ЗВЕЗДА ПОБЕДЫ

Повесть

1

Главный инженер Фомичев долго не зажигал настольной лампы. Все бумаги уже были убраны в ящик, и только один листок белел на зеленом сукне стола.

В окно был виден весь как будто притихший завод — массивные корпуса трех металлургических цехов, большой куб обогатительной фабрики с наклонной бетонированной галереей рудоподачи и четкие на фоне вечернего зеленоватого неба, тонкие сплетения открытых рудных эстакад. Дым, выползавший из четырех высоких труб, длинными гривами тянулся вдоль горизонта, сливаясь с полоской дальнего леса. Резкий сернистый запах проникал сквозь открытое окно.

Включив настольную лампу и придвинув листок с цифрами выплавки меди, Фомичев еще раз внимательно вчитался в них. «Плохо, очень плохо, — думал главный инженер, — и ближайшее будущее не сулит скорых перемен. Да, мы выполнили основной план, но с дополнительными обязательствами не справились».

Фомичев был рад возможности побыть наедине: надо привести в ясность все мысли, понять, как это случилось, какие ошибки были допущены.

Лицо Фомичева, едва тронутое несколькими морщинами возле губ и на лбу, было спокойно. Только напряженный блеск серых глаз да чуть сведенные к переносью черные брови выдавали напряженную работу мысли. «Когда это началось?» Не с того ли дня, когда он три месяца тому назад из отражательного цеха перешел в этот кабинет, заняв место главного инженера? «Не с того ли, действительно, дня?» — снова подумал Фомичев. «Возможно, возможно…» Ведь только в этом кабинете он по-настоящему понял, сколько новых качеств должен приобрести человек, пришедший сюда из цеха, чтобы уметь управлять всем большим заводским хозяйством.

Заводский план не был постоянной величиной, он был намечен по восходящей кривой. Они успешно выполняли этот возрастающий план и свои обязательства. Все привыкли, что ежемесячно в Москву посылалась телеграмма: сверх плана выдано столько-то тонн меди. Эта цифра передавалась по радио, ее печатали в газетах.

Но еще два месяца назад Фомичев начал испытывать тревогу за будущее. Тогда он ни о чем не мог ясно сказать, но ему казалось, что он не все делает, что-то упускает. А тут еще и этот последний трудный месяц, когда заболел директор и все заботы о заводе легли на него одного.

Теперь, первый раз в текущем году, они должны сообщить в Москву: обязательство не выполнили.

На дачу к больному директору он так и не поехал.

Но надо позвонить Немчинову, нельзя больше откладывать разговор с директором.

Фомичев подошел к столу, опять сел в кресло, протянул руку к телефону и некоторое время, задумавшись, держал ее на аппарате. Черные брови его были нахмурены, складка раздумья, лежала на широком лбу. Потом он решительно снял трубку и вызвал директора.

— Георгий Георгиевич, должен вам сообщить кое-что неприятное.

— Слушаю.

— Мы выполнили только план. Обязательство провалили.

— Это мне уже известно. А что вы намерены предпринять? — спросил Немчинов.

Фомичев ответил неопределенно:

— Будем покрывать долг в ближайшее время.

— Это все, что вы можете сказать? — в голосе Немчинова зазвучало раздражение. — Покрывать? Штурмовать, что-ли, будем? Не поможет, Владимир Иванович. Так мы с вами совсем провалимся. Да и времена штурмов у нас давно прошли. Нужна точная программа действий. Надо в технологии порядок наводить. Под гору пошли.

— Вы меня не так поняли, Георгий Георгиевич.

— Тогда выражайтесь точнее. Приехать сейчас можете? Или заняты?

— Хотел пройти в ночные смены… Очень уж они плохо стали работать. Да и поздно ехать, — Фомичев посмотрел на часы: было действительно поздно. — Приеду утром.

— Непременно приезжайте. Готовлю приказ по заводу. Посмотрим его вместе.

— Буду, Георгий Георгиевич, непременно. Спокойной ночи.

Положив трубку, испытывая странное состояние человека, у которого сотни неотложных дел и не знающего, какому отдать предпочтение, Фомичев неподвижно сидел, откинувшись в кресле и вытянув ноги.

Какой душный вечер. Фомичев ослабил галстук и расстегнул верхнюю пуговицу рубашки.

Послышалась далекая музыка. Фомичев удивленно прислушался. Духовой оркестр играл вальс. Ах, суббота, и в парке сегодня танцы.

Фомичев встал, взял шляпу, но, прежде чем выйти, закурил трубку и постоял, раздумывая. Да, он чертовски устал.

«На завод — и домой, спать!» — приказал он себе.

В большом доме заводоуправления было темно. Только на втором этаже, в комнатах центральной химической лаборатории, горел свет. Фомичев замедлил шаги. Кто в такой поздний час да еще в субботний вечер может сидеть в лаборатории? И как они там работают после назначения начальником лаборатории Жильцовой? Собирался, собирался, но так и не вызвал он к себе Жильцову…

Главный инженер открыл дверь и вошел в комнату. Вдоль стен стояли сияющие чистотой вытяжные шкафы. Заведующая центральной химической лабораторией инженер Марина Николаевна Жильцова, низко наклонив голову, так что прядь темных волос касалась стола, что-то быстро писала. Лицо ее было видно в профиль — прямой лоб, нос с небольшой горбинкой; темные, вьющиеся на висках волосы, прихваченные заколкой, открывали маленькое розовое ухо.

Увлеченная работой, она не слышала, как вошел Фомичев.

С Жильцовой Фомичев встречался редко, и всегда ему казалось, что эта красивая женщина с вызывающим недоброжелательством смотрит на него. Несомненно, Марина Николаевна имеет на это основание: три месяца назад, только вступив в должность главного инженера, он отстранил Жильцову от обязанности заводского диспетчера за ночную аварию при выпуске шлака в отражательном цехе. Через несколько дней стали известны подробности ночного происшествия, и Фомичев увидел, что наказание было чрезмерно строгим: ее вина невелика. Однако своего решения главный инженер не отменил. В конце концов, рассудил он, по специальности она химик, а в центральной лаборатории как раз очень нуждались в инженере-химике.

Фомичев уже хотел осторожно выйти из комнаты, но сквозняковый ветерок шевельнул бумаги на столе. Жильцова подняла голову и удивленно усталыми глазами посмотрела на главного инженера.

— Вы ко мне?

— Проходил мимо, увидел свет. Засиделись вы, однако.

— Вы только поэтому и зашли? — недоверчиво спросила Марина Николаевна, придерживая локтем бумаги на столе, вглядываясь в его чуть бледноватое, полнеющее и спокойное лицо. — Да вот, работаю, как видите. Наши потери меди считаю. Готовлю для вас цифры за пятнадцать дней. Предварительные вы уже видели?

— Разумеется.

— Что же вы думаете о них?

— Странный вопрос…

— Нет, не странный, — перебила она его, сердясь на себя, что как-будто растерялась перед главным инженером, — а напрасный… Ну, закройте же дверь! — прикрикнула она, ловя на столе, подхваченные ветром бумаги.

Фомичев закрыл дверь и подошел к столу Марины Николаевны.

— Понимаете ли вы, что у нас произошло? — спросила она. — Мы стали работать хуже, чем три месяца назад. Давали обещания, шумели на весь свет, на соревнование другие заводы вызывали. А теперь еле-еле план выполнили.

— Уж вы-то, работник центральной лаборатории, — все анализы в ваших руках — должны знать все не хуже меня. Как можете вы говорить, что мы стали работать хуже? Ведь руды мы проплавили больше, чем в прошлые месяцы. Мы получаем медь не из воздуха, а из той руды, которую нам дают горняки, — наставительно закончил он.

— А это идея, — насмешливо подхватила Марина Николаевна. — Надо бы получать медь из воздуха… Вы заметили, как у нас растут потери меди в шлаках? Посмотрите хотя бы работу ночных смен. Почему у них особенно большие потери? Вам это известно?

— Это не новость, — сдержанно сказал Фомичев, он уже начинал сердиться.

— Тогда я не понимаю вашего спокойствия. Вас это не трогает? Даже в вашем бывшем отражательном цехе выросли потери. Завод работает хуже, а вы… — она недоуменно развела руками.

— Марина Николаевна, дорогая, — совсем тихо произнес главный инженер, — вы сегодня чем-то очень раздражены.

Глаза ее сузились, легкая морщинка прорезалась над переносьем. Жильцова умела сердиться: уж Фомичев-то знал это! Мгновение она молча и недружелюбно смотрела на него.

— Вы напрасно со мной так разговариваете, — она вспылила и встала.

— Прошу простить меня… — Фомичев боялся, что и его вот-вот прорвет; черные, словно нарисованные углем, широкие брови приподнялись. — Но я не понимаю вас.

— Смотрите вашу работу! — иронически сказала Марина Николаевна. — Вот как выросли потери меди за эти месяцы. И особенно в ночных сменах. — Она протянула главному инженеру мелко исписанные листочки. — Видите? Все это вам, конечно, известно. Так у нас и дальше будет?

Все в главном инженере раздражало Жильцову. Впервые дала она волю своим чувствам. Ведь какой он вошел к ней — непогрешимо-самоуверенный, как будто ничто не омрачает его жизни, тщательно выбритый, в свежей рубашке, выутюженном и хорошо сшитом костюме. Как он самоуверен! Она отвернулась. Чего она так раздражилась? Что это на нее нашло? Какое ей в сущности дело до его внешнего вида, до его настроения?

Фомичев молча перебирал листки.

— Цифры убедительные. — Скулы у Фомичева двинулись. — Одно вы забыли. В этом полугодии выплавка меди увеличилась, и не за счет более богатых руд. Мы теперь больше проплавляем руды. Разве это само пришло. Это сделали люди. А вы этого не хотите замечать. Смотрите на все только с точки зрения центральной лаборатории.

Марина Николаевна ждала других слов. Резко повернувшись, она подошла к вешалке и взяла пальто.

— Мне на завод, — сказала она. — Иду в ночные смены.

— Ночные смены? Мы попутчики. А эти цифры я у вас возьму. — Фомичев сложил листочки и спрятал их в боковой карман. — В понедельник верну.

Они вместе вышли из лаборатории.

По улице Фомичев и Жильцова шли не рядом, а так, как могут итти случайные попутчики, — на расстоянии шага друг от друга, молча. Главный инженер начинал раскаиваться, что затеял совместное ночное посещение цехов.

На большом заводском дворе, в тех местах, где асфальтовые дороги пересекались железнодорожными путями, горели редкие фонари. Светились окна обогатительной фабрики, трепетное пламя вспыхивало временами в конверторном цехе, выхватывая из темноты балки и колонны и бросая далекий красноватый отсвет. Весь остальной двор тонул в темноте. Запах серы здесь был очень сильным.

Марина Николаевна свернула к обогатительной фабрике. Фомичев молча, словно они заранее условились о маршруте, последовал за ней. Перед самой фабрикой, на железнодорожных путях, проход загораживал только что привезенный ворох досок. Он хотел помочь спутнице перебраться через этот завал, но она отдернула руку, не принимая от него даже ничтожной услуги.

«Значит, помнит обиду», — подумал Фомичев.

В полутемном высоком помещении обогатительной фабрики всюду слышалось журчание воды, тяжелые всхлипы, булькание и нестихающий глухой грохот дробилок. Пахло сыростью, едва уловимым ароматом смолы. Из четырех секций одна не работала. Дежурный, попавшийся им у входа, маленький, толстенький инженер Гринев, с блестящими черными волосами, похожий в своем светлосером халате на врача, держа руки в карманах, обстоятельно и спокойно рассказывал, что четвертая секция остановилась часа три тому назад: поломалась шестерня насоса, запасной на фабрике не оказалось. Главный склад закрыт, и он, Гринев, никого из механиков цеха и завода не может найти.

Фомичев молча слушал Гринева. Он с трудом сдержал себя, не оборвал его. Уж очень спокойно вел себя этот чистенький инженер. А он все говорил и говорил, обращаясь то к Фомичеву, то к Марине Николаевне, словно искал и у нее поддержки, приводя мелкие и нудные подробности, как он пытался достать шестерню.

— Ладно, — оборвал его не очень вежливо Фомичев. — Пойдемте к телефону. Простого дела не можете сами решить.

Фомичев позволил диспетчеру завода, потом — начальнику обогатительной фабрики. Его не было дома — уехал на воскресную рыбалку. После долгих звонков удалось разыскать главного механика завода. Фомичев срывающимся голосом приказал ему немедленно явиться, «хоть замки склада взломать, но достать шестерню и пустить секцию».

В маленькой комнате дежурного их было только трое: Фомичев, Жильцова и Гринев. Марина Николаевна сидела за столом, просматривая записи в журнале, делая выписки. Она ни разу не подняла головы, пока Фомичев бушевал у телефона.

Принесли последний анализ медного концентрата. Главный инженер посмотрел цифры: сниженное содержание меди, повышенная влажность.

Взяла листок и Марина Николаевна. Губы ее чуть дрогнули, она хотела что-то сказать, но, взглянув на лицо Фомичева с гневно сжатыми губами и остро блестящими глазами, раздумала. «Не надо вмешиваться, все нужное скажет он сам», — подумала она.

— В чем дело? — резко спросил Фомичев Гринева, взмахивая листком.

Гринев продолжал держаться так, как будто не мог понять, отчего так волнуется главный инженер. «Ну, прямо врач! — неприязненно подумал Фомичев. — И опять ручки в карманах».

— Видите ли, Владимир Иванович, — рассудительно произнес Гринев, словно только теперь поняв, почему волнуется главный инженер, и снисходительно решив его успокоить, — металлурги нам покоя не дают. Требуют: давай любой концентрат, дашь бы плавить можно. Тут уж не до качества. Вы сами понимаете.

— Чорт знает что! — крикнул Фомичев и осекся, вспомнив о Марине Николаевне; ему стало неприятно за сорвавшееся грубое слово. — Завтра разберусь, кто виноват, — проворчал он, — а сейчас прекратите это безобразие. Вы медь в отвалы гоните, а металлургов заставляете воду выпаривать.

— Хорошо. Но завтра они зашумят.

— Я должен повторить приказ?

Теперь Гринев совсем вынул руки из карманов и скучающе осмотрел их.

Только на улице Марина Николаевна опять заговорила:

— Ночью на фабрике процесс часто нарушается.

— А разве днем этого не бывает?

— Однако ночью не только на обогатительной фабрике, но и во всех цехах потери растут. Это не случайно.

Он промолчал.

На колошниковой площадке ватержакетного цеха Жильцова и Фомичев пробыли час.

Тоненько позванивали электровозы, железобетонная площадка содрогалась, когда по ней проходили тяжелые, груженные рудой, коксом и флюсами составы вагонеток. Рабочие надевали респираторы и подходили к печам. Очередная порция материалов засыпалась в печь; из нее вырывались клубы сернистого газа. Марина Николаевна, не отнимавшая носового платка от лица, старалась держаться подальше от печей, но это мало помогало: слезы туманили ей глаза, она с трудом удерживалась от кашля.

Старший сменный мастер Иван Анисимович Кубарев стоял возле главного инженера, вытирая платком мокрый, в крупных морщинах лоб. Лицо у него было угрюмое, говорил он низким голосом, часто прокашливаясь:

— Замучились, Владимир Иванович! Беда ночью. Что я могу поделать? Печи остановить? Днем работали шесть электровозов, а у меня четыре. Так почти каждую ночь. Не соблюдаем шихтовку, Владимир Иванович. Вот отчего растут наши потери меди. Транспортниками надо заняться. До каких пор так работать будут? Перед людьми стыдно. Обязательство выполнять перестали.

Фомичев смотрел на усталое, угрюмое лицо мастера и думал: больно, тяжело Кубареву. Ведь он хороший мастер, старый рабочий, парторг цеха, а вот ничем сейчас он не выделяется в соревновании среди других.

— Надо, Владимир Иванович, транспортников наших подтянуть, — продолжал Кубарев. — Заставьте их точно графики соблюдать. Немчинов-то скоро выйдет?

— На той неделе.

— Тоже ему не радость: завод пошатнулся. Понимаю, — сочувственно добавил он, — вам одному за всем не углядеть…

Он жалел Фомичева.

— Как у меня от газа голова разболелись! — пожаловалась вдруг Марина Николаевна искоса посмотрев на Фомичева; может быть, она заметила, что старый мастер жалеет главного инженера?

— Я иду дальше! — с вызовом сказал Фомичев Марине Николаевне. — Хотите составить мне компанию? Или вы домой?

Они побывали в остальных металлургических цехах — конверторном, отражательном. С полчаса Фомичев посидел в диспетчерской, выслушал подробный доклад дежурного о ходе работы, о прибытии составов с рудой.

Из заводских ворот Фомичев и Жильцова вышли, когда небо на востоке уже посветлело и звезды там одна за другой угасали.

— Как все запущено! — вырвалось у Марины Николаевны, — ее расстроило это ночное посещение завода. — Я даже не представляла, что у нас так плохо в ночных сменах. Как же нам обязательства выполнять? Едва с планом справились!

Она говорила сочувственно.

Фомичев остановился раскурить трубку и посмотрел на Марину Николаевну. Она стояла перед ним, зябко держа руки в карманах пальто, о чем-то задумавшись. Лицо ее в неверном, растекающемся свете наступающего утра казалось бледным, утомленным.

— Послушайте теперь меня, — как можно мягче сказал Фомичев. — Мы стали хуже работать? Я это знаю. Но сейчас надо думать, как все поправить. Думать всем. Вы же забросали меня упреками — тут плохо, тут развалено, тут запущено. Но не сказали, каково же участие лаборатории в заводских делах? Или вы только накапливаете материал о скверной работе?

— Вы даже сегодня не очень поверили моим цифрам, — упрекнула Жильцова. — Главный инженер должен больше интересоваться работой лаборатории. Мы ведь занимаемся только контрольными анализами. И вас это устраивало. За три месяца главный инженер не нашел времени заглянуть в лабораторию.

— Принимаю упрек.

«Устала она, бедная! — подумал Фомичев. — И продрогла…»

— Где вы живете? Кажется рядом с Немчиновыми?

— Вы хотите меня проводить? — удивилась Марина Николаевна.

Они тихо двинулись по улице, засаженной тополями и низенькими кустиками акаций, мимо двухэтажных деревянных домов с балкончиками. В окнах уютно белели занавески. Небо все голубело и голубело. Прямо на гребне горы выступали четкие силуэты сосен. Внизу проступали бордовые гранитные складки, словно струи остывшего шлака.

Сначала они шли в ногу, но у Фомичева шаг был более широкий, и он все время сбивался. Тогда он осторожно взял под локоть Марину Николаевну. Она как будто и не заметила этого, продолжая держать обе руки в карманах.

Возле четырехэтажной школы-десятилетки Фомичев и Жильцова свернули на улицу новых каменных домов. Балкончики, как ласточкины гнезда, лепились на зданиях. Молодые тополи выбросили пахучие листочки. Под ногами похрустывал гравий. Два крайних дома, выложенных до четвертого этажа, еще стояли в лесах.

Справа виднелся Дворец культуры — высокие колонны, полукруглый подъезд, и на фронтоне выразительная скульптурная композиция: рабочий, колхозник и воин. На круглых матовых фонарях, у подъезда горел отсвет утренней зари.

«Растет наш поселок, хорошеет», — подумал Фомичев, словно все это он увидел впервые.

На душе у него посветлело. Обычные заботы на время оставили его. Да, в таком поселке можно жить, чорт возьми! А он ничего кругом не видит! Все последние три месяца с утра и до глубокой ночи просиживает на заводе, нигде не бывает, ни во Дворце культуры, ни в парке. Когда в последний раз он был в кино, на концерте? Нескладно как-то получается: другие хоть охотой занимаются, а он даже в воскресенье, как привязанный, на заводе. Собирался вчера поехать на дачу к Немчинову, поговорить о делах, отдохнуть, — и в последнюю минуту отказался. Раньше, работая в цехе, он вечерами обязательно ходил гулять, поднимался на гору до каменных Трех Братьев и не спеша возвращался назад. А теперь и этого не делает. Скучают без него каменные Братья, и горят над ними звезды, на которые он так любил смотреть, стоя на горе.

Мысли его опять вернулись к заводу.

— Да, мы в трудном положении, — медленно произнес он, словно беседуя с собой. — Обязательство провалили. Ох, как я все запустил за этот месяц! — Вырвалось у него.

Как будто близкому человеку хотел поведать он, как трудно ему сейчас. Марина Николаевна удивленно посмотрела на него. Сейчас это был совсем другой человек, не тот, всегда казавшийся ей необыкновенно самоуверенным и высокомерным. Вот он стоит, распахнув пальто, высокий, с черными бровями, тридцатипятилетний мужчина, задумавшись, опять раскуривает трубку. Видно, что ему очень тяжело сегодня.

— Марина Николаевна, если я вас попрошу… Напишите свои предложения о сокращении потерь. Вы ведь хорошо знаете недостатки в цехах.

— Вы можете приказать, — сказала она сухо, словно все еще не верила в того, другого Фомичева, какого разглядела сейчас.

— Считайте это не столько приказом, сколько просьбой.

— Я это сделаю, — быстро произнесла она, устыдившись своего вызывающего тона. — Я даже думала… Может быть, нашей лаборатории установить особый контроль за ватержакетным цехом? Ведь там большие потери меди.

— Вот-вот… Подумайте обо всем, что может сделать лаборатория.

Они подошли к двухэтажному дому, где жила Марина Николаевна, и остановились у высокого крыльца. Дом этот стоял в переулке последним, за ним начинался пологий подъем в гору, где среди зелени кустов и травы проступала каменистая почва и серыми холмиками вставали валуны. Тропинка, виляя, бежала к подъему. Вот бы подняться по ней к вершине горы!..

Жильцова протянула руку. Фомичев взял ее, и она показалась ему удивительно нежной и теплой: должно быть, успела отогреться в кармане.

— К понедельнику-вторнику успеете сделать?

Она посмотрела ему в лицо:

— Постараюсь.

— А чем вы сегодня заняты? — опросил Фомичев.

Марина Николаевна улыбнулась.

— О нет, сегодня я на завод не пойду.

— Что вы! — искренно удивился Фомичев. — Я и не думал. Просто… я хотел сказать… Я поеду на дачу к вашим соседям Немчиновым. Хотите поехать вместе?

Она помолчала, словно не могла решиться.

— Заезжайте.

2

Мысль о совместной поездке на дачу к Немчинову пришла Фомичеву в ту минуту, когда, прощаясь с Мариной Николаевной, он смотрел на ее усталое лицо, вспоминая о ней все, что ему известно. По отзывам многих Марина Николаевна хороший работник. В сорок первом году эвакуировалась на этот завод из Ростова-на-Дону; отец — профессор ботаники — несколькими месяцами раньше выехал с матерью и ребенком Марины Николаевны в Алма-Ата. Муж Марины Николаевны погиб под Харьковом в сорок втором году. Однажды Марина Николаевна выезжала в Алма-Ата за дочерью, но через некоторое время опять отвезла ребенка к родителям. Это немногое Фомичев знал со слов начальника конверторного цеха инженера Гребнева — брата погибшего мужа Марины Николаевны.

Как нехорошо тогда вышло с перемещением Марины Николаевны. Знали друг друга около полутора лет, здоровались, обменивались двумя-тремя шутливыми фразами при встречах, по телефону в часы ее дежурства в диспетчерской. Она всегда доброжелательно смотрела на него. О ней он думал больше, чем о других женщинах, которых знал: всегда оживленная, веселая. Война нанесла ей раны, но вот сумела она устоять перед всеми испытаниями, не сломилась.

Ему вдруг захотелось сделать попытку примириться с ней, восстановить прежние добрые отношения. Фомичева обрадовало, что она не отказалась от поездки.

Утром Фомичев долго просматривал таблицы, которые накануне забрал у Марины Николаевны. Потом пошел по цехам. Немчинову он сообщил по телефону, что задержится на заводе и сможет приехать только во второй половине дня. Потом позвонил Марине Николаевне и сказал, что обстоятельства вынуждают его нарушить данное слово. Он должен побывать в цехах и затрудняется назвать точный час, когда освободится.

— Ну, и все-таки мне вас ждать? — спросила она.

— О, разумеется! Только я не знаю, когда заеду.

— Я весь день дома.

Часа в три Фомичев подъехал на машине к знакомому дому.

Марина Николаевна тотчас вышла в легком светлом пальто, оживленная, радостная.

Дорога широкой петлей охватывала нестерпимо сверкавшее озеро. Сильно парило. Заводский народ проводил воскресный день возле воды. На желтом, с зелеными пятнами тростника прибрежье всюду виднелись бронзовые тела людей, белели легкие палатки, дымили в кустах костры; по водной глади скользили лодки. Откуда-то доносились звуки духового оркестра. Покоем веяло от этой картины людского отдыха.

Марина Николаевна смотрела в сторону озера и синей дымки лесов на горизонте, улыбаясь каким-то своим затаенным мыслям.

Дорога вошла в тишину и безлюдье леса. Солнечные пятна бежали навстречу машине, опьяняюще пахло настоем трав, разогретой солнцем листвой, смолой. В низинах мелькали желтые и лиловые луговинки цветущих баранчиков и медуниц.

Постепенно дорога пошла в гору. Все кругом резко изменилось. Лиственный лес остался внизу, здесь стоял золотистый густой сосняк. Только отдельные березы, словно спасаясь бегством от высоких сосен, выскочили к дороге и здесь остановились, разметав зеленые кудри. На хвое лежали розовые солнечные круги. Замшелые валуны отбрасывали резкие тени.

Марина Николаевна подняла руки, ветер забрался в рукава ее пальто, и она вздрогнула от приятной прохлады.

— Хорошо-то как! — Марина Николаевна положила руки на колени.

Фомичев посмотрел на Жильцову. Как сияют ее глаза! Хорошо, когда у человека вот так легко и спокойно на сердце. Он не мог победить своего угнетенного настроения.

— Завидую вам, — произнес он, всматриваясь в дорогу.

Марина Николаевна вопросительно посмотрела на него.

— Вы можете наслаждаться природой. Счастливая женщина.

— И вы могли наслаждаться природой. И быть счастливым. Все было в ваших руках.

— Точнее.

— Не оправдали вы пока своего назначения. И не будет вам теперь долго покоя, — нараспев, задумчиво произнесла она и, уже поддразнивая, добавила: — Вот еще и от Немчинова сегодня достанется, не стоило вам с собой свидетеля брать.

— Не пугайте.

— Достанется, достанется… — Ей нравилось дразнить его. Она сидела так, что ветер раздувал ее темные шелковистые волосы, все в мелких колечках, открывая маленькие уши.

«Славная, славная, — думал Фомичев. — Вероятно была счастлива с мужем. Такие долго не решаются на второе замужество».

— Какие на вашем Урале хорошие места, — сказала она, показывая рукой в сторону обрыва, где в самой глубине паровоз тащил длинный состав с рудой, а среди густой зелени виднелись шахтные копры. — Мне о нем говорили — суровый, угрюмый… А здесь зимой солнца больше, чем в Ростове, да и лето такое чудное.

Он слушал ее рассказы о жизни на Урале, о детстве, и ему становилось легче, словно сердце его отогревалось.

— А вы — хорошая рассказчица. С вами не скучно, — пошутил он.

— А вы — хороший слушатель: терпеливый.

Оба взглянули друг на друга и весело, как дети, рассмеялись.

Внезапно лес справа от дороги потемнел, пахнуло прохладой. Несколько крупных капель разбилось о ветровое стекло. Оглянувшись, Фомичев увидел настигавшую их дождевую тучу. Она шла, словно цепляясь за вершины сосен. Дождь мутной пеленой закрывал дали. Тень от тучи уже ложилась и на левую половину леса, но впереди все еще сверкало солнце.

— Попали! — с беспокойством произнес Фомичев, посмотрев на безмятежное лицо Марины Николаевны.

Он прибавил газу, увеличивая скорость, надеясь уйти от дождя. Ему не хотелось останавливать машину, возиться с подъемом защитного верха.

— Вы что же, и приговор успели мне вынести? — спросил он, усмехаясь. — Окончательный, не подлежащий обжалованию. Рановато, торопитесь. Все наладим, наведем порядок.

— Это всего только попытка утешить себя, — сказала Марина Николаевна с явным вызовом.

— Нет, твердая убежденность.

Он произнес это так уверенно, что она удивленно и с каким-то новым еще не ясным ей чувством посмотрела на него.

— Вы мне не верите? — настойчиво спросил он.

— Зачем об этом говорить, — она уклонилась от ответа. Ей не хотелось сейчас обижать его. Ведь они на прогулке.

Из-под колес машины вырвались клубы пыли, покатили по дороге, все увеличиваясь, все ускоряя бег. Затрепетали березы, вытягивая ветви. Дождь нагнал сидевших в машине и косо хлестнул в плечи. Марина Николаевна засмеялась.

Фомичев свернул машину с дороги под зеленый навес большой березы и заглушил мотор. Стремительный дождь гулко зашумел по всему лесу, едва они спрятались под лиственным шатром.

— Ах, какой дождь! — с восхищением крикнула Марина Николаевна, повернувшись к Фомичеву, словно приглашая полюбоваться. — Вот сила!

А он летел разбойно-веселый, раскачивая ветви, срывая листья, дробясь на миллионы брызг, затянув в одну минуту все кругом водяной пылью, скрыв даже лес через дорогу. Потемнело, словно настали вечерние сумерки. На дороге зашумел мутный поток, вода кипела, пузырясь и разливаясь все шире.

Под защитой березы Фомичев и Жильцова были в относительной безопасности, только редкие капли падали на них с ветвей. Оба молчали.

Но вот ливень ослабел, стало светлеть. Искрясь и сверкая, срывались с ветвей крупные дождевые капли. Теперь уже только реденькие нити дождя тянулись к земле. Туча промчалась дальше.

— Смотрите! — воскликнула Марина Николаевна. — Ландыши! Как много!

Она выпрыгнула из машины и побежала к кустам.

— Ноги промочите! — крикнул ей вслед Фомичев.

Но она в ответ только озорно засмеялась.

Фомичев сидел в машине, покуривая трубку, и невольно следил за тем, как между потемневших стволов сосен и яркой омытой зелени кустов мелькает фигура женщины.

— Владимир Иванович! Смотрите! — звонко крикнула издали Марина Николаевна, поднимая руку и показывая цветы.

В посветлевшем лесу, пронизанном солнечными лучами, защебетали птицы. Пестрая пичуга порхнула на крыло машины.

Фомичев наслаждался покоем и тишиной, которую не могли нарушить даже птичьи голоса. Вот так же ему было хорошо в студенческие годы. В этот самый лес, взвалив за спину рюкзаки, приходили они в свое первое заводское лето.

Когда же это было? Фомичев, улыбаясь, начал считать. На практику он приехал со второго курса, до войны уже четыре года работал в цехе; пять лет, если считать и год службы в Австрии, продолжалась для него война. Потом два года мирной работы…

Давно… Пятнадцать лет назад. Тогда ему было около двадцати, а теперь уже перевалило за тридцать.

Как быстро прошли эти годы. Да, пятнадцать лет назад и определился его путь, когда впервые миновал он проходную будку и испытал юношеский восторг перед заводом, поразившим его своими размерами, сложностью всех взаимосвязанных цехов.

Десятки километров железнодорожных путей, километры кабельных подземных каналов, огромная сложная сеть водного и канализационного хозяйств. Длинные составы поднимались на эстакады, разгружались, уходили. Состав за составом… Из шестидесяти четырех вагонов руды на заводе получали один вагон металла…. За сутки одной только руды принимали около шестисот вагонов. К этому надо прибавить сотни вагонов кокса, флюсов, самых различных материалов.

Шесть тысяч людей за сутки проходили через заводские ворота. Они стояли у печей и моторов, у железнодорожных стрелок, у генераторов, дробилок, у аналитических весов и контрольно-измерительных приборов… Обогатители, ватержакетчики, транспортники, электрики, слесари, химики, ремонтники… Десятки профессий…

Пятнадцать лет — это уже значительная часть жизни. Ведь он тогда и не думал, что когда-нибудь будет стоять во главе этого завода. После войны Фомичев с радостью вернулся в свой отражательный цех. Как хорошо его там встретили мастер Петрович, выросший за эти годы из мальчонки в мужчину Толя Коробкин и другие, кого он застал. И выдвижение его на должность главного инженера было совершенной неожиданностью. Умер внезапно главный инженер на заводе, на посту, от разрыва сердца… Директор предложил Фомичеву временно занять место главного инженера до приезда нового. Потом пришел приказ министра, которым Фомичев утверждался в новой должности.

Оправдал ли он оказанное ему доверие? Припоминая подробности работы завода за последний месяц, Фомичев думал о своих ошибках.

Марина Николаевна, раскрасневшаяся, в мокрых туфлях, шла к машине с цветами в руках. И мысли Фомичева опять вернулись к ней. Вот он, Фомичев, отлично понимает роль и значение химической лаборатории на заводе. И Марину Николаевну он поставил на это место, чтобы укрепить лабораторию. Но за последний месяц не нашел времени поговорить с Жильцовой. Удовлетворялся обычными суточными и сменными сводками о работе, о всех качественных показателях, не вникая в глубину дела. Позор!

«Позор!» — повторял он мысленно, вглядываясь в оживленное лицо Марины Николаевны, ощущая свежий запах ландышей, словно струившийся от ее одежды, от ее волос, от всей ее фигуры.

Марина Николаевна торжествующе подняла букет.

— Сколько цветов! Хороши?

— Да, очень, — пробормотал Фомичев и, повинуясь какой-то внутренней потребности установить полную ясность во всех отношениях с этой женщиной, он спросил: — Я вас тогда очень обидел… перемещением?

Глаза ее потемнели, лицо стало холодным и враждебным.

— А вы как думаете? Если бы еще доказали, что я, как работник, не на месте… А так…

— Марина Николаевна, я поздно спохватился, но, прошу вас, забудьте эту обиду. Нам ведь работать вместе. Поймите, что и без той аварии, я вас все равно бы направил в лабораторию. Ведь я вас на самостоятельную работу выдвинул.

— Зачем теперь об этом говорить. Все это давно было… Поедемте.

Фомичев завел машину, и они поехали по направлению к даче директора.

3

Маленькая хорошенькая девочка с двумя тугозаплетенными светлыми косичками бежала навстречу по влажной после дождя дорожке и звонко кричала:

— Тетя Марина! Тетя Марина!

Марина Николаевна подхватила девочку на руки и расцеловала в обе щеки. Лицо ее озарилось удивительно нежной улыбкой, словно упавшим светом.

Директор завода Георгий Георгиевич Немчинов, с сединой на висках, с пожелтевшим после болезни печени лицом, встретил их на террасе.

Он не удивился появлению Марины Николаевны. Она была частым гостем в семье Немчиновых. Обняв за талию Фомичева, директор повел его к себе в комнату. Марина Николаевна осталась с хозяйкой дома.

В кабинете Немчинов усадил Фомичева в плетеное кресло, сам сел напротив и, смотря ему в лицо темными, как у птицы, выпукловатыми глазами, добродушно упрекнул:

— Наконец-то собрались приехать. Думал, что вы и сегодня обманете. Что вы там без меня натворили?

— Даже рассказывать не хочется. Выполнили только план. В этом месяце будет еще труднее. Словом — без вас не справился, провалился. Себя и завод опозорил.

Лицо Немчинова стало строгим.

— Спокойнее говорить можете? Сразу — не справился! Видимо, с нервами у вас не все в порядке. Что вас подвело? Были аварии?

— Нет, Георгий Георгиевич, — вздохнул Фомичев, — обошлось. Просто — не вытянули.

— Когда мы принимали обязательства дать медь сверх плана, оно вызывало у вас сомнение?

— Никогда, — поспешно сказал Фомичев.

— Вот вам и ответ на вопрос: почему сорвались. Надо было сомневаться, Владимир Иванович, а не просто надеяться. Какие участки вы считаете самыми опасными?

— Ухудшили работу только обогатители. Это понятно, они проводили большой ремонт. Один ватержакет совсем «закозлился», почти не принимает руду.

— А вы говорите, что аварий нет… «Козел» — это уже авария и серьезная.

Открытое окно выходило в сад. Возле дома стояла цветущая черемуха, вся белая, словно облако, опустившееся на землю. Острый запах ее наполнял комнату.

Немчинов встал, подошел к окну и сдул с подоконника белые лепестки.

— Хорошая в этом году весна — ранняя, теплая. Вы многое потеряли, что с утра не приехали.

— Дела, Георгий Георгиевич, не пустили.

— Я это вижу. Закружили они вас. Хотите я скажу, о чем вы сейчас думаете?

— Скажите, — Фомичев с любопытством смотрел на Немчинова.

— Вы сейчас решаете для себя вопрос, годитесь ли вы на должность главного инженера. Угадал?

Фомичев молчал.

— Вы эту мысль выкиньте из головы. — Немчинов подошел к Фомичеву и положил ему руку на плечо. — Да, выкиньте, это вам будет очень мешать в работе. Очень, знаю по себе. — Он снял руку с плеча Фомичева и прошелся по комнате.

На Урале Немчинов был сравнительно новым человеком. Он приехал сюда в дни войны, сопровождая эвакуированный с юга эшелон заводского оборудования.

Георгий Георгиевич был из тех людей, которых партия еще в двадцатые годы выдвинула с производства на руководящую работу. Он вдруг стал директором завода, на котором долго работал токарем-лекальщиком. С тех пор прошло много лет. Немчинов успел сменить несколько заводов, окончить Промышленную академию. Одно время работал управляющим крупным трестом, но скоро вернулся к производству.

В его служебном кабинете висела большая фотография группы хозяйственников во главе с Серго Орджоникидзе. Сверху рукой покойного наркома была сделана дарственная надпись. Групповой портрет этот относился к тридцатому году, когда Немчинов работал в Донбассе, и он очень дорожил им. В свободные минуты Георгий Георгиевич любил рассказать о своих встречах с Серго Орджоникидзе.

Немчинов все ходил по комнате.

Фомичев подумал, что ехал он сюда с тревожным чувством, а теперь все прошло. Георгий Георгиевич спокоен, значит верит, что они поправят дела. Это и понятно: у него огромный опыт директорской работы, очевидно бывали такие положения. Ведь ни слова упрека, выговора. Большая выдержка.

Немчинов остановился и спросил:

— С рудой все в порядке?

— На горняков не могу жаловаться. План они выдерживают. Правда, богатыми рудами они нас не баловали.

— И не надо баловать. У нас и так потери велики. Если говорить начистоту, то меня тревожит план будущего месяца. Задания-то нам повышаются.

С террасы донеслись оживленные голоса, потом звонкий ребячий смех. Что-то громко крикнула Марина Николаевна, и тотчас раздался топот ног. Фомичев прислушался, вздохнул и спросил:

— В чем же наши просчеты, Георгий Георгиевич?

— А вот я вам сейчас объясню. — И Немчинов быстрее зашагал по комнате. — Надеялись без особых усилий выполнить план и собственные обязательства. Все сначала шло хорошо, напряжения уж очень особого не было. Думали, что, мол, полегонечку, как вниз по реке, без весел — с рулем, доплывем до конца года. Требовательность снизили, не учли, что план-то наш все растет. Вот и просчитались. Ну, признавайтесь: трудно было вам, товарищ бывший подполковник? — ободряюще спросил Немчинов. — Масштаб вашей работы изменился. Вы ведь теперь вроде как в генералы произведены. На дивизию перешли. Это вам не цехом управлять, а заводом руководить.

— Я все же думаю: в чем лично я-то виноват?

— Растерялись, Владимир Иванович, растерялись. Так или не так? На горняков надеялись, что они богатую руду подбросят. Соревнование в первые месяцы помогло нам с обязательствами справиться. Кое-какие резервы для роста у нас были. А теперь нужно другое… — Он присел возле Фомичева и, дотрагиваясь до его колена рукой, сказал: — Вот что, Владимир Иванович, с завтрашнего дня освобождайтесь от всех организационных дел, я и один с ними управлюсь; садитесь-ка за свое прямое дело: за технологию, за поиски самых выгодных режимов работы, за полное использование всех наших мощностей, — начинайте настоящую борьбу с потерями. Условились?

— Не торопитесь, Георгий Георгиевич, выходить. Врачи же не пускают вас!

— Врачи… Я себя лучше знаю. Словом, с завтрашнего дня я на заводе. Да, полумерами нам дела не поправить. Имейте это в виду. Честно говоря, уж и соскучился я по заводу, по поселку. Как с домами на проспекте? Хороши получаются? Сдадут к июлю?

Немчинов опять поднялся и стал ходить по кабинету. Видимо, на ходу ему было легче думать.

— Вот с чего мы завтра начнем, — сказал он и взял со стола лист бумаги. — Надо покончить нам с этим двойным планом. Только себя путаем и людей в заблуждение вводим. Колхозники перед товарищем Сталиным принимают обязательства по повышению урожайности. Они это свое обязательство и считают планом. А ведь у них зависимость от всяких природных случайностей еще большая. А у нас с вами завод-то какой! Какая техника! Нам нельзя бояться случайностей. У нас должен быть точный расчет. С завтрашнего дня планом будет наше обязательство. Так и в министерство сообщим. Вот я и пишу об этом в приказе. — Он протянул приказ Фомичеву. — Вся страна сейчас на большом подъеме. Все заботятся о перевыполнении планов. Вот какой теперь размах соревнования. Какое же мы имеем право отставать от всех? Никто нам этого не позволит.

— Да, нам будет проверка, чего стоят наши слова, — согласился Фомичев.

Немчинов внимательно посмотрел на главного инженера. Ему не понравились эти слова.

— Я так воспитал себя, — заметил он, — что план для меня — это закон. Я не сомневаюсь в нем, всегда ищу все возможности выполнить его. Нас всех партия так воспитывала. Вот почему мы и в войну со всеми заданиями справлялись. Посмотришь на план: «Ну, кажется, Георгий Георгиевич, придется вам в отставку подавать». А пройдешь по цехам, поговоришь с людьми, подумаешь, — смотришь, нашел неиспользованные источники. Вот где наши производственные мощности, Владимир Иванович. Сила людей! Сталин говорил, что план — это живые люди. Образно и точно. — Немчинов задумался. — Полумерами ничего не сделаешь… Кстати, Владимир Иванович, не вернуть ли нам Марину Николаевну на старое место? Надо нам укреплять диспетчерский аппарат.

— Не подумайте, Георгий Георгиевич, что я…

— Я ничего не думаю, я спрашиваю.

— Она мне очень нужна в центральной лаборатории.

— Ну и отлично. А теперь пойдемте пить чай.

Марину Николаевну они застали на террасе в кругу детей; их было четверо; самому старшему лет четырнадцать. Марина Николаевна сидела за столом и рисовала. Меньшая девочка, лет шести, устроилась у нее на коленях и смотрела, как тетя Марина рисует.

Почему-то эта картина напомнила Фомичеву, что и у Марины Николаевны есть дочь.

— Тетя Марина, а слона умеете рисовать? — спрашивала девочка.

— Слона? Трудновато, Наташенька. Но попробую. Похож?

— Ой, как вы хорошо рисуете!.. А где хвостик?

— Вот и хвостик.

Девочка захлопала в ладоши, а Марина Николаевна оглянулась на вошедших мужчин и, не удерживаясь, рассмеялась.

— Уже взяты в плен? — спросил Немчинов. — Они меня каждый день спрашивали, когда тетя Марина приедет.

Ксения Дмитриевна, жена директора, внесла самовар, и шумное семейство кинулось занимать свои места за столом. Только маленькая Наташа не хотела расставаться с тетей Мариной, осталась возле нее и за чаем, то держала ее за руку, поглядывая на нее влюбленными глазами, то с трогательной заботой принималась угощать ее.

Светлая и мягкая улыбка не сходила с лица Марины Николаевны весь этот вечер. Казалось, что она была счастлива не меньше девочки.

После чая все пошли к озеру. Наташа семенила рядом с Мариной Николаевной, крепко вцепившись в ее руку. Женщины шли впереди, и Фомичев слышал, как Марина Николаевна жаловалась:

— Напрасно я отвезла Галку. Скучаю о ней так, словно целую вечность не видела.

Гости уезжали, когда уже начало смеркаться. Марина Николаевна и Владимир Иванович, простившись с Немчиновыми, спустились с террасы, и пошли по длинной и прямой аллее к калитке. Провожая глазами гостей, Ксения Дмитриевна задумчиво сказала:

— Не знала я, что они дружат. И Марина Николаевна ничего не говорила… Хоть бы намекнула раз…

— Дружат? — усмехнулся Немчинов. — Хороша дружба! Ведь это Владимир Иванович снял ее из диспетчеров. Ты знаешь, почему она у нас перестала бывать? Обиделась: не встал я на ее защиту…

В машине Марина Николаевна сидела молчаливая и тихая. Фомичев подумал, что она, вероятно, устала.

— Вы не раскаиваетесь в поездке? — спросил он.

— О, нет… Я хорошо провела день… Я так рада, что повидала Наташу. Хорошая девчушка. Это та, которая спрашивала, а где же у слона хвостик.

— А я рад, что мы ближе узнали друг друга. Я очень рассчитываю на помощь центральной лаборатории.

— На мою помощь особенно не рассчитывайте. Ведь я скоро уеду.

Он быстро и удивленно взглянул на нее.

— Пора домой. Война давно кончилась, многие вернулись на старые места. Я и раньше уехала бы, если бы не эта история, — она сделала ударение на слове эта, и Фомичеву стало не по себе. — Вы могли, чего доброго, подумать, что я капризничаю. Вы ведь теперь не будете возражать против моего отъезда?

— Когда вы хотите уехать? — спросил Фомичев и подумал: «Нехорошо, если она уедет с обидой к заводу». В голосе его что-то дрогнуло. Или это ей только показалось?

— Очень скоро.

— А если я попрошу вас задержаться хотя бы на две недели? Проведите контрольные работы по потерям в металлургических цехах. Ну, помогите нам?

Она засмеялась.

— Да я раньше и не соберусь. Конечно, проведу.

4

Утреннее диспетчерское совещание в понедельник — «оперативку» — проводил Георгий Георгиевич. В кабинете перед ним стоял репродуктор и микрофон. В этот час все начальники цехов и отделов заводоуправления обязаны находиться на своих местах.

Немчинов включил микрофон. «Оперативка», как обычно, началась с доклада главного диспетчера Румянцева о работе за истекшие сутки. Сегодня Румянцев особенно подробно говорил о каждом цехе. Немчинов, слушая его неторопливый говорок, делал отметки в блокноте. Он все больше и больше хмурился, по лицу его было видно — не миновать грозы.

В разгар «оперативки» в кабинете появился и парторг ЦК ВКП(б) Трофим Романович Данько, плечистый, чуть грузноватый, средних лет, с черными усами «щеточкой». Данько холодно поздоровался с Немчиновым, Фомичевым и Румянцевым, приостановившись, спросил Георгия Георгиевича о здоровье, прошел в угол комнаты и сел в кресло. Внимательно слушая, Данько вытащил из кармана спичечную коробку, проткнул ее спичкой, и она, треща, закрутилась, как волчок, в его гибких пальцах, то ускоряя, то замедляя бег. У Данько сегодня было скверное настроение.

Немчинов, входя после болезни в курс заводской жизни, интересовался всем — состоянием оборудования, запасами руд, перспективами суточной выплавки меди. Допрашивал с пристрастием, обрывая тех начальников, которые пускались в длинные объяснения. Много времени заняла история с ночным простоем на обогатительной фабрике.

— Андрей Степанович, — требовательно сказал Немчинов, обращаясь к начальнику обогатительной фабрики, — объясните.

Было слышно, как начальник фабрики инженер Горшков тяжело вздохнул. Уж очень было тяжело давать объяснения по такому позорному делу.

— Нераспорядительность сменного инженера.

— А я думаю, — повысил голос Немчинов, и металлические нотки зазвучали в голосе, — нераспорядительность начальника фабрики инженера Горшкова. Рыбалка вас увлекла, а секция простояла почти смену. Вы знаете, сколько из-за вашей рыбалки меди недополучили?

— Георгий Георгиевич, все запасные части мы не можем держать на фабрике. Надо пересмотреть списки частей, которые должны быть на нашем складе.

— Детские разговоры. Время только сейчас отнимаете. Ваша обязанность — иметь необходимые запасные части. Или мне прикажете заниматься этим? Объясните все же: как могло это произойти? Дежурный механик был?

— Он занимался ремонтом резервной дробилки.

— На кой чорт тогда нужны дежурные механики? Мы по вашей просьбе ввели их. Их прямая обязанность — обеспечивать нормальную работу своих смен, делать все аварийные и текущие ремонты. Ваши объяснения несерьезны. Ставлю на вид вам, дежурному механику и дежурному инженеру.

С минуту было тихо. Немчинов смотрел таблицы.

— Товарищ Кудрявцев, — обратился Немчинов к начальнику транспортного цеха, рассматривая одну из таблиц, — Виталий Павлович! К вам много претензий: вот уже вторую неделю не выполняете плана перевозок.

— Долго рассказывать, Георгий Георгиевич.

— А вы попробуйте коротко, — посоветовал директор.

— Совпали ремонты, временно уменьшился парк электровозов.

— Как это совпали? А ваши ремонтные графики? Они что, для красоты. Сегодня зайду к вам. Перевозки сегодня обеспечите?

— Постараемся…