НЕПОКОРЕННАЯ ФРАНЦИЯ

Буржуазная пресса прилагает немалые усилия, чтобы извратить картину действительного состояния литературы во Франции. Она старается убедить весь мир, что французская литература — это Жюль Ромэн, Франсуа Мориак и им подобные живые трупы. Она раздувает репутацию новых лжегениев, рекламирует имена, которые сама же на другой день вынуждена предавать забвению. Кричащими пестрыми красками размалеван парадный фасад буржуазной литературы, окончательно деградировавшей, дошедшей до состояния отвратительного маразма. В то же время буржуазные газеты и журналы пытаются скрыть существование во Франции могучей народной литературы, в рядах которой находится все жизнеспособное, талантливое, все значительное.

Не приходится удивляться, что из лживой буржуазной печати ничего нельзя узнать о таком крупнейшем французском писателе, как Андрэ Стиль. А это — исключительно яркое и крупное писательское дарование, которым французский народ имеет все основания гордиться.

Велика популярность этого писателя среди простых людей Франции. Он известен и далеко за пределами своей родины. В Советском Союзе талантливые книги Андрэ Стиля были встречены с глубочайшим интересом. С искренней симпатией относятся к судьбе его героев советские читатели.

Андрэ Стиль — молодой писатель. После двух книг рассказов, имевших успех, он приступил к созданию трилогии «Первый удар», две части которой уже опубликованы. Работе над третьей частью озверевшая реакция пыталась помешать, посадив талантливого писателя за тюремную решетку.

Во всех произведениях Андрэ Стиля ярко и правдиво отображена современная Франция, жизнь ее простых людей, борющихся за честь и достоинство родины, попираемой американскими захватчиками.

В этом смысле Андрэ Стиля можно назвать писателем одной всеобъемлющей темы.

Уроженец Северной Франции, выросший в шахтерском поселке и хорошо знающий жизнь простого народа, Андрэ Стиль в своих произведениях рисует живые образы французских рабочих, дает правдивые картины быта трудящихся. Он показывает, как воспитываются и закаляются герои и бойцы за народное дело, как зреет будущее Франции.

Несомненно, две уже вышедшие в свет части трилогии «Первый удар» — «У водонапорной башни» и «Конец одной пушки» — являются самым значительным творческим достижением Андрэ Стиля. Но и молодого, еще недавно начавшего свой писательский путь автора целесообразно воспринимать в перспективе всего им написанного. Чтобы воссоздать эту перспективу, стоит вспомнить обратившую на себя внимание книгу рассказов Андрэ Стиля «Сена» вышла в море».

Эта книга вводит читателя в круг интересов и стремлений простых людей Франции. Действие происходит в наше время, когда борьба трудящихся за мир, свободу и независимость достигла во Франции высокого подъема. Увлекательна и значительна жизненная правда, раскрывающаяся в этих рассказах. Описывая промышленный район на севере Франции, Андрэ Стиль заставляет нас вникнуть в судьбы всей страны. Он показывает, что повсюду, от севера до юга, идет ожесточенная борьба народа против поднимающейся на американских дрожжах реакции.

Шахтеры, докеры, кораблестроители, рабочие консервных фабрик, с которыми мы знакомимся в рассказах Стиля, не являются слепой массой, как любит представлять народ буржуазная литература. Автор убеждает нас в том, что простые люди Денена, Френа и других городов, городков и селений промышленного севера начинают прекрасно разбираться в том, где их друзья и где враги. Эти люди перенесли все тяготы недавней войны и гитлеровской оккупации, они ничего не забыли и многому научились. Со всей решимостью стремятся они предотвратить новую мировую войну.

Не случайно в большинстве рассказов Стиля такое значительное место занимают воспоминания о годах сопротивления немецким захватчикам, когда народ ощутил себя силой, способной дать отпор ненавистному врагу. Французская реакция и ее американские вдохновители смертельно боятся неумирающих традиций народного сопротивления. Но как ни стараются предатели вытравить из памяти французского народа эти прекрасные традиции, они живут и зовут сегодня на бой за честь и достоинство родины.

Рассказы Андрэ Стиля дают наглядное представление о том, как растет сплоченность и сознательность французских трудящихся, крепнет их уверенность в своих силах.

Как известно, политика реакционного правительства, продавшего Францию американским захватчикам, встречает решительный и все более возрастающий отпор со стороны народа. Ненависть к предателям охватывает честных патриотов. Вся страна кипит возмущением, повсюду происходят массовые антивоенные демонстрации трудящихся. В портах Франции докеры отказываются грузить оружие и боеприпасы. Смертоносные грузы войны летят на дно. Одну из таких типичных для современной Франции картин народной жизни очень ярко передает рассказ «Сена» вышла в море», который дал название всему сборнику.

В рассказе описываются знаменательные события, происходящие в одном из северных портов Франции. Автор не указывает точно место действия, как бы подчеркивая типичность картины. Ненавидимое народом правительство терпит крах в своих попытках подавить сопротивление, которое оказывают его предательским действиям докеры, рабочие судоремонтных мастерских и верфей и все трудящиеся порта. Ни многочисленные отряды охранников, ни танки, ни раскольнические действия профсоюзных провокаторов из «Форс увриер», ни всяческие ухищрения омерзительной империалистической пропаганды не могут поколебать единства и сплоченности трудящихся этого портового города.

Самым главным и впечатляющим в этом произведении является то, что в нем с полной ясностью показано, кто является настоящим хозяином французского порта, в котором происходят описываемые события, как и настоящим хозяином всей страны.

Это — не правительство Кэя, Плевена, Пинэ или какого-либо другого презренного ставленника реакции, а простые люди Франции, ее народ, берущий в свои руки защиту интересов своей родины и дело мира.

Писатель имел полное основание дать своей книге подзаголовок «Рассказы в защиту мира», ибо эти яркие изображения Франции сегодняшнего дня проникнуты чувством уверенности в силе простых людей, сплоченных стремлением к великой цели — защитить мир и национальную независимость.

В трилогии «Первый удар» происходит развитие и углубление большой темы, владеющей всеми помыслами Андрэ Стиля: темы борьбы народа за освобождение Франции от американской кабалы. Первая часть трилогии — «У водонапорной башни» — дает картину событий, происходящих в одном из оккупированных американцами французских портов. В полных жизни главах, всегда внутренне завершенных и как бы стремящихся стать небольшими самостоятельными повестями и вместе с тем плотно складывающихся в массив большого романа, автор развертывает галерею ярких образов простых людей из народа. В большинстве это докеры, терпящие тяжелую нужду, потому что американская оккупация омертвила французский порт, лишив грузчиков куска хлеба. Андрэ Стиль описывает нищету простых людей не только с глубочайшим сочувствием к обездоленным, он реалистически обнажает причины, которые вызвали тяжелые лишения, выпавшие на долю трудящихся. Причины этой нищеты коренятся в американской оккупации, в том, что страну терзают уолл-стритовские хищники. «Нищета — это янки», — говорит один из докеров.

В романе, представляющем сгусток современной действительности, убедительно показано, что американская оккупация — не только позор для Франции, но и муки, безработица, голод.

Картина тяжелых бедствий, на которые обречены простые люди Франции, освещена в романе Андрэ Стиля светом ясного и проницательного политического анализа. Отсюда уверенный и мужественный тон всего повествования. Очень наглядно, с глубоким пониманием действительности и настроений народа автор показывает, что страшная нищета не вызывает в докерах чувства покорности, а рождает неукротимую ненависть, гнев против захватчиков.

В романе часто возникает законное сопоставление американских оккупантов с гитлеровцами, которые еще недавно попирали своим сапогом Францию. И это сопоставление всегда приводит к выводу, что «американцы еще почище бошей». Так народ оценивает создавшееся положение.

Труженики французского порта вынуждены искать действенной защиты против ненавистных захватчиков. Сила самих обстоятельств толкает их на это. Простые люди все яснее видят, что нищета и голод являются союзниками реакции, выполняющей приказы из-за океана. Растущее единение народа, гнев, зреющий в сердцах людей, грозное сопротивление, которое повсюду встречают американские оккупанты, — вот те драгоценные черты действительности, которые автор чутко уловил и убедительно изобразил в своем романе.

Андрэ Стиль показывает народ, собирающий силы для того, чтобы сбросить чужеземное иго. В этом — пафос его произведения.

Загнанный нуждой, оставшийся без крова докер Гиттон поселяется в заброшенном доте «атлантического вала», ютящиеся в полуразвалившихся деревянных бараках докеры перебираются в помещение, которое собирались занять под свою канцелярию американские оккупанты, группа смельчаков пишет на самом видном месте в гавани патриотический лозунг: «Американцы — в Америку» — во всем этом автор видит не случайные, отдельные и разрозненные события, а развитие и нарастание чего-то единого, исключительно важного. С пристальным вниманием вглядываясь в жизнь, он открывает все новые и новые признаки сопротивления врагу, которое оказывает французский народ.

Описывая отдельные факты и эпизоды народной борьбы, автор наглядно показывает, как мужественное сопротивление докеров, «находящихся на передовой линии», привлекает к ним симпатии всех простых людей в городе и его окрестностях, всех, кому ненавистно ярмо американской оккупации.

И крестьяне, которых хотят согнать с земли их отцов в угоду ненасытной американской военщине, и такие далекие от всякой политики люди, как Эрнест Ламбер, чей дом подлежит сносу в связи с постройкой американского военного склада, — все тянутся к докерам. Пример «людей, которые готовы к бою», ободряет всех. Растет негодование народа. Все честные люди сплачиваются против поработителей Франции.

Андрэ Стиль внимательно изучил и ярко осветил в своем романе типичные процессы, происходящие в современной Франции. Он сделал наглядным и ощутимым размах стихийного возмущения, охватывающего миллионы французских патриотов. Он рассказал и о великой силе, которая цементирует массы и вносит в стихийное возмущение необходимую сознательность и целеустремленность, о великой силе, которая делает народное сопротивление столь грозным для врагов Франции.

С увлекательной широтой и живой убедительностью представлена в романе Андрэ Стиля работа французских коммунистов — лучших сынов своего народа и подлинных защитников его интересов. Писатель проникновенно изобразил величие этой трудной и самоотверженной работы на благо народа. Подробно описывая жизнь и деятельность безработного докера Анри Леруа, который становится руководителем одной из секций коммунистической партии в портовом городе, раскрывая неразрывную живую связь партии с народными массами, показывая силу глубочайшего единства политики французской коммунистической партии с интересами французских трудящихся, Андрэ Стиль дает яркую и глубоко впечатляющую картину мужественной и беззаветной борьбы коммунистов за свободу и независимость Франции.

Нелепой чудовищной клеветой выглядят в сопоставлении с этими волнующими страницами романа грязные домыслы полицейских литераторов Парижа, которые пытаются представить коммунистов «заговорщиками» и «смутьянами».

Правдивое изображение современности, данное в книге Андрэ Стиля, наглядно и убедительно доказывает, что именно коммунисты защищают национальные интересы, что именно коммунисты борются за честь и достоинство Франции, что именно в коммунистах воплощены надежды всех честных людей Франции и ее будущее.

Естественно, что роман, с такой глубиной воссоздавший ход исторических событий, осветивший логику современной действительности, немедленно получил широчайший отклик и сделал Андрэ Стиля одним из любимых писателей французского народа.

Этот роман был переведен на русский язык и очень быстро завоевал широкую известность в Советском Союзе. Наряду с некоторыми другими произведениями зарубежной прогрессивной литературы он был удостоен Сталинской премии за 1951 год. Роман Андрэ Стиля — это действительно новое слово в литературе и действительно выдающееся, глубоко реалистическое произведение, которое помогает французскому народу бороться против его заклятых врагов.

Вслед за первой частью трилогии появляется вторая — «Конец одной пушки». Этот роман непосредственно продолжает события, которыми заканчивалась предыдущая книга. Докеры поселились в захваченном ими помещении, забаррикадировавшись за толстыми железными дверями, готовые всеми силами защищать свое «завоевание» от нападения охранников или полиции.

Еще полнее, чем в первой книге, показаны в новом романе жизнь и деятельность коммуниста Анри Леруа, чье влияние и авторитет в создавшейся напряженной обстановке все возрастают. К этому передовому бойцу за народные интересы, к этому благородному человеку обращены самые искренние симпатии простых людей, защищающих свою родину от презренных захватчиков.

Между безработными докерами, фермерами, сгоняемыми со своих участков, обитателями домов, на месте которых американцы собираются построить свой аэродром, между всеми честными патриотами и все больше наглеющими захватчиками с каждым днем нарастает и обостряется борьба.

«Как образуются лавины» — так назвал автор одну из глав второй части, подчеркнув этим основное в изображаемых им событиях. Неуклонно накапливающиеся силы народного сопротивления действительно подобны грозной лавине, которая сметет врагов Франции. Едва возникнув, «комитет защиты» стремительно вырастает в серьезную силу, привлекает в свои ряды всех честных патриотов. Нейтральных не остается. Лавина растет с каждым днем и часом.

В главе «Чернильное пятно» автор показывает, как даже школа становится ареной ожесточенного столкновения. Лучшие классы предоставлены детям американских офицеров. Французские дети занимаются в нетопленных, грязных каморках, они плохо одеты и голодны. В сердцах французских детей, по-своему осознающих, что происходит, закипает гнев против тех, кто оскорбляет и унижает их родину. Обстановка такова, что «дети захвачены политикой». Патриоты-учителя возмущены тем, что совершается у них на глазах. Не только учителя, но и доктор Деган, и другие представители интеллигенции вовлекаются в патриотическое движение борцов за свободу и независимость своей страны. Лавина народного гнева захватывает и их.

Попытки охранников и полицейских выселить крестьянина Гранжона и разорить его ферму вызывают открытое сопротивление, в котором участвуют и докеры, и крестьяне. Среди патриотов растет «уверенность в победе».

Американцы ведут себя все более разнузданно. Они уже не только натравливают французскую полицию на трудящихся, как было в первые дни после их высадки, но и сами начинают нагло «поигрывать револьверами». Это вызывает особое раздражение французов, охваченных ненавистью к презренным оккупантам, которые «привыкли располагаться в чужих странах, как дома».

На каждом шагу французы сталкиваются с фактами, которые вызывают у них все возрастающее возмущение американской оккупацией. На дорогах Франции погибают люди, раздавленные американскими грузовиками, американская солдатня пьянствует и насилует французских женщин, разоренные войной старики Андреани, не выдержав лишений и позора, кончают жизнь самоубийством. Со страниц романа встает перед нами Франция, обесчещенная и взывающая к возмездию. Патриотическое произведение Андрэ Стиля убедительно свидетельствует, что современная французская действительность чревата конфликтами, бурными социальными потрясениями. «Против американцев накопилось такое озлобление, что так или иначе оно должно прорваться».

Народ Франции еще сдерживает себя, но чаша его терпения уже переполнена. На стороне «американской партии» остаются только люди, утратившие честь и совесть. Честные люди даже из буржуазной среды отказываются поддерживать политику современного французского правительства, политику предателей, продавшихся американцам. Мы видим, как на этой почве происходит раскол в семье реакционно настроенного офицера торгового флота Дюкена и его жена примыкает к движению патриотов и сторонников мира.

Андрэ Стиль все время дает нам понять, что описываемые события не ограничиваются территорией одного французского порта, что борьба, которая там ведется, имеет важное значение для всей страны и для всего народа. И хотя действие происходит «далеко от Парижа», оно — на главной магистрали, и простые люди, с которыми читатель знакомится в романе «Первый удар», ведут борьбу за Францию.

Сила правдивого и насыщенного произведения Андрэ Стиля в глубоком проникновении в явления действительности, в ясном представлении о том, каков ход современной истории.

Роман «Конец одной пушки» кончается яркой и полной драматического напряжения главой, в которой описывается, как первая же американская пушка, которую пытались выгрузить, создав предварительно «атмосферу террора», введя в заблуждение докеров относительно содержимого больших ящиков, летит на дно залива. Этот эпизод, как и эпизод переселения докеров, которым закончилась первая книга романа, подчеркивает то действенное и активное начало борьбы, которым проникнуты обе части трилогии.

«Конец одной пушки» — книга о борющемся народе. Это книга о непокоренной Франции.

Рассказывая о мужестве простых людей своей страны, Андрэ Стиль с глубокой убежденностью, с гордостью, любовью и преданностью к своей родине свидетельствует о том, что американским захватчикам и их презренным пособникам никогда не удастся поработить свободолюбивый французский народ.

Заключительная часть трилогии будет называться «Париж с нами», и, судя по этому заглавию, она должна показать дальнейшее расширение фронта борьбы за мир и независимость Франции.

Следует вспомнить опубликованную в газете «Правда» первомайскую статью Андрэ Стиля «Мы смело глядим вперед». Она как бы политически обобщает правдивое изображение современной действительности, данное в трилогии «Первый удар».

«Миллионы мужчин и женщин Франции, — пишет Андрэ Стиль, — следуя героическому примеру докеров, горячо стремятся достигнуть практических успехов в борьбе против военных приготовлений. Они выступают против оккупации Франции американскими войсками, ибо знают, что эта оккупация направлена на подготовку агрессивной войны, которая не может не угрожать кровным интересам французского народа. Они видят, что американская оккупация представляет собой военную поддержку извне фашизму, пытающемуся поднять голову во Франции. Они понимают, что империалисты готовят войну против французского народа, против всех миролюбивых народов. В этих условиях трудящиеся Франции твердо заявляют, что сумеют постоять за мир, за дружбу между народами.

Мы смело смотрим вперед, ибо мы знаем, насколько могучи и организованны силы лагеря мира».

Когда враги французского народа попытались по американскому образцу упрятать за тюремную решетку выдающегося писателя и мужественного борца за мир и независимость родины, эти слова прозвучали с особой силой, ибо все творчество и вся деятельность Андрэ Стиля не имели и не имеют никакой другой цели, кроме цели защиты мира и достоинства Франции.

Преследуя талантливого французского писателя, правительство Пинэ и американизированная фашистская реакция окончательно разоблачили себя. Французский народ, возмущенный действиями прислуживающего Уолл-стриту правительства, дал обнаглевшим реакционерам по рукам, добился освобождения Андрэ Стиля, чье молодое и вдохновенное творчество служит делу мира и независимости его родины.

И. Анисимов.

ПЕРВЫЙ УДАР

Книга вторая

ГЛАВА ПЕРВАЯ

«Твой склад!..»

Утром между Анри и Полеттой пробежала черная кошка.

Давно было решено, что в этот день Анри займется военным складом. Решено и подготовлено. Ровно в полдень, как только в порту завоет сирена, коммунисты соберутся у ворот склада и приведут с собой всех остальных. Товарищи должны были заранее подготовить почву, рассказать о предстоящем собрании, но карт полностью не раскрывать, чтобы не пронюхали доносчики…

Вчера произошло радостное, но непредвиденное событие — переселение в здание школы. Теперь требовалось только, чтобы одно не помешало другому… Но на рассвете, часов в пять утра, лишь только женщины стали подниматься, чтобы сварить кофе, так как мужьям скоро уже надо было идти в порт, с улицы донесся шум, крики, грохот грузовиков, стук тяжелых башмаков по цементированным дорожкам. Высадилось триста солдат из «отрядов республиканской безопасности». Население школы пришло в боевую готовность. Люди вскочили с постели и, вздрагивая от холода, встали у окон и дверей, чтобы наблюдать за действиями охранников.

Боялись, что охраники бросят в окна бомбы со слезоточивыми газами, потом поднимутся по приставным лестницам и всех выкинут вон. Осаждающих, одетых в черную форму, трудно было разглядеть в темноте. Но все же стало ясно, что они решили только окружить здание. Поражала тишина — лишь изредка доносилась приглушенная команда, звякало ружье о коробку противогаза, слышался стук отброшенного ногой камешка. Больше ничего… Очевидно, старались не разбудить жильцов… Над поселком разносился мерный, надоедливый, как тиканье часов, шум землечерпалки — безостановочно, день и ночь, она пожирала и выплевывала грязь; ей и дела не было до того, что творилось на свете…

Рассвело, и все увидели, что охранники оцепили здание и стоят, как истуканы, с ружьем к ноге. Они замерзли, но у всех на рожах была ехидная усмешка — эти мерзавцы всегда ухмыляются, когда идут на гнусное свое дело… Однако нападать они не пробовали. Что за этим скрыто?..

Докеры посовещались. Прежде всего — известить товарищей. Наверно, никто и не подозревает, что тут происходит. А вдруг никого отсюда не выпустят? Тогда нельзя будет даже отметиться в порту, пропадет гарантийная заработная плата. Да и вообще, что это такое?.. Всем сразу захотелось на волю, как только почувствовали себя в плену. Возможно, охранники на это и рассчитывали. Решено было послать Жежена в качестве разведчика. Все наблюдали, что будет… Вот он у кордона. Охранники скрестили ружья. Подошел офицер. Жежен предъявил докерскую карточку. Ружья опустились. Жежен прошел. Но не сделал он и десяти шагов, как остановился, похлопал себя по карманам и вернулся, будто забыл кисет. Ружья снова скрестились. Между Жеженом и офицером идут переговоры. Жежен ничего не добился… Теперь все ясно: выйти можно, но вернуться нельзя. У них, видно, задумано так: докеры уйдут в порт, а в это время охранники вышвырнут из школы их семьи со всеми пожитками. С минуты на минуту жди крупных событий. Значит, все должны остаться дома.

Все — за исключением Анри. Во-первых, нехорошо отменять выступление у склада, да теперь и нелегко его отменить. А главное, он больше может сделать для защиты здания, если выберется отсюда. Но вот этого-то Полетта и не желала понять. Со вчерашнего дня она сама не своя, попробуй урезонь ее. Как только перебрались из барака в настоящий дом, Полетту просто не узнать. Она одержима одной мыслью — не возвращаться в трущобу. И у всех женщин такое же настроение. Они готовы лезть на рожон, сопротивляться любыми способами. Дай им волю — они высунутся из окон и начнут осыпать солдат бранью, швырять им в головы что попадется под руку. А к чему это может привести? Охранники тотчас воспользуются предлогом… Мужья пробовали успокоить жен, хотя их и самих подмывало поступить точно так же. Да и уговаривали они не из благоразумия, а просто хотели утвердить свое превосходство, которое всегда дается хладнокровием, и показать, что мужчина — глава семьи. Но так или иначе они удерживали женщин…

Хотя Анри чужд был всякого властолюбия и всегда подсмеивался над «боевыми мужьями», как он называл таких командиров, все же, когда он попробовал спокойным тоном убедить Полетту, то увидел, что взял на себя трудную задачу. Да, впрочем, и времени уже не оставалось: надо было торопиться — ведь неизвестно, пропустят ли через кордон после начала рабочего дня.

— Твой склад! Дался тебе твой склад! — крикнула Полетта. — Ты больше ни о чем и не думаешь…

— Неправда! Если бы речь шла лишь о моем выступлении, я бы остался, хотя это и нелепо. Но ведь надо защищаться, надо повсюду мобилизовать товарищей, разве ты не понимаешь?

— Ты только так говоришь, а на самом деле тебе важнее всего твой склад. Тебе все равно, что нас с детьми вышвырнут и мы опять будем жить в собачьей конуре. Что, твой склад не подождет еще один день? Как ты можешь уйти сегодня, когда здесь такое творится!

Что Анри мог на это ответить? Он молча пожал плечами.

Дети никогда не слышали, чтобы мать так кричала. Они перепугались и подняли плач.

— Если ты уйдешь, то имей в виду: они могут отсюда выгнать всех, но меня они не выгонят! Ты меня знаешь! Пусть лучше убьют и меня и детей! Я не поддамся, ты меня знаешь!

Анри ушел с тяжелым чувством, с тревогой в душе, в гневном смятении, — хоть бейся головой о стенку. Он беспокоился за семью, оставленную на произвол охранников, а впереди его ждал враг. И о чем бы Анри ни думал, его охватывало ощущение собственной уязвимости. Вечно готовят тебе удар в спину… Боже мой! Была бы за тобой крепкая стена, смотреть бы только вперед, не оглядываться!.. А в общем — ладно!..

* * *

Кто мог знать три дня тому назад, даже предполагая самое худшее, что склад приобретет такое значение? Конечно, американцам не по нутру переселение докеров. Еще бы! Чуть ли не на самую территорию склада… Ночью новоселы увидели из окон, что они находятся в световом кольце. Сотни две ярких фонарей бросали снопы света, их огни терялись за стоящими вдали домами, убегая в сторону деревень, и возвращались по побережью, где что-то поблескивало — должно быть, черные трубы, приготовленные для нефтепровода… Иллюминация длилась всю ночь. Время от времени светлые полосы перерезал прожектор, совершавший свой ночной дозор. Луч обшаривал землю, и тени наблюдательных вышек кружились, словно хотели поразмять ноги.

Никто еще точно не знал, что, кроме горючего, американцы привозят на склад. На бортах своих грузовиков они наклеили красные ярлыки «Осторожно! Взрывается!», и, разумеется, рабочие старались как можно осторожнее прикасаться к ящикам и, когда переносили их, держали подальше от себя. Как будто это имеет значение! Нервы у всех натянуты. А тут еще вчера разорвалась бочка с гудроном. Такие случаи бывают. Произошло это у безработного, который не сведущ в таких делах… По-видимому, он перегрел бочку. Звук был не сильный, скорее глухой, вялый, но какая поднялась паника! Все кинулись ничком на землю с мыслью: «Конец!» А с каким вздохом облегчения поднялись, когда поняли свою ошибку! Даже не сразу вспомнили о пострадавшем. Вид у него был ужасный… Широкая струя гудрона ударила ему в плечо и сбила с ног. Черная тягучая жидкость вспыхивала на нем то тут, то там и, неизвестно почему, погасала, как это бывает на шоссе, когда его заливают гудроном. Каким истошным голосом кричит человек, если на нем горит эта липкая масса! Но ребята подумали: а ведь могла стрястись беда куда страшнее — та, которой все боятся… Совершенно ясно, как они относятся к работе на складе. Через три-четыре дня они уже все поняли.

Какую позицию должна занять партийная организация? Анри думал об этом с первого же дня, как американцы устроили свой склад. Там работают и коммунисты. Конечно, если рассуждать, витая в облаках, то можно прийти к простому решению: никто не должен соглашаться на такую работу. Но ведь мы живем на земле, до облаков далеко. Правда, некоторые заявили: «Я не пойду на эту работу, пускай меня даже лишат пособия по безработице». Конечно, хорошо, если бы все так поступили… Трудно, очень трудно жить только на пособие из кассы взаимопомощи — но все же это менее ужасно, чем то, что ты готовишь себе и другим, работая на складе. Но не все это знают и не все понимают. Во всяком случае, многие, получив повестку, шли работать — возмущаясь, сгорая от стыда, но все-таки шли. Что же Анри мог ответить товарищам, которые приходили к нему посоветоваться? Что ответить, например, Марселю? В таких случаях нельзя бросать слова на ветер, не предлагая конкретного выхода. Отделаться какой-нибудь пышной фразой легко, но ведь это ни на йоту ничего не изменит. С первого же дня Анри понял — при создавшемся положении нельзя ограничиваться советом: откажитесь. Допустим, пятьдесят человек откажется. А остальные? Предполагать, что все так сделают, — чистая фантазия. Конечно, не станешь советовать людям идти на склад, но в сложившейся обстановке тот, кто не решился отказаться от работы, еще не совершает преступления, если не забывает, что он должен саботировать. И было бы даже неплохо, чтобы один или два товарища из тех, кто сначала хотел наотрез отказаться, кто ненавидел эту работу, — словом, кто-нибудь из самых надежных, пошел бы на склад. Он разузнал бы, что там происходит, помог бы держать связь со всеми остальными и организовал бы их. Для этого Анри выбрал Марселя.

Итак, Марсель работает на складе. Для него самое страшное не то, что здесь всюду подстерегает смерть, — страшно другое… Противно даже прикасаться к этим проклятым ящикам, но все же время от времени и ему приходится их перетаскивать — вокруг рабочих вертятся солдаты. Правда, всё негры. Грузчиков предупредили: первый, кого увидят без дела, будет уволен. Некоторые нашли, что это неплохой способ снова встать на учет и получать пособие по безработице. Марсель принимается за ящики, только когда стоящий на карауле товарищ крикнет: «Полундра! Идет!» Как видите, ребята начали организовываться… Не все работающие на складе — докеры, но здесь удалось добиться того, чего не могли добиться при разгрузке пароходов. Сколько раз на пристани Робер твердил: «Ребята, не гоните! Тише! Не надрывайтесь! Чем больше дадите выработки, тем больше хозяева взвинтят норму и снизят расценки. Вот и выйдет так — сегодня заработал лишний грош, а завтра у тебя срежут во сто раз больше. Наше правительство все делает шиворот-навыворот, против интересов рабочих, и вы выгадаете не на том, что будете хорошо работать, а наоборот: приходится вырабатывать поменьше, да защищать ставки, требовать снижения нормы». Все знали, что Робер прав. Это было видно по каждой недельной получке. Но докеры любят свое дело и не умеют работать с прохладцей. Все по-прежнему работали быстро, в ущерб своим интересам. А вот теперь, на складе, все изменилось. Может быть, это произошло потому, что никто не станет усердствовать из-под палки. Да еще этот постоянный надзор и отвращение к целям, которым служит твой труд, и мысли о смертельной опасности, — чем меньше ты будешь трогать эту пакость, тем меньше у тебя шансов взлететь на воздух. Все это сделало свое дело — и рабочих на американском военном складе никак уж нельзя назвать ударниками!

Наверно, ни у кого не бывало так тяжело на сердце, как у Марселя, когда он сгружал ящики. Перетаскивали эти ящики обычно вдвоем, шагая лицом друг к другу и прижавшись подбородком к крышке, — так легче удержать ящик. Тут уж волей-неволей рабочие смотрят друг другу прямо в глаза. Пока несут ящик, больше ничего не видят. И каждый как будто спрашивает взглядом своего напарника: «Ты что обо всем этом думаешь?», пытается проникнуть ему в душу. Шагают быстро, чтобы поскорее отделаться от поганой ноши, и, когда опустят ее на землю, отведут друг от друга взгляд, но тут же, в девяти случаях из десяти, что-нибудь скажут или сделают, словно отвечая на немой вопрос товарища: брезгливо отряхиваются, почистят куртку, выпачканную ящиком, или ткнут в него ногой: «Гляди-ка, еще и гвозди торчат отовсюду! Вот сволочи!» Несут следующий ящик — тот же безмолвный диалог взглядов, но уже тоном выше. Долгие разговоры не нужны, все понимают друг друга с полуслова. И Марселю становилось легче от сознания, что он приносит американцам больше вреда, чем пользы. В первые же дни многие сумели найти предлог, чтобы не выходить больше на работу. Несомненно, при таких условиях, когда каждый смотрит в глаза товарищу и может шепнуть другим, что он думает, дело идет к массовому протесту. Поразительно, как быстро хорошая мысль пробивает себе дорогу, даже там, где меньше всего можно было этого ожидать.

Вчера Марсель работал в паре с одним деревенским парнем… Они были одни около наблюдательной вышки, в том месте, где уже натянули колючую проволоку.

— Скажи, ты был в плену?

— Был. А что?

— Картинка-то знакомая! Ничего тебе не напоминает? Посмотри.

— Пожалуй, похоже.

— А кругом что? Сообрази-ка — на войну работаем!

— Где уж нам рассуждать. Дают работу — бери… Политикой я не занимаюсь…

— Что, по-твоему, в этом ящике?

— Откуда мне знать! Не знаю.

— И я не знаю, но представь себе, что там бомба…

— Ну, что ты! Быть этого не может!..

— А вдруг все-таки бомба? Бросят две-три штуки — и от твоей деревни ничего не останется. А сколько ты зарабатываешь на том, что их переносишь?

По глазам парня Марсель увидел, что тот подсчитывает. Если когда-нибудь он все поймет, то, наверно, вспомнит, что его просветление началось здесь и притом при помощи цифр.

— Погоди! Сколько ящиков можно перенести за час? Дюжину? Платят по шестьдесят четыре франка в час… Значит, пять франков за ящик…

— Ну вот. А теперь подсчитай, сколько ты за эти пять франков убьешь людей.

— Ты бы лучше молчал! Тоже, небось, носишь.

Тут уж Марселю крыть нечем. Но парня теперь мучают сомнения и по поводу работы, и по поводу политики. Каждый раз, как приходится переносить ящики, он ведет сам с собой разговор и задает себе тот же вопрос, который задал ему Марсель. Сам себя спрашивает и требует у себя ответа. А это уже не то, что давать ответ кому-то другому. Тут потруднее увильнуть, найти боковую тропку…

А стоит сослаться на партию, как и деревенские парни начинают прислушиваться к тебе. Во время выборов большинство крестьян голосовало правильно. Но если бы партия, а с нею и коммунистические газеты перестали существовать, эти парни, сидя в своих деревнях, пожалуй, не сразу бы даже это заметили. Они живут на отшибе, за тысячу километров от всего, что происходит на свете. Есть среди них такие, которые, например, удивляются, что партия против этой работы. Для них это настоящее откровение. И все же именно среди них и можно встретить людей, которые до сих пор способны сказать: «Кого ты называешь партией? Кто это говорит — ты или Торез? Если ты, так мне наплевать, понял? Пока не услышу от самого Тореза, не поверю. Чем ты можешь мне доказать, что ты делаешь то, что нужно?..» Значит, основа хороша, но какой нужно привесить груз к лоту, чтобы пробиться сквозь тину и достичь дна! Таких бесед, какие ведет, например, Марсель, недостаточно. Нужно, чтобы сказала свое авторитетное слово партия. Об этом Марсель сообщил Анри. И вот решено было провести сегодня собрание.

ГЛАВА ВТОРАЯ

В десяти фразах, не больше

Что и говорить — здорово не повезло! А ведь сперва как будто улыбнулась удача. Анри пришел к воротам склада минут за десять до обеденного перерыва, чтобы не привлекать к себе внимания. В карауле стоял только один солдат — негр в большущей каске, сползавшей ему на уши; ясно было, что он занят какими-то своими мыслями и нисколько не думает о собрании рабочих — очевидно, не был предупрежден. Он смотрел на море, как умеют смотреть негры, даже те, которые живут здесь постоянно и работают в порту. Едва проглянет из-за туч солнце, они останавливаются на набережной и, опершись на раму велосипеда, долго смотрят в одну точку, словно видят за морской далью свою родину… Но этот негр был больше заинтересован сложными маневрами гидроплана на испытательной станции СНКАСУ^[1], совершенно белого на фоне пасмурного неба. Дул сильный ветер. Летчик, испытывая самолет, сажал его против волн, и гидроплан так плясал и прыгал на воде, что, казалось, вот-вот развалится на части… Негр рассмеялся и прикладом автомата, висевшего у него поперек живота, показал Анри на гидроплан. В общем он казался симпатичным — такой добродушный, черный парень.

Анри старался собраться с мыслями — потом уже некогда будет подыскивать слова, времени для выступления в обрез. Надо сразу выложить все самое важное, в десяти фразах, не больше. А если все сойдет благополучно и ребята не начнут расходиться, тогда можно будет заняться деталями и разъяснениями… Анри не собирался говорить никаких мудреных вещей, но за все утро у него не было ни одной минуты, чтобы хорошенько продумать свое выступление.

* * *

За все утро у него не было ни одной свободной минуты. Сначала отметился в порту, оттуда сразу поехал в секцию; там в помещении был страшнейший беспорядок: все еще не разобрали наследство, оставленное Жильбером, — брошюры, листовки и газеты, набитые в шкаф. Решили всю литературу связать в пачки и раздать по ячейкам, не задумываясь долго над отбором: лучше не совсем правильно распределить, чем держать все это богатство под спудом. Только пылиться будет, да еще мышей разведешь… Заняться разборкой поручили Шарльтону, и когда подъехал Анри, он уже ходил взад и вперед перед запертой дверью секции. Шарльтон условился встретиться здесь с секретарем по пропаганде — Дидло, который работал почтальоном. Несмотря на позднее время — половина десятого, — Дидло еще не было. Должно быть, ему не удалось закончить разноску утренней почты так скоро, как он предполагал. «Чорт побери! — подумал Анри. — И так уж сколько дел: повидаться с людьми, чтобы начать борьбу за здание, выступить у склада…» Но все же он потратил около часа, помогая Шарльтону. Парень неопытный — еще сядет на мель и к тому же будет спешить, так как ему надо заступать на работу во вторую смену. Когда Анри покончил с разборкой, до обеденного перерыва оставалось меньше двух часов. Только-только успеть договориться с товарищами, чтобы они выступили на своих предприятиях с призывом к рабочим принять участие в завтрашней демонстрации у водонапорной башни. Выступления лучше провести в обеденный перерыв, а не вечером — это здорово ускорит всю работу: сбор подписей под петициями, выборы делегаций, которые понесут их в супрефектуру, а может быть, и организацию забастовки протеста.

Ну и гонял же Анри по всему городу на велосипеде! Да еще на каком велосипеде! Даже на самом гладком шоссе тебя трясет, словно едешь по булыжной мостовой. И что-то неладно с педалями — должно быть, во втулке раскрошился шарик: педали то крутятся вхолостую, то их заедает… А враги еще говорят, будто мы живем припеваючи… А в общем — ладно…

К счастью, везде удалось быстро договориться. Теперь, когда происходит столько событий, рабочие уже привыкли выступать… А раньше бывало намаешься, пока убедишь выступить. Правда, и сейчас некоторые испуганно возражали:

— Да что ты! Я же не умею говорить!

— А говорить и не надо. Надо кричать. Ты видал плакаты? На некоторых почти ничего и не написано, — а кричат. Ну вот, ты и будь плакатом. Говори как умеешь. Примерно так: людям негде было жить. Они заняли здание бывшей профшколы. Их хотят выкинуть оттуда и отдать здание американским учреждениям. Но прежде всего надо устроить бездомных, которых война лишила крова… в первую очередь позаботиться о французах, на первом месте должны быть наши люди, а не американские канцелярии. Скажи это и обратись с призывом принять участие в завтрашней демонстрации. Вот и хорошо будет. Больше пользы, чем от доклада в десять страниц, хотя бы ты и написал его самым великолепным почерком.

— А почему ты не попросишь Ламана? Он уже много раз выступал.

— Знаю. Поэтому я пошлю его туда, где потруднее. Пусть поговорит на автобусных остановках и на рынке — с женщинами. Сегодня как раз базарный день, видишь, как удачно совпало.

— Ладно, выступлю. Только смотри, если осрамлюсь, ты будешь виноват.

Ну и гонка! В начале двенадцатого Анри остановился на минутку в городском саду, через который ехал на рыбный базар. Затормозил он ногой, потому что у его роскошного велосипеда не было тормозов… Ему хотелось не столько отдохнуть, сколько собраться с мыслями. В саду было пустынно. Ни одна собака не забегала сюда зимой, когда замерзали и пруды, и ручейки, вытекающие из гротов, и все вокруг… Чудесное место для передышки. И вот, стоя на дорожке, в полном одиночестве, Анри вдруг сказал вслух: «И это ты называешь руководить людьми? Носишься как угорелый по городу, а о самом главном, поди, забываешь? Очень может быть. Но что же делать-то?» Единственное, что он мог сделать, чтобы облегчить себе работу, это послать в дальний конец города какого-нибудь незанятого товарища. Он так и поступил. Созвать собрание, подготовить выступление, провести час или хотя бы полчаса, и даже того меньше, с товарищами, чтобы обсудить положение, — все это хорошо, когда есть время. Но сейчас надо торопиться, поспеть повсюду, и тут уж не до обсуждений… Как бы поступил Жильбер на его месте? Глупый вопрос. Во-первых, Жильбер пэ утрам занимался в школе. До обеденного перерыва у него было бы достаточно времени обдумать все досконально, и он бы внес предложения, которые никому другому не пришли бы в голову. Это вполне вероятно. Хотя на чем основывались бы эти предложения? Ладно… Что значит: руководить?.. Все наладить, используя имеющиеся у тебя средства… Отдохнув, Анри снова сел на велосипед и покатил дальше.

Он приехал в порт, к Роберу. Тот оказался на месте. Времени для разговоров было мало, но Анри все же спросил:

— Почему ты так быстро ушел после собрания?

— Да так… Просто так…

Робер упорно смотрел в землю. Обычно как-то не замечаешь его сутулую спину и черную прядь волос, падающую на лоб, но тут Анри показалось, что даже в этом выражается дурное настроение товарища…

— Робер, говори прямо. Ты обиделся на то, что я сказал?

— А раз сам знаешь, зачем спрашиваешь? Поставь себя на мое место. Никто меня так никогда не критиковал при всех.

— А по существу то, что я сказал, неправильно было? Не следовало этого говорить?

— По существу — правильно. Но не так надо было выразить.

— А как?

— Сейчас скажу. Я после собрания виделся с Луи…

— С каким Луи?

— С секретарем федерации.

— Ну и что же?

— Ну так вот, он меня хорошо знает, мы уж столько лет вместе ведем работу… Он постарше тебя, да и то был еще мальчишкой, когда я вместе с Дюпюи и со стариком «Пибалем» основал здесь партийную организацию. После Турского конгресса. Вот видишь! Я мимоходом рассказал Луи. Он не стал особенно распространяться, не хотел осуждать тебя за глаза, но я понял, что он тебя не одобряет. Ты был чересчур резок. Да и вообще… Мы это не обсуждали у тебя за спиной, но все-таки и тебя можно покритиковать. Ты вот стал секретарем секции, а по-прежнему у тебя на первом месте — порт и твой поселок, остальными же ячейками секции ты недостаточно занимаешься…

— Что ж! Возможно, ты и прав. А кто тебе мешал сказать мне об этом один на один или на собрании? Критикуй, не стесняйся, это помогает идти вперед, исправлять ошибки. Хотя… что же делать, если именно в порту и в поселке происходит самое важное… Вот, например, сегодня…

— «Самое важное» всегда зависит от точки зрения, на которую становишься…

Правильно ли Анри понял Робера? Его слова могли означать: ты лезешь из кожи вон, защищая здание школы, потому что это касается лично тебя, а в это время забрасываешь более важные дела… Анри вспомнилась утренняя ссора с Полеттой… Да, если Робер и намекает, то совсем невпопад. Как сейчас Полетта? Хоть бы там не произошло ничего серьезного!..

— Что ты так смотришь на меня?

— Ничего. Обдумываю то, что ты сказал.

Он и на самом деле после минутной вспышки гнева обдумывал слова Робера. Разве можно так вот сразу понять, не ошибаешься ли ты даже в том, что тебе кажется совершенно бесспорным? Кроме того, Робер затронул такой вопрос, из-за которого Анри ни за что не будет спорить, никогда не станет драться. Малейшее подозрение, что он действует из личной заинтересованности, — кончено! Никаких разговоров. Он предпочитает молча выслушивать обвинения. Может быть, это и неправильно, но тут уж ничего не поделаешь. Так он устроен. Это выше его сил…

— Мне мало народу надо оповестить, и я быстро кончу, — сказал Робер. — Значит, схожу на оба парохода и в пакгауз. Наверняка и там и тут ребята остановят работу, можно не сомневаться.

— Значит, до завтра, старина…

— До завтра, Анри.

А все-таки Луи поступил нехорошо. Прибавилось еще это огорчение! И так забот достаточно, а тут еще всякие неприятности валятся на тебя… Роберу, конечно, никто не может запретить говорить, о чем он хочет и кому хочет. Но Луи, занимая такой ответственный пост, мог бы все хорошенько взвесить, прежде чем одобрять или осуждать… А что же слушать одну сторону? Ведь, в конце концов, если не считать двух-трех, возможно, и резких слов, вырвавшихся в пылу спора, как же еще иначе можно было сказать то, что необходимо было сказать на собрании? Когда сражаешься, стоя на позициях партии, обязательно кого-нибудь заденешь. Только тот этого избегает, кто готов со всем примириться, кто не бьет закоснелых, сбившихся с верного пути. Только тот гладит всех по головке, кому ни жарко, ни холодно от того, что товарищ лезет в болото… Луи хотел исправить незначительную оплошность, а получилось так, что он немножко оправдал Робера, — значит, подрезает крылья у того, кто борется за линию партии. Особенно обидно, что это сделал Луи — один из тех партийных товарищей, которых Анри ставит себе в пример… Луи, конечно, его знает… Ему известно, что с Анри нянчиться не надо, он не чувствительная барышня. Но это еще не значит, что с Анри можно совсем не считаться, лишь бы не задеть глупого самолюбия Робера. Нельзя так, по старинке, понимать заботу о человеке. Вот уже несколько месяцев Анри и сам старается щадить Робера ради его прошлых заслуг и некоторых еще сохранившихся у него достоинств. Но если оберегать только тех, кто начал сдавать… У человека, который вкладывает в дело всю душу, не меньше болит душа, чем у других, и, пожалуй, на его долю выпадает больше невзгод. Ржавчина может тронуть не только бездействующие или выбывшие из строя машины… Особенно обидно, что это сделал Луи… Ну, ладно…

* * *

Все это еще вертелось в голове Анри, когда он стоял у ворот склада; а негр-часовой уже удивленно посматривал на него; чего этот француз здесь дожидается. Анри думал о своем выступлении, и одновременно кто-то в нем, словно отругиваясь, бросал: «Нет, вы не воображайте, будто все это просто, легко. Тоже мне!..» Пока ты бегаешь как сумасшедший, голова твоя беспрерывно занята… Всегда ты как будто ведешь спор, то с одним, то с другим; собеседники высказывают свое мнение о твоих действиях, и чем больше этих действий, тем жарче разгораются прения. Один скажет так, другой этак, ты возражаешь, соглашаешься, все эти «да» и «нет» сталкиваются и порождают новые мысли, как волны на воде. Всегда, всегда ты захвачен мыслями. Вот сегодня размолвка с Полеттой, потом этот внутренний спор с Луи по поводу Робера. Партийная работа, личная жизнь. Да разве их можно отделить друг от друга!.. Ну, ладно…

С чего бы Анри ни начинал свой разговор с самим собой, он неизменно приходил к этому «ладно». И он прав — в конце концов все улаживается…

К счастью, мысли, которые Анри собирался изложить перед собравшимися, пришли сами собой, как аппетит во время еды. Во-первых, нужно сказать о работе на складе: какова эта работа, что тут подготовляют. Словом, постараться убедить людей отказаться от работы. Но не только это. Нельзя витать в облаках… Тех, кто еще не готов к сопротивлению, к отказу, нужно поставить на путь, который их к этому приведет… «Смотрите, в каких условиях вы работаете и какая у вас оплата!.. Дают грошовую надбавку за потерю времени на дорогу… А какая же это надбавка за опасное производство — шестнадцать франков в час!.. Вот во сколько они оценили вашу жизнь! И жизнь тех тысяч людей, которых собираются уничтожить, пустив в ход то, что вы здесь разгружаете!» Правильно… Таким образом, он свяжет их собственное положение с вопросом мира… «Шестнадцать франков! Вот цена вашей жизни и вместе с тем — прямое признание американцев, что в этих ящиках — смерть… И не забывайте также — хотя американцы еще хуже французских хозяев, против которых вы не раз сражались и заставляли их отступать, — не забывайте, что и американцев тоже можно победить». Это обязательно надо сказать, потому что нередко мы сталкиваемся с таким же неправильным взглядом, какой был в начале оккупации… гитлеровской оккупации… Тогда кое-кто думал, что раз мы находимся под пятой иностранной армии, то нечего и выставлять никаких требований, все равно ничего не добьешься, дело безнадежное… «Так вот, имейте в виду, что американские хозяева, как любые другие, сдадутся, если вы будете сплочены между собой и поведете борьбу до конца». После этих двух основных мыслей нужно будет еще показать, что работа на складе — не единственная, какую можно получить. «Кто так думает — ошибается! Сколько найдется дела, если будет проводиться мирная политика… Отказывайтесь от этой работы, срывайте ее! Вы отнюдь не обречете себя на безработицу. Наоборот. Вы только приблизите великие перемены, и тогда у всех будет работа на благо мира».

Вот так, пожалуй, получится неплохо…

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Анри не вернулся

До чего же не повезло! Когда раздался вой сирены, можно было только радоваться. Почти все рабочие собрались неподалеку от американской пивной. Пришли даже те, которые колебались и побаивались. Пришли и встали поблизости от остальных. Если бы не было никаких осложнений, наверно, они слились бы со всеми. Прибежал Марсель.

— Слушай, Анри, влезай на каменную ограду — вот здесь, с наружной стороны. Говорить будешь сквозь колючую проволоку.

— А куда же мне мое московское золото девать?

Марсель понял по жесту, что Анри говорит о велосипеде.

— Давай сюда. Поставлю его позади пивной, пусть у тебя под рукой будет.

Часовой, увидев все эти приготовления, забеспокоился — то выходил из будки, то прятался в нее. Но все было предусмотрено. Даже если часовой подымет тревогу, пять или шесть американцев, которые караулят склад, не смогут помешать… Марсель уже влез на ограду и предоставил слово Анри. Тот начал говорить. По сигналу часового, конечно, прибежали американцы — черные и белые. Они орали и грозили, но рабочие только смеялись над ними. Да никто и не понимал, что они лопотали. А кричали они издалека, бегая вокруг собравшихся, как собаки, которые лают со страху… Наверно, им нарассказали всякой всячины о коммунистах… И тут-то как раз — вот невезение! — метрах в пятидесяти от пивной, у перекрестка, появился грузовик с охранниками. Они ехали на смену тем, которые с утра осаждали здание школы. Услышав крики американцев, они решили, что и здесь для них найдется работа. Шофер сразу же развернулся и затормозил. Радуясь неожиданному развлечению, охранники через минуту уже шли сомкнутым строем, держа винтовки прикладом вверх.

Все-таки Анри говорил до последней возможности. Но много ли он успел сказать?

— Видите: иностранная армия, полиция — все брошено против рабочих. Они орудуют сообща, этим многое объясняется. Верно я говорю, товарищи?

Охранники приближались. Судя по направлению, которое они взяли, атака шла не на рабочих, стоявших на территории склада, а против Анри. Цепочка солдат изогнулась, отрезав ему путь к отступлению и прижимая его к колючей проволоке. Рабочие выбежали из ворот склада и встали за спиной солдат. По решительным лицам видно было, что большинство кинется на выручку Анри. Ребята в общем не хуже других. Но Анри удалось бежать. Он чуть было не попал в лапы охранникам: хотел вскочить на велосипед, но два солдата опередили его. Анри попытался вырвать велосипед, но, к счастью, во-время отказался от этого, бросился в сторону и проскользнул между ружьями. Ему только поранили ухо. Он помчался по бывшему поселку, петляя между развалин. У охранников башмаки тяжеленные, ружья, противогазы и прочие причиндалы!.. Пусть попробуют догнать! Анри-то здесь все знакомо.

«Но выступление сорвано. И велосипед зацапали! А уж как нужен велосипед!.. Хорошо еще, что голову не проломили. Должно быть, оцарапало прикладом. И довольно сильно. Рана, правда, почти не кровоточит, но болит изрядно… Место очень чувствительное.

* * *

Марселя сразу же уволили. На складе полно шпиков. На них-то и опираются эти сволочи. Марселя выдали. Он с трудом разыскал Анри — тот одолжил у кого-то велосипед и заканчивал объезд предприятий.

— Слушай, кажется, все здорово налаживается! — сказал Анри.

— А ты в школе был?

— Я о заводах говорю, о подготовке к демонстрации. У нашего здания я тоже был, в двенадцать часов. Та же картина. Выходить можно, а входить нельзя. Но никто не попадается на удочку.

— Так где же ты ел?

— Нигде. Это не страшно…

По правде говоря, Анри уже давно хотелось есть, еще когда он, крадучись, бродил вокруг дома. Именно крадучись. Вот что нестерпимо! Бродить вокруг своего дома, где находится твоя семья, и не иметь права войти, даже приблизиться. Это кажется такой дикой нелепостью и вызывает странное чувство. Когда ты свободен, то и не задумываешься над этим, не рассуждаешь и даже не обязательно вспоминаешь слово «свободен». Но если тебя охватывает какая-то физическая злобная тоска, если ты остерегаешься капканов и ловушек — значит, ты не свободен. Такое вот чувство и испытывал Анри, бродя вокруг своего дома. И вдобавок ко всему он был голоден, а голод тоже действует на человека.

— Зайдем ко мне, — предложил Марсель, — у меня есть кусок сыру. А где ты будешь ночевать?

— Посмотрим. Надеюсь, дома…

— Знаешь что? Я придумал одну штуку. Можно поквитаться с ними за сегодняшнюю неудачу. Хочешь поговорить с нашими ребятами без всяких осложнений?.. Забирайся на один из грузовиков, которые развозят рабочих по деревням, будто ты тоже рабочий со склада…

— Сегодня?

— Как хочешь. Но лучше не откладывать. Куй железо, пока горячо. Знаешь, после сегодняшней истории у всех котелки заработали.

— Раз так, надо ехать. Ну и денек, доложу я тебе!

— Только оденься потеплее. На грузовиках здорово продувает, а вечерами к тому же — мороз.

* * *

Вечером Анри вернулся пешком из деревни, в которую его завез американский грузовик. Несмотря на холод и адский шум мотора, Анри за дорогу успел все досконально объяснить ребятам… Кроме всего прочего, их взволновала заметка, которую многие прочли утром в коммунистической газете: там сообщалось, что в лагере Пото тридцать солдат отравились испорченными американскими консервами. Вон оно как! Скоро дойдет до того, что у нас на складе будут выплачивать еще одну надбавку — за опасность отравления в столовке!

Вернувшись в поселок, Анри сразу же поспешил к школе, посмотреть, тесно ли стоят охранники, нет ли лазейки, чтобы проникнуть в дом, воспользовавшись темнотой. Никакой надежды! Он устал, но все-таки отправился в комитет секции, выяснить, как прошла подготовка к завтрашней демонстрации. Там он застал Луи, который тоже пришел узнать об этом, и еще нескольких товарищей; среди них был Дидло, и он увел Анри к себе ночевать. Анри так и не поговорил с Луи по поводу Робера. Душа не лежала, и вообще — какое это могло иметь значение, раз дело касалось его одного? Да и сам-то он отнесся так болезненно к этой истории только потому, что перед этим скопилось много других огорчений… Весь день он был в каком-то удрученном состоянии. Что поделаешь! Он такой же человек, как и все. Выпадают неудачные дни. К счастью, не часто. Обычно стойко переносишь все неприятности, а тут, как губка, впитываешь их в себя. Конечно, играет роль и обстановка. Трудно выдерживать эту тяжелую жизнь… Сейчас у него было только одно желание: отдохнуть немного. Безумно хочется спать. Устала голова, совсем отказывается работать. Тело еще держится…

Анри уснул с горьким чувством неудовлетворенности: ничего он не добился, не сделал и половины того, что должен был сделать…

А в это время супрефект, у которого уже звенело в ушах от всех донесений о завтрашней демонстрации, решил изменить тактику. Он отдал приказ снять осаду школы. Это было в одиннадцать вечера.

Полетта не могла понять, почему муж не возвращается домой. Если Анри и впрямь так занят их защитой, он должен знать, что может теперь вернуться. Она сидела в темноте, чтобы не жечь зря электричества, и ждала его. Все в доме спали, кроме товарищей, которые несли дежурство.

Было около часа ночи.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

«Какой-то кошмар!» — сказала Карлотта…

При других обстоятельствах Андреани, пожалуй, приветствовал бы появление охранников. Когда рядом с тобой, чуть ли не у тебя в комнате — разве картонную перегородку можно назвать стеной? — живет рабочий, ты волей-неволей узнаешь, что он собою представляет, а следовательно, узнаешь, что собою представляют и все рабочие. «Карлотта, до чего они грубы!.. Послушать их только… Они напиваются, а потом… Да разве это люди? И наверняка все они коммунисты… Им мало того, что они сами испорчены, они хотят, чтоб и все были такими же, как они. Всех хотят ввергнуть в это позорище. Всех уравнять, снизить до своего уровня…»

Однако позавчера, когда докеры переселились в пустующее здание школы, Андреани заколебался. Как им поступить, чтобы не уронить своего достоинства?.. Последовать за людьми, которых они презирают, или же остаться в трущобе, по-прежнему жить в темной норе, как кроты?

— Надо бы посмотреть, — говорила Карлотта.

Андреани сопротивлялся до самого вечера, приводя все менее и менее веские доводы. Под конец он сказал, что уже поздно: зимой быстро темнеет, надо было за это взяться днем. Если бы их предупредили заранее… «Но рабочим наплевать на нас. Мы не из их среды».

Ночью старики не сомкнули глаз. Андреани уже сожалел, что не решился на переезд хотя бы и вечером. «Даже лучше в темноте — по крайней мере скрыли бы от посторонних глаз свою жалкую рухлядь. Ничего не скажешь, дошли мы с Карлоттой до крайней нищеты…»

— Квартира много значит, — говорила Карлотта. — Вспомни нашу виллу. Если бы мы сейчас жили там, даже при нашем теперешнем безденежье, у нас была бы совсем другая жизнь.

В те короткие мгновенья, когда Карлотте удавалось задремать, ей уже снилось, что она переехала…

Но с наступлением утра у стариков опять пропала решимость. Даже если бы здание школы не было оцеплено, вряд ли они отважились бы предпринять что-нибудь для осуществления своей ночной мечты. Кордон охранников послужил оправданием этой робости в их собственных глазах: не они виноваты, им помешали выполнить смелый план…

Вдобавок рано утром пришел Ламбер с женой, и оба были очень расстроены.

— Андреани, нам грозят большие неприятности!

— По какому случаю?

— В префектуре скажут, что отвечает за все комитет защиты. С минуты на минуту могут прислать жандармов…

— Неужели, Эрнест?

— Ламбер, вы рассуждаете как ребенок.

А впрочем… Ламбер, пожалуй, прав. Ведь оба они вошли в этот комитет защиты, значит, что там ни говори, оба несут ответственность…

— Тем более, что я лично, — продолжал Эрнест, — противник таких насильственных методов. Это уже не самозащита, а нападение. Тут могут быть большие неприятности!..

В глубине души он боялся не только жандармов, но и того, что теперь комитет защиты ничего не будет делать для охраны его домика — ведь рабочие уже переселились из бараков.

— Мне не метод претит, — сказал Андреани. — Отчего бы в этом здании не поселиться людям? Хотя оно заслуживает жильцов получше. В чем несчастье? Сверху ничего не желают организовать, и вот командуют подонки. Вот в чем беда! Даже доброе дело они переворачивают на свой лад. Сплошной беспорядок. Произвол. Кто поспел, тот и съел, а мы… — и он обвел глазами свою убогую комнату.

— Почему вы назвали их подонками? — спросила Леа, вспоминая Гиттона. — Мне кажется, нельзя их всех валить в одну кучу.

* * *

Все же вечером Андреани решился отправиться к Анри. Разумеется, такой шаг мог быть вызван только очень серьезной причиной. В самом деле, что он знал об этом Анри Леруа? Ничего. И, конечно, понятия не имел, что Анри Леруа занимается политикой, является какой-то фигурой в местной организации коммунистической партии. Но вот что случилось: с час тому назад Андреани увидел автомобиль, который остановился на дороге, довольно далеко от их лачуги. Погасли фары, из машины вылез какой-то человек и направился к бараку. Андреани разглядел его только тогда, когда этот человек подошел к двери. Он узнал комиссара полиции. У Андреани мелькнули одновременно две мысли. Первая мысль: «Это что еще за номер?», а вторая: «Конец! Это за мной!» Сердце у него готово было выскочить, старческие ноги подкосились, и он слабо вскрикнул: «Карлотта!»

Но комиссар постучался к соседям.

— Карлотта, как ты думаешь, — прошептал Андреани, — он пришел из-за комитета?

Карлотта в ответ показала на перегородку: давай подслушаем. Правильно, раз в жизни — не преступление. Да и полиция не частное дело, значит, ничего секретного не может быть. Кроме того, разговор, наверно, и их касается. Хорошо, что они еще не зажигали лампу. Иначе соседи увидели бы их тени сквозь широкие щели между досок, заклеенные тонкими обоями. А сейчас, наоборот, из соседней комнаты падает слабый свет и освещает Андреани и Карлотту. Прильнув к перегородке, они стоят лицом к лицу, глядя друг другу в глаза.

Разговор шел вовсе не о комитете защиты. Однако старики продолжали подслушивать: после того, что они услышали вначале, они чувствовали себя обязанными узнать все до конца. За перегородкой старались говорить тихо, и о многом можно было только догадываться, но Карлотта и Андреани разобрали почти все.

— Ты знаешь таких на складе, которые не прочь… не прочь навредить американцам?

— А что?

— Ты мне ответь.

— Такие есть. И не один… Хотеть-то они хотят, а только…

— Кто? Говори!

— Опять за старое?.. Они же ничего не сделали, оставьте их в покое!

— А может, мне хочется им подсобить…

— В чем?

— Ты заметил? Сегодня там складывали ящики и бочки с горючим… почти у самого здания — ну, у того здания, которое они заняли… Завтра еще подвезут. Если кому-нибудь придет в голову взорвать все это… Я для такого парня могу тебе дать все, что нужно…

— Это уж слишком. Чем больше запутываюсь… тем больше вы от меня требуете… Осточертело мне! А зачем все это?

Андреани ничего не мог понять. Комиссар — против американцев! И вот до чего довела его ненависть!

— Нет, это уж слишком! — продолжал Декуан. — Здание так близко… Могут пострадать люди…

Комиссар ничего не ответил.

— В конце концов, вы хватили через край! — сказала жена Декуана.

— Заткнись! — крикнул Декуан.

Комиссар молчал. Старики расслышали шелест бумаги. «Сердце-то как бьется! — подумал Андреани. — И оно тоже стареет, начинает давать осечку, останавливается…»

— Вы мне ее вернете? — спросил вдруг Декуан срывающимся голосом.

— Возможно… После…

— Это свинство! — сказала жена Декуана.

— Заткнись!

На этот раз на нее заорал комиссар.

— Если бы я знал, ни за что бы не подписал эту бумажку. Каких-нибудь два месяца… Лучше бы я отсидел!

— Заслужишь — я тебе ее верну… Ну, кто же? Отвечай!

— Жорж Дюпюи, — глухо, как бы против воли, сказал Декуан.

— Доска с гвоздями — его работа?

— Да.

— Он в партии?

— Нет.

— А кого-нибудь другого? Коммуниста.

— Не берусь… С ними дело не пройдет.

Жена Декуана засмеялась каким-то странным, пожалуй вызывающим смехом.

— Но в общем о Дюпюи можно сказать, что он почти коммунист… — продолжал Декуан. — Его отец в партии… Да и сын, говорят, заодно с ними…

— А когда мы его прижмем… удастся из него вытянуть, что… его подговорил Леруа?

— Анри?

— Да, Леруа.

— Вот мерзость! Какие подлости вы придумываете! Но вряд ли вам удастся у него этакое вытянуть!

— Тогда ты сам взорвешь вместе с Дюпюи… ты же не так давно тоже был в партии?..

— Пошли вы к чорту! Делайте со мной, что хотите, не соглашусь. Не могу больше.

— Обещаю отдать тебе документ.

— Так я вам и поверил! Обманете.

— На, получи задаток. Из собственного кармана даю…

— Значит, после этого… меня арестуют вместе с Жожо? А потом?

— Выпустят. Не бойся… Меня интересует Леруа. Если бы он хоть где-нибудь работал… для начала бы можно было уволить. Но с безработным что сделаешь?.. У него отнять нечего… А он-то всем и руководит… Организовал это переселение. А вчера… поднял всех на ноги на заводах… Да еще хватило наглости мутить рабочих на складе, под носом у американцев. Мы зацапали его велосипед, так он кого-то прислал заявить, что подаст жалобу, если не вернут. Я, конечно, велел отдать и сказал его посланцу: «Видите, мы можем договориться. В случае неприятностей заходите ко мне запросто… Служба-службой, но я не противник ваших убеждений». На прощанье он мне пожал руку… Несчастье, что их так много, а если бы с ними порознь… среди них есть такие дураки! Мы бы их скрутили… Ну как? Договорились? Завтра вечером… Так я рассчитываю на тебя, слышишь? Понял? Я тебе пришлю… все необходимое… ты знаешь, как пользоваться?

— Еще бы… научился в Сопротивлении… А дальше как будет? На этом все кончится? Да? Наверняка?

Комиссар вышел, даже не попрощавшись.

— Да, было Сопротивление, честная жизнь!.. — громко сказал Декуан. — Где оно, дорогое времечко! Много с тех пор воды утекло. Был я человеком, а теперь сволочью стал… Ты, небось, так про меня и думаешь?

— Неужели согласишься?

— Не знаю. Легко ли!.. А если отказаться?

— Куда уж тебе! Влип тогда, вот и не вылезешь!..

В ответ на упрек раздался звук пощечины, потом глухие удары. Повторилась всегдашняя история. Декуан бил жену, срывая на ней свою злобу, а может быть, и чувство стыда. Обычно дети начинали кричать, но на этот раз их не было слышно, хотя они, несомненно, проснулись, — должно быть, боялись даже плакать.

Все дальнейшее не интересовало стариков. К сожалению, крики были хорошо слышны. Андреани все не мог привыкнуть к таким сценам. Каждый раз ему хотелось заткнуть себе уши и убежать на край света. Как можно бить женщину, хотя бы и такую! С ума сойдешь от этих соседей! Была бы прежняя сила, кажется, на месте уложил бы мерзавца. Как можно истязать женщину, хотя бы и такую…

Стоя у перегородки, Андреани и Карлотта все время смотрели друг другу в глаза. Потом, выпрямившись, молча взялись за руки, не решаясь заговорить, а может быть, и не находя слов.

— Такие дела нельзя оставлять… — прошептал наконец Андреани.

Да, нельзя это оставлять. Хотя бы из чувства собственного достоинства… Они незнакомы с Анри, но достаточно знать Декуана, чтобы составилось совсем неплохое мнение об Анри. Если рабочие действительно не все одинаковы, то очень возможно, что именно этот Леруа из лучших. Но все же Андреани еще не решил, как ему поступить.

— Какой-то кошмар! — сказала Карлотта. — Сколько людей погибло бы! Все сгорело бы в один миг. Нельзя так оставить.

Решающим толчком, возможно, явилось желание выбраться из трущобы. С утра, с тех пор, как старики убедились, что осада здания школы снята, они все меньше и меньше находили доводов для оправдания своей робости. Наконец уцепились за последнюю отговорку: потом будут неприятности. Вот уже прислали охранников, а завтра или послезавтра еще что-нибудь сделают. Полиция, суд, приговорят к штрафу, если не хуже… Такой позор на старости лет! А сегодня эта демонстрация, которая длилась не меньше часа. У водокачки собрались сотни, сотни людей! Вот еще одно доказательство… Все это может вылиться в крупное дело с тяжелыми последствиями… И они тут окажутся замешанными… А вдруг «там» придется платить за квартиру больше, чем здесь? Из каких средств?.. Где взять? И так уж дошли до последнего… Но в общем навести справки ничего не стоит. Раз двадцать за день они повторяли: «Надо справиться» — как будто давали себе совет, и все не решались ему последовать. Да и у кого справиться? Но теперь они знали — надо обратиться к Анри Леруа. И, кроме того, они обязаны помочь ему, если еще не поздно… обязаны помешать такому невероятному… безумию! Но ведь все это они слышали не от сумасшедших. Комиссар-то, во всяком случае, в своем уме…

ГЛАВА ПЯТАЯ

Другой мир

— Скажите, пожалуйста, как пройти к господину Леруа? К Анри Леруа?..

— Третья дверь… Вон там, видите?.. Не эта. Подождите, я вас провожу… Вот сюда…

Дети спят. Анри и Полетта сидят вдвоем. В кухне тепло. В таком доме нетрудно натопить — стены здесь толстые, рамы плотно пригнаны. Полетта вяжет, Анри занимается. Он любит, чтобы под рукой были все нужные ему газеты и журналы. На столе лежат развернутые номера «Кайе», «Юма», «Франс нувель»^[2]. «Франс нувель» открыта на середине — там, где всегда дается общий обзор. За подробностями Анри обращается к старым номерам «Юма», которые он сохраняет две-три недели, пока Полетта не скажет: «Знаешь, ты все завалил своими газетами!..» Тогда Анри с сожалением отдает их на растопку, только делает вырезки самых важных статей. Для более глубокого изучения какого-нибудь вопроса он обращается к «Кайе». Из всех номеров журнала Анри вырезает оглавления и складывает их в папку. Таким образом он может моментально подобрать пять или шесть статей по тому или иному предмету с указанием номера журнала и даже страницы. Гораздо плодотворнее, чем перескакивать с одного на другое, смешивая все вопросы. Час поработаешь — и чувствуешь, что ты поднялся на одну ступеньку выше. Перед Анри лежит также книга Тореза «Сын народа» и два вышедших тома его сочинений, «История Всесоюзной коммунистической партии (большевиков)», «Вопросы ленинизма» и «Избранные сочинения» Ленина в двух томах — он купил их, когда занимался на федеративных парткурсах два года тому назад. На вид это очень дорогие книги, а на самом деле они стоили совсем немного, так как изданы в Москве, а там книги удивительно дешевы. Два эти тома украшают полки и даже создают впечатление настоящей библиотеки, хотя здесь стоят пока главным образом брошюры. Анри бережет эти книги. Беря их в руки, всякий раз любовно погладит переплет. Ведь и обложка, и бумага, и типографская краска сделаны в советской стране. Перевернет страницу и тоже погладит ее, чтобы она лежала ровно, не помялась… Да и бумага в этих книгах такая, что хочется ее погладить. А проведешь пальцами по страничке — и уже кажется, что ты многому научился.

Если днем пришлось на чем-нибудь споткнуться, Анри со страстным нетерпением ждет часа вечерних занятий. А чем шире разворачивается борьба, тем чаще он сталкивается с трудностями. То станет в тупик перед какой-нибудь проблемой, чувствует себя нелепо, не зная, как ответить на заданный вопрос, то вдруг, кажется, растерялся, словно боится принять решение, а на самом деле просто не знает хорошенько, как следует поступить. И тогда вечером, если есть время, Анри обращается к тому учению, к тем учителям, которым он уже стольким обязан, ищет у них ответа: «Скажите, а это вы тоже осветили?» Он совершает захватывающее восхождение, начиная свой поход с «Франс нувель» и с «Юма»; и пусть не сразу, извилистыми тропинками, но всегда добирается до нужного места, найдя его у Маркса, у Энгельса, у Ленина, у Сталина или у Мориса, — и тогда все становится ясным и простым, как день и ночь, как ветер и дождь, и кажется, что в общем ты и сам всегда так думал, тебе не хватало лишь какого-то порядка, последовательности в мыслях. Это правда, сущая правда — как то, что одни и те же кирпичи могут быть превращены и в груду щебня и в новый дом; такая же правда, как то, что дом куда проще кучи щебня… И каждый раз, когда Анри открывает что-то новое, когда ему удается победить внутреннего противника — леность мысли, — который потянет тебя, только дай ему волю, к бездействию и невежеству, он не может удержаться, чтобы не сказать тому, кто в эту минуту находится рядом: «Послушай! Это просто замечательно!» Если возле него Полетта, она спросит: «Что?» — или улыбнется и скажет: «Что опять?» — и, собрав все спицы вместе, положит вязанье на колени. «Вот, послушай…» Лучше всего он понимает прочитанное, когда объясняет ей. У Полетты всегда возникают новые вопросы: «Скажи, а как в этом случае?» Если Анри знает, он ответит, а если не знает — говорит: «Этого я не знаю, еще не знаю». Полетта — единственный в мире человек, которому он может это сказать не краснея. Иногда он добавляет: «Полетта, рано еще спать ложиться. Посидим с полчасика, я попробую найти ответ… Нам ведь хорошо вдвоем, правда?» И нередко говорит ей: «А почему ты сама не поищешь, всю работу сваливаешь на меня?» Она его целует: «Ты же знаешь, некогда мне читать: кухня, стирка, дети, главное — дети!..»

Но как-то раз вечером Полетта встретила его лукавым взглядом и Анри догадался, что она приготовила ему сюрприз. И вот, уложив детей, Полетта с невинным видом, даже не прерывая вязанья, спросила: «А что ты думаешь о «народовольцах»? Он расхохотался, но тут же раскаялся: Полетта обиделась. Чтобы загладить свою вину, он сказал: «Ох, какая ты у меня ученая! Где же ты это вычитала?» Она не пожелала ответить — зачем он над ней подтрунивает. «Да ведь ты сама виновата. Ты хотела меня посадить в калошу. Хитрая!» — сказал он смеясь. Оказалось, пока его не было дома, Полетта начала читать «Историю ВКП(б)»… Правда, она ушла недалеко — прочла всего семь страниц первой главы. Но все равно, зачем отбивать у нее охоту. Совсем тут шутки не к месту! «Нужно запоминать не отдельные подробности, — стал объяснять Анри. — Ты вникай в самое главное, в то, что нам нужно в жизни на каждом шагу. Может быть, ты неправильно подошла, тебе следует начать с более простых вещей». От обиды Полетта даже не рассказала ему, что и эти семь страниц разъяснили ей многое, и она все запомнила, а это необычное слово заучила, чтобы его подразнить. Но все же и это слово вызывало в ней какие-то смутные сравнения… Анри еще раз повторил: «В самое главное вникай…» Он, видно, не знает, как это трудно, вернее — забыл… Она снова принялась за свое вязанье, а он углубился в книгу. Полетте очень хотелось плакать. До чего жестокими бывают иногда те, кого мы любим, и сами того не замечают…

Сегодня Анри и Полетте особенно радостно побыть вместе. После резких слов, сказанных вчера утром, после слез, пролитых Полеттой ночью, осталась только какая-то тревога, и обоим хотелось рассеять ее, прогнать и стать еще ближе друг другу. Вчерашний бесконечный день и ночь открыли им, какая зияющая бездна могла бы образоваться, если бы погибло то, что они считают самым надежным, если бы погибла их любовь. Что же иногда мешает им понять друг друга? Тяжелая жизнь, в которой все нужно вырывать зубами, эта непрестанная борьба, борьба без передышки. Но кто же может думать о передышке, когда надо спасти от гибели весь мир, как сейчас они спасают свою любовь? Разве можно спасти свою любовь, забыв о мире?

И какую глубокую близость приносили эти минуты, когда Анри занимался, сидя около нее! Когда Анри объяснил, почему он должен был уйти вчера утром и отчего не вернулся ночью, они крепко обнялись и Полетта заплакала, прижавшись к нему, но уже иными, радостными слезами. И вот теперь, после этой первой серьезной размолвки, они полны тихой, молчаливой нежности; в их молчании заключено больше, чем в любых словах. Нежностью они дают отпор еще затаившейся в них тревоге. Анри занимается. Полетта ждет знакомого возгласа: «Послушай, это просто замечательно!»

* * *

Андреани поражен тем, что увидел. Проходя по коридору, где гулко отдавались его шаги, он все думал о Карлотте. И снова подумал о ней, когда вошел в теплую, светлую, уютную кухоньку и навстречу ему поднялась миловидная молодая женщина, которая, сидя у печки, вязала что-то розовое… Поразил его и этот безработный, как о нем сказал полицейский. Сидит и пишет в тетрадке, занимается, как школьник. Анри отложил ручку и тоже встал… Полки с книгами, всюду какие-то записки… Андреани ожидал чего угодно, только не этого…

— Господин Андреани?.. Садитесь, пожалуйста…

Стало быть, они его знают? Они знают даже тех, кто их игнорирует. «А мы-то… Ну, что ж, — старается извинить себя Андреани, — мы живем в своей дыре, как дикари».

Больше всего волнует Андреани вопрос о жилье, и как раз поэтому он решил начать со второго дела, которое привело его сюда. Но Анри его опередил.

— А мы все удивлялись: почему господин Андреани не переехал вместе с нами? Мы хотели вам предложить…

— Я, правда, пришел по другому поводу, но и по этому тоже…

— Господин Андреани, не хотите ли чашечку кофе?

Старик не решился отказаться, хотя пил кофе, дай бог, один раз в месяц. И разве можно пить кофе на ночь глядя?.. Опять будет мучить бессонница! Разложенные на столе газеты, открытые книги вызывали у Андреани уважение, именно уважение. Правда, он сразу заметил «Юманите». «Значит, они коммунисты. Так и знал!..» При других обстоятельствах он мог отнестись к этому с опаской и несколько свысока, но сейчас не чувствовал себя выше этих людей… Да и вообще, не для того он пришел, чтобы их осуждать. И ведь он у них в доме, его принимают как гостя. У них есть «дом», достойный этого имени. Как он может чувствовать себя выше этого парня с открытым лицом и честным взглядом? Сразу видно, что такой человек ничего не скрывает. У него все на лице написано. Смотришь ему в глаза — он не отводит взгляда, и сразу понимаешь — перед тобой человек ничуть не ниже тебя, ничуть… Невольно глядишь на него а на нее с удивлением. Ведь и она такая же… Андреани озадачен. Возможно, они неправы в своих убеждениях, в своих действиях, но вот при первом же знакомстве с ними чувствуешь, что они наверняка в тысячу раз лучше тебя знают, почему они так думают и так поступают. Нет, Андреани не решается их осуждать. Перед ним незнакомый мир, от которого он ждет всяких неожиданностей. На него вдруг напала робость. Давно он ни на кого не смотрел, никого не слушал с таким удивлением…

— Вы знаете, я ведь тоже вошел в комитет защиты… — сказал Андреани и тут же пожалел: зачем он это сказал. Откуда вдруг явилось у него желание расположить к себе этого человека, понравиться ему? Такое большое желание, что вот даже прихвастнул ради этого. Чего стоит его согласие вступить в комитет, если вспомнить, при каких обстоятельствах он его дал? Андреани это великолепно понимает, но что поделаешь! Он в полном смятении. Где уж ему смотреть свысока на Анри и Полетту! Какое у них чувство собственного достоинства!..

Вопрос о квартире быстро выяснили. Оказалось, что для Андреани есть место — все было распределено по справедливости. «Отсюда вид на море». Верно — вон море. Летом тут, должно быть, чудесно. Карлотта будет рада…

— Ваша жена права, господин Андреани… Вы боитесь неприятностей! А вы не бойтесь… Рискните! Плата? Вряд ли с нас будут брать деньги. Если бы власти назначили квартирную плату, они бы тем самым узаконили наше переселение сюда. Они на это не пойдут…

— Господин Андреани, у нас очень весело… Если вы любите детей…

— У нас не было детей. Нельзя нам было детей растить при нашей жизни. Но жена любит возиться с ребятишками…

— Знаете, мы сделали потрясающее открытие — нашли в подвале три ванны и приборы для душа, и все в полной исправности. Мы уже наметили, где устроить ванную комнату. Вы с Гиттоном знакомы?..

— Как же, как же!..

Но ведь этот самый Гиттон великолепно знает, что Андреани сперва отказался вступить в комитет защиты. «А я-то соврал сейчас…» — думает Андреани.

— Ну так вот, Гиттон и еще един товарищ, слесарь, в ближайшие дни все и установят. Они даже уверяют, что смогут сделать колонку. Представляете себе, настоящую колонку!

— Мы с женой все обсудим… Может быть, и решимся…

— Если хотите, мы поможем вам перевезти вещи. А потом, знаете, женщинам… удобнее, когда все вместе… Надо будет, так они с удовольствием сходят для вашей жены на рынок или в магазин…

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Страх Андреани

Второй вопрос — серьезнее. В глазах Анри мелькает сомнение… Но как не верить старику — он говорит так правдиво! Сам он не понял и половины того, о чем рассказывает. Все время задает вопросы. «Это можно объяснить только врожденной порочностью», — говорит он.

— Вы спрашиваете, что за документ? Вероятно, Декуан что-то натворил когда-нибудь, — объясняет Анри. — В полиции сделали вид, что прощают, но заставили его подписать признание. Обычный прием. Теперь они держат его в руках… заставляют делать все, что им угодно, и чем больше мерзостей он делает, тем они крепче держат его в своих лапах и тем больше он увязает в грязи…

— Но вы не представляете себе, как низко он пал! Разве можно пасть еще ниже? Если б вы только знали! Ведь он бьет свою жену!

Анри и Полетта невольно переглянулись. Конечно, Андреани не может даже и подозревать об их отношениях, но он чувствует, какая пропасть лежит между Декуанами и семьей Анри. Полетта поставила кофе на плиту и села на свое место. Когда она вяжет, у нее совершенно такие же движения, как у Карлотты. Просто удивительно! И совершенно так же Полетта вяжет, не глядя на спицы. Взгляд ее часто останавливается на муже. Разве можно представить себе драку между ними! Предположить, что он способен ей нагрубить, обругать ее, как это делает Декуан, который весь день поливает жену грязью? Разве у Полетты были бы такие глаза, разве она могла бы так смотреть на мужа? По глазам всегда видно, унижают ли человека побоями. И не только побоями. Конечно, Анри и Полетта далеки от подобных мыслей, у них такой вопрос и не возникает. Но для Андреани здесь все сплошь — вопросы.

— Я не понимаю, с какой целью они замышляют эту пакость…

Совершенно ясно, что «эта пакость», как он говорит, не находя других слов, для него непостижима. Старик от волнения не мог усидеть на месте — то вскакивал со стула, то опять садился. Его удивляло и даже возмущало спокойствие Анри. Так страшно, а вдруг не успеют предупредить!..

— С какой целью? Вот в этом и нужно разобраться, чтобы сорвать их планы. Помешать мы им можем, но удар надо нанести метко. Вот поразмыслите. Выгоды для себя полиция может извлечь много… И действует она отнюдь не против американцев, как вы думали. Что тут потеряют американцы? Немного горючего да боеприпасов? Если бы началась война, которую они готовят, то на один только их рейд самолета потребовалось бы гораздо больше горючего, не говоря уж об остальном. Вы согласны? А в чем они сыграют на руку американцам? Вы же сами сказали: их заговор направлен против меня. Но не только против меня лично — он направлен против всех коммунистов, против нашей партии. Если бы этот заговор удался, нас бы ославили бандитами, которые ни перед чем не останавливаются; оклеветали бы нас в такой момент, когда все больше людей начинает прозревать и принимает вместе с нами участие в борьбе против войны, против американской оккупации, против перевооружения Германии… Понимаете? К тому же они прекрасно знают, что все, кто живет около склада, боятся взрывов… Если бы им удалось осуществить свой замысел, они стали бы уверять, что опасность представляют не бочки и ящики, которые привозят сюда американцы, а «коммунистические диверсии». Нас начали бы бояться. А господа американцы заранее умыли бы руки: если бы на складе произошел взрыв, они обвинили бы нас. И, заметьте, такая подлая махинация оказалась бы для них выгодной и в других местах. Повсюду, где находятся американские военные склады, они распространяли бы клевету как можно шире и все с той же целью. И, наконец, почему они хотят произвести взрыв у самого здания, которое мы заняли? В надежде запугать нас, чего им не удалось добиться вчера, хотя они пригнали отряд охранников в триста штыков. Вы видели сегодняшнюю демонстрацию? Теперь представьте себе, что их план удастся. Видимо, Декуану обещали дать взрывчатку, раз он вспомнил о Сопротивлении. Наше здание здорово встряхнуло бы. Во всяком случае, вылетели бы все стекла. Шуму было бы порядочно… Так вот, тогда уж никакая демонстрация не помогла бы — половина семей добровольно переселится обратно в бараки, лишь бы не подвергаться постоянно такой опасности. Другими словами, мы сами освободили бы здание. Понимаете?

Нет, Андреани не все понимает, далеко не все. Чтобы все понять, нужно иметь почти такое же, как у Анри, представление об американцах, о партии, о войне, о полиции — представление, которое и служит Анри отправной точкой для всех его выводов. А у Андреани во многих вопросах нет своего мнения, вернее он просто ничего об этом не знает. Живет он так уединенно, от всего оторван… Все его удивляет… Взять хотя бы этого человека, который так складно говорит. То ли он произносит речь, хотя перед ним аудитория из одного человека, то ли думает вслух — не поймешь. А он, Андреани, все не может расстаться со своей точкой зрения и, хотя уже испытывает сомнения и колебания, все еще рассуждает так: готовится злодеяние. Против кого? Кому оно выгодно? Это неважно. Тут налицо зло как таковое. Черный замысел направлен против Анри и Полетты. У Андреани уже начало складываться о них свое мнение, и оно отнюдь не умаляет это зло — напротив! Значит, надо предотвратить преступление. «Для этого я сделал все, что было в моих силах, — думает Андреани. — Почему Леруа нагнулся и так пристально смотрит мне в глаза?» Анри подыскивает слова, словно собирается сказать что-то очень важное.

— Послушайте, господин Андреани… — говорит он. — Раньше я вас не знал, но… то, что вы сейчас сделали, это, возможно, самый хороший, самый благородный поступок в вашей жизни.

Видно, что Анри искренно взволнован. Как же отнестись к этой похвале? Анри Леруа явно расценивает ее очень высоко. Но Андреани растерялся. Лучше уж никому, кроме Карлотты, об этом не рассказывать. Похвала коммуниста… Но все же он ее не забудет. «Благородный поступок» — вот он как сказал. — «Самый благородный поступок в вашей жизни». Но Анри Леруа уже заговорил о другом:

— Знаете, мы давно ждем подобного сюрприза. Только нам казалось, что они выкинут какой-нибудь фортель в порту. Во всяком случае, мы держимся начеку…

Все время он говорит «мы», и непонятно, кого он имеет в виду, но у собеседника возникает смутное желание: а может, в это «мы» включается и он, старик Андреани.