им команда и приказание будут быстро поняты и правильно выполнены.

Командиру должны быть известны все слабые и сильные стороны каждого офицера, старшины, матроса. Он знает, кого можно послать на палубу ночью во время сильного шторма, кому поручить закрепление листа, оторвавшегося в надстройке, кто сможет обрезать конец оборвавшейся антенны, которая тянется за кормой, угрожая намотаться на работающий винт и тем самым лишить корабль хода; он знает, если на вахте стоит новичок, способный растеряться при внезапной перемене обстановки, командиру отдыхать надо только «одним глазом».

… За вечерним чаем мы обменялись мнениями о походе только что вернувшейся лодки.

— Товарищ командир! Мы пойдем в Петсамо? — Как бы невзначай спросил меня Смычков.

— Не знаю, — ответил я. — А что? — и внимательно посмотрел на него, стараясь по выражению лица уловить, почему он задал такой вопрос. Мне не приходилось ни на один миг сомневаться в высоких боевых качествах Смычкова, но все же интересно, отчего вдруг у него возник этот вопрос.

— Я думаю — наш экипаж подготовлен к такому делу «не хуже других, — заявил Щекин. — Но никто не станет рисковать кораблем и людьми во имя спортивного интереса. Пойдем, если в этом возникнет необходимость.

— Алексей Семенович безусловно прав, — согласился я. — Нельзя так ставить вопрос — пойдем мы в Петсамо или не пойдем. Все будет зависеть от обстоятельств.

— Согласен, — примирительным тоном сказал Смычков и добавил: — А мне бы очень хотелось побывать там.

Это было сказано просто, искренне, чистосердечно.

Четверо суток пребывания на позиции не принесли никаких результатов. Беспрерывный поиск у берегов противника был бесплоден. Будто все кругом вымерло. Высокий, скалистый, почти отвесный, берег казался безжизненным. Только кое-где, словно прильнув к расщелинам, ютились маленькие деревянные постройки — сигнально-наблюдательные посты противника, — да темные жерла береговых орудий торчали над гранитными глыбами.

Наступила ночь. Через десять минут всплытие.

Каждый скручивает себе из газеты «козью ножку» и набирает в нее чуть ли не полпачки махорки, чтобы накуриться сразу за все время, проведенное под водой. Заядлые любители курева приучились утолять свою табачную жажду в подводном положении. Одни пытаются сосать махорку, другие по нескольку часов не вынимают изо рта пустой прокуренной трубки. И вот сейчас старшины и матросы уславливаются между собой, кому первому выходить на перекур. Только один Тюренков ни с кем не спорит и не занимает очереди.

Ночью на мостике не разрешается зажигать спичек, и раскуривают папиросы либо в центральном посту под люком, либо в боевой рубке, где обычно курит весь экипаж, за исключением вахтенного офицера, командира и помощника. Они курят на мостике «в рукав», нередко обжигая руки.

Раздается долгожданный сигнал: «По местам, стоять к всплытию». Как по боевой тревоге, все вмиг разбегаются. Вахтенный сигнальщик с биноклем, висящим на шее, стоит уже в боевой рубке, где свет погашен, чтобы глаза еще под водой смогли немного привыкнуть к темноте. Лебедев внимательно вслушивается в морские шумы. На поверхности штормит, и поэтому все подвижные предметы прочно привязываются.

Работают помпы — осушаются трюмы. Наконец инженер-механик докладывает о готовности к всплытию.

— Горизонт чист! — раздается из рубки громкий, уверенный голос Лебедева.

Боцман перекладывает рули на всплытие, исполняя команду «всплывать». Старшина трюмных машинистов быстро открывает воздушный клапан: раздается сильный гидравлический удар и громкое шипение воздуха, вытесняющего воду из средней цистерны. Лодку раскачивает с борта на борт. Отдраивается люк. Через образовавшуюся щель приподнятой крышки с глухим шумом вырывается наружу тяжелый спертый воздух, которым мы дышали много часов. Лодка всплыла, свежий воздух действует опьяняюще, кружит голову. На мостик вскакивает сигнальщик и, быстро осмотревшись, докладывает:

— Горизонт чист.

Несколько раз чихнув, машина развивает обороты. Лодка вздрагивает и устремляется вперед, борясь с атакующими ее волнами. Один за другим подымаются в рубку матросы и жадно затягиваются табачным дымом. Первую минуту все молчат, затем начинается разговор вполголоса, чтобы не мешать в центральном посту вахте слышать все команды вахтенного офицера.

Началась зарядка аккумуляторной батареи. Спускаясь вниз, уже изрядно вымокнув, я услышал работу приемника в радиорубке. Радист Лебедев быстро записывал знаки на входящем бланке.

«Что-то к нам идет», — подумал я. Через минуту Лебедев вручил мне радиограмму с приятным известием о том, что в районе «Л» в 16.00 был обнаружен конвой противника, идущий курсом зюйд в составе двух больших транспортов и шести сторожевых кораблей охранения. Мелькнула мысль: «Этот конвой должен быть наш».

Расчет движения по карте показал, что противник подойдет к Петсамо не раньше четырех часов утра. До этого времени мы успеем закончить зарядку и за два часа до вероятного подхода конвоя будем ждать его у входа в бухту. Правда, все расчеты требовали уточнения. Самолет-разведчик мог допустить ошибку при определении скорости движения конвоя. Да и противник мог специально маневрировать скоростью, чтобы дезориентировать нашу воздушную разведку.

Поэтому следовало иметь в виду второй, запасный вариант, на случай, если мы пропустим противника из-за каких-нибудь неучтенных обстоятельств. Второй вариант мог быть только один — прорыв в порт Петсамо — крупный незамерзающий порт противника, куда прибывают транспорты с войсками, техникой, боеприпасами и продовольствием. Через Петсамо снабжается фашистская группировка, действующая на финском участке фронта. Боеспособность гитлеровских войск во многом зависит от морских перевозок.

Сейчас значение Петсамо особенно возросло: гитлеровское командование поставило перед своими войсками на севере задачу разгромить Красную Армию, выйти к Кольскому заливу и овладеть нашим крупнейшим незамерзающим портом Мурманском.

На мурманском направлении днем и ночью идут жестокие бои. Наши удары по кораблям противника — удары по всей немецко-фашистской армии, ведущей наступление в Заполярье. В этом заключается помощь Северного флота нашей героической пехоте, защищающей каждую пядь родной земли.

Итак, решение принято. Офицеры поставлены в известность о двух возможных вариантах.

Зарядку аккумуляторной батареи закончили раньше намеченного срока. Оставалось окончательно продумать план действий, с учетом всевозможных неожиданностей, которые могут возникнуть при прорыве в Петсамо. Многое было продумано раньше — еще до выхода в море.

В час ночи мы подошли к точке погружения. Двигаться дальше в надводном положении было опасно: входили в зону действия наблюдательных постов противника.

Шли в подводном положении. Через полтора часа достигли входа в порт. Команда отдыхала, и только одна смена молча, сосредоточенно несла вахту. Рулевой-горизонтальщик не отрывал глаз от диферентометра и глубиномера. Прижавшись левым плечом к борту в боевой рубке, окутанный полумраком, в неподвижной позе застыл рулевой, он всего лишь две недели тому назад прибыл на лодку и за время похода успел освоить управление вертикальным рулем в подводном положении.

— Лево руль пятнадцать градусов! — раздалась команда вахтенного офицера в центральном посту.

— Есть лево руль пятнадцать градусов, — быстро повторил команду рулевой, вместе с этим резко переложил рукоятку контроллера в сторону и доложил: — лодка катится влево.

— Ложиться на курс вест! — послышалась команда офицера.

— Есть ложиться на курс вест! — снова громко доложил рулевой.

Лодка легла на курс вест.

— Так держать! — скомандовал вахтенный офицер.

— Есть так держать! — в последний раз повторил рулевой, и снова в лодке водворилась тишина, которая прерывалась лишь слабым убаюкивающим свистом воды, обтекающей борт, однотонным гудением гирокомпаса да временами ревущим шумом электрических приводов рулей.

Попытка обнаружить противника при входе в Петсамо оказалась безуспешной. По всей вероятности корабли врага шли с большей скоростью и прошли в порт намного раньше.

В девять часов утра, выслушав доклад штурмана относительно нашего места, я отдал приказание ложиться на курс, ведущий в порт Петсамо.

Стало ясно, — противник уже в порту, и его дальнейшее ожидание здесь бессмысленно. Не теряя времени, нужно было приступать к осуществлению второго варианта решения боевой задачи: прорваться в порт и атаковать противника там, не дан ему возможности разгрузиться.

День был солнечный, но ветреный.

Белые барашки, бегущие от берега, маскировали бурун, который образует перископ на поверхности моря. Это обстоятельство позволяло нам всплывать под перископ, не подвергаясь особому риску быть обнаруженными с берега.

По кораблю объявлен ранний завтрак. Разговоров не слышно. Все думают о предстоящем бое, о том, что ждет нас в ближайшие часы и минуты.

— Пришли в точку! — доложил штурман.

Лодка легла на курс зюйд, который вел серединой узкого прохода в бухту — логово врага.

Решаю пройти по отсекам, побеседовать с матросами и старшинами. У молодого торпедиста Матяжа я спросил, не растеряется ли он, если будет трудная обстановка?

Матяж ответил просто и ясно:

— Зачем теряться, товарищ командир, от этого совсем плохо бывает. Теряться нельзя.

Ясный взгляд его немного раскосых глаз подтверждал: он говорил то, что думал в эту минуту.

В другом отсеке старшина группы электриков Мартынов, не стесняясь, прямо, без обиняков, спросил меня:

— Мы в Петсамо идем по приказанию, товарищ командир?

— Нет, а что?

— Да я так просто… — немного замялся Мартынов.

— Вы боитесь? — по-товарищески спросил я, стараясь вызвать на откровенность.

— Как вам сказать? Немножко страшновато, — уже улыбаясь, ответил он.

— Чего же страшного, ведь вы идете не один, а с нами вместе.

— Это верно, товарищ командир. Вместе-то не так страшно. Главное, застать бы кого-нибудь там… Чтобы игра свеч стоила, — закончил Мартынов уже совсем другим, повеселевшим голосом.

Секретарь комсомольской организации Лебедев, выражая общее мнение, на мой вопрос: «Ну, как настроение?» — ответил: «Экипаж наш комсомольский, и не к лицу нам бояться трудностей, а настроение? — настроение в порядке, только бы вот врага найти и уничтожить».

Эти короткие беседы убедили меня в том, что люди, не задумываясь, пойдут на любые жертвы, поборов в себе мелкие человеческие слабости. Пойдут потому, что они глубоко любят свою Родину и ненавидят врага.

Нелегко командиру принимать решение, когда приходится идти на большой риск. Ведь малейшая оплошность с его стороны может привести к катастрофе.

— Через десять минут входим в фиорд, — отложив измеритель в сторону, доложил помощник командира.

Я подошел к столу, на котором лежала развернутая карта, и задумался над тем, что нас ждет впереди. Хотелось лишь одного — во что бы то ни стало прорваться к цели и уничтожить врага.

— Входим, — сказал я вслух и взглянул на часы. — Товарищ Щекин, следите за счислением, через полчаса всплывем под перископ. Если нам никто не помешает — осмотримся, определимся. Посты противника не должны обнаружить нас. Мы будем уже в глубине фиорда.

Время тянулось мучительно долго. Все лишние механизмы для уменьшения шумов приказано выключить. Остановили даже систему регенерации воздуха. За бортом едва улавливался слабый свистящий звук гребного винта.

Разговоров не слышно. Все люди на своих местах: одни стоят, облокотясь на свой агрегат, другие, вглядываясь в трюм, сидят над раскрытым люком палубного настила, третьи, присев на корточки, задумчиво теребят в руках ветошь. Лица у всех напряженно сосредоточены.

Сознание возрастающей опасности, навстречу которой мы идем, заставило меня еще раз проанализировать свое решение, оценить все шансы за и против.

«Все ли достаточно надеются на себя?» — подумал я и внимательно посмотрел на тех, кто находился поблизости. Что-то прекрасное было в каждом липе. Открытый взгляд выражал все богатство большой души простого советского человека. Общая цель и высокое сознание воинского долга как-то по-особенному сплотили людей.

Как ни странно, но мне показалось, что только сейчас я узнал этих людей такими, как они есть. И они мне стали совсем понятными, еще более близкими и родными. Война только началась, а вместе с ней и началась настоящая проверка людей. Я и сам не мог уверенно сказать: годен ли я для войны, смогу ли выдержать ее суровые испытания. Сумею ли подавить в себе присущие всем людям слабости и оправдать свое назначение? То, что ожидало нас, было серьезным экзаменом для меня и всего нашего экипажа…

Дальнейшее выжидание становилось уже невыносимым. Каждому хотелось чем-то заняться, отвлечься хотя бы на короткое время, сократить слишком медленное его течение. Захотелось подняться в рубку и осмотреться в перископ раньше того времени, которое необходимо выдержать, чтобы не выдать себя. Здесь нужна выдержка. Годами воспитывается это качество командира-подводника. Все его действия в бою подчинены здравому смыслу и расчету. Пылкий темперамент — хорошее качество для военного человека, но в подводном флоте более чем где бы то ни было нужно держать темперамент под контролем рассудка.

Мы медленно входили в фиорд.

Подошло время всплытия под перископ. Исполняя команду, боцман быстро вращал штурвалы и перекладывал рули на всплытие. Стрелка глубиномера поддалась и медленно поползла к цифре, отмечающей перископную глубину.

Я уже находился в рубке и терпеливо ожидал момента, когда можно будет поднять перископ. Следя за диферентом и глубиной, нажал, наконец, электрическую кнопку, и перископ с шумом пошел вверх. Пока шли в узкости под водой, мы больше всего опасались, как бы какое-нибудь малоизвестное течение не отнесло нас к берегу. Поэтому, оглядевшись, я быстро оценил место лодки относительно берегов и дал штурману несколько отсчетов с азимута на выступающие впереди мысы фиорда.

Обзор был короткий, но и этого времени хватило на то, чтобы запечатлеть в памяти картину внешнего мира. Справа и слева возвышались отвесные обрывистые, двухсотметровой высоты, скалистые берега. Ощущение было такое, будто мы находимся в каком-то глубоком колодце, окруженном почти отвесными стенами. Поэтому и фиорд казался более узким, чем он был в действительности. Впереди выступал темный мыс, резко выделяющийся на ярко освещенной солнцем поверхности залива. За этим мысом находилась гавань, сейчас она была нашей заветной целью. В тот самый момент, когда я намеревался опустить перископ, в поле зрения пролетела чайка, ее неожиданное появление заставило меня вздрогнуть.

Погрузились на глубину. На карте уже было нанесено наше место. Помощник командира, работая со штурманом, не ошибся в расчетах — место лодки на карте почти совпадало со счислением. Теперь более уверенно, но попрежнему осторожно, крадучись, мы продолжали свой путь вперед.

— Если мы не обнаружили себя и нам не помешают, то через полчаса будем в гавани, — сказал Щекин.

По расчету мы уже подходили к мысу, от которого следовало сделать поворот, ибо прямо по носу в пятистах-шестистах метрах находился берег.

Снова всплыли под перископ. И во-время. Из-за мыса открывалась гавань. Командую приготовиться к атаке и с замиранием сердца рассматриваю порт, все более и более развертывающийся перед глазами. Кажется, на рейде пусто: ни одного корабля не видно. Меня охватывает чувство досады: неужели и здесь опоздали, неужели никого нет? Стараюсь убедить себя, что это не так, но по мере того как рейд и гавань открываются и еще ничего не видно, — эта мысль укрепляется в сознании.

Передо мной лежит весь южный берег гавани; пустой причал, немного в стороне от него, на возвышенности, знакомая по рассказам разведчиков, гостиница, окрашенная в белый цвет — здесь живут немецкие офицеры. Вращая перископ в сторону гавани, напряженно, до режущей боли в глазах рассматриваю береговую черту, прощупываю взглядом каждый камень, каждую складку местности. И вдруг кровь приливает к голове: у западного причала обнаруживаю два транспорта, тесно прижавшихся друг к другу штевнями. Один из них товаро-пассажирский — с белой палубной надстройкой, другой — грузовой. Первый водоизмещением десять-одиннадцать тысяч тонн, второй — тысяч семь-восемь. Разгрузочные стрелы на них приподняты, а на гафелях развеваются флаги со свастикой в белом круглом поле. Охватывает чувство неудержимой радости. Не сумев сдержаться, я кричу: «Транспорты!».

Команды одна за другой быстро понеслись по отсекам лодки, еще быстрее идут доклады об исполнении. Дана команда на руль — лодка медленно покатилась вправо.

Тесная гавань позволяет стрельбу торпедами только на медленной циркуляции. Решаю сразу — топить оба транспорта. Осторожность уже не занимает, о скрытности не думаю, так как времени до залпа слишком мало.

Мы прорвались к цели, обманув бдительность врага. Нам удалось пройти под носом у противника незамеченными, и теперь все возможности в наших руках. Крест прицеливания окуляра перископа медленно наползает на нос переднего транспорта…

— Пли! — командую я.

Прицельная линия коснулась носа второго транспорта. Через несколько секунд снова подал команду — «Пли». Сильный толчок в корпус лодки — своеобразный сигнал — торпеды вышли из аппаратов. На поверхности воды появились голубые полосы — следы идущих торпед. Вот они пересекли поле зрения перископа и, быстро вытягиваясь, как по линейке, устремились в сторону противника.

Лодка идет носом вверх и быстро всплывает. Нужно, не теряя ни секунды, погрузиться на глубину, чтобы не подставить свой борт под обстрел береговых батарей, которые находятся внутри самой гавани; малые расстояния позволяют им стрелять прямой наводкой.

— Право на борт, средний ход. Погружаться!

В центральном посту началось движение. Инженер-механик не отрывает глаз от контрольных приборов, постукивая по трубке глубомера пальцем, четко отдает приказания по отсекам. Он, кажется, ничего не замечает вокруг себя, не слышит ничего, что не имеет отношения к его ответственной работе. Время от времени жестами правой руки он делает своеобразные знаки «команды»; их может понимать только Тюренков, привыкший к немому языку. Тюренков следит за каждым движением своего командира. Одной рукой он виртуозно управляет реостатами помп, другой быстро находит, открывает пли закрывает нужный клапан среди десятков других похожих клапанов. В эти минуты и он уходит в себя. Не замечая и не чувствуя окружающего, занят только одним — водяными системами, — они, подобно кровеносной системе живого организма, внутри и снаружи опоясывают весь корпус корабля.

Тюренков уверенно направляет быстрые потоки воды по нужным каналам в этом сложном лабиринте трюмной водяной системы. Растеряйся и открой он тут же рядом расположенный, такой же по виду клапан — и все дело будет испорчено. Он внешне спокоен, не суетлив, но быстр в движениях. Закончив одну манипуляцию и доложив об этом стоящему рядом с ним инженер-механику, он переходит к другой, третьей.

— Лодка погружается! — тяжела дыша, докладывает боцман Хвалов, стоящий на горизонтальных рулях.

— Загнали, наконец, — облегченно проговорил Смычков, когда уже поддиферентованная лодка послушно пошла на глубину. После того как была остановлена центробежная помпа, в центральном посту снова стало тихо.

Два глухих мощных взрыва за кормой, один за другим, отчетливо доносятся до нашего слуха. И почти сразу же словно кто-то обсыпал весь корпус лодки охотничьей картечью — это взрывная волна вызвала легкое сотрясение корпуса.

— Наши торпеды, — громко докладывает мичман Иванов из первого отсека.

— Взрывы торпед! — возбужденно кричат из других отсеков.

Да, это взрывы наших торпед, мы их ждали с секунды на секунду.

Увеличив ход до среднего, мы легли на обратный курс. Конечно, было бы лучше увеличить ход до полного, но на это нельзя решиться.

Неизвестно, что ждет нас впереди, а пока требуется строгая экономия электроэнергии.

Первые пять минут после взрыва торпед никто в лодке не говорит. Однако понемногу напряжение спало, послышались разговоры, кое-кто высказал мнение, что за свой непрошенный «визит» мы, видимо, отделаемся очень легко, что наш удар был внезапен для противника и он до сих пор не может прийти в себя.

Действительно, мы шли уже восемь минут, а погони еще не было слышно. Невероятно, но факт! По пути сюда я ожидал всего, что угодно, но никак не допускал мысли, что нам удастся безнаказанно уйти. Случай, конечно, из ряда вон выходящий.

Послышались шутки. Матросы, глядя друг на друга, смущенно улыбались, как бы признавая за собой вину в том, что слишком переоценили ожидаемую опасность. Словно каждый говорил себе: «Черт оказался не таким уж страшным, каким мы сами размалевали его в своем воображении». Те, кто до залпа держали себя молодцевато, теперь несколько кичились этим, другие, кто не сумел тогда скрыть своего волнения, сейчас старались скромно отмалчиваться. Как бы то ни было, настроение экипажа заметно поднялось. Нервам был дан отдых.

Мне показалось, что стало немного шумно, но я умышленно не вмешивался. Все возрастающая уверенность людей придавала им новые силы, которые могли понадобиться, быть может, в самое ближайшее время. Я лично не разделял общего настроения. Мне было хорошо известно, что противник в Петсамо достаточно опытный. Ему уже приходилось иметь дело с советскими подводными лодками, и молчит он неспроста. У него есть силы для преследования нашей лодки, вопрос только в том, через сколько времени он сможет появиться над нами, и где мы будем в этот момент.

Меня не оставляли сомнения, но я не высказывал их, не желая, тем самым, в какой-нибудь степени помешать короткому отдыху экипажа. Не зная детально обстановки, люди все больше верили в счастливый исход дела, а это уже отдых, отдых, который сейчас был так необходим.

— Где мы находимся? — спросил я у своего помощника, который, нагнувшись над столом, с исключительной педантичностью, почти каждую минуту, отмечал точками наше место на карте.

— Как раз на середине фиорда, — сказал Щекин и наколол ножкой измерителя наше предполагаемое место.

Я взглянул на карту: да, мы находились на середине фиорда, перед самой узкой его частью.

Время шло. Противник не давал о себе знать, и многие уже забыли об опасности. Обмен впечатлениями о пережитых событиях был основной темой разговора. Голоса становились все громче и возбужденнее. Мало-помалу в разговор начали втягиваться и офицеры.

В центральном посту около боцмана сидел Смычков и мечтал об обеде.

— Поросенка бы сейчас с гречневым фаршем… Ух, и разделали бы мы его… Как ты думаешь, Леша? — смеясь, обратился он к Щекину; тот, облокотясь на штурманский стол, стоял в невозмутимо спокойной позе и, казалось, не слышал своего приятеля. Но после непродолжительной паузы отозвался.

— На это я тебе потом отвечу…

— Когда же? — спросил Смычков, немного удивившись неопределенному заявлению товарища, но Щекин промолчал. Тогда Смычков глубоко вздохнул и протянул руку за широкие трубы магистрали. Через минуту он уже с аппетитом доедал шпроты, повидимому, на всякий случай оставленные им еще от завтрака. Мичман Иванов в это время вовсю орудовал на камбузе. Из отсека уже потянуло тонким запахом свежих щей. У всех появился аппетит Смычков больше всех волновался в ожидании обеда. Кажется, он даже не замечал недостатка кислорода.

Внешне Смычков кажется легкомысленным. На самом деле он не такой. Его натура не выносит безделья и неподвижности. Когда он не занят чем-либо, он любит разговаривать, и темой его разговора обычно бывает какая-нибудь только что прочитанная книга. Он не стесняется высказывать свое собственное, иногда очень оригинальное суждение. Усиленными заботами об обеде он заполнял несколько свободных минут — и только. Все, что от него требовалось, — он сделал: в его заведывании полный порядок, все идет так, как должно быть. Почему же ему не подумать вслух об обеде? Такая мысль не может прийти в голову командиру или помощнику командира. Они поглощены своими обязанностями. Ошибка в их расчетах непременно должна сказаться на судьбе всего корабля, а думая об этом, нельзя не помнить об обстановке, из которой и вытекает какое-то определенное решение в борьбе «за» и «против».

Зубков, например, тоже понемногу готовит свои отсек к обеду, хотя приказания на этот счет еще не было. Правда, его приготовления ограничились лишь тем, что можно допустить в отсеке, не нарушая боевой готовности. Он даже завел пружину патефона, на диске которого уже лежит пластинка с записью арии Мефистофеля в исполнении Шаляпина.

Хотя оживление не спадало, но в лодке дышать становилось все труднее и труднее. Недостаток кислорода ощущался с каждой минутой острее.

Отдано приказание: лишних движений избегать. Всякая физическая работа, даже хождение, увеличивает расход кислорода. А чтобы не вызвать шума и не обнаружить себя, мы воздерживаемся запускать систему регенерации.

Любое движение вызывает сильную одышку. Боцман Хвалов, широко расставив ноги, тяжело дыша, с большим трудом медленно раскручивает стальные литые колеса штурвалов ручного привода горизонтальных рулей. В нормальных условиях, при ежедневной проверке механизмов, Хвалов способен крутить те же штурвальные колеса так быстро, что колесо развивает скорость не менее ста оборотов в минуту. Сейчас от обильного пота ворот его свитера вымок, влажные волосы в беспорядке слиплись на лбу. Не имея возможности освободить руки, занятые на штурвалах, он поминутно сдувает с кончика носа крупные капли пота.

— Тяжело, товарищ Хвалов? — спрашиваю я.

Хвалов не ожидал вопроса. Он круто поворачивает голову в мою сторону. Лицо его мгновенно расплывается в широкой добродушной улыбке, и голосом, хриплым от сухости в горле, он отвечает:

— Немножко устал, но это ничего, только бы выйти отсюда скорее, товарищ командир.

Этот вопрос занимает, конечно, не только одного Хвалова. Каждый думает о том же. То и дело кто-нибудь украдкой поглядит на судовые часы, нетерпеливо отсчитывая время, которое, кажется, идет слишком медленно.

— Осталось две минуты до подъема перископа, — доложил штурман.

— Наконец-то. Сейчас всплывем и осмотримся. Если наверху все благополучно, то, пожалуй, действительно можно будет надеяться на благополучный исход дела, — сказал я и поднялся в рубку.

Разговоры сразу прекратились, стало тихо, и только была слышна мерная вибрация надстройки, обтекаемой водой.

Не успел я дать команду, как почувствовал, что лодка пошла с диферентом на корму! Я повернулся лицом к глубомеру и диферентометру. Сначала мне показалось, что боцман прозевал, но диферент продолжал увеличиваться, а подводная лодка — всплывать.

— Вы что, спите, боцман? Я же не давал вам приказания всплывать. Отводите диферент. Черт вас побери! — крикнул я, не сдержавшись, когда диферент уже вырос до 10° и продолжал неуклонно увеличиваться. Лодка вот-вот могла проскочить перископную глубину и вынырнуть. Стрелка глубомера быстро склонялась влево, не собираясь останавливаться.

— Что вы делаете? — крикнул я в центральный пост, но там уже началось движение, необычное для нормального всплытия. Смычков торопливо отдавал приказания.

— Лодка не слушает рулей, — через несколько секунд громко и взволнованно доложил Хвалов.

«Вот и началось», — подумал я, еще не отдавая отчета в том, что случилось. В первую секунду я, кажется, растерялся, так как не мог сразу понять причину столь странного поведения лодки. К счастью, замешательство продолжалось только один момент. Острое сознание ответственности за корабль и людей быстро заставило меня овладеть собой. Самым правильным в этой неожиданно сложившейся ситуации было решение — дать самый полный ход назад и разобраться в обстановке. Так и сделали.

До выхода из фиорда еще далеко, а препятствие впереди может задержать нас, противник обнаружит лодку и забросает глубинными бомбами.

Не зная точно места, где находится наш корабль, противник имеет мало шансов уничтожить его глубинными бомбами. Но мы сейчас были в худшем положении: враг знал наше местонахождение. Дело в том, что продувая систерну и снова ее заполняя, мы были вынуждены каждый раз выпускать наружу воздух. Воздушный пузырь под давлением с шумом вырывался из-под открытого клапана вентиляции и, разрывая поверхность воды, образовывал огромную пенистую шапку площадью в несколько квадратных метров, это давало противнику прекрасный ориентир для бомбометания.

Наше положение осложняется: впереди препятствие, характер которого установить пока еще трудно. Наверху уже слышны разрывы ныряющих снарядов береговых батарей, сзади приближаются катера-охотники: шумы их винтов становятся все яснее.

Полный ход назад вернул лодку в нормальное положение, она снова стала управляема. Но уже появились корабли противолодочной обороны противника. Каждая минута промедления становилась смертельно опасной. Даем самый полный ход вперед в надежде прорвать препятствие и вырваться из фиорда. Через несколько секунд лодка снова перестает слушать управление, но на этот раз она стремительно идет на глубину, быстро увеличивая диферент на нос.

Становится ясно: препятствие, выросшее впереди — противолодочная сеть.

Положение более чем серьезно. Впереди сеть, может быть, с подрывными патронами, сзади — замкнутый контур берега гавани противника. Всплывать нельзя — явишься жертвой сосредоточенного артиллерийского огня.

Резкое изменение обстановки, сознание смертельной опасности требовало немедленных и решительных действий. Фашистские подводные лодки, попадая в подобное положение, всплывали с белым флагом. У советского офицера не может быть такого выхода: если все возможности спасти экипаж исчерпаны, он предпочитает смерть позору.

Предпринимаем еще несколько попыток прорваться через полотнище сети, но тщетно. При последней попытке лодка запуталась горизонтальными рулями в ячейке сети. Ни сильный передний ход, ни самый полный назад, ни раскачивание кормовой части по глубине и по горизонту, ни продувания кормовой группы систерн, — ничто не может вырвать лодку из цепких объятий сети. Диференты на нос и на корму доходят до предела. Трудно стоять на палубе, не ухватившись крепко за какой-нибудь предмет. Мы уподобились рыбе, застрявшей жабрами в искусно расставленной рыбацкой сети.

«Недоставало еще, чтобы нас вместе с сетью вытащили наверх», — с горечью думаю я.

В таком состоянии мы находимся более часа.

До наступления темноты еще далеко. Сжатый воздух и электроэнергия иссякают так быстро, что их хватит часа на полтора. Где-то рядом рвутся бомбы, причем взрывы совпадают с моментом, когда мы стравливаем наружу воздух из средней систерны. Отдельные взрывы совсем близки от борта, но мы во-время смещаемся в сторону от места, где всплывает пузырь, и лодка уклоняется от прямых попаданий. Сторожевые суда противника подошли к сети и стоят без хода, слышна только работа моторов на холостом ходу. Создается впечатление, что и бомбить-то как следует они нас не собираются. Стоят и ждут…

— Ждут, когда мы всплывем, но плохо они знают советских подводников, — говорю я помощнику.

Мы могли всплыть, но только для того, чтобы сделать последнюю, отчаянную попытку прорваться над сетью или, не колеблясь, принять смерть, дорого заплатив за свои жизни. Но этот момент еще не наступил.

Снова отдаю приказ дать самый полный назад. Все свое внимание сосредотачиваю на контрольных приборах управления. Почти одновременно слышу доклад старшины группы электриков Мартынова, того самого Мартынова, с которым я беседовал по душам накануне прорыва в гавань. В его голосе не слышно ни одной нотки страха или подавленности, голос бодрый, молодцеватый.

Лодка сильно задрожала, и винт за кормой загудел от быстрого вращения. Сначала очень медленно, потом все быстрее и быстрее растет диферент на нос. Пузырек диферентометра подходит все ближе к границе шкалы прибора. Наконец он скрылся за металлической обоймой. Трудно судить о величине диферента — прибор уже ничего не показывает, но каждый из нас, затаив дыхание, чувствует, как диферент продолжает расти. По палубе покатились какие-то тяжелые предметы, это показывает, что диферент слишком велик…

Инженер-механик Смычков хватает меня за руку и с тревогой напоминает, что диферент увеличивать больше нельзя — может разлиться электролит аккумуляторов, и тогда все кончено… Батарея замкнется… Пожар, взрыв…

Напоминание излишне. Я отлично помню об этом и сам, но надеюсь, что прежде, чем все это произойдет, мы сумеем вырваться из цепких объятий сети.

Диферент все увеличивается. Нервы напряжены до предела. Командиры аккумуляторных отсеков Зубков и Облицов, низко склонившись над открытыми лючками аккумуляторных ям, застыли, направив электрические фонарики на крышки контрольных элементов. Наблюдающему со стороны показалось бы, что они вот-вот крикнут то, что всех приведет в ужас. У меня такое ощущение, будто я тоже не выдержу и прикажу остановить ход. Холодный пот выступил на лбу. Не видя стоящего рядом боцмана, я слышу его хриплое дыхание. Сзади меня тоже кто-то тяжело дышит. Сильная сухость во рту вызывает какое-то неприятное колючее ощущение в горле. Вдруг легкий рывок — и быстрое изменение диферента. Пузырек диферентометра снова показался из-за «железки» и побежал к нулевому делению шкалы, стрелка глубомера вздрогнула, пошла влево…