ПРЕДИСЛОВИЕ

«Париж с нами» — третья книга романа известного французского писателя-коммуниста Андрэ Стиля «Первый удар». В ней развивается тема двух предыдущих книг трилогии — «У водонапорной башни» и «Конец одной пушки», — тема борьбы французского народа против американской оккупации Франции, против подготовки новой войны в Европе. Читатель снова встречает героев, знакомых ему по первым книгам романа: секретаря портовой секции компартии, руководителя борьбы докеров — Анри Леруа, секретаря профсоюза портовиков — Робера, докеров Гиттона, Папильона, Клебера, врача Дегана и многих других защитников мира. В третьей книге трилогии Андрэ Стиль рассказывает о новых битвах за мир и национальную независимость Франции, в которых его герои принимают активное участие.

Действие в романе «Париж с нами» концентрируется вокруг одного главного события — прибытия во французский порт американского парохода с бензином и борьбы докеров и других трудящихся города против его разгрузки. Французские рабочие знают, что горючее, доставленное из-за океана, предназначено не для мирных целей, не для французов. Оно предназначено для американских военных баз во Франции, а, возможно, также для возрождаемой в Западной Германии немецкой армии. Французские патриоты понимают, какая угроза для их страны таится в военных приготовлениях американских поджигателей войны и их пособников, и поэтому считают своим патриотическим долгом помешать выгрузке американского бензина во Франции. Они знают, что это «тот самый бензин, который гудит в бомбардировщиках над Кореей; тот самый бензин, который заключен во всепожирающем огне напалма и в чудовищном дыхании огнеметов; тот самый бензин, которым поливают костры линчеватели негров». Поэтому французские трудящиеся провозглашают: «Никаких военных материалов! Да здравствует мир! Американцы в Америку!»

Писатель правдиво и взволнованно рассказывает о той ожесточенной борьбе, которая развертывается на территории порта и прилегающих к нему районов. Перед читателем романа раскрывается картина подлинной битвы между защитниками мира и пособниками поджигателей войны.

Ценой обмана, угроз, шантажа французским прислужникам американских оккупантов удается нанять на разгрузку парохода, кроме штрейкбрехеров, открытых раскольников из профсоюза «Форс увриер», десяток-другой наименее устойчивых рабочих. Защитники мира, среди которых наиболее активным отрядом, как показывает Андрэ Стиль, являются французские коммунисты, сосредоточивают все свои усилия на том, чтобы сорвать замыслы поджигателей войны. Они ведут борьбу за каждого человека, который может быть вырван из-под влияния врага. Борцы за мир используют для этого все возможные средства. Они выпускают и распространяют листовки, идут к тем рабочим, которых обманом и запугиванием заставляют разгружать американский пароход, и убеждают их отказаться от работы. Они дают решительный отпор штрейкбрехерам и раскольникам, поднимают на борьбу широкие народные массы, организуя мощную демонстрацию протеста.

С большим знанием жизни на выразительных примерах показывает Андрэ Стиль различные формы борьбы демократических сил Франции. Вот один из эпизодов романа, вызывающий у читателя глубокое волнение и чувство восхищения французскими патриотами. В то время как у префекта, по случаю прибытия американского парохода с горючим, происходил прием заокеанских «гостей», затянувшийся до поздней ночи, все стены города покрылись надписями, направленными против оккупантов и призывающими трудящихся выйти на демонстрацию протеста против военных приготовлений. На своих машинах, оставленных у префектуры, американские «гости» обнаружили еще не засохшую, неприятную для них надпись: «Go home».

Писатель рисует — эпизод за эпизодом, картину за картиной — нарастающую борьбу докеров вместе с широкими слоями населения против всех предателей и врагов мира, борьбу, развертывающуюся повсюду: в бюро найма рабочей силы, на причалах в порту, на улицах города, на дороге, по которой движутся грузовики оккупантов, в кабинете префекта, куда прорывается сквозь полицейский кордон делегация трудящихся.

Андрэ Стиль рассказывает также о борьбе, которая происходит в сердцах и умах людей. И в этом — яркая отличительная черта творчества писателя.

В одном из своих выступлений, определяя насущные задачи прогрессивных писателей, активных борцов за мир, демократию и социальный прогресс, Андрэ Стиль указывал на необходимость художественными средствами отобразить все то, что происходит «в уме и сердце активиста», раскрыть все многообразие внутренней борьбы людей, участвующих в великой битве народов за мир, богатство их духовного мира. На решение этой задачи и направлено основное внимание автора трилогии «Первый удар».

Творческую манеру Андрэ Стиля Луи Арагон называет «реализмом души».

В романе «Первый удар», который, по словам секретаря французской компартии Жака Дюкло, «явился выражением наших самых актуальных и самых важных битв», Андрэ Стиль показывает всю сложность социальных битв через судьбы, действия, мысли, чувства и переживания их живых участников.

В книге «Париж с нами» эти творческие принципы писателя выступают с особой наглядностью.

Борьба против разгрузки американского парохода, против военных приготовлений — это не только схватка со штрейкбрехерами в бюро найма рабочей силы или на молу, не только столкновение с полицией и охранниками на площади у биржи труда, не только демонстрация протеста. Это также борьба с неверием в собственные силы, в свою победу, которое предательски подкрадывается и проникает в душу некоторых участников битвы за мир. Это борьба и с безрассудными порывами и с излишней горячностью, которые могут повредить делу. Это борьба у ряда героев книги передового сознания и светлых сторон человеческой души против эгоистических, антиобщественных побуждений.

Присмотритесь хотя бы к двум образам докеров, созданных Андрэ Стилем, — Анри Леруа и Жан-Пьера Гру.

Анри Леруа, один из главных героев романа, — руководитель портовой секции компартии, организатор борьбы, вожак рабочих. Он чувствует на своих плечах всю огромную ответственность за успехи и за поражения в общей борьбе. Переживая неудачи, промахи, порой бессилие перед наемниками оккупантов, охранниками, полицейскими, пускающими в ход оружие, бомбы со слезоточивыми газами, Анри Леруа направляет свою волю на то, чтобы самому не поддаться чувству поражения и помочь другим преодолеть это опасное чувство. Анри Леруа порой стоит немалого труда подавить свою горячность, не дать увлечь себя минутному порыву, следовать выработанному практикой борьбы правилу: «быть хладнокровным… ты у руля».

Анри Леруа верит в конечное торжество дела, за которое борется его партия, его класс, и это позволяет ему подняться над отдельными фактами, над обманчивостью иного чувства. Это помогает преодолеть ошибочные побуждения и порывы, «когда поражение кажется неизбежным», когда «на душе становится невыносимо тоскливо, словно капля яда разъедает ее». Анри умеет видеть победу и там, где другим видится поражение.

«Борьба в таких условиях — сама по себе уже огромный успех… — говорит он. — …Раз столько людей пришло в движение, будет проведена глубокая пропашка… народные массы перешли в наступление повсюду, во многих других уголках Франции, да и во всем мире». Эту мысль Анри Леруа стремится донести до сознания всех докеров.

А вот другой образ, — Жан-Пьер Гру. Он не из главных героев романа «Париж с нами». Это фигура в большой мере эпизодическая. Но и на этом образе удается писателю раскрыть всю сложность борьбы, которая происходит в сознании и в сердце многих французов. Жан-Пьера угнетают домашние обстоятельства. В семье брата он чувствует себя нахлебником. Работа выпадает ему редко, и он приносит домой лишь жалкое пособие безработного. Поэтому он и решает наняться на разгрузку американского парохода. Жан-Пьер — один из тех людей, которые стараются «быть подальше от политики», как они говорят. Но, согласившись разгружать пароход с горючим, он тем самым оказался втянутым в эту «политику». Вначале Жан-Пьер не понимает всего значения своего поступка, хотя и колеблется, прежде чем наняться на работу. Раскрывает ему глаза на преступность такого шага жена его брата, Флора. Во время борьбы против гитлеровских оккупантов погиб брат Флоры, Венсан, участник Сопротивления. И теперь Флора упрекает Жан-Пьера в том, что он оскорбляет память ее брата, помогая новым оккупантам. Жан-Пьер растерян, потрясен. Коммунист Франкер, который пришел высказать Жан-Пьеру все, что о нем думают честные докеры, помогает ему понять смысл всего происходящего и принять правильное решение. Жан-Пьер Гру не стал штрейкбрехером. Он поборол и тяжелые обстоятельства безработицы и противоречивые порывы души, которые могли увести его в болото.

Не менее острая борьба происходит в душе и сознании многих других героев книги Андрэ Стиля. И писатель умеет в каждом случае показать своеобразие этой борьбы, в зависимости от обстоятельств жизни, призвания и характера героя. По-разному раскрывает Стиль эту борьбу у Сегаля, который в порыве гнева и разочарования разрывает партийный билет, а затем терзается угрызениями совести; у Рауля Грандэ, «анархиста старого типа», как его иронически характеризует автор; у Папильона, «бунтаря» и энтузиаста, возвращающегося в ряды компартии; у Робера, с болезненным самолюбием воспринимающего критику, но честного активиста.

Андрэ Стиль выступает в романе «Первый удар» как мастер глубокой индивидуализации и психологизации образов. В этом одно из важных художественных достоинств его произведения.

Реалистически изображая французскую современную действительность, рисуя борьбу трудящихся за мир и национальную независимость без идеализации, «со всем ее доподлинным пылом», со всеми трудностями, поражениями и победами, Андрэ Стиль вскрывает движение социальных сил, дает почувствовать историческую перспективу. В этом, прежде всего, необходимо видеть выражение принципов социалистического реализма, на позиции которого стал Андрэ Стиль.

Оптимизм, вера в творческие силы народа, в его победу в борьбе за правое дело — за мир, демократию, социальный прогресс — пронизывает весь роман Стиля.

Ценой огромных усилий и жертв докерам и трудящимся города удалось достигнуть успеха, нанести первый удар по заговорщикам против мира, вынудить американский пароход покинуть французский порт неразгруженным, с бензином в трюме. В этом отношении выразительно звучит название последней главы романа — «Легко сказать — Победа!».

Вместе с тем, писатель сумел передать весь тот огромный подъем и порыв народных масс, который был вызван борьбой, показать нарастание победного чувства, сознания торжества над черными силами реакции и войны.

Рассматривая особенности художественного мастерства Андрэ Стиля, следует указать на его умение раскрыть смысл событий через восприятие героев, как на яркую и своеобразную черту стиля и творческого почерка писателя.

Живой народный язык, разговорная интонация со всеми ее характерными особенностями, глубокий лиризм повествования, ирония и сатира, которыми проникнуты многие главы романа «Париж с нами», — все это делает книгу Андрэ Стиля захватывающей, волнующей.

Творческую манеру Андрэ Стиля многое роднит с Анри Барбюсом, традиции которого продолжает и развивает прогрессивная французская литература. Рисуя, например, массовые сцены, в которых участвуют различные люди, слышны разные голоса, Стиль прибегает к безыменным диалогам, форме, широко использованной Барбюсом в романе «Огонь». Писатель не называет имен, не дает авторской характеристики тем, кто участвует в разговоре. Только реплики. Но за каждой репликой читатель видит живого человека с его индивидуальными взглядами, мнениями, характером.

Вот, например, сцена из первой главы романа. Писатель передает разговор докеров в бараке бюро найма рабочей силы, когда прислужники оккупантов пытаются нанять грузчиков на разгрузку парохода.

«— А я никогда не скрывал своих убеждений. Всегда вслух говорю все, что думаю. Пусть попробуют сунуться!

— А ведь и правда, сколько незнакомых морд!

— Чего зря на людей клепать, может, это все безработные.

— Прилетели на огонек префекта.

— А ты поставь себя на их место. Может, и ты поступил бы, как они.

— Чтобы я выхватил чужую работу! Никогда в жизни!

— Работа работе рознь.

— Ну уж это я не могу назвать работой…»

Среди тех, кому принадлежат эти реплики, мы видим и людей с твердым характером, решительно настроенных против пособников поджигателей войны, и людей колеблющихся, сомневающихся и тех, кто готов защищать раскольников рабочего класса.

Среди голосов участников спора слышен и голос писателя-коммуниста, дающего свою партийную оценку всему происходящему.

Андрэ Стилю, с суровой правдивостью рисующему мужественную борьбу рабочего класса против сил реакции, присуща и теплота и лирическая взволнованность, когда он повествует о товарищеской верности и спаянности коммунистов, рассказывает о трогательной детской дружбе. Это чувство превосходно передано в главе «Сидони» — лирическом отступлении о малолитражке «Сидони», «жертве существующего строя», как иронически замечает писатель. Оно выражено и в сценах, описывающих встречи мальчика Поля с его подружкой Жинеттой, и в разговоре, происходящем между Полем Верье и Анри Леруа, в сцене раскрывания ракушек, и во многих других сценах романа.

Следует отметить и ряд недостатков произведения. В романе есть рыхлые, недоработанные главы. Резко выделяется, например, эпилог романа — «Париж с нами», на котором лежит печать газетной публицистики, спешки.

Можно не согласиться с оценкой автора романа ряда явлений, которые он описывает. Так, например, сцену, когда группа демонстрантов врывается в кабинет префекта не через открытую дверь, а через загороженное картоном окно, нельзя считать серьезной формой проявления протеста против преступных действий префекта. Автором романа она дана, очевидно, в расчете на комический эффект.

В целом, однако, идейные и художественные достоинства романа «Париж с нами», несомненно, ставят его в ряд лучших произведений прогрессивной французской литературы.

Е. Трущенко.

ПЕРВЫЙ УДАР

Книга третья

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Он прибыл

Самое скверное, что такие события происходят как-то буднично, незаметно. Может быть, вы ждали сногсшибательной встречи под звуки военного и городского оркестров, с тромбонами и барабанным боем, и уж, конечно, при непременном присутствии префекта и других важных чиновников с лентами на брюхе — словом, ждали шума, блеска, речей… А на самом деле…

— Ну как? Он прибыл?

Это первые слова, которыми обмениваются докеры по пути в порт и у входа в него, спрыгивая с велосипедов и в темноте наугад пожимая друг другу руки. И в столовке, и даже у самого барака ЦБРС^[1] — те же разговоры. Некоторые так никого и не встретили по дороге и только здесь могут наконец поделиться новостью.

Лишь немногие простачки, которые никогда ничего не знают, словно с луны свалились, наивно спрашивают:

— Кто? Кто прибыл?

Остальные хорошо понимают, о чем идет речь. Ведь за последние три-четыре дня, с того самого момента, как пушка была сброшена в море, события развивались стремительно. Не оставалось никаких сомнений, что все к этому и шло. Мы вообще живем в бурную эпоху. Посмотрите газеты: в понедельник — освобождение Раймонды Дьен, во вторник — победы народной армии в Корее, и тут же — выжженная американцами корейская земля; в среду — празднование годовщины основания Французской компартии на Зимнем велодроме и открытие Конгресса молодежи. А вчера: Плевен ставит вопрос о доверии и рядом — сообщение о кровопролитных боях в Индо-Китае, в районе Мон-Кая.

К прибытию американского парохода готовились и в самом деле ускоренными темпами. Кто-то правильно сказал еще тогда, в порту: пушка — это только пробный камень. Американцы зондировали почву… Уже на следующий день стало ясно, что они решили воспользоваться историей с пушкой в своих интересах. Был уволен крановщик Поль Гранэ. Пострадали и докеры, работавшие на разгрузке парохода: у Макса, Папильона, Мушкетера, Врена, а заодно и у Анри, отобрали докерские карточки — префект уже давно грозился это сделать. Другими словами: не хочешь работать на американцев или на войну в Индо-Китае — лишайся последнего — гарантийной заработной платы и всех так называемых «преимуществ», на которые имеешь право как квалифицированный рабочий.

— Я знал, что так будет, я же предупреждал Макса, — сказал Врен. Он не раскаивался, просто хотел, чтобы по достоинству оценили поступок, который ему так трудно дался…

Префект, словно намекая, что лишение карточек — только начало, а самое страшное еще впереди, и что это должно послужить уроком для остальных докеров, поместил в среду в местной газете, в отделе «Новости порта», следующее сообщение: «По всей вероятности, в скором будущем в нашем порту откроются вакансии, — ну и манера выражаться у этих людей! — Просят кандидатов на места квалифицированных докеров подавать заявления письменно в Центральное бюро найма рабочей силы, Северная набережная. Заявления будут рассмотрены и удовлетворены в соответствии с наличием свободных мест».

В четверг утром, когда докеры пришли отмечаться, инженер Лезен начал читать вслух это объявление. Он собирался было привести статью закона, по которой выходило, что право на стороне префекта и тот может одним росчерком пера лишить вас вашей профессии, но инженера освистали, а затем все ушли и оставили его одного читать в пространство. Но как бы там ни было, товарищи лишились своих докерских карточек. А в порту, словно нарочно, и намека нет на работу — ни единого судна. Значит, нельзя даже объявить забастовку в знак солидарности. Нужно найти какой-то другой способ. А какой? В среду должен был прибыть «угольщик», но теперь стало известно, что и его повернули на Руан. Все разыграно как по нотам…

Вчера утром в бараке ЦБРС, при свете мигающей лампочки, шло обсуждение статьи, появившейся в «Демократе». В ней деголлевцы предлагали префекту верный способ обеспечить разгрузку американского оружия: «Необходимо организовать и выставить полицию из дюжих молодцов, готовых постоять за свободу труда». Да, симптомы безошибочные. Чувствовалось, что американский пароход вот-вот должен прибыть. Все последние дни это висело в воздухе, как гроза.

— Ты только погляди, сколько «моков» понагнали!

И впрямь! Вот, пожалуй, и все, что кажется сегодня необычным в порту. К трем часам утра целый полк охранников обложил порт со всех сторон. Они протянули колючую проволоку, повсюду расставили противотанковые заграждения и направили на ворота прожекторы. Все было проделано бесшумно, и жители бульвара Себастьен-Морнэ, который прилегает к порту, даже не проснулись. Вот почему город до сих пор ничего не знает. В то же самое время так же незаметно и чуть ли не с потушенными огнями, не заходя в порт, у узкого и длинного, с добрый километр, мола, который так легко перерезать охранникам, пришвартовался «П. В. Т. Фред-Макгрей» — новый американский пароход.

— Что такое, почему не видно Робера?

Конечно, он, так же как и всякий другой докер, никак не мог догадаться о том, что произошло. Но ведь он бывает в порту каждое утро, почему же сегодня, именно сегодня его нет?

* * *

Да и с Альфонсом дело обстояло не лучше. Сегодня как раз его очередь, и ему предстоит производить набор рабочих на разгрузку американского судна. Сперва он хотел было отказаться, но тут же, как всегда, подумал: если я лишусь места, придется нашим ребятам, и коммунистам и сочувствующим, распрощаться с работой. Ведь другие подрядчики всегда отстраняют их. Руководила ли тут Альфонсом некоторая личная заинтересованность, или нет — попробуйте-ка разобраться. В чужую душу не влезешь. Да и по правде сказать… Сохранить за собой место, как принято говорить, в конечном счете, хорошее место… когда у тебя дети и тебе хочется, чтобы они жили получше, чем ты живешь, хочется, чтобы они учились дальше… И Мартина… нехорошо, если ей придется работать. Альфонс всегда гордился тем, что зарабатывает за двоих. Еще его отец, оттянув свадьбу на два года, сказал: «Уж если ты не можешь прокормить свою жену — это последнее дело». А Мартина любит пофрантить… Взять хотя бы этот злосчастный перманент, который она себе вчера сделала… «Знаешь, на рождество я не решилась, но теперь, к Новому году, тебе придется раскошелиться…»

Такие ли соображения были у Альфонса или какие-нибудь другие, но во всяком случае он не нашел в себе мужества отказаться. Может быть, будь здесь Робер, он и посоветовался бы с ним, кто знает? Но с кем же еще он мог поговорить? Когда занимаешь такое положение, как Альфонс, не станешь ведь советоваться с первым попавшимся докером, даже если тот и коммунист. В глубине души Альфонс еще дорожит иерархией. Даже в партийной работе он всегда старается немного подчеркнуть свое превосходство над докерами, правда немного, но все же подчеркнуть, и хотя Альфонс не занимает никакого ответственного поста в партии, разговаривает он, как равный с равными, только с руководящими товарищами. Да и то не со всеми. Ведь не может он считать себе ровнями таких молодых, как Клебер, Макс или даже долговязый Франкер. Дело здесь вовсе не в их авторитете, но просто ему не к лицу, как говорит Альфонс, позволять командовать собой товарищам, которые по своей работе стоят на более низкой ступени иерархической лестницы… Они-то как раз сегодня были в порту. Но Альфонс не собирается спрашивать их мнения. Уж он во всяком случае не хуже, если не лучше их, сумеет разобраться в этом вопросе. Макс к тому же теперь не может считаться докером. Правда, нельзя вменять Максу в вину, что его лишили докерской карточки, это даже скорее к его чести, но что там ни говори, а все же он безработный, так же как Юсуф и Жожо, и только по совету товарищей приходит в порт, чтобы показать властям, что докеры не считают законным это «мероприятие» префекта.

Кстати, тут возникает еще один вопрос: имеет ли Альфонс право давать теперь работу Максу? Вот каково приходится Альфонсу: что ни шаг — то вопрос, а товарищи не всегда принимают это в расчет. Они ведь думают — завидное у Альфонса местечко, раз он за него держится. А на самом-то деле он и держится за него только ради них. На его долю выпала, если можно так выразиться, нелегкая миссия, да, да, именно миссия. Многие на его месте давно бы на все наплевали: хотят ребята достать работу — пусть сами расшибаются в лепешку. В конце концов, пусть тот, кто думает, что сумеет повести дело лучше, чем Альфонс, попробует стать на его место. Так он им и заявит. Он мог бы и еще сказать… Ведь он жертвует собой. Не хватает только, чтобы его в придачу ко всему еще и крыли…

По правде говоря, его пока никто ни в чем не упрекнул, хотя бы потому, что он за все утро ни с кем и словом не обмолвился. Но сам с собой Альфонс сегодня говорит не переставая: задает себе вопросы, тут же на них отвечает и так далее…

Шла бы речь об оружии, другое дело, но на пароходе-то всего-навсего горючее! Как будто впервой разгружать бензин, хотя бы даже и американский. Совсем еще недавно, после Освобождения… Но о чем говорить? Товарищи считают, что пароход не надо разгружать? Так кто им мешает отказаться? И какое значение имеет — Альфонс или кто-то другой набирает рабочих? Просто формальность. Чистая формальность. Вот именно. И нечего пытаться сваливать на него ответственность. Он тут ни при чем. Ни с той, ни с другой стороны… Ну хорошо, он набирает грузчиков, а что из этого следует? Ровно ничего. Ведь он-то никого не заставляет работать. Но предположим даже, что он сегодня откажется. Его место займет другой. Что мы от этого выиграем? Только то, что у коммунистов не будет своего подрядчика. Этим все и кончится. Так-то оно так… А однако и то, что Робер отсутствует, и то, что набор будет производить коммунист… всего этого вполне достаточно, чтобы заставить колебаться многих докеров.

Положение и без того сложное: будь на пароходе не горючее, а оружие, все было бы гораздо проще… А теперь тот, кто еще не принял твердого решения отказаться от этой работы, сумеет найти целую кучу отговорок и оправданий, вплоть до самого убедительного для себя довода: какое же тут преступление, раз речь идет только о горючем, ведь оно может быть использовано и для мирных нужд… Как раз об этом и идут сегодня самые горячие споры в бараке ЦБРС.

* * *

— Оружие-то они привезти не посмели. Сами понимают, что тут бы их оставили с носом!

— А горючее? Ведь это одно и то же.

— Как всегда, тихой сапой действовали.

— На то они и янки.

— У лисы и повадки лисьи.

— Конечно, если так рассуждать, то все для войны. А как же тогда жить?

— Вот уж ни за что не поверю, что ты и вправду так думаешь! Ну хорошо, по-твоему, куда денут тот бензин, который ты выгрузишь? Куда? Ну-ка говори!

— Откуда я знаю!

— Не знаешь? Неужели не знаешь? Брось ты притворяться!

— Ну, наверно, на склад, куда ж еще?..

— Вот то-то и оно. Отвезут к себе на склад. Этим все сказано.

— На склад уж известно зачем везут.

— Ладно. Но как же тогда разобраться, чего можно, а чего нельзя?

— Да ведь их бензин — не обыкновенный бензин.

— Откуда ты это взял? Нюхал его, что ли?

— Я ведь о чем говорю? Этот бензин не для гражданского населения. И будешь ты его считать обыкновенным или нет — это дела не меняет. Тут и нюхать нечего.

— А ты как решил? Пойдешь или нет?

— Да дело ведь не во мне. Или все пойдут, или никто.

— Вот Робер и должен был сказать свое слово. И куда только он запропастился?

— Надо, чтобы все отказались. Это проще всего.

— Остерегайся шпиков, они — как мошкара, так и вьются вокруг.

— Сейчас вроде не сезон.

— Однако их здесь наверняка не меньше, чем охранников.

— А я никогда не скрывал своих убеждений. Всегда вслух говорю все, что думаю. Пусть попробуют сунуться!

— А ведь и правда, сколько незнакомых морд!

— Чего зря на людей клепать, может это все безработные.

— Прилетели на огонек префекта.

— А ты поставь себя на их место. Может, и ты поступил бы, как они.

— Чтобы я выхватил чужую работу! Никогда в жизни!

— Работа работе рознь.

— Ну уж это я не могу назвать работой.

— Ты не хочешь поставить себя на их место, говорю я тебе.

— Хватит того, что они собираются встать на мое.

— Почему ты так решил? Когда ты сегодня утром пришел в порт, ты знал, что тебя ждет? Нет? Ну и они тоже не знали. Сперва посмотри, как они поступят, а потом уж обвиняй!

— А помнишь, как было с грузовиками для Индо-Китая? Та же самая история.

— Да и с коньяком тоже!

— Ну, тогда-то все было ясно.

— Ясно-то ясно, а все же пришлось объяснять, что если ружья убивают людей, то грузовики перевозят тех, кто убивает, и тех, кого посылают на смерть.

— А коньяком их спаивают…

— И они перестают соображать, что делают.

— А знаешь, иногда бутылка коньяку может убить больше народу, чем ружье…

— Но с горючим-то все еще более понятно.

— Для этого не надо учиться в Сен-Сире.

— Хорошо, если ты понимаешь, а вот есть…

— Да и потом, какой смысл отказываться, если тебя заменят другие?

— Я про то и говорю: или всем идти, или всем отказаться.

— Надо бы все же сходить за Робером.

— Теперь уже поздно, сейчас будут набирать…

— И где его только дьявол носит!

— Уж будь спокоен, была бы чистая работа, не пригнали бы сюда весь этот сброд…

— А ты заметил, что они сегодня держатся на почтительном расстоянии. И ведут себя не так вызывающе.

— И правда ведь…

— Это неспроста.

— Они что-то замышляют.

— Посмотри-ка, за этой решеткой они еще больше смахивают на зверей.

— Вот понагнали! Я уверен, что мы еще и не всех видим.

— Когда же теперь окончательно рассветает?

— Да еще не скоро…

— Представляю, сколько их на набережной!

— А на молу!

— К сведению любителей: черный ворон уже на бульваре!

— Не смейся. Сегодня будет жарко, вот увидишь.

— Но как тебе нравится Робер? Он и в ус не дует. Дрыхнет, наверное, без задних ног.

— Брось, это уж ты загнул!

— Слушай, вот оно, началось.

— Как? Набирает Фофонс!..

— Как же теперь быть? Ты-то как решил?

— Не волнуйся. Сейчас кто-нибудь выступит и все разъяснит…

* * *

Альфонс с жетонами в руках влез на товарную платформу. Клебер, Франкер, Макс, Папильон и еще несколько коммунистов собрались вместе, чтобы принять какое-то решение — ведь надо что-то делать, надо действовать, и как можно скорее. Альфонс заметил их группу и поглядывает в ту сторону.

— Чорт побери, куда же все-таки провалился Робер! — шепчет Макс товарищам.

— Может быть, уже пошла делегация и он там…

— Нет, нас бы предупредили.

— Все равно, даже если он в делегации, разве можно было ставить нас в такое положение. Ребята плавают, надо им все разъяснить. А мы и сами ничего толком не знаем и держимся неуверенно.

— А может, Робер повидался с Анри и другими товарищами… и они что-то придумали?..

— В том-то и дело. А мы тут выступим резко и сорвем все их планы…

— Я уверен, Анри ни о чем не знает. Если бы он услышал, что здесь творится, он бы живо примчался или предупредил нас. Уж я-то его хорошо знаю. Вот за Робера не ручаюсь… тут ничего не известно.

— Во всяком случае, что бы там ни решили, а уж отказаться-то мы можем. Ребята поймут.

— Этого мало, — говорит Макс. — Так мы не вскрываем подоплеку. Надо растолковать что к чему.

— Эй, послушай-ка! — Папильон решительно выходит вперед. — Ты что, Фофонс, для американцев вербуешь?

— Никого я не вербую. Каждый сам себе хозяин. Колен-Баррэ требует шестьдесят человек. Я и сообщаю об этом, вот и все. Лично я ни в чем не заинтересован. Каждый волен поступать как хочет.

Он поднимает первый жетон в воздух и уже открывает рот, чтобы спросить у Папильона: «Возьмешь?» Этот вопрос, по крайней мере, мог прояснить ситуацию — ведь Папильон ответил бы отказом. Но тут Альфонс пожалел его — Папильону это дорого бы обошлось. Хотя у него и так уж отобрали докерскую карточку… И Альфонс только молча протянул жетон в сторону Папильона и вопросительно поднял брови. Тот в ответ лишь пожимает плечами. Клебер, Франкер и еще несколько докеров, стоящих рядом с ними, отрицательно качают головой.

— Ни за что! — вырывается у Макса.

Он решил выждать еще немного, а потом, если нужно будет, ринуться в бой, не раздумывая. Сейчас он вглядывается в лица докеров и говорит себе: подождем, посмотрим, как все повернется. Лучше принять удар на себя. Что я теряю? Все равно уже битый.

Альфонс продолжает держать жетон в руке. Таких осложнений он не ожидал. Обычно он выбирает людей и выкрикивает их фамилии. Сегодня поступить так — значит подвергнуть риску лучших докеров. Но никто не протягивает руку за жетоном… Своим молчаливым отказом коммунисты как бы подают пример. Альфонса это, конечно, радует, и чтобы всем были понятны его чувства, он даже пробует улыбнуться. Но до чего же это не вяжется с поднятым в воздух жетоном! И его улыбка многим кажется принужденной, это окончательно сбивает с толку.

Но тут из задних рядов протискивается вперед какой-то субъект и с развязным видом говорит, протягивая руку:

— Что ж. Давай! Я пойду.

Следом за ним сквозь толпу пробирается с десяток других. Они молча протягивают руки.

Альфонс заколебался, хотел даже спрятать жетоны, но, в конце концов, положил их в раскрытые ладони. Ясно было, что «добровольцы» действуют по чьему-то наущению. Докеры думали: полиция, деголлевцы, «Форс увриер»^[2] — вот что стоит за этим… В это время сотня охранников, пользуясь темнотой, стала подкрадываться к платформе, на которой стоял Альфонс. Тут уж все поняли, чего сто́ит эта горсточка охотников разгружать пароход. Докеры с неприязнью разглядывали штрейкбрехеров. Кроме первого, всё, пожалуй, знакомые лица. Среди них даже два или три профессиональных докера. Угрожающим гулом встретила толпа этих «добровольцев», и они уже украдкой стали поглядывать в сторону охранников, которые были еще довольно далеко. Теперь они могли убедиться, что темнота может быть не только союзницей, но и врагом. Разъяренная толпа в триста человек начала теснить «добровольцев» со всех сторон.

Но одновременно среди этих возмущенных людей возникло еле заметное течение в сторону жетонов Альфонса. Какими оно было вызвано причинами — сказать трудно. Самыми различными. И одна из них: не соглашусь я — вместо меня пойдет другой. История с докерскими карточками тоже сыграла свою роль: наймутся шестьдесят безработных, и им выдадут карточки, которые отнимут у шестидесяти докеров — может, и у меня в том числе. Почему же должен пострадать я, а не кто-то другой? Тут была и боязнь остаться в дураках, и тысячи других подобных соображений. Откажись кто-нибудь сразу, наотрез, от имени всех — никаких колебаний и не возникло бы. Будь, например, здесь Робер, выступи он — и все сразу обернулось бы иначе…

Первый штрейкбрехер как раз делал ставку на такое подводное течение, рассчитывая, что, несмотря на общую ярость, среди докеров найдутся и неустойчивые люди. На большее он и не надеялся. Он знал, что ни ему, ни другим штрейкбрехерам никогда не одержать блестящей победы, никогда… С него довольно поражения докеров… Лишь бы самому уцелеть.

Он влез на платформу рядом с Альфонсом и крикнул:

— Товарищи!..

Альфонс наконец опустил руку с жетонами и даже попытался столкнуть с платформы подлеца: не имеет он права здесь стоять. Но не тут-то было — этот субъект, здоровенный парень, гораздо сильнее Альфонса, уперся и вовсе не намерен был сдаваться. Альфонс невольно подумал: а отчаянный, мерзавец. Хотя тому наверняка нечего терять, и он знает, что за его спиной охранники, да к тому же за это ему платят… Закоренелый негодяй. Альфонс и не полез с ним в драку. Он только побледнел, и его затрясло при мысли, что он на виду у всех товарищей стоит рядом с этим прохвостом, словно они делают одну работу. А тот поспешно, словно за ним гнались, выкрикивал в беспорядке короткие фразы:

— В кои-то веки есть работа!.. У нас жены!.. Дети!.. А на пароходе всего-навсего бензин!.. — И пошел, и пошел…

И вот протянул руку один докер, за ним другие — десять, двадцать… Альфонс, который уже начал надеяться, что жетоны останутся у него, медлил, зажимая их в кулаке. Ему хотелось, чтобы всем было ясно, как он относится к этой истории. Но все же сжечь корабли он не решался… Штрейкбрехер замолчал, повернулся к подрядчику и повелительно крикнул:

— Ну!

Альфонс окончательно сдался и послушно стал раздавать жетоны.

Все это произошло за тс несколько секунд, что Макс пробирался к вагону. Вскочив на платформу, он скинул оттуда штрейкбрехера и крикнул толпе:

— Он что вообразил — всякий может называть нас товарищами?!.

Внезапно со всех сторон из темноты вынырнули охранники с бледными в свете фонарей, как у мертвецов, лицами и, подняв ружья, набросились на докеров.

* * *

Но их атака длилась недолго. По всей вероятности, охранники получили приказ не завязывать настоящую стычку и даже не разгонять докеров, а только прийти на подмогу выступавшему штрейкбрехеру, который сразу же исчез. Когда охранники отступили и скрылись в темноте, его уже не было среди докеров.

Может быть, охранники надеялись также, что им удастся захватить Макса, но тут они просчитались. Он спрыгнул с платформы, и товарищи окружили его плотным кольцом.

На этот раз Альфонс не стал колебаться. Выбирать надо было между охранниками и товарищами, и он, конечно, выбрал последних. Стоя рядом с Максом, он показал оставшиеся у него в кулаке жетоны:

— Они смогли набрать только тридцать из шестидесяти.

— Но это не твоя заслуга! — отрезал Макс. — Ну и дров ты наломал! Ты что, свихнулся?

Макс был зол на Робера. И на всех, включая и Клебера, и Франкера, и Папильона. И на самого себя тоже.

— Хороши же мы, нечего сказать!.. Дали себя провести, как миленькие… Ни к чорту мы не годимся!

Тридцать человек, подумать только! Что если им удастся разгрузить свой проклятый пароход? Позор! Полный провал!

— Да, теперь все пропало, — мрачно говорит Папильон. — Раз они набрали тридцать человек, они наберут и все шестьдесят. Теперь они сделают все, что захотят.

— Если пропустить первый, — добавляет Франкер, — за ним пойдут пароход за пароходом. Вот как было в Шербурге.

Услышав этот разговор, Макс сразу пришел в себя.

— Надо немедленно разойтись. А то как бы они снова не попытались набрать грузчиков.

— Что ты предлагаешь?

— Всем собраться в столовке. Нужно быстренько оповестить народ, что через полчаса профсоюзное собрание.

Надо ведь с чего-то начать. А там посмотрим. Достаточно намудрили и наделали глупостей…

Необходимо во что бы то ни стало разыскать Робера. И прежде всего дать знать Анри.

— Вот тебе и номер! Есть с чем нас поздравить к Новому году, — находит в себе силы пошутить Папильон.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Робер

С Робером все оказалось серьезнее, чем можно было предположить.

Во-первых, его невозможно найти. Дома — никого. Стучались, стучались — ни ответа, ни привета. Впору подумать, что там все умерли. Неужели можно так крепко спать?..

На стук вышел сосед по двору, вооруженный палкой. Узнав Анри, он сказал:

— Зря стучишься. Они еще вчера вечером все уехали — и жена, и дети. Сам видел. На автобусе.

— Непонятная история, — подозрительно заметил Макс.

— На автобусе, говоришь? Держу пари, что они уехали встречать Новый год к брату, — решил Анри.

Робер и его жена родом из деревни, которая находится километрах в пяти отсюда… Родственники их и сейчас живут там все вместе, на одной уличке… По большим праздникам Робер иногда уезжает на несколько дней к своим. Сегодня суббота. Завтра воскресенье. В понедельник — первое января, свободный день. Очень возможно, что Робер уехал к родным на все праздники, прихватив и субботу.

— Больше чем уверен, что это именно так, — повторил Анри.

— Что же нам делать? — недоумевал Макс.

— Я поеду в деревню и попытаюсь его притащить. Если мы не поспеем, начинай собрание без нас. Ребята тебя знают, ты все время ведешь общественную работу, так что…

— Только давай точно договоримся, что мы считаем нужным предпринять.

— Ты сам знаешь не хуже меня. Подожди-ка… Как обстоит дело? Те тридцать человек, завербованные, уже приступили к работе?

— Нет, что ты! Они могут начать разгрузку самое раннее во вторую половину дня. Если даже они успели открыть люки, все равно бензин нельзя разгружать, не проветрив хорошенько трюмы.

— Другими словами, у нас есть еще немного времени. Прежде всего, растолкуй еще раз ребятам, что к чему, в двух словах. Это придаст уверенности тем, кто сегодня не пошел работать. Надо организовать стачечные пикеты. Имей в виду: и среди тех, кто не устоял, некоторых можно образумить. Немедленно пошли Клебера в Местное объединение профсоюзов — хотя времени у нас в обрез и едва ли на предприятиях удастся поднять народ. Ведь в субботу после обеда нигде не работают. Хорошо бы ухитриться побеседовать с людьми сразу после смены, но опять вопрос — успеем ли? Эти мерзавцы все продумали, будь спокоен!

Анри спешил. Он уже садился на велосипед, когда Макс схватил его за рукав.

— Постой, Анри… Знаешь, у меня такое чувство, что я во всем виноват. — Но это было лишь предисловием. Макс с трудом выдавил из себя: — Мне надо было выступить раньше. Скажи, Анри, как ты думаешь, все еще поправимо? Неужели нет?!.

— Да, нелегко будет, — вздохнул Анри, взяв Макса за отворот пальто. Потом уже другим тоном добавил: — Ничего, старина, мы сильны! Ребята еще себя покажут! Все случилось так неожиданно, вот мы и растерялись вначале, но теперь… За какой-нибудь час все может перемениться… Ну, желаю… Иди… — Рука Анри соскользнула с отворота пальто к локтю и подтолкнула Макса: иди, мол…

Отъезжая, Анри вдруг спохватился:

— Если мы не успеем приехать вовремя, не забывай, что ты говоришь не только от своего имени. Ты заменяешь Робера. И выступаешь от имени ВКТ.

— Если Робер не приедет — это внесет смятение и может повредить делу…

— Поэтому я сам и еду за ним. Ты что думаешь, у меня здесь дел мало?

Уже отъехав, Анри еще раз обернулся и добавил:

— Во всяком случае, ты можешь провести собрание не хуже, чем он. Почему бы и нет!

* * *

Анри опять на велосипеде. Ему предстоит проехать около шести километров. Ну и трясет на этих проселочных дорогах — камни, комья мерзлой земли, глубокие колеи, оставленные тяжелыми телегами, которые увязают здесь в глине по самую ступицу. Того и гляди сломаешь велосипед, да и сам покалечишься. Еще хорошо, что рассвело. Все раздражение Анри перенес на дорогу: проклятые кочки! — ругался он. Хоть бы Робер оказался в деревне. А вдруг его и там нет? Этого лишь не хватает! Подумать только, такой напряженный момент, а я еду к чорту на кулички, бросаю порт!

— Что такое стряслось? — испуганно спрашивает Робер, открывая дверь. На нем ночная рубашка с красной каймой, кое-как заправленная в грубые крестьянские брюки.

— Что стряслось? А то, что долгожданный пароход прибыл! — резко отвечает Анри. — И ты в это время не был на своем посту.

— Ребята, конечно, отказались? — поспешно спрашивает Робер, стараясь не волноваться.

Он заходит в дом, чтобы вынуть засовы ставней, тут же возвращается на улицу и широко по-хозяйски распахивает обе ставни.

— Не все. Они привыкли рассчитывать на тебя.

— Что ты хочешь сказать? Они и сейчас могут рассчитывать на меня.

— Тебе виднее.

Встала и жена Робера. Ее длинные волосы, обычно закрученные в пучок, сейчас распущены по плечам — так причесывались в начале века. До чего же пахучи длинные волосы! В домике открывается еще какая-то дверь, и выходит брат Робера. На нем тоже рубашка с красной каймой. Видно, это его рубашки и он одолжил одну из них Роберу.

— Что там опять стряслось? — возмущается жена Робера. — Даже в праздники не дадут отдохнуть!

— Не лезь не в свое дело! — спешит оборвать ее Робер, чтобы Анри не подумал, что он с ней заодно.

— Выпейте хоть кофе на дорогу, — уговаривает она. Эта женщина сошла с ума!.. Как будто то, что происходит в порту, может подождать. Как будто это только их дело, — уедут они десятью минутами раньше или позже. Выпейте кофе! Как будто они собрались на рыбалку…

Анри неприятно, что при разговоре с Робером присутствуют посторонние. Брат даже не член партии. Правда, он из сочувствующих, но все же это не то. А Анри необходимо сказать Роберу несколько резких слов. При близких это труднее.

К счастью, Робер сам торопит:

— Едем немедленно. Попытаемся поправить дело. Расскажешь обо всем по пути.

* * *

По этой страшной дороге, где езда на велосипеде похожа на акробатический номер, они почти все время двигались гуськом, Робер ехал впереди. Анри рассказывал, но так как приходилось кричать, то разговор сразу же стал походить на перебранку.

Начал Робер. Защищаясь, он перешел в нападение:

— А где же были коммунисты? Какого чорта они молчали? Что же, по-твоему, нельзя ни на секунду отвернуться?

— Они свое слово сказали, но только в последнюю минуту — все надеялись, что ты появишься. Вот и получилось поздновато…

— Надо немедленно всех собрать.

— Представь себе, мы и без тебя до этого додумались, — холодно сказал Анри.

— Тем лучше. Ты же видишь, вы великолепно обходитесь без меня. — В словах Робера чувствовалась некоторая досада, хотя он и сказал их со смешком. Разговор становился слишком уж резким, и он хотел разрядить напряжение.

— А ты что воображал! Когда необходимо…

Анри не собирался сглаживать углы, а Робер ждал совсем другого ответа. Конечно, он был бы рад, если бы сегодня товарищи обошлись без него, но в то же время ему хотелось, чтобы они поняли, насколько он незаменим. Робер обиделся и замолчал. Анри и не попытался рассеять его дурное настроение. Да и вообще Анри не любит много говорить… Пусть лучше Робер сам поймет свою ошибку. Честно говоря, он виноват больше всех… Вот, кажется, он уже начинает сдаваться.

— В конце концов, какое же я совершил преступление? — спрашивает Робер. — Неужели не имеешь права ни минуты располагать собой…

— В том, что ты уехал к родным, преступления, конечно, нет. Но вот то, что ты никого не поставил об этом в известность, да еще в такое время, — это преступление.

— Но ты ведь только что сказал, что вы и без меня можете великолепно обойтись.

— Во-первых, сказал это ты, а не я. Ты вечно преувеличиваешь. Но даже если мы и можем без тебя обойтись, ты все равно должен заранее предупреждать. Я ведь уже говорил: знали бы товарищи, что тебя не будет, они бы сразу выступили. И выступил бы не только Макс. В случае необходимости сказали бы свое слово Клебер и Франкер — от имени коммунистов, от имени партии. Главная вина не их.

До сих пор Анри и Робер гнали что есть мочи, громко переговариваясь. Но тут Робер резко затормозил ногой о тротуар и остановился, не слезая с велосипеда. Вслед за ним остановился и Анри.

— Анри, ты что хочешь сказать? Что во всем виноват я?

— Не мне говорить тебе об этом, Робер.

Чего он стоит? Неужели думает повернуть обратно? Анри не хотел этому верить.

— Если я тебя правильно понял, — продолжал Робер, — меня там ждет не слишком горячая встреча…

Сохранять спокойствие — уговаривал себя Анри. Но до чего же это трудно.

— Послушай-ка, Робер, — Анри медленно поехал вперед, показывая, что надо продолжать путь. — Во всей этой истории ты опять больше всего беспокоишься о себе. Да я, видите ли, не совершил никакого преступления! Да что обо мне думают? Да как меня примут? Твои мысли только этим и заняты, ты забываешь о главном — ведь в это самое время американский пароход находится в порту, и, возможно, его уже начали разгружать. Ты понимаешь? Ну, двинулись, что ли?

Робер, не отвечая, покатил за Анри. Они ехали быстро, в полном молчании. Вот наконец и цементированная дорожка, огибающая американский склад.

— Все-таки я должен тебе сказать одну вещь, — начал Робер. — Не будь того знаменитого объединенного собрания ячеек, всего этого, может, и не произошло бы.

Анри ничего не ответил, и Робер неуверенно продолжал:

— Ты был тогда слишком резок. А знаешь, когда плохое настроение, то и работаешь…

Анри еще не успел открыть рта и только повернулся к Роберу, как тот сразу осекся. Теперь уже Анри захотелось остановиться.

— Нет, но ты соображаешь? Ты соображаешь, дорогой товарищ, что ты сказал?

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Макс открыл собрание

Не дождавшись Робера, Макс открыл собрание. Макс выступал не с трибуны, он даже не влез на стол. Он стоял, окруженный другими членами бюро профсоюза, в глубине длинного барака столовки. Макс очень торопился. Надо успеть сказать как можно больше — судя по всем признакам, их долго в покое не оставят. И так уже странно, что охранники не попытались преградить доступ в барак. Для этого сил у них было вполне достаточно: вокруг столовки их видимо-невидимо, а на соседних уличках ждут набитые охранниками грузовики с заведенными моторами.

Всех беспокоило отсутствие Робера. Утром еще куда ни шло, но теперь-то уж ему наверняка сообщили. Никто не мог ничего понять. Когда Макс вошел в барак, на него сразу набросились с вопросами о Робере. Он попытался как-то выйти из положения, принужденно засмеялся и многозначительно ответил:

— На этот счет не беспокойтесь!

Что он мог еще сказать? Он предпочел бы и этого не говорить. В общем, отсутствие Робера больше всего занимало собравшихся. Поэтому Макса слушали плохо. Его слова терялись в общем гуле. Ему очень мешало и то, что не все лица были обращены в его сторону. Многие докеры, собравшись группами, продолжали ожесточенно спорить между собой, в то время как Макс изо всех сил старался завоевать их внимание. Он заметил в дверях того молодчика, который утром первым взял жетон. Вокруг него столпилось с десяток его подручных. По всему было видно, что мерзавец замышляет какую-то провокацию и, может быть, даже собирается выступить против Макса. При желании его, конечно, можно в два счета выкинуть из барака, но скорее всего он как раз на это и рассчитывает: вмешаются охранники, и собрание будет сорвано. Однако пока что собранию больше всего мешали не эти подлецы, а необъяснимое отсутствие Робера.

Нетрудно представить, что появление в бараке Робера в сопровождении Анри сразу изменило обстановку. Самое поразительное, что приход Робера произвел впечатление не только на докеров. При его приближении к бараку среди офицеров охранных отрядов началась какая-то суета. Один из начальников показал на Робера:

— Вот он.

Все же Анри и Роберу дали войти в столовку… В тот же момент группа провокаторов, кем-то предупрежденная, покинула барак. И как только они вышли, в дверях появился полицейский комиссар. Он вызвал Робера, объявил ему, что собрание закрывается, и предложил немедленно очистить столовку.

Робер, чувствуя поддержку Анри и всего зала, резко ответил:

— Это мы еще посмотрим.

Но, тем не менее, пришлось подчиниться. Эти проклятые бараки так устроены, что выжить всех отсюда — раз плюнуть. Достаточно охранникам швырнуть несколько бомб со слезоточивыми газами в окна в глубине барака — и все кинутся к дверям. Даже непонятно, почему охранники до сих пор этого не сделали. Обычно они так не церемонятся. Что с ними сегодня стряслось? С самого утра они ведут себя, как манерные барышни. И совсем уж непонятно то, что они всем дали выйти — и Анри, и Роберу, и Максу — никого не пытаясь арестовать…

И вот подобные неожиданности на каждом шагу. Никогда нельзя угадать, как все обернется. Вечно какие-то новые трюки, которые сбивают с толку.

— Все-таки ты кое-что успел, — говорит Робер Максу, отойдя с ним в сторону. Слова как будто доброжелательные, но в голосе чувствуется желание уколоть.

— Что-то ничего не могу понять, — удивляется Макс. — Охранники…

— Они не хотят раздражать ребят, — объясняет Анри. — Еще надеются уладить все без столкновений. Это значит, мы все время должны быть настороже.

— Это-то я понял. Но почему они запретили собрание только в тот момент, когда вы появились?

— Так… — глубокомысленно замечает Робер. Он уже готов истолковать странное поведение охранников в свою пользу.

— Что так? — настаивает Макс.

По правде говоря, он кое о чем догадывается, но не решается еще высказать свои предположения при Робере.

Анри, видно, это почувствовал и пришел ему на помощь.

— Как протекало собрание?

— В общем провалилось с треском! — отвечает Макс и, обращаясь к Роберу, раздраженно добавляет: — Честно тебе скажу, Робер, все только о том и думали, почему тебя нет. Никто не слушал, о чем я говорил.

— Вот этим все и объясняется, — замечает Анри. — Кому мешало такое собрание…

Робер даже изменился в лице от этих слов. С него сразу соскочила вся его самоуверенность. Вот так налетит внезапно шквал и взбаламутит море. У Робера затуманились глаза, побелевшие губы задрожали и стали сухими…

— Ребята, — говорит он взволнованно, — неужели охранники рассчитывали, что я в такую минуту способен бросить все, спасовать! Неужели они на это делали ставку? За кого же они меня принимают?

Робер замолкает, но все прекрасно поняли, что он хотел сказать.

* * *

— Ладно, старина, — утешает Макс Робера и берет его под руку, пожалуй, даже слишком уж дружески. — Не унывай, все поправимо.

— Ясно, и не такое видали!

— Это еще как сказать, — вмешивается Анри. — Так просто все не получится. Нельзя сразу же приравнивать нынешнюю борьбу к той, которую мы вели прежде. Может, они уже выгружают свой бензин. Начхать им на всякие там проветривания и пары!

— Да и зачем говорить, что эта битва легче других? — поддерживает Клебер. — Не вижу, какая тут польза.

— Не стоит выдвигать стол, мы ненадолго.

Они собрались в столовой пивной «Промочи глотку», как было условлено после сорванного собрания. Стараясь сбить шпиков со следа, чтобы они как можно позже пронюхали о совещании, Анри, Робер, Макс, Клебер, Франкер и еще несколько человек пришли сюда поодиночке, окольными путями. Вообще-то собрание продлится не больше десяти минут. Сейчас не до речей. Здесь хоть можно будет спокойно обсудить, как поступать дальше, распределить между собой задания, собраться с мыслями…

Но хозяйка пивной уже вытащила на середину комнаты старый круглый стол на колесиках, раздвинула его и постелила совершенно новую, приятно пахнущую клеенку в больших желтых и красных цветах.

Эта столовая напоминала ту бутафорскую столовую у Констанс, где происходило заседание железнодорожников. Здесь тоже никогда не едят. Столовая служит главным образом для таких вот собраний, как сейчас, которые тоже нельзя назвать настоящими. От общего зала пивной комната отделена застекленной дверью с занавесками, севшими от стирок. Судя по шуму, пивная быстро заполняется. Время от времени кто-нибудь из посетителей приподнимает занавесочку и тут же ее опускает. Верно, хозяйка из-за стойки останавливает:

— Туда нельзя, там занято.

Чтобы попасть в уборную, надо пройти через столовую. А когда там происходят совещания, как сейчас например, посетители вынуждены терпеть или выходить на улицу. Словом, столовая пользуется неким правом экстерриториальности. Она уже как бы не имеет отношения к пивной. Во время заседаний даже хозяйка никогда не входит сюда, чтобы предложить посетителям чего-нибудь выпить. Как-то ее дочка, которая еще не разбирается в этих вещах, продолжала убирать посуду в буфет, когда в комнате началось собрание — вернее, товарищи просто хотели посоветоваться о некоторых вещах, которые не к чему было немедленно разглашать. Девочку попросили, правда очень вежливо, удалиться. Она была возмущена, а хозяйка — ничуть. Конечно, она у себя дома, это ясно, но и товарищей она не могла осуждать.

Вообще здесь можно побыть хоть минутку в спокойной обстановке. Садиться, пожалуй, не стоит, сел один Клебер — он примчался из Местного объединения и еле переводит дух.

— Так вот, товарищи, — начинает Анри, — есть вещи, о которых даже нет нужды говорить. Во всяком случае, скажу только одно: мы должны быть на высоте! Неужели мы, коммунисты, окажемся небоеспособными?

И отвечая на свой вопрос, он пожимает плечами и кладет на стол сжатый кулак. Да, именно кладет кулак, делая над собой усилие, чтобы не стукнуть по столу. И говорит он тоже сдерживаясь, стараясь не впадать в пафос, даже понизив голос. И как раз это-то и действует больше всего.

— Боже мой, боже мой! — не выдерживает Робер, хлопая себя по колену, и восклицает, словно говоря сам с собой: — Был бы я в городе! И как мне только в голову взбрело уехать в такой момент!

Анри заставляет себя молчать и бросает быстрый взгляд на окружающих, советуя им тоже не вмешиваться. Будет в сто раз лучше, если товарищ сам до конца осознает свою вину и найдет, как ее исправить. Особенно для такого, как Робер. Видно, он сейчас здорово потрясен, если у него могли вырваться такие слова…

Ну ладно. Какие надо принять немедленно меры? Прежде всего — и это в настоящий момент самое важное — попытаться переубедить до начала разгрузки те два десятка честных ребят, которые попались на удочку. Но как их разыскать? Мало ли где они могут быть. Только трое из них пришли в столовку и заявили, что передумали и на пароход не пойдут. Тогда-то и стало ясно, откуда грозит опасность. Ведь среди нанявшихся на разгрузку немало членов профсоюза, человек пятнадцать, считая и тех, кто состоял в союзе до того, как стал безработным. Значит, теперь они уже не осмеливаются присутствовать на профсоюзном собрании только оттого, что пошли на эту работу. И это всего каких-нибудь два часа спустя… Да, зло всегда быстрее пускает корни, чем добро… И если не принять срочных мер, трещина в короткий срок может превратиться в пропасть. Ведь противник будет продолжать свою подрывную работу. «Браво, вы совершенно правы! — скажет он колеблющимся. — Профсоюз притесняет вас, угнетает? Мы вас защитим». Конечно, далеко не всякий поверит этой старой песне. Многих от нее тошнит, и они отплевываются или дают по уху тому, кто ее напевает…

* * *

Вот вам, к примеру, история с Раулем Гранде, которого не зря прозвали «гром и молния». Он явился в «Глотку» и рассказал: послали его, значит, открывать люки вместе с другими, и среди них был тот утренний молодчик. Пока они шли по порту, Гранде старался держаться в стороне — не привык он якшаться с кем попало. Ну, а когда вышли на мол, — тут места мало и волей-неволей приходится идти со всеми. Тогда-то к нему и привязался тот главный штрейкбрехер. Начал он подъезжать издалека:

— Работа всегда остается работой. А для чего она нужна — какое наше дело?

Гранде молчит. По правде говоря, ему хочется послать этого субъекта куда-нибудь подальше, ведь он понимает, с кем имеет дело, но как его отбреешь, когда как раз в этом вопросе Гранде с ним согласен… Ладно, он послушает, что тот еще скажет. А мерзавец продолжает:

— Все это политика и грязная политика.

Тут в Гранде начинает подниматься злоба. Правда, он и в этом вопросе придерживается такого же мнения, но Гранде как раз и раздражает то, что у него могут быть общие взгляды с таким подлецом. Он утешает себя тем, что эта сволочь на самом-то деле ни минуты не верит в то, что говорит. Просто подыгрывает, чтобы получше окрутить дурачка. Да, но дурак-то в данном случае я, — соображает Гранде. Но он все еще молчит.

И вот, наконец, следующий ход. Штрейкбрехер говорит:

— Если бы коммунисты не совали свой нос, мы бы…

Дело тут вовсе и не в коммунистах… И, может, скажи то же самое кто-то другой, Гранде даже согласился бы. Он из тех, что говорят коммунистам: я в сто, в тысячу раз больше коммунист, чем вы. Словом, анархист старого типа… Одно время он даже читал «Ле Либертэр», но потом Гранде, по его собственным словам, стало от нее выворачивать наизнанку… Дело в том, что у этой газеты, как и у всякой другой, свои убеждения или как там это можно назвать, и есть во всяком случае конек — она неистовствует против коммунистов. А Гранде считает — раз у тебя есть какая-то навязчивая идея, ты уже не свободный человек. Ну, а конек «Ле Либертэра» ничем не лучше любого другого, даже наоборот. На коммунистов Гранде, конечно, наплевать, это верно… Хотя не на всех, заметьте, но все же почти на всех… Но нельзя ведь выдавать себя за анархиста и в то же время нападать только на коммунистов. Одно, по мнению Гранде, противоречило другому, и это его возмущало. Но сейчас дело было не в этом. Тот фрукт мог рассказывать все, что угодно, о коммунистах — Гранде и мизинцем бы не шевельнул…

Испортило все это «мы», которое произнес штрейкбрехер. Тут Гранде остановился, положил ему руку на голову и сказал:

— Кто это «мы»? Послушай-ка, ты наконец мне осточертел, у меня с тобой нет ничего общего, заруби это себе на носу! Если я пошел работать, на то у меня были свои причины. А вовсе не для твоего удовольствия. Стоит только посмотреть на твою морду, сразу видно, кто ты, для этого не надо быть шибко грамотным, — самый обыкновенный шпик, никто не ошибется!

Казалось бы все, так нет. Никогда не разберешь, что там у тебя внутри происходит. Вначале Гранде собирался только хорошенько обложить мерзавца, но, по мере того как он говорил, он чувствовал, как в нем закипает ярость. Недаром ведь его прозвали «гром и молния». Вывела его из себя еще и трусость молодчика. Слушать, как тебя обливают грязью, и даже не иметь мужества ответить! Во всяком случае… — трах! Гранде и сам толком не понял, как это получилось, но от его оплеухи мерзавец полетел вниз головой и ударился о парапет. Не будь решетки, он скатился бы прямо в море. Ледяная вода живо охладила бы его пыл!

На этом, понятно, дело не кончилось. В одну секунду на Гранде накинулось трое охранников, занесли над ним приклады и готовы были стереть его в порошок. Где уж тут бежать!..

Но в это время избитый шпик, белый, как полотно, быстро встает на ноги и кричит охранникам:

— Не надо, не трогайте его!

И сладким, фальшивым голосом спрашивает Гранде:

— Товарищ, что это на тебя нашло?

Сейчас не до глупостей, дорогой мой, сказал себе Гранде. Возьми-ка себя в руки… Он уже твердо решил сбежать. Тут ему делать нечего, это ясно. Придется плюнуть на работу. Что́ его привело к такому решению — неважно, но теперь твердо — дудки! Не пойдет он к ним на пароход. Но сразу объявить об этом нельзя — измолотят так, что места живого не останется. Шпик остановил охранников только потому, что Гранде идет на разгрузку парохода. Скажи он им: я передумал, вот тут бы они ему показали… Поэтому Гранде ничего не ответил и молча направился к судну. Вместе со всеми он открыл люки на злосчастном пароходе — кстати, замечательный пароход, совсем новенький, типа «Либерти», но усовершенствованный… Ну, открыли люки и пошли обратно, миновали пост охранников у входа на мол, и один из ребят — Гранде его знает, — расставаясь, спросил:

— Значит, до скорого?

— Нет уж, шиш! Я заболею, как пить дать, — отвечает Гранде.

Видимо, тот тоже решил, что не обладает железным здоровьем, поэтому-то он так вопросительно и попрощался.

— Ты не врешь? — спрашивает он и, не доверяя словам, пытается прочесть правду на лице Гранде.

Гранде ничего не отвечает.

И вот, вместо того чтобы распрощаться, они вместе отправились в «Промочи глотку» рассказать о себе, а заодно пропустить по рюмочке и подправить свое пошатнувшееся здоровье…

* * *

Они пришли как раз в тот момент, когда закончилось совещание.

— Вот это здорово, ребята! Дело-то двигается, — воскликнул Франкер. — Трое явились в столовку, двое сюда. Таким манером у них скоро никого не останется.

— Рано радуешься, — бросил ему Макс, — мне вот сдается, что все так просто не образуется. Придется зубами выдирать. Мы были слишком беспечны, непредусмотрительны, вот и влипли…

— Выходит, нельзя даже порадоваться удаче. Разве это мешает сражаться? — защищался Франкер. — Наоборот… Никто ведь и не надеется, что победу поднесут нам на блюдечке…

Анри остался у стойки с Гранде. Рассказывая о том, что произошло, и глядя на это со стороны, Гранде — нельзя сказать, чтобы придумал, но нашел новые объяснения своему поступку, которые могли лучше обосновать его действия, а заодно и придать им бо́льшую цену. Он горд собой. Его слушают, на него смотрят, и он хорошо себя чувствует среди этих убежденных, твердо стоящих на ногах людей, чью симпатию он снова завоевал. Гранде теперь и в голову не приходит, что сегодня утром он мог ее потерять. Да и вообще, как известно, достаточно сделать первый шаг в правильном направлении — и вы пойдете дальше. Редко кто ограничивается одним шагом. Всякий хороший поступок только тогда и приобретает смысл и кажется естественным, если за ним следуют другие такие же поступки. Гранде сделал первый шаг.

— На твоем месте, — говорит ему Анри, — я пошел бы сегодня днем на пароход.

Гранде вытаращил глаза. Он-то знает убеждения Анри.

— Ты что, смеешься надо мной? — спрашивает он, не повышая голоса, так же тихо, как Анри, чтобы весь разговор остался между ними.

— Совершенно серьезно! — И Анри кладет ему руку на плечо. — Пойдешь и убедишь всех остальных бросить работу.

— Не выйдет! Это не в моем характере, — отрезал Гранде. — Одно дело — самому отказаться, а то, что ты предлагаешь, — нет, это не в моем характере.

— При чем тут твой характер? Здесь вопрос не в характере. Что ты хочешь сказать?

— Я же отказался… Пусть и другие так же поступят. А если не все поняли, то уж не Рауль, конечно, сможет прочистить им мозги.

Он подносит рюмку к губам, но, не дотронувшись, ставит ее обратно и при этом проливает половину коньяка на стол.

— Да и потом, даже если я туда пойду, я ведь себя знаю, не смогу я сдерживаться. Что ты хочешь? Не умею дипломатничать. Могу только напрямик. Как дважды два четыре, сразу же сцеплюсь и со шпиками и со всей этой бандой.

Гранде допивает оставшийся в рюмке коньяк и, отмахнувшись рукой, говорит:

— Это точно, я такой! Не могу! Все что угодно, дружище, только не это!

— Отказаться самому еще недостаточно, — продолжает уговаривать Анри, — ты ведь должен понять…

Но Гранде нашел новый способ обороны.

— Скажи, а почему должен именно я? Почему сегодня утром все смылись, а? Нанялся бы кто-нибудь из ваших, вот бы он спокойно на пароходе и поговорил с ребятами.

В общем-то Анри с ним согласен. Но не может ведь он сказать Гранде, что тот прав.

— Сегодня утром стояла другая задача, — нашелся наконец Анри. — Надо было добиться массового отказа. И коммунисты должны были подать пример.

— Рассказывай! — насмешливо возражает Гранде. — А как же поступил твой подрядчик Фофонс?.. Он-то из ваших, он же был в вашем списке во время муниципальных выборов.

— С Альфонсом вопрос особый, — вынужден признать Анри.

— Да, вас не собьешь, — смеется Гранде. — Вы, как кошки, — всегда на лапки падаете. Попробуй вас переспорить — никогда не бываете неправы.

Анри больше не настаивает. Докер, который пришел вместе с Гранде, слышал весь разговор и за спиной Гранде знаками показывает: я согласен пойти, только молчок!

Немного погодя, когда Анри остался один, товарищ Гранде подошел к нему. Ничем не примечательный человек, не хуже и не лучше других.

— Я пойду на пароход, но не стоит об этом кричать на всех перекрестках. Только…

— Что только?

— Я не знаю, что им говорить. По правде сказать, я как-то никогда особенно не задумывался над всем этим. Я даже не вхожу в профсоюз. И уж если говорить откровенно, так я скорее был на той стороне. Поэтому ты мне и растолкуй все как следует.

— Славный ты парень, — только и мог сказать Анри и обнял его за плечи.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

В десять часов утра

К десяти часам утра все еще нечем похвастаться. Первая задача, поставленная на маленьком совещании в пивной, — постараться переубедить тех, кто сегодня нанялся на пароход, оказалась нелегкой. Дело щекотливое и требует индивидуального подхода. Все остальное на мази, но пригодится позднее. Если потерпим неудачу с первым заданием.

* * *

Все остальное — это значит также летучие пикеты у ворот порта и, главное, у самого мола. Там уже прогуливаются с безразличным видом несколько товарищей. Они ходят парами или, самое большее, втроем, чтобы не дать охранникам повода разогнать их. Они должны сделать последнюю попытку отговорить тех, кто, несмотря ни на что, все же пойдет разгружать пароход. Ну, а если они ничего не добьются таким путем, придется — что тут поделаешь? — применить иные способы воздействия. Ни одному человеку, если только он не похож на этих зверей-охранников, не доставит удовольствия избивать другого человека. Но ведь дело идет о жизни миллионов мужчин, женщин, детей, которых надо защищать от этого парохода. Он не должен, ни в коем случае не должен быть разгружен, вот и все. Если у тебя нет другого оружия, если ты можешь только собственным телом преградить путь к пароходу — ты будешь последним трусом, если не сделаешь этого. Ты должен сказать: через мой труп! И, честно говоря, мало найдется таких, которые решатся на это. Не только из страха. Они придут сюда уже с неспокойной совестью. Пикетчики своими доводами еще больше смутят их. Разве может драться докер с докером ради работы, которую он сам считает гнусной? И если даже силы кажутся, на первый взгляд, равными, то одна сторона подкреплена сознанием своей правоты, а у второй от стыда руки дрожат; у одних взгляд тверже стали, у других — нерешительный, растерянный. И дело здесь вовсе не в характере. То же самое происходит даже с самыми закоренелыми — попадаются и такие, — которые готовы попрать все, чтобы совершить свое черное дело.

Надо было также поднять рабочих на предприятиях. Клебер, явившись в «Промочи глотку», сообщил, что он связался с Местным объединением профсоюзов. Но успеют ли до конца работы, до часу дня, организовать движение протеста и в какие это выльется формы — неизвестно. Все теперь зависело от коммунистов, работающих на заводах, от того, что они найдут возможным предпринять. Надо, конечно, считаться с условиями. Анри не обольщается. Он рассматривает все эти действия главным образом как предупреждение, как подготовку к мощной демонстрации, намеченной на завтра, на вторую половину дня. Они только что приняли об этом решение.

Завтра канун Нового года — не очень-то удачно получается. Но выбора нет. Время выбрал противник. Это не случайность, ведь то же самое было с пушкой. Грузчиков набрали заранее, в субботу утром, на все три дня. Как раз на те три дня, когда предприятия не работают. Три праздничных дня, когда труднее всего мобилизовать большое количество людей для мощного движения протеста. Какой же выход? Примириться с этим и предоставить событиям идти своим чередом? Может быть, и правда отложить демонстрацию на вторник, тогда она будет гораздо внушительнее? Но тут есть опасность — можно опоздать, как те пожарники, не помню из какого рассказа, которые прибыли на место, когда дом уже отстраивался. Впрочем, никто ведь не знает, не понадобится ли организовать еще одну демонстрацию во вторник. Если горючее все-таки будет выгружено, придется отступить на шаг и повести борьбу в другом направлении — срывать транспортировку бензина, агитировать рабочих на складе, шоферов грузовиков — да мало ли что еще нужно будет предпринять.

А пока что ясно одно: надо действовать и действовать немедленно. За весь сегодняшний день, ночь и завтрашнее утро штрейкбрехеры, да если им еще пригонят на подмогу солдат, успеют выгрузить немалое количество бензина. А этого нельзя допустить.

Робер вначале считал, что демонстрацию не стоит назначать на завтра. Послушать его, так никто все равно не будет разгружать бензин, он ручался головой за всех, даже за тех, кто нанялся утром. Даже если они, несмотря на все уговоры, придут на пароход.

— Во-первых, — убеждал он, — трюмы не успеют проветриться, и там будет так вонять, что хоть нос зажимай. К тому же людей набрали недостаточно, и рабочих в каждой бригаде окажется меньше, чем полагается. А уж этот номер им так просто не пройдет, это точно. Ребята, конечно, решат, что всякая преданность имеет свои границы, тем более, когда это касается янки. Кроме того, они, без сомнения, потребуют надбавки. Правда, их требование скорее всего удовлетворят. Они это понимают и, не будь дураками, постараются выжать как можно больше. Ведь известно, что никого нет жаднее штрейкбрехеров. Это одно. Но главное затруднение будет в другом. Бочки с горючим — это вам не игрушки. Кажется, что тут мудреного? Зацепили с двух сторон крюками и подняли. Но закраина-то у бочонка всего в каких-нибудь два сантиметра ширины, так что здесь нужно работать вот как точно! А среди грузчиков, которых удалось нанять, почти нет опытных людей. Только четверо или пятеро безработных имели дело с похожим грузом. Но опять: бочонок бочонку рознь — есть такие, что соскальзывают и очень неустойчивы… Солдатики наверняка хлебнут с ними горя. Бочонки полетят во все стороны. А вынимать их из трюма, думаете, легко? Здесь нужна сноровка. Упадет одна бочка — и не остановишь, все за ней покатятся, тут берегись. Словом, учитывая все это, ручаюсь, что еще одно наше усилие — и ребята откажутся… Вспомни, как было с грузами для Индо-Китая. Тогда тоже пошли работать штрейкбрехеры и солдаты. Так прежде чем начать погрузку, они раскачивались не меньше трех дней… Поэтому мне и кажется, что, если назначить демонстрацию на завтра и она провалится, это может принести больше вреда, чем пользы. А во вторник мы выступим вместе со всеми предприятиями, да к тому же у нас будет три дня на подготовку, так что мы сумеем нанести хороший удар и в самый подходящий момент…

Но все же, в конце концов, Анри удалось переубедить Робера. И не только его, но и Клебера, который после разговора с товарищами из Объединения был преисполнен самых радужных надежд. По его словам, после конца смены удастся организовать что-то грандиозное. Рабочие нанесут сегодня мощный удар, и это даст возможность выиграть день и отложить демонстрацию на понедельник. Таким образом, на подготовку осталось бы больше времени, о чем тут говорить. Но опять-таки — первый день Нового года тоже ничем не лучше воскресенья. Пожалуй, организовать демонстрацию будет даже труднее. Клебер предложил не принимать никакого решения до второй половины дня, а там уже назначить на завтра или на понедельник.

Анри исходил из того, что они должны быть готовы отразить любую атаку противника, даже самую непредвиденную. А что произошло сегодня утром? Их застали врасплох, хотя они и ждали этого события. Ведь попытка выгрузить пушку под рождество служила достаточным предостережением. Если бы все до конца хорошенько продумать, можно было бы сообразить, что раз теперь, под Новый год, спустя неделю, складываются такие же условия, как и под рождество, противник наверняка этим воспользуется. Они должны были все время быть начеку. Тем более, что со дня на день ждали прибытия американского парохода.

Сейчас Анри, конечно, не решился бы сказать, что думал об этом раньше. И однако такая мысль приходила ему в голову. Но так… мимоходом: мелькнула мысль, возникло смутное подозрение, которому он не придал значения, и все. Только теперь, с большим запозданием, стало ясно, насколько его подозрения были обоснованы. Другими словами, Анри тоже проявил беспечность. Он думал главным образом о препятствиях, на которые натолкнется противник: ни в воскресенье, ни в понедельник нет набора грузчиков. Нанять рабочих в эти дни — задача почти невыполнимая. Но Анри забыл о субботе — вот почему так все и получилось.

Задним умом все крепки. Но как бы там ни было, Анри не желает, чтобы их еще раз застигли врасплох. Предложение Робера имеет большой недостаток. Ведь даже если сегодня на пароходе все произойдет именно так, как он уверяет, — хотя гарантии нет никакой, но предположим, — все равно нельзя считать, что этим все будет разрешено.

— С Индо-Китаем ты прав… Но там было другое дело. А сейчас орудуют американцы. Это их пробный шар. На этот раз они лично заинтересованы в том, чтобы горючее было выгружено. История с Индо-Китаем их тоже касалась, но не так близко. Тогда они предоставили нашему правительству самому разбираться с нами — пусть, мол, расхлебывают. А теперь американцы занимаются этим сами, это точно. Уж они сделают все, что в их силах, чтобы первый пароход был разгружен. Бензин пробьет дорогу оружию и боеприпасам. Американцы пришпоривают наше правительство, убеждая его, что это предприятие поважнее Индо-Китая, и тут надо действовать энергичнее. Всякое может быть: не справятся охранники и солдаты — американцы бросят свою военную полицию, своих солдат. Правда, это маловероятно. Сил у них для этого еще недостаточно, и сейчас они явно выжидают. Но все может быть… Откуда нам знать? Лучше все предусмотреть заранее, иначе потом, когда они решат выступить, мы опять окажемся в дураках и снова будем рвать на себе волосы. С опозданием. Всегда с опозданием. Какая же тогда от нас польза, если мы вечно будем отставать, как плохой музыкант в оркестре?

Раз им так важно разгрузить свой пароход, продолжал размышлять Анри, то они найдут способ сделать это, даже если у них не будет ни одного докера. Заставят солдат, возможно, даже и американских. Ведь неизвестно, а вдруг они привезли с собой докеров? Шестьдесят человек — не бог весть что. А если утренний набор был произведен лишь для отвода глаз? Или еще: почему бы им не использовать для разгрузки парохода своих матросов? Писали же американские газеты, что их матросы специально обучены и снабжены всем необходимым для работы грузчиками. Они, небось, тоже извлекли уроки из первых сражений с нами, из неудач с Индо-Китаем и в алжирских портах, когда вся команда, а иногда даже и американские матросы переходили на сторону докеров. Теперь-то их экипаж, должно быть, вышколен как следует.

Предложение Клебера обладает почти тем же недостатком, что и предложение Робера. Оба не идут дальше требования — отказаться от разгрузки этого парохода. Ни о чем другом они и не помышляют. На самом же деле теперь у нас цель иная, чем была в первые дни, когда начали борьбу против посылки оружия в Индо-Китай. С тех пор многое изменилось, положение стало более сложным, хотя и люди начали лучше во всем разбираться. Сейчас уже недостаточно просто отказаться разгружать пароход. Теперь весь вопрос в том, смогут ли докеры помешать этому гнусному плану — доставлять американские грузы в наш порт. Не надо забывать, что эту работу могут выполнить за нас другие, действуя под нашей маркой, и на следующий день вся грязная пресса объявит: пароход разгружали местные докеры. Враг и не на такое способен!.. И даже не исключено, что один из министров в своей речи мимоходом плюнет нам в физиономию, поздравив с успешной работой. Радио и всякого рода пропаганда может поймать на эту удочку даже часть населения нашего города и даже кое-кого из докеров, заставив их поверить, что мы и на самом деле приложили к этому руку. Итак, наша цель — сорвать все их планы. Важно не только самим докерам отказаться разгружать пароход. Важно не только продемонстрировать перед всеми нашу силу и нашу волю, как мы хотели это сделать сегодня после конца работы, или, предположим, во вторник или в среду. Но надо сейчас же, пока еще не упущено время, пока горючее не выгружено на берег, не перевезено на склад, собрать все силы, поднять как можно больше народа — рабочих, всех честных людей, всех, кто стоит за мир, — и тогда станет ясно, чего мы сумеем добиться. Заранее ничего нельзя сказать. Но попытаться надо. Мы не имеем права отказываться от такой попытки. Мы должны использовать любую возможность.

И народ будет с нами. Всякий раз, когда мы обращались к массам, они поддерживали нас. Результаты всегда превосходили ожидания. Конечно, завтра неудачный день, канун Нового года. Последний день года, это верно, но ведь речь идет чуть ли не о конце света! Так разве можно поверить, что люди не знают этого, не думают об этом. Ради борьбы против войны можно пожертвовать праздником. Ну что ж, завтра увидим, кто победит. Многое зависит и от намерений противника. Но, во всяком случае, мы не дадим застигнуть себя врасплох. Все будут в боевой готовности, на своем посту, лицом к врагу.

* * *

Но переубедить тех, кто сегодня нанялся на пароход, оказалось не так легко, как предполагал Робер. А ведь это самое важное. Прежде всего неизвестно, где их искать. Все выходило так, словно они старались не попадаться на глаза. Если исключить тех десятерых, которые явились на биржу с провокатором, нужно было повидать пятнадцать человек. К десяти часам утра удалось увидеть только троих.

А увидеть — это еще не все. Они не смогли устоять утром, когда речь шла о том, чтобы отказаться всем вместе. Тогда любой из них рисковал не больше остальных докеров. Теперь их имена стоят в списке. Предстоит вытягивать каждого из ямы, в которую он попал, для этого надо уговорить его пренебречь опасностью, угрожающей ему лично. А это очень трудно, всякий понимает.

Конечно, в этом есть и их доля вины, о чем тут говорить. Никто их в яму не толкал. Держались бы, как все. Трусам больше всех достается — это уж известно, всегда так бывает. И на войне — погибает тот, кто бежит.

Но нельзя их только обвинять, надо учесть и смягчающие обстоятельства: положение в тот момент было неясное, да и коммунисты вели себя не очень уверенно. Кроме того, сейчас их можно лишь пожалеть, они наверняка переживают душевную драму. С одной стороны — опасность, которой подвергает себя каждый из них, с другой — осуждение всех товарищей, а потом и всего населения. А осуждать их будут, это с каждым часом становится все очевиднее, хотя еще сегодня утром их поступок не казался таким уж преступлением. Они уже чувствуют, как общественное осуждение подступает к ним со всех сторон. Их окружает пустое пространство. Ужасное ощущение одиночества подкрадывается к ним. Настоящий, закоренелый мерзавец ничего этого и не заметит. Ему все равно нечего терять. Но тому, кто впервые оступился, кто впервые сбился с пути… Ему приходится выбирать между полным одиночеством и потерей работы, — здесь, в наших местах, где работа на войну убивает всякую другую работу…

А сколько вдобавок к этому у каждого своих личных драм, о которых никто и не догадывается… Потребовалась бы уйма времени, чтобы залезть во все закоулки личной жизни каждого… Взять хотя бы, к примеру, Жан-Пьера Гру…

ГЛАВА ПЯТАЯ

Ходить за каждым по пятам

— Чтобы ноги твоей здесь не было! — злобно крикнула Флора.

За Гру резко захлопнулась дверь. Стоя на площадке, он все еще чувствовал на своей спине удары маленьких, слабых кулачков Флоры. Конечно, захотел бы он по-настоящему сопротивляться — она не смогла бы его выставить. У нее не хватило бы сил. Но разве он мог сопротивляться при таких обстоятельствах? Надо потерять всякий стыд, это хуже, чем просить милостыню. Гру только слегка упирался, показывая, что она его выталкивает насильно. Зря Флора устроила такой скандал из-за пустяков, они не сто́ят того, чтобы порывать отношения между людьми. Можно было поговорить, обсудить, по крайней мере. Но с женщинами…

На улице Гру остановился на тротуаре у лестницы — здесь, в поселке Бийу, у каждого домика такие лестницы — и, повернувшись к двери, размышлял: может быть, стоит вернуться, попробовать вставить словечко. Нет, она, пожалуй, решит, что он боится потерять комнату, а ведь здесь дело совсем в другом.

Он заметил, как в окне соседнего дома кто-то отдернул занавеску. Наверно, услышали крики, а может быть, даже видели, как Флора выставила его за дверь. Почувствовав на себе чей-то взгляд, Гру постарался придать своему лицу безразличное выражение. Он даже выдавил из себя улыбку и махнул рукой — пусть соседка думает, что он не собирается принимать всерьез все происшедшее, что вообще это была не настоящая ссора, а скорее шутка, и все уладится само собой… Вечером, когда он вернется, все будет забыто…

Беспечная улыбка не сходила с лица Гру, а в душе царило полное смятение, и ему было совсем не до улыбок. Он сделал несколько шагов по дорожке между двумя клумбами, которые обнажил мороз, и потянул к себе калитку. Невидимая соседка должна понять: не так все страшно, как ей показалось, калитку, во всяком случае, он открыл сам, никто его об этом не просил. Но в тот момент, когда Гру собирался отпустить калитку (благодаря наклону почвы она закрывается сама), он подумал о состоянии Флоры: должно быть, она сейчас плачет. Все женщины таковы: вспылят и тут же отойдут, и вся злоба выливается в слезах… Как она там? Бросилась на кровать или на стул или прислонилась к косяку двери… Теперь она одна — злиться больше не на кого.

Гру попридержал за собой калитку, для неизвестной наблюдательницы этим он выразил свое колебание, потом непонятно зачем повернул щеколду и проверил, плотно ли закрыта дверца. Но вернуться он так и не решился. Еще не время — все началось бы сначала, и тут у соседки не оставалось бы уже никаких сомнений. И Гру ушел самой непринужденной походкой в город… А Флора, конечно, сейчас плачет, плачет одна, и он даже не попытался ее успокоить…

Был бы дома брат Гру, Жан, муж Флоры, — и все могло бы повернуться по-другому. Даже если бы он встал на сторону Флоры, все же брат остается братом… Он бы все сгладил… Одно его присутствие заставило бы ее быть немного сдержаннее… А там — прошло бы время и нашлись бы нужные слова. Флора могла согласиться выслушать Жана — он-то взглянет на все со стороны. Самому Жан-Пьеру трудно при таком щекотливом положении защищаться против Флоры. Он не чувствует себя равноправным членом семьи.

Он сразу стал посторонним человеком, всего-навсего деверем, гостем, которого только терпят. Несмотря на все прожитые вместе годы, выяснилось, что он мешает, что он чужой. Достаточно такого случая, как сегодня, и сразу вылезло наружу все дурное, а хорошее мгновенно было забыто. Вспылив, Флора наговорила много несправедливого, обидного, она сама это чувствовала, но так всегда бывает с человеком, когда он вспылит. Жан-Пьер занимает их комнату! Съедает их обед! Вечно он торчит тут, мешает, он лишний в семье! На все это Жан-Пьер мог, конечно, возразить, сказать, что он, как и Жан, приносит все, что зарабатывает, домой, хотя женился-то на ней Жан, а не он. И было время, когда он зарабатывал больше Жана, однако все равно ему доставались худшие куски… Но именно этого Жан-Пьер не хотел говорить, да и не должен был. Отношения между ним и Жаном, между ними тремя — Жаном с Флорой и им, а главное — хотя он старается об этом не думать — между ним и Флорой — строятся не на материальной основе, не на мелочных расчетах, а на чем-то совсем другом. Из-за этого-то Жан-Пьер в свои двадцать восемь лет и не хочет расставаться с Жаном и Флорой, не помышляет о женитьбе, не мечтает о другой жизни, хотя неизвестно, счастлив ли он с ними. А они? Она? Трудно разобраться. Но все они привыкли друг к другу и неплохо уживаются между собой — во всяком случае, до сих пор прекрасно уживались… Не было семьи, где бы все шло так гладко…

Как она могла так принизить их отношения, начать эти разговоры о квартире, об обедах, о деньгах, которые он приносит или не приносит… Даже если она была раздражена, разве так можно! Что она наделала! Кто теперь способен все это распутать? Вот что самое трудное. Пойти за Жаном? Переговорить с ним? Ну, они помирятся, а дальше как быть? Все, что она сказала, непоправимо. Даже раньше, в самые лучшие периоды, когда они меньше всего говорили об этой стороне их жизни и Флора брала его получку, не пересчитывая и не требуя никаких объяснений, а сам Жан-Пьер удерживался от каких бы то ни было замечаний по поводу кухни (Жан — тот не стеснялся), все равно и тогда все эти вопросы занимали большое место.

Взять хотя бы то время, когда Жан-Пьер приносил домой больше денег, чем брат. Жан старше Жана-Пьера на два года. Он не пожелал стать докером и работает чернорабочим на верфи, а там, как известно, много не платят. После смерти отца Жан-Пьер переехал к брату и пошел работать на пристань. Это было в сорок шестом году, когда порт начал оживать. Работа была. И не такая работа, за которую даже браться не хочется, а настоящая, чистая работа, на ней не стыдно и попотеть без всяких угрызений совести, без оглядки. При старании можно было неплохо заработать. Старики говорили, что дела пошли куда бойче, чем до войны… В те времена Жан-Пьер чувствовал себя в семье брата гораздо лучше — и это понятно, ведь он приносил больше денег, чем теперь, когда он неделями не имеет никакой работы и живет на пособие безработного. Как известно, даже самые возвышенные чувства умирают, когда у человека в брюхе пусто… К тому же, как Флора, так и Жан и Жан-Пьер, всегда считали, что чувства сами по себе не должны занимать большого места в жизни. Конечно, одно другому не мешает и даже, к счастью, наоборот. Но если вы с раннего детства, ни на минуту не зная передышки, боретесь, как принято говорить, с жизненными трудностями, то сами понимаете, что, когда жизнь лучше, то и на душе светлее… Поэтому-то в те времена Жан-Пьеру было легче. А Жану, пожалуй, и тяжелее, но, как бы там ни было, он искусно скрывал это смутное ощущение собственной неполноценности, которое, возможно, испытывал в своем доме, в своей семье, и то подобие ревности, которое могли зародить в нем пересуды людей: чего это такие молодые живут втроем, одной семьей? Жан-Пьеру пора бы жениться, а он — ни шагу без них и даже ни за кем не ухаживает. Можно подумать… Мало ли что способны говорить злые языки. И, конечно, в таких предположениях всегда есть доля правды. Жан-Пьер старался не придавать значения этим разговорам и клялся себе, что ничего подобного нет — разве вот только то, что он, Жан-Пьер, находит, например, Флору совершенно непохожей на Жана, неподходящей ему и считает необъяснимым их брак…

Да и впрямь, в жизни иногда все так поразительно складывается, что просто диву даешься, и в конце концов это начинает казаться вполне нормальным. Флора, живая брюнеточка, хрупкая и женственная, очень напоминает итальянку… У нее был брат, по имени Венсан, старше ее на два года. Он был до невероятия похож на нее, и только некоторые черты, присущие им обоим, в нем приобрели чисто мужской характер. Волосы у него были жесткие, в мелких завитках, у нее — мягкие и гладкие; у обоих тот же твердый взгляд и плечи, словно высеченные из камня. Оба обладали железной волей… Откуда у них взялись эти черты — неизвестно. Правда, в жилах отца текла итальянская кровь, но фамилия его была Дамьен, и родился он в Руане. В детстве Флора боготворила старшего брата. И позже, когда она выросла, именно он сопровождал Флору на первый в ее жизни танцевальный вечер. Было это в тридцать восьмом году в маленьком зале «Фортюне», расположенном около порта. Во время войны этот зал был разрушен при бомбардировке. Брат с сестрой не расставались. Они гордились друг другом, гордились тем, что так похожи, хотя он такой сильный, а она хрупкая.

Жан Гру со школьной скамьи дружил с Венсаном. Это были совсем разные люди. Жан — он таким и остался — был ниже среднего, это относится не только к его росту, но и ко всему остальному. Поэтому нет ничего удивительного, что Жан оставался всю жизнь чернорабочим на верфи — ведь он никогда и не помышлял подняться выше. Если ему и подвертывалось что-нибудь поинтереснее, он чувствовал себя не на своем месте. В душе он был чувствительным и мягким человеком, даже слишком мягким, но очень замкнутым. Говорил мало, каждое слово из него надо было клещами вытягивать. Он вечно что-то мастерил дома, какие-то мелочи, которые потом сам продавал, дополняя таким путем свой небольшой заработок. Как ни странно, но он, подобно Флоре, был неразлучен с Венсаном. Конечно, могли пройти годы, и Флора, возможно, так и не обратила бы на него внимания, настолько между ними было мало общего. Жан для нее был лишь тенью ее старшего брата, не больше.

Но вот началась война. Родители Флоры и Венсана были враждебно настроены против немцев, против Петэна, но этим все и ограничивалось. Отец, честный и тихий рабочий, по-видимому, раньше состоял в социалистической партии. Он, по его словам, не боялся защищать свои взгляды, но не доверял «подстрекателям». Дальше отрицательного отношения к фашизму не шло до того самого дня, когда Венсан получил повестку, приглашавшую его явиться для отбывания трудовой повинности. Такие повестки пришли многим, и среди них был Жан Гру. Состоялся семейный совет. Было решено, что Венсан и Жан уедут в деревню, километрах в тридцати от города, и будут там скрываться.

У Венсана была невеста, которая работала, как и Флора, на обувной фабрике. Венсан познакомился с нею, когда встречал сестру после окончания смены. Его и раньше можно было часто видеть у ворот фабрики, но после знакомства с Раймондой он стал приходить за сестрой ежедневно.

Больше года от Венсана не было никаких известий. Флора и Раймонда очень сблизились, дожидаясь возвращения любимого ими обеими человека.

Летом сорок четвертого года Жан вернулся, но один. Венсан ушел к партизанам. Если верить Жану, он тоже собирался податься в маки́, но его останавливала мысль о родителях, к тому же ему сообщили, что в городе тоже можно скрываться, как скрывался его брат Жан-Пьер, и даже достать работу. Родители Жана и в самом деле состарились, не могли больше работать, и жилось им плохо. Вначале Флора и ее родные оправдывали скорее поступок Жана, чем Венсана. Конечно, они, как и все, были за Сопротивление, но в данном частном случае в них говорил некоторый эгоизм… Они полагали, что Венсан мог бы предоставить заниматься этим другим. А отец даже уточнял: коммунистам. Забавно, что в его словах слышалось при этом уважение к коммунистам, но одновременно проскальзывала мысль: это их дело, они организовали движение — значит, оно в их интересах, и так далее, и тому подобное. Только одна Раймонда горячо одобряла поведение Венсана. Вскоре и Флора под ее влиянием стала гордиться братом, который боролся в рядах Сопротивления против оккупантов.

Жан тоже говорил много хорошего о Венсане, о его мужественном решении. Однако он скрыл от всех свою ссору с Венсаном. Тот понял — может быть, слишком поздно, но все-таки понял, — с кем он дружил. Если бы Жан захотел рассказать о том, как они с Венсаном расстались, ему пришлось бы признаться в собственной трусости, из-за которой с ним порвал его ближайший друг. Родители были лишь отговоркой, и Жан сам это сознавал. Но он убеждал себя, что не все еще потеряно, что до возвращения Венсана ему может представиться случай отличиться и в городе, что уж на этот раз он не струсит и тогда снова завоюет уважение друга. Случай этот так и не представился, но и Венсан не вернулся. Он попал в руки к немцам, и они тут же, у первого дерева, расстреляли его вместе с другим товарищем. Жан, наверно, подумал, что, поскольку они с Венсаном были неразлучны, этим товарищем мог бы быть он…

С гибелью Венсана тайна Жана приобрела совсем иной характер, стала преступной и гнетущей. Но Жан и после Освобождения ухитрился сохранить ее, сговориться с самим собой, вернее, со своей трусостью, как, вспылив, заявил Венсан, — он вечно все преувеличивал, вот и Флора такая же. Малодушие Жан проявил и в другом: в глазах всех окружающих он оставался верен, подчеркнуто верен этой дважды убитой дружбе.

Таким образом, Жан был для Флоры всем, что сохранилось от старшего брага. Они по-прежнему часто встречались, как бывало раньше, при Венсане, до войны… Вот так они и поженились. Но Флора продолжала дружить с Раймондой. Та сохранила в память о Венсане искреннюю преданность его делу и цели его жизни, которую он избрал перед смертью. Венсан в маки́ вступил в коммунистическую партию. Раймонда стала членом Союза французских женщин, ее примеру последовала и Флора.

И после замужества Флора продолжала хранить фотографии брата, собирать вырезки из газет, медальоны, портреты Венсана, которые продавались секцией бывших франтиреров и партизан, коммунистическими и другими прогрессивными организациями. Любовь Флоры к погибшему брату превратилась в настоящий культ. Все это было живым укором для Жана. А когда над человеком все время тяготеет груз прошлых проступков, может ли он идти по прямому пути, не сбиваясь, смело глядя жизни в лицо и не боясь никаких мучительных вопросов? Во всяком случае, Жан терпеть не мог коммунистов и этот Союз французских женщин, куда ходила его жена, да и все, что было со всем этим связано. Но если между ним и женой стояла его страшная тайна, о чем знал только он, то что же восстановило его против коммунистической партии? Неспокойная совесть убивает человека, опустошает его душу. А тот, кто не смог противостоять внешнему миру, оказывается беззащитным и перед собственными пороками. Вот так, возможно, люди и превращаются в штрейкбрехеров…

Во всяком случае, Жан, чернорабочий с верфи, очень быстро стал штрейкбрехером. Достаточно было ему сделать два-три ложных шага, даже не очень серьезных, и он окончательно сбился с пути. Он сошелся с людьми, которые не только не осуждали его ошибки, но относились к ним одобрительно и даже называли мужеством то, что сам он в душе сперва считал подлостью или проявлением слабоволия… Правда, Жан не принадлежал к числу самых упорных штрейкбрехеров верфи, но все же при любой забастовке он пытался продолжать работу. Но, если его не пропускали, он не настаивал, отправлялся домой и спокойно доделывал какой-нибудь ночник или этажерку — тоже заработок, в конце концов, — а на следующий день пробовал опять проникнуть на верфь сквозь забастовочный пикет…

Что же касается Флоры, то выбыла она из Союза французских женщин в основном не из желания угодить мужу. В сорок седьмом году Раймонда вышла замуж. Не могла же она всю жизнь оставаться невестой-вдовой Венсана. Флора это понимала, и даже не обвиняла Раймонду в поспешности. Ведь в жизни такие вещи происходят не по заказу. Раймонда, как принято говорить, встретила человека, полюбившего ее, а она нашла в нем ту же целеустремленность, которая была дорога ей у Венсана, и даже, пожалуй, еще большую. Это был молодой докер, тот самый Клебер, о котором уже говорилось. С таким человеком, как Клебер, память о Венсане не могла помешать ни ему, ни ей. Все понимают, что так может быть. Все, но не Флора. Она вошла в Союз французских женщин из-за Раймонды и выбыла из-за нее же.

Встретив как-то Раймонду, Флора даже не упрекнула ее. Она затаила свои чувства и тем самым бессознательно приблизилась к своему мужу. Флора продолжает разговаривать с Раймондой, но не делает никакой попытки возобновить так внезапно прерванную дружбу. Она ничего не имеет против Союза французских женщин, но когда к ней приходят оттуда в начале года с предложением продлить членский билет, на что она отвечает отказом, или когда приносят журнал, который она иногда покупает, она обычно говорит, что в местное отделение Союза французских женщин входят чуждые ей люди и что надо бы провести чистку, а там посмотрим… Больше ничего из нее вытянуть не удается… Впрочем, она и сама чувствует несправедливость своих слов и вред, который они приносят… Против партии Флора тоже ничего не имеет. Она даже, пожалуй, будет голосовать за коммунистов, тут она может сохранить верность брату без всякой оглядки…

На Жан-Пьера во всех этих вопросах оказал влияние главным образом брат. Без него он, возможно, был бы лучше. Жан-Пьер из той породы людей, которые все впитывают в себя, как промокательная бумага. Он, как и брат, далеко не кремень. Хотя, если судить по внешности, этого не скажешь. Крепкий складный парень с резкими, выразительными чертами лица. А по характеру — вылитый брат. Плевал я на политику, говорит он, она-то нас и губит. И он верит в это, потому что слышал эти слова от брата. А Жан — тот, возможно, и не верит, для него это просто удобный способ самозащиты. Такая же разница между братьями существует и во многих других вещах. Жан-Пьер, даже совершая некрасивые поступки, ведет себя откровеннее, мужественнее, чем брат. Наверно, потому-то он до сих пор и не стал штрейкбрехером. Хотя, надо сказать, среди докеров борьба против желтых ведется куда более ожесточенная, чем на верфи. Но не нужно считать, что именно этим определяется поведение Жан-Пьера. И вообще, когда ты собираешься поставить человека на правильный путь, нельзя о нем так плохо думать.

Сознание, что он приносит домой меньше денег, чем брат, угнетает Жан-Пьера. Вот почему сегодня он нанялся на разгрузку парохода, хотя в душе долго колебался и находил больше доводов против, чем в защиту этого шага. Получив жетон, он не сразу решился пойти домой. Не то чтобы он уже почувствовал себя преступником, согласившись на такую работу, но просто он знал: в это время Флора обычно одна дома, а Жан не любит, когда он остается с ней наедине. Так уж получается. Будь оба брата коммунистами, подобное чувство едва ли могло бы возникнуть. Но у этих людей все переживания более низменны. Да и что с них спрашивать, если им кажется совершенно естественным взяться за разгрузку американских военных материалов. Ну, предположим, их не назовешь окончательными подонками, и можно найти тысячу оправданий их поведению, но все-таки во всех их поступках, чувствах и мыслях есть какой-то изъян, какая-то трещинка…

С тех пор как Жан-Пьер неделями сидит без работы, Жан ревнует Флору к нему, пожалуй, еще сильнее, чем в те времена, когда заработок младшего брата составлял основную часть семейного бюджета. Жан-Пьер это чувствует. Он свыкся с таким положением. Бывает в жизни и так. В глубине души он, наверное, сознает, что у брата есть основания ревновать. Жан-Пьер, конечно, знает, что Флора не потерпела бы никакой фривольности с его стороны. Она считает: раз ты вышла замуж — кончено, и так она будет поступать всегда, даже если настанет день, когда она поймет, что ошиблась в выборе мужа. Все это так, но Жан-Пьер не может обманывать самого себя, он-то знает, сколько удовольствия доставляет ему присутствие Флоры. Он может молчать, ничего не предпринимать, но одно то, что он ее видит, приносит ему огромную радость. Вот в этом-то он и чувствует себя виноватым перед братом. Попробуйте-ка при таких сложных отношениях наладить спокойную жизнь. Вам это удается? Но не все такие, как вы…

В конце концов Жан-Пьер все же решил зайти на часок домой и поесть горячего, прежде чем отправиться на пароход.

Когда он пришел, Флора была на кухне, как он и предполагал. Благодаря тому что в дом приносятся две получки, Флора все же может не работать на фабрике. Ради одного этого Жан-Пьер готов пойти на любые уступки, лишь бы не рассориться с братом. Флора чистила картошку. У нее были красные от холодной воды руки, и он хотел было предложить ей свою помощь, но она немедленно спросила:

— Ну как дела?

Теперь-то, поразмыслив, он понимает, что в этом «ну как дела?» уже таилась угроза, и он должен был это почувствовать, но ему и в голову не могло прийти, что она вдруг вспомнит Венсана. Он готов был к любым упрекам, по какому угодно поводу, даже касающемуся Жана, но не к этому.

— Прибыл этот злосчастный американец. Я из порта…

Она посмотрела на него с каким-то облегчением и даже ласково.

— Как хорошо, что ты не пошел!

Жан в подобных обстоятельствах прикарманил бы благодарность и не стал бы разочаровывать Флору. Жан-Пьер, повторяем, может, и обладал большим количеством недостатков, но не этим. Как ему ни было трудно — Жан-Пьер даже побледнел, — он все-таки сказал:

— В чем дело, Флора? Я уже нанялся. Мне было так неприятно, что я перестал приносить…

Он хотел оправдаться, объяснить, как ему неудобно, тяжело теперь, когда он приносит в дом так мало денег. Флора сперва растерялась, ей казалось — она его не поняла. Почему же в таком случае он вернулся в неурочное время домой? Но наконец ей все стало ясно…

— Раз так — вон отсюда! — взорвалась она.

— Но…

— Тебе говорят — убирайся!

Нечего и пытаться вставить слово. Она его выкинет, не выслушав никаких объяснений… Жан-Пьер раскрыл рот и попятился от нее. Он и в самом деле ничего, ровно ничего не мог понять. Вид у него был скорее несчастный, чем виноватый. Возможно, поэтому ома и решила добавить:

— Мой брат, — и при этом Флора показала на фотографию на стене, — мой брат погиб из-за этого, а ты, ты осмеливаешься, живя у меня в доме, работать на них!

Ну, а дальше, в дополнение к этому, посыпались такие жестокие упреки по поводу чего угодно, какие ей и в голову не пришло бы сделать в спокойном состоянии.

И вот теперь Жан-Пьер оказался на улице. Калитка за ним захлопнулась. Он сделал несколько шагов… Но куда идти?.. Конечно, в порт. Куда же еще? Холод мгновенно сковал Жан-Пьера. Со вчерашнего дня стояла удивительно спокойная, морозная и ясная погода, какая редко бывает здесь, на океанском побережье. Старый год, казалось, решил мирно кончить свое существование… Жан-Пьеру многое так и осталось непонятным. Кого она подразумевала под этим «они»? Работать на «них»? На американцев? А какая связь между Венсаном и американцами? Трудовая повинность? Но при чем тут это? Ведь Жан-Пьер тоже от нее скрывался. Американцев называют новыми оккупантами, он это знает, но все же есть ведь разница! А может быть, она считает — об этом тоже говорят, — что бензин идет для немцев? Возможно, она это и имела в виду… Во всяком случае, или то, или это… а может быть и то, и это.

Если бы я сделал так, как сперва хотел, подумал Жан-Пьер, и не стал бы заходить домой… съел бы свои бутерброды и все. Ну, а потом? Вечером мне был бы выдан тот же скандал. И положение оказалось бы гораздо серьезнее, разрыв мог стать окончательным. Сейчас еще ничего непоправимого не произошло. Все в его руках, работа ведь начнется только после обеда. Ничего плохого, за исключением ужасных слов, вырвавшихся у Флоры. Нет, если они будут думать, что он хочет жить на их счет и только поэтому цепляется за них, тогда лучше сразу со всем покончить и больше не возвращаться домой. И вопрос о том, идти ли на пароход, или нет, лишен в таком случае всякого интереса. И вообще все лишено интереса. Нет, не то следует сделать. На пароход он не пойдет ради Флоры. Надо найти еще какой-то способ доказать им, что отношения между ними основываются не на куске хлеба или деньгах, а на чем-то гораздо более возвышенном.

И вот в этот-то момент и встретил Жан-Пьера долговязый Франкер, направлявшийся к нему домой. Франкер со своей прямолинейностью немедленно накинулся на Жан-Пьера, размахивая ручищами, и принялся его отчитывать. Он ведь не мог знать, что перед ним надломленный человек, требующий чуткого подхода, к тому же Франкер отстаивал нечто в тысячу раз более важное, чем мелкие невзгоды какого-то Жан-Пьера Гру, который способен был пойти на разгрузку смертоносного американского оружия.

Гру дал ему немного поговорить, потом прервал:

— Все это мне уже только что доказали. Ладно, я согласен.

— С чем согласен? Кто тебе доказал?

— Моя золовка.

Когда слышишь такой ответ, не знаешь, что и думать: может, это шутка, может, над тобой издеваются. Конечно, с Франкером подобные шутки так просто с рук не сходят. Здоровенный Франкер обычно делает над собой усилие и пробует спорить — нельзя же допустить, чтобы нас упрекали в фанатизме. Но тут уж Гру хватил через край. Хотя, пожалуй, непохоже… Гру говорил совершенно серьезно. К тому же он добавил вызывающим тоном:

— На пароход я не пойду, но это вовсе не ради прекрасных глаз твоей политики…

— Твое дело, — согласился Франкер, довольный тем, что удалось сломить первого же, кого он встретил. — Но куда ты все-таки направляешься?

— А тебе-то что?

Франкер не стал допытываться. В общем, если Гру наврал, то с ним будет иметь дело забастовочный пикет. Нельзя же весь день ходить за каждым по пятам…

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Эсминцы

Семью Гру Анри хорошо знает. Хотя бы из-за Венсана Дамьена, чью память приходится защищать от многого, в том числе и от неблаговидных поступков его родных. Да и Клебер рассказывал ему о Раймонде, о Флоре. В общем из всех Гру одна Флора представляет какой-то интерес.

На Жане Гру можно поставить крест, его трудно спасти. Жан-Пьер Гру привлек к себе внимание только сегодня, из-за этой истории с пароходом, а в обычное время его и не замечают, он словно не существует — вернее, так кажется, а вот теперь все, что произошло с ним, лишний раз доказывает, что нет на свете незаметных людей, людей, которые не существуют.

Флора — другое дело. Сыграл свою роль, конечно, и отец. В сорок пятом и в сорок шестом году он даже был членом коммунистической партии. Сейчас он, правда, выбыл из нее и, говорят, не собирается голосовать за коммунистов. Но все же в нем сохранилось много хорошего. Флору и ее отца оберегает память о сыне и брате. Ими обоими стоит заняться. В первую очередь надо подумать о Флоре. Жаль, если ее близкие окончательно скатятся в болото… Тут дело не только в памяти Венсана, Флора сама по себе достойна лучшего: хорошая, здоровая, честная женщина. А недостатки… Но у кого их нет?

Присмотришься повнимательнее к такому вот случаю — и даже страшно становится, какие мелочи, совершенно незначительные на первый взгляд, могут влиять на решения людей. Выходит, как бы хорошо ты все ни обдумал заранее, все равно найдутся исключения, отклонения от общей нормы.

Никогда нельзя себе представить, на какой путь толкнет разум или сердце того или иного человека, а брать каждого за руку и вытаскивать на правильную дорогу — просто невозможно… Необходимость борьбы за мир, за национальную независимость, против перевооружения Германии и против фашизма в общем всем ясна. Но сколько еще факторов переплетается между собой и оказывает влияние на решимость людей вести эту великую борьбу. Сколько всего надо учесть, о скольких вещах помнить. Знать бы жизнь каждого человека, знать ее во всех подробностях, чтобы понять, как к нему подойти, как вернее вовлечь его в борьбу, и тогда в стороне остались бы только худшие из худших! Одним словом, хорошо бы иметь возможность заняться каждым человеком в отдельности.

«Незначительные люди, не стоит на них время тратить», — говорят о братьях Гру. Предположим. Но когда видишь, как всякие мелочи, накапливаясь, усугубляя одна другую, толкают рабочего под гору, и чувствуешь, что каким бы дрянным он ни был, он во многом остается близок нам, разве ты можешь сказать: им не стоит заниматься? А если бы на него раньше обратить внимание… К тому же теперь, в наше время, враг уже не может обойтись кучкой своих подручных, которых все знают наперечет, и на чью удочку уже мало кто попадается. Врагу нужны новые люди. Кого же он вербует? Не лучших, конечно. Он ищет, само собой понятно, слабые места. Бороться против малейшей трещинки — вот что необходимо. Непрекращающаяся борьба. Борьба за каждого человека. Только так мы защитим человека.

Настоящий руководитель… Нет… Анри сразу же обрывает самого себя. Зачем мечтать о недостижимом. Ни один руководитель, даже самый лучший, не может узнать так подробно жизнь каждого человека, как Анри знает, предположим, всю подноготную Гру и Дамьенов. Конечно, если бы это было достижимо, руководитель смог бы направлять каждого человека в отдельности. Но выход есть: коммунисты, партийные ячейки и все массовые организации должны по-настоящему окунуться в жизнь, а не вариться в собственном соку — если употребить это избитое выражение, которое уже никому ничего не говорит. Наши партийные работники не имеют права превращаться в сухарей или витать в облаках, уходить, как говорится, с головой в политику, они обязаны быть такими же людьми, как все, и жить среди людей. Если все коммунисты будут такими, не останется на земле глухих углов. Что ж!.. Дойдем и до этого. Мы уже на пути к этому. Взять хоть поселок Бийу, ведь там есть улицы, на которых товарищи знают каждого жителя, знают, у кого что болит… Убежден, что докеры, живущие на этих улицах, сегодня утром не подкачали. А если что и вышло не так, то все уже наверстано.

Но пока у нас еще далеко не везде такое положение, а времени мало и угроза велика, надо хоть наспех, начерно проделать эту работу. У каждого из пятнадцати не менее любопытная история, чем у этого самого Жан-Пьера, но если всем этим заняться, то конца-края не будет. Разве что вам нечего делать сейчас, когда этот проклятый пароход стоит в нашем порту.

* * *

К половине одиннадцатого с трудом удалось переубедить лишь шестерых. Робер притих.

К счастью, противник тоже наделал глупостей.

Только Анри и Робер вошли в пивную «Промочи глотку», где было условлено встретиться, чтобы уточнить положение, как дверь со звоном распахнулась. Ее заедает где-то внизу, особенно зимой, и стоит на нее поднажать, как раздается дребезжанье неплотно вмазанных стекол и кажется все вот-вот разобьется вдребезги.

— Посмотри-ка! — задыхаясь, крикнул влетевший в пивную паренек. Обращался он к Анри, но это относилось, конечно, ко всем, и все немедленно высыпали на улицу.

Далеко в море один за другим с самоуверенным видом, словно хозяева здесь они, плывут, направляясь к порту, два американских эсминца.

— Чорт возьми! — воскликнул Робер. — Что же теперь будет?

Никто не ответил. Все молча вглядывались в даль. Да, сомнений быть не может. На носу у эсминцев отчетливо видны огромные белые и черные номера, четыре пушки, направленные на порт, радарная установка. Пулеметы пока еще нельзя разглядеть, но их очертания уже угадываются. Никаких отличительных признаков, которые указывали бы на то, что эсминцы американские. Но чьи же еще они могут быть? Уж во всяком случае не французские. Тем более, что вообще неизвестно, есть ли у Франции эскадренные миноносцы!.

— Вот это новости! — проговорил Анри.

У всех мороз пробежал по коже.

— Что же теперь будет? — настойчиво повторял Робер.

У эсминцев ход быстрый. Пока Анри и остальные докеры дошли до порта, куда, кстати, можно пройти, несмотря на все заграждения, как к себе домой, оба эсминца уже обогнули мол и, повернувшись к нему носом, бросили якоря. Один из эсминцев встал неподалеку от затонувшего корабля, на котором Анри с Робером рыбачили в прошлое воскресенье. Теперь пулеметы уже были хорошо видны. Матросы, с явной целью запугать докеров, направили стволы орудий на берег, прочесывают его справа налево, потом слева направо, направляют стволы на мол, снова возвращаются к причалу, нацеливаются на палубу американского «Виктори», прощупывают судно и прохаживаются по набережным, пересчитывая по очереди все ворота доков… За кого они нас принимают? Свихнулись они, что ли?

— Если за этим не кроется какого-то страшного подвоха, то эсминцы могут оказать нам большую помощь, — замечает Анри, не проронивший ни слова с тех пор, как пришел в порт. Он был явно озабочен.

— Это уж несомненно, — иронизирует Робер. — Всякая палка о двух концах.

— Но почему, — продолжает Анри серьезно, не обращая внимания на слова Робера, — они именно теперь решили войти в порт? Видимо, они эскортировали «Виктори» и должны были прибыть вместе с ним или, самое позднее, часа два спустя. Но противник, конечно, понял, какое это вызовет волнение. Появление эсминцев могло помешать произвести набор грузчиков обычным способом. Поэтому-то они и выжидали где-то в открытом море. А если теперь противник переменил тактику — значит он не удовлетворен достигнутыми результатами. На мой взгляд, он тем самым признает, что утром потерпел поражение. Теперь он решил попытаться воздействовать другим способом. Мы были правы: противник пустит в ход все средства. Он готов применить силу, чтобы разгрузить пароход. Но мне кажется, что тут-то они и сядут в лужу по самые уши…

— Это невозможно, — возражает паренек, который прибежал в пивную сообщить о кораблях.

— Почему невозможно? Ах, вот ты о чем! Ну, пусть хоть по пояс, дуралей. — Анри не сразу понял, что замечание было сделано не по существу. Тоже, чудак, нашел время острить… — Ладно. Так вот: наверно, уже весь город видел, как подходили эсминцы. Это ведь не пустячное событие. Не пройдет и пятнадцати минут, уверяю вас, как все высыпят на бульвар, чтобы поближе посмотреть на эсминцы, разглядеть все детали, хотя бы из простого любопытства. Если бы даже завыли все городские сирены, чтобы собрать людей на какую-нибудь демонстрацию, и то мы не добились бы такого успеха. Да, это может коренным образом изменить обстановку, оказать решающее влияние на рабочих заводов и верфи. Все и так не переваривают американцев, а эсминцы еще подбавят жару. Ну, а докеры, которые собираются работать на пароходе… если уж им и это не откроет глаза, так я не знаю, какого рожна еще надо! Работать под охраной американских пушек — для этого нужно быть законченным подлецом. Многие откажутся именно теперь, вот увидите!

— Я ведь то же самое говорил, — поддакнул Робер.

— То же, да не то. Обстановка-то с тех пор переменилась, — поправил его Анри. — Это уже что-то новое.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Что скажешь, Леруа?

На обратном пути в «Промочи глотку» они встретили одного за другим Клебера, Макса, Гиттона и Люсьена, которые направлялись в порт посмотреть на эсминцы…

— Нечего туда и ходить! Ты же видел: американские эсминцы! А что ты еще можешь узнать? Надо действовать, не теряя времени.

И вот неожиданность! У пивной стоит маленькая, легковая машина федерации партии. В дверях — Андрэ Дезирэ, первый секретарь федерации, и с ним какой-то совсем молодой товарищ, которого Анри не знает. С секретарем он хорошо знаком. Они часто встречались на собраниях — правда, раньше, до того, как Анри заменил Жильбера. Секретарю не больше тридцати лет, но в его присутствии Анри всегда овладевает некоторая робость. Второй товарищ, пожалуй, ровесник Анри.

Андрэ Дезирэ прежде всего по своему обыкновению спросил:

— Ну, как дела? — и только затем представил незнакомого товарища: — Поль Верье, член бюро федерации. — И положив руку на плечо Верье, добавил, как почетный титул: — Металлист с… — Анри не расслышал откуда. Ничего не поделаешь, придется потом разузнать.

— Ну, так как дела? — переспрашивает Андрэ Дезирэ. — Каково положение? Валяйте рассказывайте.

Все проходят в столовую пивной. Но Андрэ не из тех, кто любит устраиваться с удобствами; никогда не бывает, чтобы все спокойно уселись вокруг стола. Нет, не такой это человек — он из тех, кого называют живчиками. Моментально примостился на краешек стола, поставил ногу на перекладину стула, и совещание началось. Он умеет создать непринужденную обстановку. Вначале, когда он только появился, люди, бывало, не знали, как к нему обращаться, где у него имя, а где фамилия. Не разберешь! Говоришь Андрэ или Дезирэ и не понимаешь, по имени ли ты его назвал или по фамилии. Пробовали ставить впереди «товарищ» — все равно получалось нескладно. Однажды услышали, как кто-то назвал его Дэдэ, и все обрадовались — проблема была решена.

Анри, все же испытывая некоторую неловкость, — себя ведь не переделаешь, — коротко рассказал о событиях, без всяких комментариев, но ничего не опуская…

В Дэдэ есть одна черта, которая немного раздражает. Ты стоишь перед ним, обращаешься к нему, а он в это время беспрерывно чем-то занят. Руки у него никогда не лежат без дела. То он достает из карманов бумажки, разворачивает их, потом опять складывает, одну сует обратно в карман, другие разрывает на клочки и горкой кладет рядом с собой на стол… То отчеркивает какие-то места в газете, которая ему попалась на глаза… Сейчас он вынул записную книжку, изданную «Ви увриер»^[3], и перелистывает ее, как будто ищет какой-то незанятый день. А если ты в этот момент остановишься, считая, что он тебя невнимательно слушает, он тут же, не поднимая головы, говорит:

— Да ты продолжай! Все в порядке.

Поль стоит рядом с Дэдэ, опираясь рукой на стол, и, глядя на Дэдэ, улыбается… И вслед за ним улыбаются все…

Ничего с Дэдэ не поделаешь. Это не от невнимания или безразличия. Наоборот. Но он именно так всегда и работает. Он должен делать несколько дел одновременно и все очень быстро, как наэлектризованный.

Несколько раз, отрываясь от записной книжки, он бросал взгляд на Робера, но так ничего и не сказал. Видно, решил отложить этот разговор.

Но вот Дэдэ закрыл записную книжку и, вместо того чтобы спрятать ее в карман, положил рядом с собой и прикрыл ладонью. Он поднял голову и, не отрываясь, стал смотреть в лицо Анри. Тот продолжал говорить.

Как сразу легко становится от этого взгляда! Оказывается — очень хорошо, что Дэдэ смотрит на тебя только теперь. Такое ощущение, будто в глазах Дэдэ за то время, что они были опущены на всякие бумажки, скопилось столько сил, и сейчас, когда этот взгляд устремлен на тебя, он одобряет, поощряет. Дэдэ слушает Анри еще внимательнее, чем раньше, и слушает именно глазами…

А ведь этот светлый взгляд, думает про себя Анри, может быть, обвиняет, прощупывает, выискивает, не забыл ли ты чего-нибудь, не скрыл ли. Анри внимательно присматривается. Нет, Дэдэ явно одобряет его и даже слегка кивнул ему головой, как бы догадавшись о его опасениях. И Анри стало легче говорить, ему все кажется более понятным, он тратит меньше слов и быстрее заканчивает.

— Ну что ж, по-моему все хорошо, — произносит Дэдэ с облегчением. Он встает и опускает вниз руку с записной книжкой. — Плохое начало не всегда можно исправить, но…

Дэдэ не удержался и снова откровенно посмотрел на Робера. Это вышло помимо его воли, и он тут же спохватился, как заметил Анри.

— …но, вы как будто… Да о чем говорить, задача перед нами огромная и труднейшая. Все мы дали захватить себя врасплох, все без исключения. Это должно послужить нам уроком. Сегодня наш порт стал местом, где враг решил провести испытание вещей, которые имеют в некотором отношении не местное, а мировое значение. Ну, хорошо, к этому мы еще вернемся. Не сейчас, с налета, и не здесь можно разрешить все эти вопросы. Но во всяком случае, если мы до сих пор недооценивали важность всего происходящего, то мы обязаны это сделать теперь. И главное — ни на секунду больше не упускать это из виду. А сейчас, как мне кажется, мы должны сделать из всего следующие выводы: во-первых, нельзя вести себя, как поплавки на воде, — то восторгаться, то впадать в отчаяние, то всплывать на поверхность, то уходить под воду. Из твоего рассказа, Анри, мне ясно: некоторые товарищи, а может быть и все, в какой-то момент слишком уж полны воодушевления, а через минуту вешают нос. Новое событие — и они опять окрылены. В общем все решает настроение. Другими словами, товарищи недооценивают важность событий. Нельзя на все реагировать с легкостью флюгера. Надо все время помнить, что ведешь серьезную, очень серьезную борьбу, товарищи. Взять хотя бы…

Дэдэ, положив на колено книжечку, раскрыл ее и разыскал там заметку, которую он только что сделал.

— Взять хотя бы… Прибытие американских эсминцев, скорее всего, действительно нам на руку, оно может свести на нет всю сегодняшнюю вербовку. Мы, несомненно, воспользуемся этим козырем. Да, скорее всего, это нам на руку… Но это не основание считать, что мы уже одержали победу. Никогда не следует недооценивать возможности противника. Мы сильны, и массы с нами — это верно. Враг ведет себя глупо, не считается с чувством национального достоинства, с самолюбием французов и, прежде всего, не учитывает, насколько у наших рабочих развито классовое сознание, — это тоже верно. Американцам кажется необъяснимым, почему во Франции столько коммунистов. Янки слишком самоуверенны. И ведут себя слишком заносчиво, так, словно хозяева тут они, а нас уже считают своей колонией. Но все это отнюдь не означает, что мы, со своей стороны, тоже можем делать глупости. Нельзя вести борьбу, считая, будто противник уже разбит. Наоборот, мы в любой момент должны быть готовы к новому удару, который никогда не явится точным повторением предыдущего. У врага каждый раз новые приемы. Нужно всегда помнить, что если мы что-то и упустили из виду, то противник все учтет. Вся их система на этом и основана. И даже если они что-то и проморгают, мы, со своей стороны, должны действовать так, будто они обо всем подумали, тогда мы всегда будем готовы к любым неожиданностям…

Дэдэ говорит очень просто, повторяя одни и те же слова, одни и те же обороты: «Это верно. Но это не основание… отнюдь не означает…» Они кажутся такими привычными, знакомыми, и Дэдэ от этого становится всем еще ближе, понятнее…

— Ну вот, возьмем хотя бы безработных. Вы подумали о них?

— Нет, ты прав, — откровенно признается Анри, обеспокоенно оглядывая товарищей.

— А враг, вероятно, о них подумал. Сколько раз он уже прибегал к этому средству. Наверно, их уже вызвали в порт или мэрию и сказали: или вы будете работать, или вам придется распрощаться с пособием для многодетных. Вы станете уже не безработными — а саботажниками.

— Разреши, Дэдэ, — прерывает Анри.

— Конечно, конечно.

— А вдруг их уже вызвали? Клебер, кто из безработных-коммун-истов живет поблизости?

— Пьерон, Куврер.

— Знаешь что, заскочи к ним, ладно? Спроси, не вызывали ли их случайно? Будем хоть, по крайней мере, знать.

Клебер, скрепя сердце, уходит. Ему очень хотелось дослушать Дэдэ, но долг прежде всего.

— Как мы могли забыть о такой важной вещи! В случае, если их на самом деле уже вызывали, нужно немедленно найти способ переговорить с ними, — волнуется Анри.

— Я как раз об этом подумал, — вставляет Робер.

— Ладно, там видно будет, — говорит Дэдэ. — Но вот вам новое доказательство того, что ни на минуту нельзя забывать о планах врага, надо всегда помнить — ничто не делается само собой, тем более противник у нас сильный. Ну ладно, это первое. Дальше. Второе, то, из-за чего, собственно, я к вам и приехал. Я хочу сказать, что, так как значение всего происходящего здесь выходит за рамки вашего порта, федерация приняла соответствующие меры. На завтра, на вторую половину дня, вы наметили демонстрацию? Очень хорошо. Но в организации движения должна принять участие не только ваша секция. Надо поднять на борьбу весь департамент, всех железнодорожников, рабочих других крупных центров, крестьян. Вопрос не только в проявлении солидарности с вами, это само собой понятно, но надо еще найти способ вовлечь в борьбу все население. Железнодорожники, например, могут… Ведь нет уверенности, что все горючее пойдет на местный склад… Я собираюсь написать этим же вечером статью для завтрашнего номера газеты, я просил поместить ее на первой странице. В «Юма», конечно, сообщат по телефону. Здесь речь идет о национальных интересах, и тот, кто не понимает этого, вообще ничего не понимает. «Юма» наверняка пришлет сюда своего корреспондента. К чему я все это говорю? Наши докеры должны понять — они не одиноки.

Эх, надо было мне сегодня утром об этом сказать, с сожалением думает Макс. Обязательно надо было. Ведь докеры, даже коммунисты, всегда опасаются, что они окажутся брошены на произвол судьбы. В самом деле, почему же Макс об этом не сказал? Пожалуй, потому, что и сам подсознательно думал так же, как его товарищи. Конечно, это вовсе не означает, что только слова Дэдэ переубедили его, до этого еще не дошло, но все же…

— Мне кажется, надо немедленно тиснуть об этом листовку, — не стесняясь, прерывает он Дэдэ, чтобы исправить свое упущение.

— Да, но для этого, — замечает Робер, — придется пойти… — он оглядывается по сторонам, нет ли посторонних, — к Люсьену. Повсюду кишмя-кишат охранники, и я решил спрятать профсоюзный ротатор. Они могли его у нас отобрать.

— А краска и все остальное? — интересуется Макс.

— Оставил там. Надо сходить в барак или же раздобыть в другом месте.

— Хотите, я этим займусь? — предлагает Макс.

— Ладно, — соглашается Анри.

— И текст тоже будет на мне?

— Пиши. Но учти: надо сказать не только о том, что мы не одиноки, об общей солидарности с нами и так далее, но вставить еще несколько фраз, объясняющих сущность предстоящей борьбы. Да, и не забудь подчеркнуть ту большую ответственность, которая лежит на нас, докерах. Не нужно впадать в другую крайность.

— Если хотите, я набросаю черновик, а потом мы все вместе обсудим? — предлагает приехавший с Дэдэ товарищ, тот самый Поль. Он тут же садится за стол и уже нащупывает ручку в верхнем кармане пиджака, совсем как птица, которая чистит клювом у себя под крылом. Дэдэ повернулся к нему и одобрительно кивнул головой: правильно.

Анри даже не находит нужным ответить. Поль — член бюро федерации, какие же могут быть возражения! Да и почему нет? Но Поль настаивает:

— Согласны?

— Конечно! Конечно, это будет неплохо, — отвечает Анри.

Макс уходит. Поль садится писать.

— Так вот, — продолжает Дэдэ, — на чем же я остановился? Ах, да, я говорил, что этот вопрос касается всей федерации. Ваша борьба имеет общенациональное значение. Но решающая роль в ней принадлежит порту. А порт — ваше дело, твое дело, — обращается он к Анри. — Сколько раз тебя попрекали: «Леруа занят только портом. Остальные ячейки секции заброшены, плетутся в хвосте». А теперь выходит, ты был прав. Особенно в такой момент, как сейчас. Если отбросить порт, что остается в секции? Ну, а порт ты знаешь лучше меня, лучше всех нас. Руководство федерации у вас под боком. Прибегайте к его помощи в случае надобности. Оно для того и существует. Но помните: у него нет вашего знания местных условий, и оно неспособно управлять кораблем так умело, как вы. Что скажешь, Леруа? — И Дэдэ легонько ткнул Анри кулаком в бок.

Анри тоже слегка толкает его в бок.

— Что ж, товарищ, попытаемся! — серьезно и глядя прямо в глаза Дэдэ, говорит он.

— Продолжайте в том же духе, — подбадривает Дэдэ. — Если тебе понадобится помощь, повторяю еще раз, дай нам знать. А для лучшей связи с нами мы решили выделить вам товарища из руководства федерации. Вот товарищ Поль Верье для того и приехал со мной. Ты не возражаешь, Анри?

— Нет.

Но Дэдэ все же пристально вглядывается ему в лицо, словно о чем-то догадываясь. Анри в самом деле в душе слегка взбунтовался, как будто к нему приставили надзирателя, который станет контролировать каждый его шаг. По правде говоря, он взбунтовался скорее против этой идиотской мысли, чем против присутствия Поля. Тот, когда о нем заговорили, тоже поднял голову и посмотрел Анри в лицо.

— Очень хорошо, — находит нужным добавить Анри под пытливыми взглядами Дэдэ и Поля. — Он сможет помочь нам советами. Очень хорошо.

Говоря это, Анри в то же время старается подавить в себе подозрение по отношению к Дэдэ. Не лавирует ли тот? Был ли он совершенно искренен, напирая так на то, что порт — это дело Анри? А вдруг он это сказал, чтобы подсластить пилюлю, чтобы Анри охотнее согласился на подобный контроль, вернее, помощь? Это было бы некрасиво со стороны Дэдэ. Если Анри не справляется, если считают, что он не может справиться, то лучше сказать это откровенно, а не ходить вокруг да около. А может быть, Поль, предлагая написать листовку, уже тем самым… Анри! Чорт тебя возьми, что с тобой? Ты же коммунист, как тебе могли прийти в голову подобные мысли? Что это еще за контроль? Почему уж не назвать конкуренцией? Валяй дальше. А в это время пароход… Ты ругаешь Робера, а сам-то хорош… Анри, на тебя ведь смотрят! Пусть эти товарищи догадаются о твоих мыслях, так тебе и надо! Воображало!

— Отлично, — говорит Дэдэ с еле заметной улыбкой, продолжая глядеть Анри в глаза. — А теперь…

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Посмотри-ка на «Сидони»

— А теперь… — но Дэдэ не успел договорить, так как в пивную влетел Клебер.

— Дэдэ был прав! — возбужденно кричит он, еле переводя дух. Но его взволнованный вид еще ничего не доказывает — он вообще неспособен спокойно разговаривать, независимо от обстоятельств.

— …Конечно, они вспомнили про безработных. Дэдэ был прав и в другом. Они придумали еще новый трюк. Не стали вызывать безработных всех вместе, а обходят их поодиночке, это уж совсем подло. Вот и попробуй тут отвертеться! Никаких пособий многосемейным. Они уже нанесли визит Кувреру, а значит и у других побывали. Куврер — тот все же отказался, но даже он считает, что совершил геройский поступок. Да и правда, куда ему деваться? У него пятеро ребят. Поставьте-ка себя на его место!

— А Куврер и не подумал предупредить нас об этом! — возмущается Анри. — Да и все остальные… Скверно!

— Со всеми бывает, — утешает Дэдэ. — Когда на тебя насядут со всех сторон, ты невольно думаешь: ну, там и без меня все уже знают.

У Анри мелькает мысль, нет ли здесь какого-нибудь намека, но он тут же одергивает себя. Снова мудришь! Сообщение Клебера дает ему новый повод погрызть себя: нечего фыркать, когда тебе предлагают еще один ум в помощь… Скажи спасибо, что за тебя подумали о безработных… А ты-то воображаешь!.. Вот тебе в наказание! Если ты мужчина, ты сегодня же вечером все расскажешь Полетте. Пусть полюбуется… Не будешь больше разыгрывать из себя непогрешимого!..

— Как же быть? — говорит он вслух, но явно обращаясь к самому себе. И Дэдэ ничего не отвечает.

— Выходит, они одним махом вернули себе все, что нам удалось отвоевать после сегодняшнего утра! — вырывается у Робера. — Да еще с походом!

— Вот поплавок опять ушел под воду, — шутит Дэдэ. — Вниз, вверх…

— Нет, я просто констатирую факт, — оправдывается Робер. — Разве это не так?

— Другими словами, — продолжает размышлять вслух Анри, — мы даже не можем поговорить с безработными, заставить их всех вместе отказаться от работы! Завербованные придут на пароход поодиночке. Не станут же их собирать у ворот порта или даже у мола. Их порознь проведут к самому причалу. Чорт возьми! Как же быть? Какой найти выход?

Анри замолкает, но через секунду начинает излагать свои соображения по порядку и при этом загибает палец за пальцем, как будто считает.

— Так! Наши пикеты, конечно, сослужат службу и завербованным безработным. Но специально для них… что же придумать специально для них? Выпустить еще одну листовку?

Поль настораживается, перестает писать и поднимает голову. Анри продолжает:

— …Пожалуй, правильно! А как их раздать?.. Ладно, пусть этим займутся пикетчики… Охранники обязательно вмешаются, и нашим ребятам трудно будет спокойно поговорить с безработными, а с листовкой дело проще. Сунуть в руку или в карман — дело секунды, и можно тут же отойти в сторону. Надо в первую очередь выпустить эту листовку, а ту пока отложить. Времени в обрез… Который сейчас час? Без пяти одиннадцать? Не успеет высохнуть. Пока отпечатают на восковке… Алина орудует двумя пальцами и рекордов еще не ставит.

— Подожди, — прерывает Дэдэ, — в федерации это дело провернут быстрее, чем здесь, а вы тем временем будете заниматься первой листовкой. Она, кстати, может быть совсем короткой. Выигрыш во времени, в бумаге, да и читается легче… А на «Сидони» мы через какие-нибудь пять минут, если ехать бульварами, окажемся на улице Эпэ…

На улице Эпэ находится помещение федерации. «Сидони», как легко догадаться, прозвище малолитражки.

— Это выход! — соглашается Анри. — Значит…

— Так я займусь в первую очередь обращением к безработным? — прерывает его Поль.

— Нет, — говорит Анри, — если ты не возражаешь, я напишу сам.

Анри садится за стол, но тут же соображает: я займусь листовкой, и мне некогда будет обдумать все остальное. Да и с чего это мне пришло в голову обязательно написать самому, а не предоставить это Полю?.. Неужели ты снова принимаешься за свои глупости! А вот и Макс возвращается!

— Хотя, пожалуй, лучше пусть пишет кто-нибудь другой. — Анри встает. — Может быть, ты, Макс, возьмешься, а товарищ тем временем закончит листовку к докерам?

— Попробую, — соглашается Макс. — Значит, как можно короче?

— Итак, — продолжает Анри, загибая второй палец, — выпустим листовку, хотя этого недостаточно. Потом придумаем, как ее лучше распространить. Посмотрим тогда. Но что же еще? Что еще? — Анри в раздумье похлопывает себя по ноге и посвистывает. — Можно бы… да, да… нашел, кажется. В мэрии еще остались коммунисты, вернее, сочувствующие нам. Надо у них получить список адресов безработных. Вербовщики обходят их по домам, почему бы и нам не сделать того же? Часа два у нас еще есть. Ну, как вы к этому относитесь?

Дэдэ явно находит мысль блестящей, достаточно на него посмотреть. Поль тоже. Робер возражает, что это, пожалуй, трудно выполнимо. А Клебер — тот в полном восторге.

— Обойти всех — раз плюнуть! Мигом это провернем.

Да еще если нас будет несколько человек!

— Конечно, тем более на велосипедах, — вставляет Гиттон. — И не такое проделывали.

— Поручи это мне, ладно? — предлагает Клебер. — Кого там надо повидать насчет списка?

Анри оглядывает товарищей. Тут все свои, надежные люди. Правда, Папильон не в партии, но в общем… Можно безбоязненно назвать имена.

— Поль Лекур, старик Крюшон… постой, постой — это прозвище, фамилия его Бутейон, или еще Пьер Сальвэ, ты его должен знать. Он социалист, но из честных. Пожалуй, у него ты скорее всего и получишь список.

Энтузиазм, охвативший Клебера и самого Анри — правда, у него это проявляется менее шумно, — передался и Дэдэ и Полю. Поль как раз только что закончил свою листовку и встал.

— Давайте-ка, — предлагает Дэдэ, — обсудим эту листовку, а потом и вторую, ее к тому времени товарищ закончит, — Дэдэ кивает в сторону Макса. — И тогда я оставлю вас в покое. Но прежде чем начать обсуждение листовок, я еще раз хочу вернуться к главному вопросу, из-за которого я, собственно, к вам и приехал. Как вы относитесь к тому, чтобы сегодня вечером созвать комитет секции?

— Я тоже об этом думал. Но спешить нечего, мы успеем оповестить товарищей. После обеда можно быстро это сделать, — объясняет Анри.

— Хорошо. Может быть, и Леон Сантер к тому времени приедет сюда. Ему, наверное, еще ничего не известно о всех наших событиях, но он все равно собирался приехать сегодня вечером. Значит, тем более надо устроить собрание.

Леон Сантер — товарищ из Центрального комитета, который прикреплен к местной федерации.

Тут Дэдэ вдруг замечает у себя в руках записную книжку — он не прятал ее специально, чтобы не забыть о чем-то важном.

— Ах да, чуть не забыл. Правда, тут ничего нет особенно срочного, но тем более мы можем упустить это из виду. Пока ты говорил, я просматривал в своей записной книжке, какие собрания у нас могут сорваться в связи с последними событиями. Я имею в виду главным образом собрания, посвященные сбору подписей против перевооружения Германии. Ну, сорвать это, конечно, ничего не сорвет. Даже наоборот, можно воспользоваться всем происходящим для мобилизации людей на борьбу против ремилитаризации Германии. Но я все же хотел вам напомнить, что нельзя из-за парохода забрасывать все остальное. Все может сослужить свою службу.

Дэдэ всегда так строит свою речь, что одна мысль логически вытекает из другой — это его излюбленный прием.

— Раз вы наметили план, то не следует его перекореживать по всякому поводу. Это отнюдь не означает, что в нем ничего нельзя изменить. Только незачем под первым же предлогом отказываться от него и тут же начинать действовать в обратном направлении…

— Эх, плакал сегодня мой танцевальный вечер в Союзе молодежи! — вырывается у Клебера. Он все еще здесь. Не так-то легко надеть куртку, если в рукавах отпоролась подкладка… Вечно попадаешь не туда. Правда, Клебер, воспользовавшись этим, на сей раз дослушивает Дэдэ до конца.

— А у меня срывается мой завтрашний обход! Вот несчастье! — Франкер должен был начать кампанию сбора подписей против перевооружения Германии.

— Надо будет подумать, может, как-нибудь все утрясется. Ведь все между собой связано, и все может сослужить службу, — говорит Дэдэ.

* * *

А вот с листовкой произошла небольшая заминка. Макс кончил писать как раз в тот момент, когда Дэдэ сунул свою записную книжку в карман. Начали с листовки Макса, — она более спешная. Все шло хорошо. Заменить два-три слова, чепуха…

— Imprimatur!^[4] — приказал Дэдэ. Все догадались, что это должно означать. Где он только откопал такое слово! Но почему не посмеяться? И все рассмеялись, воспользовавшись случаем.

Поль протянул свою листовку Дэдэ.

— Нет, нет! — возразил тот. — Дай сперва Анри.

Анри взял листовку, прочел ее и молча передал Дэдэ.

— Что-то ты не пляшешь от восторга, — подшутил Дэдэ, с улыбкой поглядывая на Поля. От Дэдэ ничего не ускользнет! Поль в ответ тоже улыбнулся. Анри почувствовал себя неловко.

— Ты прочти, — предложил он.

— Нет, ты выскажись первым, — настаивал Дэдэ.

— Ладно, но ты все же сперва прочти, мы сможем лучше обсудить.

По правде говоря, Анри хотел выгадать время, чтобы проверить себя. Листовка ему совсем не понравилась. Вообще-то неплохая листовка, не хуже любой другой… основные мысли проведены… но для поставленной задачи она не подойдет. Возможно, здесь дело только в том, как все изложено… Во всяком случае, с докерами не так надо разговаривать. Листовка должна быть яснее, проще, целеустремленнее, без обиняков. Такая, чтобы ее можно было прочесть и понять так же быстро, как быстро она будет отпечатана и распространена…

Но прежде чем высказать свои замечания, Анри хотел проверить себя, чтобы говорить с чистой совестью. Для этого требовалась одна минута. Не вызвано ли его желание раскритиковать листовку какими-нибудь нехорошими побуждениями? Не руководят ли им опять какие-то идиотские соображения? Нет, наверняка нет! Дружище, ты все же принимаешь меня чорт знает за кого! На этот раз все в порядке — все чисто.

Конечно, не очень-то приятно критиковать члена бюро федерации… Можно говорить сколько угодно: у нас это принято, мы сплошь да рядом это делаем и так далее… А вот когда надо, то у тебя язык не поворачивается… конечно, если ты не считаешь себя семи пядей во лбу.

Дэдэ уже прочел и поднял глаза от листовки, но тут, к счастью, Поль сам помог Анри:

— Дэдэ, ты тоже не пляшешь! — засмеялся он.

Анри высказал все свои соображения.

— Пожалуй, Анри прав, — поддержал Дэдэ.

— Присоединяюсь к вам обоим. Я слишком плохо знаю докеров, — признался Поль. — Да и вообще я набросал только проект, ясно, что его надо править. К тому же разговаривали и мешали мне, а я спешил… Придется всем нам вместе поработать над ним. Ну, Анри, перо тебе, по праву.

Всегда легче раскритиковать листовку или статью, чем исправить… Но все же Анри довел дело до конца, правда, со своей всегдашней оговоркой: с меня нельзя требовать, я ведь не шибко ученый.

— Мы тоже, к твоему сведению! — успокаивает его Дэдэ.

Дома обычно Полетта наводит лоск, выправляет ошибки. Иногда даже все переписывает наново. У нее как-то здорово получается. А здесь, без Полетты… Хорошо хоть Макс стоит за спиной и помогает. Правда, он тоже не ахти сколько классов окончил, но зато читает уйму! И не всякую всячину, а серьезную литературу. Кстати о Полетте… Женщинам-то хоть сообщили обо всем?

* * *

Не таким простым оказался и разговор между Анри и Дэдэ. Когда стали прощаться, Анри отозвал Дэдэ в сторону, за машину.

— Что такое? — недовольно спросил Дэдэ. Он противник всякого шушуканья.

— Как же быть с Робером? Не понимаю, почему ты ничего о нем не сказал.

— Мне казалось, так будет лучше. Ты-то с ним поговорил об этом? Ну, значит, он уже все понял. И будь спокоен, знает, что я разделяю твое мнение. Пока достаточно. Всегда надо бережно относиться к людям, а теперь особенно.

— Ты и мог бы сделать это бережно, без всякой резкости высказать свое отношение. И тем самым помог бы ему исправить ошибку. Кроме того, стало бы ясным, что здесь дело не в моем личном отношении к нему, понимаешь?

— Да, пожалуй… В этом, пожалуй, ты прав. Но, кстати, подумай, нет ли тут и с твоей стороны чего-то неправильного. Я говорю не о твоем личном отношении к нему, нет! Но просто сперва набрасываешься на человека и только потом видишь — виноват не столько этот человек, как то, что многие проблемы у нас еще не решены. Ошибки именно оттого и происходят, что какой-то вопрос еще не разрешен. Нельзя обрушиваться на одного человека и все валить на него.

— Я и не собирался обрушиваться на него, ты сам знаешь. Но я все время работаю вместе с ним и последнее время замечаю, что товарищ начал сдавать. Нельзя же наблюдать, как он скатывается все ниже, и не попытаться спасти его.

— Согласен. Только я говорю о Чутком, бережном отношении к человеку. Посмотри-ка на «Сидони». Она выглядит гораздо старше своего возраста. Вся разболтанная, части еле держатся. Видишь? — Дэдэ ткнул ногой в заднее крыло, привязанное с одной стороны веревкой. — И вся она в таком состоянии. А ты сам знаешь, как с нею обращаются, вот в этом-то и дело…

* * *

Да, Анри знает, как трудно приходится «Сидони». Она, бедняжка, повидала виды. Но тут уж ничего не поделаешь. В этом все несчастье. Машина очень нужна, просто позарез, и в свое время, чтобы ее купить, пошли на большие жертвы. До малолитражки у федерации был грузовичок — он и сейчас еще существует, — большую часть времени находившийся в ремонте. Случалось, что он выходил из строя прямо посреди дороги и всех подводил. Представляете себе, сколько времени теряли зря! Особенно при далеких поездках, когда отправлялись куда-нибудь проводить собрания. Бывало так: выедут в деревню четверо или пятеро коммунистов, а обратно ехать не на чем — грузовик застрял. И вот они ночью добираются как могут обратно — кто на автобусе, кто поездом. Домой попадают только к утру, промерзшие до костей, голодные, да к тому же еще выясняется, что денег на обратный путь они истратили столько, что стыдно просить федерацию возместить расходы.

С «Сидони» дело обстоит лучше. Лучше для людей, но не для машины. В нее частенько набивается до шести человек. Во всяком случае, пятеро — это обычная норма. Под тем предлогом, что кому-то одному совсем недалеко. Высадив пятого пассажира, остальные облегченно вздыхают и устраиваются поудобнее. «Нет, больше так ездить нельзя! — уверяют они. — У меня за эти десять километров совершенно отнялась нога, прямо не знаю, куда ее пристроить». — «А я скрючился в три погибели, чтобы не прошибить потолок, и вывихнул себе шею. Хорош я буду на собрании со свернутой на бок головой! А тут еще на каждом шагу ямы, все кишки растрясло». А если среди пассажиров едет член генерального совета, то чего только ему не приходится выслушать об этих «его» дорогах. И уж не сомневайтесь, что именно ему уступают место на коленях! Пусть себе стукается головой в потолок! Лампочки внутри машины, конечно, давно уже нет, ее разбили. К счастью, такие поездки всегда сопровождаются смехом и шутками, и Робер обычно отличается больше всех. Вспомните хотя бы поездку во время последних частичных выборов в одном из кантонов… Вообразите себе банку, набитую сардинками, которые корчатся от смеха, и у вас будет полное представление… Каких только историй не рассказывает Робер…

Вот вам одна из них. Было это прошлой зимой. Ехали еще на старом грузовичке… Снег выше колен, а в канавах — по самую шею. Ехали Дидло и Робер. Робер сидел у руля. Дорога шла по насыпи, с обеих сторон тянулись похожие на овраги старые карьеры. Вдруг в самом опасном месте — так всегда бывает — погасли фары. Дидло сразу заволновался: «Ты тормози! Тормози!» — «Интересно, как я буду тормозить, — спокойно заметил Робер. — Тормоза ведь не работают, ты же знаешь». Ладно. Машина продолжала ехать в кромешной тьме. Наконец она уткнулась носом в сугроб и остановилась. «Уф! — облегченно вздохнул Дидло. — И как это только мы ухитрились не перевернуться в овраг!» Он тут же открыл дверцу, а Робер, решив узнать, во что они врезались, высунулся вслед за ним… Откуда-то снизу до него донеслись крики. Оказывается, они повисли над самым оврагом. Ну, а бедняга Дидло скатился прямо в пропасть, рассказывал Робер.

Проезжают одну, другую деревню, вылезает еще один пассажир, все рассаживаются посвободнее и сразу же забывают о первоначальных неудобствах. Но теперь облегченной «Сидони» предстоит наверстать упущенное время — ведь выезжает она всегда с опозданием, вечно кого-то приходится дожидаться, да еще проездишь по деревне в поисках помещения, где будет происходить собрание, — адрес в газете не указан, вот и разыскиваешь в темноте объявление на одной из деревенских улиц, освещая стены домов фарами. А попробуйте-ка давать задний ход и разворачиваться на этих коровьих тропках, да еще с высоченными тротуарами! Хорошо, если в объявлении указан точный адрес, но бывает и так: «В танцзале», или «В мэрии», или еще «В зале Дюво»… А на улице ни души, не у кого даже спросить… Вы скажете, что, мол, можно поехать туда, куда идет толпа? Но ведь есть такие деревни, где вся толпа состоит из пяти человек, и как тут их в темноте найдешь? К счастью, у того, кто высаживается первым, обычно до собрания остается с час времени. И вот он блуждает по деревне в поисках нужного адреса, а потом, на обратном пути, развлекает всех, рассказывая о своих злоключениях.

А возвращение! Тут-то и начинается самое трудное. Товарищ, уехавший дальше всех, на обратном пути подбирает поодиночке других пассажиров — и вот «Сидони» снова набита до отказа. Вообще-то, конечно, заранее уславливались о том, где каждый будет ждать машину. Но попробуйте-ка зимой потоптаться на улице часа два, да еще в самое холодное время — между двенадцатью и двумя часами ночи. А в это время кто-нибудь из сочувствующих или коммунистов стоит рядом и настойчиво приглашает тебя зайти к нему и, в ожидании машины, перекусить и пропустить рюмочку, уговаривает не обижать его отказом и каждую секунду жалуется и проклинает все на свете — не может же он оставить тебя одного, хотя бы из соображений безопасности, но насколько вам обоим было бы сейчас лучше сидеть у него в доме, в теплой кухне, за рюмкой и закуской — это всего в двух шагах отсюда. Ты еще больше начинаешь чувствовать холод и в конце концов соглашаешься на то, от чего отказывался вначале. «Вот и хорошо, давно бы так», — говорит тебе товарищ. Но теперь уж времени в обрез, машина должна прийти с минуты на минуту. Ты наспех запихиваешь себе в рот какую-то еду, даже не чувствуя ее вкуса, а согласись ты раньше, — ты мог бы не давиться закуской, да и коньячок распробовать как следует. «Выпей еще, не будет так сухо», — угощает хозяин. Каждую минуту приходится приоткрывать дверь: не слышен ли гул мотора, не шарят ли по деревне фары. А в тот момент, когда машина появляется, да еще заметно, что она плохо ориентируется, ты поспешно собираешь свои пожитки — портфель, пачки оставшихся брошюр, листовок, плакатов, которых оказалось слишком много, нераспроданных газет, которые надо вернуть, — и, навьюченный, как мул, бежишь сломя голову на свет фар и шум мотора, обливаясь холодным потом при мысли, что товарищам надоест разыскивать и они уедут без тебя. Тогда добирайся как хочешь ночью, в мороз, по сугробам. А сколько ты при этом потеряешь времени… А головная боль на следующий день… Незабываемые ночи!.. Много еще всего можно бы порассказать!..

«Сидони», надо отдать ей справедливость, переносит все безропотно. И достается же ей! За руль садятся все без разбору. Один забудет добавить масла, другой и нальет, да не туда, куда следует, третий думает, что коробка скоростей устроена так же, как на стареньком грузовике, и сразу включает третью скорость: мотор не тянет, а он решает, что машина сломалась, и толкает ее в одиночку до самого гаража — метров триста — по булыжнику. Да разве обо всем расскажешь! Покажется несерьезным. А ведь все это очень серьезно. Все поездки связаны с очень серьезными делами. Настолько серьезными, что по сравнению с ними здоровье «Сидони» в счет не идет. Оно на втором плане. Тысячу раз пробовали принимать героические решения, обзывали себя «вандалами», «убийцами машины», говорили о «головотяпском отношении к имуществу» — ничего не помогает. Несчастная «Сидони» — жертва существующего строя!.. Было бы хоть две машины… Ей не поможешь ни лаской, ни внимательным уходом — слишком уж много на нее навалили! Все это Анри великолепно понимает. Но он не понимает, какое отношение имеет «Сидони» к Роберу.

* * *

— Ну, так вот… с нашими людьми тоже часто так бывает. Когда они начинают спотыкаться, надо вспомнить, какую тяжесть на них взвалили. Недостатки коммунистов, даже самые серьезные, совсем непохожи на недостатки людей, которые всю свою жизнь небо коптят. Ты вот приглядись к жизни Робера, к его деятельности, не только к вчерашней, но и к тому, что он делает теперь, и ты поймешь, что хоть он и начал сдавать, а все же таких людей, как он, не на каждом шагу встретишь. Он еще немало хорошего в своей жизни сделает, будь уверен… Знаешь, чем человек крупнее, тем заметнее его промахи. Представь себе, что ты встретишь молоденького паренька со всеми недостатками Робера, но и с его хорошими качествами и знанием дела, ты ведь сразу завопишь: находка! Огромная находка! Разве не так? Я уже вижу, как ты в него вцепишься! Вот как получается, что совершенно полноценный материал сдают в архив. Нельзя нам бросаться людьми!

— Я с тобой совершенно согласен, — нетерпеливо прерывает его Анри, — но не об этом речь. Сегодня утром была допущена большая ошибка. И дело совсем не в том, что ее сделал именно Робер, а не кто-нибудь другой. Я ничего против него не имею, не воображай. Но если мы не выскажемся по этому поводу, то вся ответственность за ошибку ляжет на партию и ВКТ. Наиболее сознательные рабочие не простят нам этого. Кроме того, завтра же может встать вопрос о снятии его с поста секретаря профсоюза. Почти наверняка так оно и будет и, по-моему, мы не имеем права возражать.

— Верно.

— Ну, так что же?

— Я полагаю, на сегодня хватит и того, что ты ему сказал. Пусть он сам все продумает. Так будет лучше. А сейчас, если я начну этот разговор, он способен взять и хлопнуть дверью. Это нам совсем не на руку, особенно при теперешнем положении… Нужен он нам или нет? Завтра, послезавтра…

— Мне кажется, все это с нашей стороны до некоторой степени увертки. По-моему, если прямо сказать все, что следует, но спокойно, никого не оскорбляя, это принесет больше пользы.

— Жаль, что мне не удается тебя переубедить. Но что поделаешь… Ты сам еще подумай и поймешь…

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Верфь

— Представляешь? Из федерации к нам на подмогу прибыли! — восторгается Папильон. — И это еще куда ни шло. Но и из самого Центрального комитета! Вот на каком посту мы стоим!..

Папильон даже и не пытался уточнять, на каком именно посту, он только потряс кулаком, как на последнем партсобрании, когда хотел сказать Роберу: «Ну и достанется же тебе!»

— Сразу видно, отбился ты от нас, отвык от партийной работы, — говорит Анри. — Все тебя поражает. Ведь всегда так — если у нас важные события, к нам обязательно приезжают руководители. Партия про нас не забывает.

— Я от вас отбился? Отбился? А если я сейчас заявлю тебе: принимай меня обратно в партию, и ты мне выдашь билет, разве от этого что-нибудь изменится?

— Так я же про то и говорю. Партбилет тебе навыки партийной работы не вернет. Придется сызнова всему учиться, поступать в приготовительный.

— Насмехаться ты горазд…

Анри знает: лучший способ вернуть Папильона в партию — не настаивать. Иначе он заставит себя просить. Лучше делать вид, что и без него великолепно обходятся. Для него нож острый, когда что-то происходит без его участия.

С верфи доносится грозный вой сирены.

— Как, уже двенадцать?

— Нет, всего одиннадцать.

— Что же это значит?

— Бросили работу, вот посмотришь!

— За два часа до конца? Видно, там жарко! — замечает Робер.

Обычно в субботу гудок дают два раза в день: один в полдень, другой — в час, когда кончается работа.

— Если они в самом деле забастовали, мы сейчас узнаем.

Вдоль решеток бульвара Себастьен-Морнэ толпится народ. Как Анри и предсказывал, все глазели на серо-голубые американские эсминцы, — и не просто глазели, само собой разумеется.

Анри вынимает из кармана какую-то бумажку. Записной книжки у него нет. Да, эта книжечка, изданная «Ви увриер», очень удобна. Надо бы раздобыть такую. Сейчас, перед Новым годом, самый подходящий момент. Ну, конечно, по такому поводу ты вспоминаешь о «Ви увриер»! Сколько экземпляров газеты удается распространить на верфи? Ну-ка? Понятия не имеешь… Узнай об этом Гастон^[5], Гастон из «Ви увриер», — ох, и влетело бы тебе! Зашевелил бы усами и начал бы перед твоим носом вертеть своей палкой: ах ты, мошенник! Ты что ж, хочешь так, задаром получить книжечку? А чем ты ее заслужил? Ну-ка?! Взял бы хоть обязательства на будущее, тогда еще можно с тобой разговаривать… Гастон приезжал сюда однажды, на прошлый конгресс Объединения профсоюзов департамента. На предыдущем был Бенуа^[6]. Кстати, Робера на обоих конгрессах уже поругивали. Значит, нечего обвинять Анри в преувеличениях. С Робером уже давно неладно. А когда ругает Бенуа… не то чтобы он был резок, нет, этого про него не скажешь… Скорее даже мягок. И пока он тебя отчитывает, все кажется не таким уж страшным. Но зато потом, когда до тебя доходит… Ну, а уж если он тебя похвалил, то ты имеешь право гордиться, еще бы! Теперь понятно, что Бенуа не случайно на том конгрессе ставил всем в пример секретаря профсоюзной секции верфи, Луи Рубо. Незадолго до того Рубо был избран на этот пост на конгрессе металлистов департамента. А ведь он и тогда не был в партии, да и сейчас тоже. Но он оправдал надежды Бенуа. Это сразу чувствуется… Взять хотя бы сегодняшнюю забастовку на верфи — вот вам результат его работы! Впрочем, конечно, пока еще рано говорить. Ничего не известно, просто гудок в неурочное время.

— Чего ты улыбаешься? — удивляется Папильон.

— Да так…

Анри и правда невольно улыбался, думая обо всем этом, особенно, вспоминая о Гастоне. Да, товарищи там наверху… когда они завтра прочтут в газете о наших событиях или, может, даже сегодня услышат по радио… Морис^[7] тоже узнает, хоть он и далеко… И все они подумают о нас — как-то мы здесь? Вспомнят наши лица, наши фамилии, имена… Скажут: кто же у нас там, в порту? Ах да, такой-то и еще такой-то… И успокоятся или…

Анри перестал улыбаться: нет теперь не до улыбок.

И Морис тоже узнает, хоть он и далеко…

Разве километры имеют значение?

Когда Морис приезжал сюда — кажется, словно это было вчера, — его познакомили с Анри и в двух словах рассказали о его работе.

Морис очень крепко пожал ему руку, окинул его внимательным изучающим взглядом и тихо — так, чтобы его слышал один Анри, — сказал: «Ты молодец!»

Нет, Анри больше не улыбался своим воспоминаниям.

Морис там, далеко-далеко, тоже может вспомнить это… Что же он о нас подумает?..

— Ведь и наши руководители надеются на нас, — вслух говорит Анри и встает.

Эти слова вырвались у него неожиданно, без всякой видимой связи с предыдущим, но так как он обратился к Папильону, то все решили, что это продолжение их разговора.

Но сам Папильон удивился. Он подошел близко, совсем вплотную к Анри, так, что тот почувствовал на лице его дыхание, и спросил:

— Анри, что это с тобой?

— Да, ничего, дружище, ничего… что ты вообразил?

* * *

Анри снова сел и записал на бумажке: «женщины», потом добавил: «крановщики».

Другими словами, не забыть двух вещей: во-первых, оповестить Раймонду, жену Клебера, она секретарь местной организации Союза французских женщин и по-прежнему работает на обувной фабрике. Они кончают работу в полдень. Раймонда незаменимый работник. Она введена в бюро секции. Клебер ей многим обязан, своим ростом в частности. Он старается не отставать от нее. Обычно в таких семьях бывает наоборот. А здесь мужа тянет за собой жена. Она стесняется этого. Почему — не понятно… Во всяком случае, это факт. Раймонда делает все, чтобы муж ее опередил, но и сама не останавливается на месте… Вот как бывает… Да, мы богаты людьми! Об этом всегда говорят. И чем больше это говорят, тем вернее это становится.

Во-вторых, нужно обойти всех крановщиков — как мы это сделали с безработными. Их всего-то человек двенадцать, но от них многое зависит. Если на разгрузке будут работать не профессиональные докеры, то вообще все будет держаться на крановщиках. Без них ни солдаты, ни американцы ничего не смогут сделать. А крановщика не заменишь кем попало — каким-нибудь безработным или штрейкбрехером…

Анри прячет записку в карман… На платке для верности узелок. Теперь он наверняка не забудет…

Анри ни на минуту не перестает думать о руководителях партии. Они стоят перед ним, как живые, он видит их лица, выражение глаз, их манеры. Они всегда будут с ним, до конца. Он это знает и знает, что они ему помогут.

* * *

На верфи и в самом деле работа прекращена.

Первым об этом им сообщил Брасар.

— Всё! Забастовали! — крикнул он, появляясь в дверях пивной. — Я не сомневался, что застану вас здесь, — добавил он, пожимая руки. — Докеры, известно, любят пропустить стаканчик.

— Что уж тут зря говорить… Мы вон с самого утра все за первой рюмкой сидим, ведь верно?

Этот вопрос относится к хозяйке пивной.

— Да, к сожалению. Когда-то совсем иначе бывало, а теперь… — вздохнула хозяйка. Она словно хотела сказать: «Все пошло прахом» или «В 1900 году — вот были времена!..»

Брасар, предварительно сосчитав, сколько тут народу, — пятеро, не так уж много, — попросил:

— Быстренько налейте всем по полной. Мой новогодний подарок.

Он очень торопился, и ему не терпелось скорее начать рассказывать.

— Так вот. Слушайте. Времени у нас было в обрез — с утра до полудня. Движение могло получиться слабым. Ведь в этом вопросе нет того единства, как в вопросе о повышении зарплаты. Если бы не суббота, мы добились бы забастовки на всю вторую половину дня — и даже на завтрашний день, если бы не воскресенье. До обеденного перерыва мы бы все успели растолковать, и дело бы пошло. Но сегодня работа кончается в час — вот это нас связывало. Тогда мы приняли решение прекратить работу на час раньше — в двенадцать… Но когда появились эти американские эсминцы, тут все забурлило — и доки, и верфи. Нам оставалось только прощупать, правильно ли настроены ребята… — Брасар шевелит пальцами, словно перебирает зерна. — И все было решено в одну минуту. Да чего там решено! Все были взбудоражены и готовы бросить работу без всякого решения. Нужно было только назначить точное время, чтобы всем вместе уйти с верфи, а не вразброд, как попало… Было около одиннадцати, и вот условились на одиннадцать. Прибыли бы эсминцы на час раньше, все и произошло бы на час раньше.

— Вот видите, — сказал Анри товарищам, — как получилось с эсминцами.

— Нарыв назрел быстрее, чем мы думали, — продолжал Брасар. — Мы построились колонной и пошли. У ворот мы ожидали встретить охранников. Ничего подобного. Наверно, все так быстро произошло, что им даже не успели сообщить. Они, видно, собирались явиться к двенадцати. Так как все было спокойно, мы развернули профсоюзное знамя. Кто-то предложил: «Давайте еще трехцветное!» Некоторые, правда, стали возражать: во время демонстрации Четырнадцатого июля или даже Первого мая, говорят они, — это совсем другое дело. Это принято. И там мы проходим по городу, а сейчас мы идем по территории своего предприятия, да еще во время забастовки. Нет, только красное! И ни в какую не хотели трехцветное. Но переубедить их оказалось легко. Они поняли, что государственный флаг на фоне американских эсминцев выглядит тоже неплохо. Да и одно знамя другому не мешает… Словом… были бы у нас барабаны и трубы, мы бы и их, наверное, пустили впереди… Рабочие, которые живут в деревне, боялись прозевать автобусы: «А вдруг они уедут без нас?» — «Не волнуйтесь, мы будем вас сопровождать!» — успокоили их шоферы. Да, тот шофер — помнишь, я о нем рассказывал, мы проводим в его автобусе собрания ячейки — так вот, он подал в партию… Это уж совсем здорово, и это даже ставит вопрос о руководстве. Понимаешь, вопрос о руководстве беспартийными… Спасибо ему за хороший урок! Так вот, этот шофер попросил, чтобы ему уступили почетное место — ехать первым вслед за нашей колонной. Сейчас увидишь его, они уже близко…

— Надо пойти им навстречу. Товарищ, ты с нами? — позвал Анри Поля.

— Ну, знаешь, — горячо говорил Брасар, шагая рядом с Анри, велосипед он оставил, как и все, в пивной, — этот Рубо — мировой парень! Хоть он и поп, но зол на них…

«Поп» в устах Брасара значит всего-навсего верующий, ничего страшного, как видите.

— Он мне нравится, клянусь тебе. А то, что он не коммунист, это нас даже как-то больше связывает, ты никогда этого не замечал?

— Чепуха! Вот так и обкручивают за милую душу! — вмешался Папильон.

— Нет, Рубо не такой, — поддержал Анри Брасара. — Вообще-то ты прав, Папильон, но с порядочными людьми нечего этого опасаться… Вы куда вышли? В сторону порта?

— Нет, на бульвар.

— Ты погляди, — кругом охранники!.. — сказал Анри.

На бульваре Себастьен-Морнэ охранники заняли позиции у ворот порта. Они решили преградить демонстрации доступ хотя бы в порт. Вдоль решетки по-прежнему толпился народ, но теперь все смотрели вверх по бульвару, откуда, как им уже было известно, должны появиться демонстранты. Толпа помешала охранникам встать вдоль тротуаров, как они это делают, когда хотят вызвать беспорядки, поэтому они выстроились по ту сторону ограды, ружье к ноге, на случай, если демонстранты попытаются перелезть через решетку на территорию порта. Грузовики, набитые охранниками, дежурили на двух уличках, выходящих на бульвар, прямо напротив порта. (На одной из этих уличек живет Клебер, как раз по ней они и бежали в ту ночь, когда делали надпись в порту.) Было известно, что на каждой уличке расположилось по пяти грузовиков…

— Они хотят поймать нас в ловушку, — заметил Брасар.

— Да, надо действовать осмотрительно, — сказал Анри. — Продумать все хорошенько, организовать, прежде чем мы двинемся сюда. Одни рабочие верфи еще ничего не смогут сделать. Сил у нас еще недостаточно.

— Ты не знаешь наших ребят, — возразил Брасар, — это львы! Мы уже себя показали.

— Мы тоже львы, — ответил немного задетый Папильон. — Но Анри, пожалуй, прав, — нас маловато.

Там, где кончается решетка, окаймляющая порт с этой стороны, бульвар поворачивает, несколько удаляется от порта и спускается к морю вдоль верфи, неподалеку от базы подводных лодок.

— Вон они идут, видишь?

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

До самых ворот

Вдали показалась колонна. Ветер доносил пение демонстрантов. Временами хор голосов звучал особенно мощно. Зрелище внушительное. Триста металлистов в старых потертых куртках, кожанках, плащах, надетых поверх спецовок, идут сплошной массой, сомкнутым строем.

— Ты обрати внимание, некоторые ребята страшно возбуждены, — говорит Брасар. — Это неплохие парни. Их можно понять. Они хотели сегодня ринуться в бой одни, не дожидаясь остальных, тех, кому надо было еще все растолковывать. Пришлось им доказывать, что лучше выступить на час позже, но всем вместе. Ну и досталось же Рубо, когда он им это сказал! Коммунисты не хотели его слушать и посылали к чорту, пока я не пришел ему на помощь. Кошмар какой-то!

— Понятно, но это вовсе не значит, что они действовали из плохих побуждений, — объясняет Анри.

Чудно́ все-таки, — шевелишь губами, говоришь какие-то слова, а сам думаешь совсем о другом. Особенно Анри, он все время настороже. Голова усиленно работает: что-то сейчас произойдет, что надо будет предпринять? И все же они продолжают разговаривать и не могут остановиться. Они сейчас должны говорить, все равно о чем, хотя бы даже о пустяках. Наверное, разговаривают не они, а нервы — так курица продолжает хлопать крыльями после того, как ей отрубили голову…

— Такие ребята мне напоминают некоторых супругов, — вставляет Робер, не проронивший ни слова с тех пор, как они вышли из «Глотки». — Сначала дерутся, не помня себя, а потом подсчитывают убытки.

— А все-таки горячие люди нужны, и хорошо, что они у нас есть! — возражает Папильон.

Поль и Анри — они идут между Папильоном и Робером, Брасар впереди — обмениваются многозначительным взглядом. Поль все время молчит. Он попал в непривычную для него обстановку, как он сам это сказал, и сейчас ко всему приглядывается и прислушивается…

— Впереди, кажется, Рубо, — узнает Анри. — За ним несут профсоюзное знамя.

— Он самый, — подтверждает Брасар.

Расстояние между группой Анри и демонстрантами все уменьшается — и те и другие прибавили шагу.

До колонны осталось метров двадцать. В рядах демонстрантов воцаряется какое-то странное молчание: так бывает, когда кончат петь одну песню и еще не запоют следующую или после того как выкрикнут очередной лозунг. Слышен только ритмичный шум шагов по мерзлому асфальту. Еще издали демонстранты узнали Анри и показывают на него друг другу.

Группа докеров подходит к голове колонны, и в ответ на их «гип, гип, ура!» раздаются дружные возгласы… Металлисты приветствуют докеров:

— Ура! Ура!

— Привет! — здоровается Рубо с Анри и, обращаясь к Роберу, добавляет: — Как хорошо, что вы с нами!

— Е-дин-ство дей-ствий! Е-дин-ство дей-ствий! — кричат металлисты.

Для них сейчас важно не то, что Анри, Брасар и Робер занимаются профсоюзной и другой работой, а то, что они коммунисты. Рубо не коммунист, и это тоже всем известно. Призыв к единству, как огонь, охватывает ряд за рядом, разжигая яркое пламя и согревая всю эту сплоченную массу людей. Неплохо погреться в такую погоду!..

— Е-дин-ство дей-ствий! Е-дин-ство дей-ствий! — скандируют демонстранты.

Докеры и Рубо вместе со всеми скандируют эти слова. Рубо все же пытается объяснить, что он не это единство имел в виду. Ему давно понятно и ясно: дело не в том, коммунист ты, или социалист, или католик… Он хотел сказать: «Хорошо, что вы, руководители докеров, с нами, металлистами!»

Поэтому он говорит:

— Ведь войну ведут не между профессиями, правда?

— Да, теперь мы не повторим ошибок сорок седьмого года, — отвечает Папильон.

* * *

Папильон не совсем верно понял Рубо, ему показалось, что тот хотел сказать: нельзя вести войну между разными профессиями. И Папильон вспомнил зиму сорок седьмого года. Тогда по всей стране прокатилась волна забастовок в знак солидарности с бастующими шахтерами. В городе тоже было решено провести всеобщую забастовку. Но тут допустили ряд оплошностей: не учли обстановку, да и не всегда подкрепляли забастовку солидарности экономическими требованиями рабочих. Докеры, — те поднялись все до единого, а вот с рабочими на верфи дело пошло хуже, тем более что у них долгое время в руководстве профсоюзом сидели реформисты. Груз прошлых ошибок сразу сказался, возникли всевозможные трудности. Рабочие заявляли, что все эти забастовки только игра в бирюльки. Правда, многое потом объяснилось: бывший секретарь профсоюза металлистов переметнулся в «Форс увриер». Но это повредило не столько ВКТ, сколько ему самому. Тем более, что массы за ним не пошли. Но, к сожалению, многие рабочие, как часто бывает в таких случаях, вообще остались вне профсоюза… Словом, тогда, на третий день забастовки, половина бастовавших в городе вернулась на работу, часть была готова последовать за ними, и только докеры перед лицом трудностей проявили еще большее упорство и боролись еще ожесточеннее…

Но тут-то они и натворили глупостей, хотя им казалось, что они поступают правильно. Они явились на верфь, чтобы добиться продолжения забастовки. Там, как и можно было предвидеть, произошло несколько мелких стычек, которые вскоре приняли массовый характер. В пылу драки никто из докеров не сообразил, что не может быть такого количества желтых — чуть ли не половина всех рабочих, — тем более на крупном предприятии… Но в этот момент мало кто способен был здраво рассуждать. Слишком все были возбуждены. Разве в подобные минуты понимаешь, что делаешь? Кто был зачинщиком — неизвестно. Может быть, и провокатор. В сарае были подвешены велосипеды рабочих. Ах так! Пусть тогда думают, на чем завтра добираться на работу! Докеры кинулись в сарай — и в одну секунду велосипеды были превращены в груду железного лома… Сама верфь тоже пострадала. Да и у людей вид был подходящий: как у докеров, так и у металлистов, как у коммунистов, так и у социалистов и у всех прочих — одежда в клочьях, лица исцарапанные, перепачканные…

А сейчас все это позади, и вот они шагают все рядом, в ногу, прижавшись вплотную друг к другу, сжав кулаки, локоть к локтю, плечо к плечу, и в один голос выкрикивают:

— Е-дин-ство дей-ствий!

И так же дружно поют. Правда, иногда кто-нибудь вдруг собьется с тона и начнет фальшивить — у соседа голос, как из бочки, а только возьмешь ниже, чтобы попасть ему в тон, как обнаруживается, что сосед у тебя уже переменился — голосок у него тоненький, и поет он в нос; приходится приспосабливаться к нему, а он в это время тоже изо всех сил старается попасть в тон, тут оба замолкают и смеются. Наконец, приноровившись друг к другу, они поют почти в унисон. «Интернационал», например, начинали петь три или четыре раза… Но в общем хоре, когда поют сотни людей, такая разноголосица, конечно, незаметна. И до чего все это непохоже на сорок седьмой год! Сейчас они шагают все вместе, тесными рядами, идут, чтобы поддержать борьбу докеров, и у некоторых металлистов уже снова появились велосипеды. Да, все это наглядно показывает, какой пройден путь! Какой пройден и какой еще предстоит…

* * *

— Не вовремя ты об этом вспомнил, — обрывает Папильона Рубо. Так сурово, жестко, без всяких церемоний, как если бы он был коммунистом. А ведь кое-кто из некоммунистов, даже руководящие работники, порой миндальничают с коммунистами, словно не решаются с ними разговаривать на своем языке. Вот вам еще одно подтверждение, что Рубо честный малый, прямой, без всяких заковырок. Для него коммунисты — свои ребята.

Вот почему Папильон, не оправдываясь, проглатывает замечание.

Демонстранты снова запели — они увидели охранников. Те маячат сквозь двойную решетку: одна окаймляет бульвар здесь, а другая тянется справа, вдоль него, за поворотом. Правда, охранники пока еще видны словно в тумане, толпа людей на тротуаре сливается с ними. Ну что ж! Мы ведь тоже кое-что значим.

Песня гремит с такой силой, что разговаривать приходится чуть не касаясь лица собеседника и усиленно жестикулируя.

— Что же вы решили дальше делать? — кричит Анри в самое ухо Рубо. Поль тоже наклоняется к ним, но ничего не слышит.

— Обстановка подскажет!.. Когда подойдем туда, станет ясно! — отвечает Рубо, дополняя свои слова движениями плеч и рук. Дальше он уже совсем отказывается от слов и все объясняет жестами: сейчас повернем, пойдем по бульвару до ворот порта, показывает он, вытягивая руку, а тут, у ворот, — Рубо соединяет ладони, широко растопырив пальцы, — мы остановимся, если это окажется возможным, — добавляет он мимикой лица, вытянув вперед нижнюю губу и с сомнением покачивая головой.

Анри не вполне с ним согласен.

— Остановимся у ворот? — повторяет он жест Рубо. — А может быть, попробуем прорваться дальше? — показывает он и вопросительно смотрит на Рубо, но тут же сам отрицательно качает головой. — Нет.

— Нет, — поддерживает его Рубо, качая головой, лицо его выражает глубокое сомнение, и губы издают при этом какой-то звук, которого, конечно, не слышно.

До чего же человек интересно устроен! Даже в такой обстановке он способен подметить какие-то комические стороны… Приглядеться сейчас к Анри и Рубо — они своей жестикуляцией напоминают танцоров, которые пустились в пляс без музыки… Анри улыбнулся, глядя на гримасу Рубо, и тот в ответ тоже рассмеялся: они поняли друг друга.

Во время секундной паузы, перед припевом, Анри скороговоркой успевает сказать:

— Сейчас, пожалуй, рискованно. Может, завтра… — И уточняет жестами: поджимает губы и показывает назад рукой — маловато нас…

Метров за пятьдесят до поворота бульвар Себастьен-Морнэ лезет вверх. На таком крутом подъеме во весь голос не попоешь, и песня смолкает. Колонна продолжает шагать в напряженной тишине. Зрелище кажется особенно внушительным, потому что сейчас перед демонстрантами порт открылся почти целиком — отсюда решетка уже не загораживает его. До сих пор бульвар все время немного поднимался, но все же решетка еще окаймляла его, а здесь, у подножья холма она уже спускается вниз наискось по склону и так доходит до порта. Бульвар Себастьен-Морнэ после поворота тоже идет вниз и достигает уровня порта за несколько метров до первых ворот. С холма кажется, что находишься на одной высоте со зданием базы подводных лодок…

Внезапно демонстранты замечают американские эсминцы. Наконец-то их можно разглядеть. Из верфи они были видны только с палуб больших пароходов, стоящих в сухих доках.

Сверху легко различить, где толпа и где полицейские. Отчетливо вырисовывается последний в шеренге охранник — он стоит у угла решетки, тут же под горкой. Охранник смотрит вверх на демонстрантов, и они смотрят на него. Вот он что-то сказал своему соседу, тот передал дальше, и так, по цепочке, дошло до самых ворот, до тех ворот, к которым направляется демонстрация, и где, как черная туча, стоят офицеры и основные силы охранников…

— Товарищи, сомкнем ряды! — кричит, обернувшись, Рубо.

Его слова уже по другой цепочке передаются вдоль рядов демонстрантов, постепенно утрачивая свою силу, как смягчается удар по буферу от вагона к вагону. В последних рядах команда Рубо уже передается как шутливая толкотня, пинки и смех…

Приближаясь к повороту бульвара, колонна подтягивается. Надо же предстать в боевом порядке перед толпой, которая уже рукоплещет им! Поют, конечно, «Привет семнадцатому полку». Вовсе не потому, что демонстранты собираются переубедить охранников. Нет, они их достаточно хорошо изучили. Это вам не солдаты! Сейчас «Привет семнадцатому полку» обвиняет, угрожает… И чтобы у охранников не оставалось на этот счет никаких сомнений, несколько демонстрантов поднимают кулаки и кричат: «Семнадцатый хоть перешел на сторону трудящихся! А вы — жалкие наймиты, вам платят деньги, чтобы вы шли против нас! Ну что ж, делайте свое гнусное дело, если у вас нет стыда. Но берегитесь!..»

Бо́льшая часть толпы на тротуаре поет вместе с демонстрантами, поддерживает их возгласами и неистово аплодирует.

Впереди над колонной реют знамена. Почетное право нести их получили старики, но около каждого на всякий случай идет молодой рабочий, идет с таким гордым видом, словно он тоже знаменосец.

Еще одна загадка — охранники не только дают демонстрантам подойти к воротам порта, но даже здесь не нападают на них. Их словно подменили, они сами на себя не похожи.

А ведь чего только не приходится им выслушивать! Да и глядеть сквозь решетку на все эти жесты, еще более красноречивые, чем слова, тоже несладко!

Со всех сторон несется:

— Американцы!

— Американцы!

А один старик упорно, через каждые три шага, выкрикивает:

— Go home!

И за ним со смехом, правда, натянутым, подхватывают эти слова и другие. Так они идут до самых ворот.

Как удачно, что вся эта толпа стоит вдоль тротуара. Лучшего нарочно не придумаешь! Конечно, при желании, охранники могли бы оттеснить и рассеять толпу еще до прихода демонстрантов, но они этого не сделали, и теперь у них почти нет возможности атаковать колонну в лоб, помешать ее продвижению.

Демонстрация дошла до ворот и остановилась. Охранники продолжают бездействовать. Правда, основная группа, преграждающая вход, готовится к обороне, но в наступление не переходит. Их поведение сбивает демонстрантов с толку.

Надо признать, мы частенько допускаем крупную ошибку: тактика вырабатывается в зависимости от поведения противника, а не своего собственного. Вот и сегодня так произошло: демонстрация оказалась на круглой площади, к которой с двух сторон подходят улички, а на них, как еще раньше было известно, стоят грузовики с охранниками; теперь моторы уже заведены. Типичная мышеловка, из которой может быть только один выход: отступить назад… как, впрочем, из всех мышеловок.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Поль был с ними

Немедленно образовался боевой штаб: Анри, Робер, Макс, Франкер и Клебер, который только что примчался весь в мыле. Ему пришлось сделать большой круг, чтобы присоединиться к демонстрации с другого конца, так как он не хотел под самым носом у полицейских идти по бульвару Себастьен-Морнэ. Добежав до колонны, он стал пробиваться через нее вперед, обгоняя человека за человеком… «Разрешите, товарищи…» Что это с ним? Может, нам зашли в спину, раз он удирает, удивлялись вокруг… В штаб вошли, конечно, и Рубо, и Брасар, и какие-то незнакомые металлисты, и еще много народу — все стоящие вокруг, так как штаб создавался тут же на месте, среди демонстрантов.

Анри озабочен. И недоволен. Чем — он еще сам хорошенько не понимает.

— Конечно, о том, чтобы пробиться в порт, не может быть и речи, — заявляет Рубо.

— Да, нечего и думать!

А жалко! Демонстрация бурлит вовсю, возгласы, пение. «Марсельезу» подхватывают все, ее поют под самым носом у охранников, поют не только демонстранты, но и вся толпа.

И площадь скандирует:

— А-ме-ри-кан-цы в А-ме-ри-ку!

— А-ме-ри-кан-цы в А-ме-ри-ку!

И все же пробиться в порт действительно невозможно. Охранников слишком много, они стоят сплошной стеной. Пойти на это сегодня — значит наверняка потерпеть поражение, к чему?.. Весь пыл пропадет даром, демонстрация принесет только разочарование.

Как всегда находится с десяток рабочих, которые подступают почти вплотную к охранникам, словно хотят помериться силами с их первыми рядами. Те занесли над ними ружья, а сзади начинает напирать толпа… Эти ребята похожи на вырвавшиеся из костра языки пламени, но… хотя нельзя сказать, что они действуют без особого энтузиазма, однако уверенности не чувствуется, а пусти этих же металлистов в бой, они бы дрались насмерть. Совершенно ясно: одни рабочие верфи и докеры, которые сбежались сюда со всех сторон, даже если к ним присоединится вся толпа, все равно ничего не смогут сделать, — сил недостаточно.

Это-то и мучительно.

Все это мучительно — и бесцельные выпады против охранников, выпады, которые служат только для поддержания чести, и гогочущие офицеры-охранники, которые стоят между вторым рядом своих войск и основными силами. Только что, когда демонстрация выходила на площадь, офицеры показывали друг другу руководителей, шедших во главе колонны. Больше всего их заинтересовал Анри. Макса они тоже заприметили. За сегодняшний день он им порядочно намозолил глаза: в порту во время вербовки, потом на собрании в столовой и теперь здесь… Сейчас офицеры радостно зубоскалят. Правда, удивляться нечему, они всегда ухмыляются, даже тогда, когда им грозит полное поражение. Хотя, будьте спокойны, в сорок восьмом году им было не до смеху, когда их побили стачечники. Но теперь они чувствуют неуверенность демонстрантов, их ощущение собственного бессилия перед охранниками, и предвкушают победу.

Может быть, именно этим ощущением бессилия перед врагом и порождено недовольство Анри. Он и сам не может разобраться…

— Необходимо срочно принять решительные меры, — говорит он. — Иначе весь заряд пропадет даром. Этого нельзя допустить.

Что же случилось? Почему все оказалось напрасным? Ребята с верфи сделали все, что могли, даже больше. Приди такая мощная колонна на Первомайскую демонстрацию — все бы ахнули. Обычно их раз в пять-шесть меньше. А какое воодушевление, как организованно шли, как гордо несли знамена, и, вдобавок ко всему, за ними следом ехали еще три автобуса!.. Да, нельзя ли использовать эти автобусы? Пустить их вперед? Можно, конечно, но людей они не заменят. И потом — что делать дальше? Ну, допустим, прорвемся мы в порт, а как же там нам поступить? Мол ведь тоже охраняется. А пароход еще не начали разгружать. Против чего мы будем бороться? Это была бы символическая борьба. Трагедия именно в том и заключается, что вся эта великолепная демонстрация не имеет перед собой никакой цели. Трагедия еще и в том, что ничего другого нельзя было предпринять. О чем тут говорить? Противник все продумал, выбирая канун Нового года…

— Мы ведь еще не представляем большой угрозы для охранников, — замечает Макс, — поэтому они нас и не трогают. Не хотят накалять атмосферу. Словом, та же история, что и с профсоюзным собранием сегодня в столовке…

Робер, конечно, может это принять как новое напоминание о его ошибках. Ну, если так — значит, он полное ничтожество…

Трагедия, самая страшная трагедия, еще и в другом: если у ребят останется от сегодняшней демонстрации горький осадок, если они уйдут с чувством разочарования, они способны не прийти на завтрашнюю демонстрацию, которая, судя по всему, не должна пройти вхолостую. Одни скажут: «Мы свой вклад уже внесли», другие: «На кой чорт, раз это ни к чему не приводит…» Анри решает:

— Надо обязательно выступить… Ободрить всех и внести ясность. Вы чувствуете — ребята в нерешительности, они растеряны. Нужно твердо сказать: сегодня металлисты неплохо показали себя, но в одиночку они и не могли ничего добиться… Это было лишь предупреждением врагу. Да еще каким! А завтра все выйдут на демонстрацию! Металлисты тоже придут, все как один, — правильно, товарищи? Сегодня они подали пример. Ясно, что они и завтра не станут сидеть сложа руки! Никаких военных материалов!.. Да здравствует мир! Американцы в Америку! Вот так, коротко, в двух словах.

— Я с тобой согласен, — одобряет Рубо.

Моментально, каким-то чудом, как всегда бывает в таких случаях, на самом возвышенном месте площади появился стул. Рубо влезает на него:

— Товарищи! Товарищи! — кричит он, привлекая внимание толпы и добиваясь полной тишины. Он ждет, пока все повернутся к нему лицом и придвинутся как можно ближе…

Да, пожалуй, именно так и надо закончить: это всего лишь предупреждение… А затем выдать громовую «Марсельезу»!.. Иначе все поплывет как попало…

Принятое решение настолько правильно, что и охранники это понимают, они не хотят дать Рубо выступать.

Шум стих, металлисты плотным кольцом окружили своего секретаря.

И как раз в это время охранникам был дан приказ об атаке. Группа в десять человек врезалась в толпу и бросилась к Рубо, остальные силы, вместе с подкреплением, поддерживают их натиск. Возле Рубо, у ног Анри, Макса и Поля шлепается несколько бомб со слезоточивыми газами. Чорт побери! Ведь Поль не знает города, не сумеет сам найти дорогу.

Анри хватает его за руку и, пятясь, увлекает за собой. Надо поскорее выбраться из зараженного газами места и оглядеться. Брасар рядом с ним. Он хочет им помочь, берет Анри за руку, но втроем они только мешают друг другу, и Анри вырывает свою руку, а чтобы Брасар не обиделся, говорит:

— Пошли! Вон туда!

Отбежав на несколько метров в сторону, они останавливаются. Отсюда хорошо видно все, что происходит на площади.

Прорвавшиеся вперед охранники теперь на том самом месте, где только что находился стул Рубо. А где он сам? Борьба идет ожесточенная. Авангард охранников почти полностью отрезан от подкрепления, и его здорово атакуют с двух сторон. Самая жаркая стычка в том месте, где охранникам грозит быть окончательно отделенными от своих.

— Туда! — кричит Анри.

Он бросается в том направлении.

Но Поль удерживает его за руку.

— Твое место не там! — Пожалуй, за всю демонстрацию он впервые открыл рот. — Схватят тебя, а дальше что?

— Пусти, чего ты? — сопротивляется Анри, хотя он уже понимает, что Поль прав.

— Арестуют тебя — и все. Окажешь большую услугу врагу.

Да, Анри все это великолепно понимает, но он не может с собой совладать. Идет борьба, а он не принимает в ней участия!.. Брасар — тот уже там. Анри совсем потерял голову. Ко всему еще эта одуряющая вонь газов… и страшный шум… глухие удары, топот ног, выкрики, новые взрывы бомб… Под ногами что-то скользкое… вокруг все в дыму… Анри вырывается из рук Поля, которого он уже не видит, и бросается к Брасару.

— Осторожнее! — кричит тот. — Анри! Берегись!

Демонстранты отступают. Это легко было предвидеть. Нескольких охранников еще можно было уложить, отрезать от общей массы, но одолеть всех нечего и думать. Демонстранты отступают. Брасар схватил Анри за руку.

— Давай сюда. Здесь мы пройдем! — Он толкает Анри перед собой.

— А где Поль? — спрашивает тот.

— Какой Поль?

— Парень, который был со мной.

— Вон Франкер, пошли к нему!..

Франкера издали увидишь, его голова торчит над всеми.

— Ко мне! — зовет он их.

Это как раз позади того места, где стоял стул Рубо.

В двух шагах от них продолжается схватка. И, пожалуй, еще вон там, справа… Пробираешься словно по какому-то коридору или траншее, пригнув голову.

— А где Рубо, Макс, Робер?

— Рубо схватили.

— Ранен?

— Нет.

— Надо его освободить.

— Уже пытались, — и Франкер показывает поверх голов туда, где идет самая ожесточенная схватка и куда кинулся было Анри. — Мы его почти отбили. А сейчас уже ничего не поделаешь! Они его увели.

— А Поль где?

О нем Франкер ничего не знает.

Анри в смятении. Ты совсем растерялся, старина, говорит он себе. Среди демонстрантов тоже чувствуется замешательство. Царит полный беспорядок. Стычки прекращаются, но повсюду группы охранников. В бой вступили и те, которые находились в грузовиках на боковых уличках: группами по четыре человека они врезаются в толпу, нападают на демонстрантов и снова возвращаются в свои ряды.

Теперь охранники хотят разогнать демонстрацию. Покончить с ней. Да, поражение как будто полное. Неужели ничего нельзя предпринять?.. Нет, пожалуй, тут ничего не поделаешь…

— Знамена!

Вон они! В той стороне, откуда пришла демонстрация. Они стоят за автобусами. Можно подумать, что автобусы служат им прикрытием.

— Глупо, если нас сейчас здесь схватят, — говорит Анри, вспоминая слова Поля.

Отряды охранников кидаются по всем направлениям. Они на глазах разбухают. Восемь человек, потом десять, вот уже их двенадцать. Еще немного — и они станут хозяевами положения.

* * *

Анри, Франкер и Брасар стали выбираться из толпы. Анри понимал, что Франкер и Брасар думают главным образом о нем, особенно Франкер — он шел позади и своими ручищами защищал его с обеих сторон.

Они благополучно добрались до автобусов и там увидели Поля. Его нельзя было узнать: он усиленно жестикулировал, что-то говорил и, как очень занятый человек, которому некогда, едва обратил внимание на Анри.

Автобусы медленно отходили. Конечно, что им здесь теперь делать? Но ехали они как-то странно: два впереди, а третий несколько позади, между ними. Похоже было на какой-то тонко продуманный план. Избежавшие ареста коммунисты шли перед автобусами и не давали охранникам добраться до шоферов, а позади машин шагала вновь образовавшаяся и довольно плотная колонна демонстрантов. Они несли знамена… и внезапно даже грянул «Интернационал»…

Это есть наш последний!..

Настал момент, когда охранники уже не могли идти дальше — они отрывались от своей базы и оставляли за собой нерасчищенный участок, где рабочие группами по десять-двенадцать человек ухитрялись пробивать себе дорогу, борясь со всеми препятствиями и тут же снова смыкая ряды, если охранникам удавалось их разъединить… А затем сплоченными рядами нагоняли демонстрацию.

Колонна продолжала двигаться за автобусами, такими странными, непривычно пустыми, спокойными среди всего, что творилось вокруг. Что может быть спокойнее пустого автобуса с сидящим в кабине шофером, со всеми табличками «Не курить!», «Запасный выход», «С водителем не разговаривать!»…

Но никогда не хотелось так разговаривать с шоферами, как сейчас! Да их качать мало! Какую они оказали услугу!..

Метрах в двадцати от площади, немного не дойдя до поворота, колонна остановилась… Направо идет третья уличка, параллельная тем двум, которые выходят к воротам порта.

Надо уточнить положение. В конечном счете, не меньше двухсот человек идет сейчас за автобусами. Они все вместе — и Поль, и Клебер, и Макс, и Робер… У Анри такое чувство, будто он встретился с близкими между собой людьми, для которых он посторонний, пришедший со стороны, даже немного чужой. Хотя оторвался он от них всего на несколько минут.

— А где Папильон?

— Он ранен. Я видел, как его унесли.

— Кто уносил?

— Наши.

— Серьезно ранен?

— Его несли на руках.

Достается всегда одним и тем же. Именно тем, у кого душа нараспашку, у кого сердце — словно на ладони, доверчиво протянуто: Валяй! Валяй! Бей, если у тебя хватает совести! Ну, а какая совесть у охранников? Что уж тут говорить!

— Давайте «Марсельезу»! — предлагает Поль.

И двести голосов, как один, запевают «Марсельезу». Вначале голоса неуверенно взбираются вверх, поддерживая друг друга, — как строится пирамида, — а затем равновесие найдено и ввысь, к самому небу, несется мощный голос толпы.

Хотя Поль говорил обычным голосом, не повышая тона, но его услышали все двести человек — как те, что стояли рядом, так и самые дальние ряды.

На нас тиранов рать идет!..

Один из шоферов даже выключил мотор. Пение «Марсельезы» — все равно, что минута молчания. Когда ее кончают петь, наступает тишина, все как-то замирают, не двигаются, молчат. Так и сейчас. Пожалуй, теперь это даже заметнее, чем всегда. Да, сейчас это особенно заметно.

— Деревенские — по автобусам! — командует Поль.

Его слова немедленно передаются дальше, и со всех сторон слышны выкрики:

— Деревня! Сюда!

— Эй, вы, кому ехать — по автобусам!

— Посадка началась!

Нескольких человек недостает. Ничего не поделаешь… им придется нагонять или ехать другим способом.

Машины готовы… Теперь в путь, медленным ходом вперед по уличке. А за автобусами развеваются знамена и сплоченными рядами шагают демонстранты.

— Надо бы выступить на площади Симон-Коттон, мы сейчас туда выйдем, — предлагает Анри.

— Мы уже об этом договорились, товарищ, — отвечает Поль.

— Кто выступит?

— Вот он.

Поль показывает рукой на шагающего рядом с ним товарища. Анри помнит только его имя, да и то сокращенное: Лисьен. Верно, его зовут Фелисьен.

— Нет, — возражает тот. — Раз пришел Брасар, лучше пусть он выступит.

— А что я должен сказать? — спрашивает Брасар.

— То, что Анри советовал сказать Рубо, ты слышал? — говорит Поль.

— И сказать, что завтра надо добиться освобождения Рубо. Этот арест принесет им больше неприятностей, чем радости.

* * *

Таким образом, демонстрация вопреки всему закончилась с удивительным подъемом, в боевой, почти победоносной атмосфере. Вот этого-то и надо было во что бы то ни стало добиться.

Теперь нужно обсудить, какие из этого следуют выводы, и разработать план дальнейших действий. Для этого руководители решили собраться у Клебера, он живет в двух шагах отсюда. Но добираться к нему надо поодиночке. За «Глоткой» теперь наверняка следят. И так уже там сегодня дважды собирались, а противник немедленно узнаёт обо всем, что мы делаем.

К Клеберу пришли все. Недостает одного Франкера — его послали узнать, что с Папильоном, да и с другими ранеными, само-собой разумеется. Надо будет также сообщить их женам, только поосторожнее…

Сейчас всего половина двенадцатого. Да, такие сражения всегда происходят в стремительном темпе…

— Мне одно непонятно, почему вы не собрали докеров одновременно с нами? — спрашивает Брасар. — Все вместе мы были бы гораздо сильнее…

— А что бы это нам дало, в конечном-то счете? — говорит Анри. — Даже если бы нас было вдвое больше, что можно было бы сейчас сделать? Теперь не до жестов. У докеров есть другие задачи, поважнее, чем их участие в демонстрации, по крайней мере на данном этапе. Мы им с самого раннего утра не даем перевести дыхания, до каких же пор? Нельзя играть людьми…

Брасар молчит, но видно — его снова что-то смущает.

— Не переубедил я тебя?

— Так видишь ли… играть… с металлистами тоже нечего играть…

Правда, сказано это очень неуверенным тоном, но Анри оглядывает товарищей: вы только послушайте, какие чудовищные вещи он говорит!

— Да ты понимаешь, что ты мелешь? Ты только послушай! Ведь это же совсем другое дело! Ты видел, до чего возбуждены были металлисты? Как по-твоему, могли они ограничиться простой забастовкой на два часа, а потом мирно разойтись по домам и чувствовать себя в боевой готовности к завтрашнему дню, к демонстрации? Ведь даже если не все получилось так, как хотелось — а согласись, что иначе и не могло быть в таких условиях, — разве ты не понимаешь, что мы сегодня добились многого? Разве ты не понимаешь всего значения сегодняшней демонстрации для завтрашнего дня, да и для всей дальнейшей борьбы? По-твоему, что надо было делать? Ты представляешь себе? Ну? Скажи, что?..

Брасар ничего не отвечает, он раздумывает. Он-то, по-видимому, все понял. А ведь другие, те, кого сейчас здесь нет, наверное, думают именно так, как только что думал он: металлистов, мол, оставили сражаться почти в полном одиночестве. И главное — ради чего? То же самое говорили железнодорожники на последнем собрании. Такие настроения могут повредить завтрашней демонстрации.

— Назвать это поражением может только тот, кто никогда не сражался! — заявляет Макс. — Все не так просто! Как будто можно каждый раз побеждать…

— Наоборот, — вмешивается Лисьен. Он горд тем, что его назначили выступать вместо Рубо, когда не было Брасара. Не то чтобы он любил говорить, он ведь сам первый отказался, когда пришел Брасар, но он горд оказанным доверием… Вот почему сейчас мир кажется ему прекрасным… — Наоборот. Какое же это поражение? Я никогда не видел, чтобы с верфи пришло столько народу.

— А в тридцать шестом году? — вспоминает Брасар.

— Ты прав, но ведь сколько с тех пор воды утекло.

— Раз мы можем провести параллель с тем временем — это уже неплохо, тебе не кажется? — говорит Макс.

Теперь, когда Анри снова со всеми, Поль опять замолк. Он даже держится как будто сдержаннее, чем раньше.

— Несомненно. Все это очень хорошо, — все же вставляет он. Слова как будто даже незначительные, но говорят их обычно, чтобы помочь подвести итог.

— Несомненно, — повторяет за ним Анри, как бы отвечая самому себе. — Конечно… Нельзя же было, в конце концов, надеяться, что одна такая демонстрация может сорвать разгрузку этого проклятого парохода…

— Какого парохода? — вдруг спрашивает старенькая мать Клебера. Это ее боялись разбудить в ту ночь, когда готовились сделать надпись на базе подводных лодок. Она очень больна, и ей по виду можно дать все семьдесят, семьдесят пять лет. Она сидит, забившись в старинное скрипучее соломенное кресло, около самой печки. На плечах у нее черная шерстяная пелеринка, поднятая почти до самых ушей.

— Какой пароход? Снова пароход?

Всем стало смешно: снова пароход! На то и порт, чтобы сюда прибывали пароходы! Но никто не засмеялся, они вспомнили, как в прошлый раз Клебер сидел в тюрьме и она две недели пробыла одна-одинешенька…

Рассмеялся только Поль. Но он-то ничего не знает.

Старуха бросила на него укоризненный взгляд. Какие у нее при этом были глаза!..

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Рыба, устрицы, ракушки

— Ты спрашиваешь, когда мы поедим? — говорит Анри. — Да чем раньше, тем лучше. Ведь у нас с тобой после обеда дел достаточно.

В кои-то веки гость, а приготовить завтрак некому. Вот досада. Полетта сегодня работает у своего мясника, у своей Жизели, — с огорчением думает Анри.

— Пойдем ко мне, товарищ. Перекусим, только предупреждаю — чем бог послал.

— Обо мне не беспокойся, — говорит Поль, — лишь бы червячка заморить…

Постараемся что-нибудь раздобыть, только удастся ли?

— Франкер, ты в нашу сторону? Покажи товарищу дорогу. А я тем временем забегу к Фредо, попрошу выручить меня.

— Ладно, провожу, мне не трудно! — И Франкер многозначительно подмигнул.

Фредо коммунист. У него в самом начале поселка Бийу лавчонка, он торгует рыбой и бакалейными товарами, здесь же помещаются столовка и пивнушка.

В тех случаях, когда в порт приезжает кто-нибудь из партийных руководителей, Анри или любой товарищ из федерации всегда может обратиться за помощью к Фредо. Он никогда не откажет и денег не возьмет. Больше того — он обидится, если не прийти к нему.

— Вот тебе рыба. Устрицы. Ракушки. Свеженькие, два часа тому назад еще находились на камнях. Бери, бери! Возьми побольше, а то не хватит. Ты подумай, вас двое мужчин, да еще Полетта, а она стоит любого мужчины… Минуточку…

Кто-то вошел в бакалейное отделение.

— Марсель! Пойди туда!

Фредо тем временем спускается в погреб и торопливо, как воришка, спешит назад.

— На тебе. Только куда ее сунуть? Жена не должна видеть. Чорт побери, как же ты без сетки пришел? Засунь ее за пояс, в брюки. Скорее, господи, скорее, если жена увидит — мне каюк, разведется со мной, — смеется Фредо, уже успокоившись; бутылка с вином исчезла под плащом Анри. — Ты немного потолстел — ну ничего, не так уж заметно.

* * *

Вечно Фредо перестарается! Поль ведь предупредил: заморить червячка. А получился праздничный обед. К тому же и времени в обрез…

Была бы дома Полетта… Придется самому чистить рыбу и ракушки. А почему, честно говоря, это должна делать женщина, а не мужчина? Всегда один и тот же вопрос. Но сноровка-то играет роль? Или нет? Да и, в конце концов, может ведь существовать разделение труда? Вот устрицы обычно открывает Анри. А все остальное… Он больше соскребает собственную кожу, чем рыбью чешую…

— Давай помогу, — предлагает Поль. — Я справлюсь не хуже тебя…

Другими словами — так же плохо. А Полетта придет на готовенькое! Как принцесса. Надо будет ее разыграть. Если дождемся, конечно…

Наступает полное молчание… Конечно, у них есть о чем поговорить и помимо рыбы, хозяйства и Фредо, но оба ищут, с чего начать.

— Когда я к вам подошел, туда за автобусы, ты был чем-то недоволен? — начинает первым Анри. Он перестает чистить рыбу и, подняв вверх нож, смотрит Полю в лицо.

— Ясно. По-моему, ты действительно вел себя неправильно…

Поль и Анри уже разговаривают, как старые друзья. Так всегда бывает между коммунистами. Один из них может быть из Марселя, другой из Дюнкерка — все равно при первой же встрече они поведут себя точно так же… А ведь обычно, когда знакомятся двое людей, оба очень сдержанны. Каждый приглядывается к другому. Что он делал? Какую прожил жизнь?.. А здесь — полная гарантия. Партия. Все проверено. Можно разговаривать без оглядки. Бывают ли исключения? Конечно, бывают, но это сразу бросается в глаза. И ты понимаешь: здесь что-то надо исправить.

— В такие минуты трудно сдержаться, сам знаешь. И потом, чем я рисковал? Сам видишь — жив и здоров.

Но в действительности Анри по дороге домой уже все обдумал и понял свою вину. И сейчас говорит он без всякого убеждения, просто надо ведь как-то оправдаться, хотя бы для формы. Анри сознает правоту Поля. Но он тогда был сам не свой и потерял всякое самообладание — это тоже надо понять.

— Вопрос не в том, чем ты лично рисковал! — Поль пожимает плечами. — Как будто все дело только в этом. Скажи, а вот был такой момент, когда никто не руководил демонстрацией? Был! Ты бросил демонстрацию, предоставил ее самой себе, да еще в самую трудную минуту. Ради чего? Ради удовольствия подраться и быть избитым. А ведь как раз в самую трудную минуту всегда что-то случается!

Да, обо всем этом Анри не думал. До сих пор ему казалось, что его ошибка в следующем: его могли схватить, и он не был бы на своем посту ни сегодня, ни завтра и тем самым сыграл бы на руку врагу. Его не арестовали. Правда, этим вина с него целиком не снимается, но так как все обошлось без последствий, то никакой трагедии нет. А вот в том свете, в котором все подал Поль, дело обстоит иначе: последствия были. Обычно Анри готов без всякого нажима признать допущенные ошибки. Пожалуй, он даже слишком к себе придирчив. Но сейчас от неожиданности он растерялся. Ответ, конечно, можно было найти — вернее, подобие ответа, лишь бы показать, что тебе не заткнули рот… Но нет, на это Анри не способен. Это вам не игрушки! Заткнули тебе рот, и молчи! Будь любезен до конца выслушать все заслуженные упреки… Ведь ты их заслужил — это же очевидно! И Анри молчит. Молчит, и хотя он смотрит на Поля с некоторым удивлением, глаза его как бы говорят: продолжай, старина, не стесняйся! Я готов выслушать все, все…

Рыба пока что заброшена. Анри и Поль разговаривают, размахивая ножами.

— Рисковать легко. Это может любой… Главное, что ты перестал руководить людьми, забыл о цели… Еще куда ни шло, если бы цель была — смять заслоны охранников, проникнуть в порт… Но и прорываться надо было всем вместе, да и в самом порту требовалось организовать людей, продумать все дальнейшие действия… Но в данном случае цель была иная, как ты сам перед этим определил ее: привести всех в боевую готовность к завтрашнему дню! Значит, надо было выступить, призвать людей прийти на завтрашнюю демонстрацию. Для этого требовался минимальный порядок, а порядок сам по себе не сохраняется. Но ты, забыв обо всем, ввязался в драку, и все пошло как попало. Ни о каком порядке не могло быть и речи. Нас неминуемо должны были разгромить в пух и прах. Люди в полном смятении разбежались бы, чувствуя что потерпели поражение…

Поль замолкает, давая Анри возможность вставить слово. Он ждет ответа, но Анри не знает, что сказать. Глупо еще что-то добавлять к обвинениям Поля, заниматься самобичеванием. Ему хочется сказать одно: продолжай. Но ведь это означает то же самое.

И все же Анри задает вопрос, вызывая Поля на продолжение…

— Кто же спас положение?

Анри уверен, что это — Поль, но Поль отвечает:

— Разве можно сказать, кто именно? Просто повезло, что так все повернулось… Рядом со мной, к счастью, оказался тот товарищ, знаешь, молодой, крепкий такой…

— Макс?

— Он самый. Так вот, Макс не забыл о цели. Он мне и говорит: надо действовать, нельзя все пустить на самотек. Мы с ним посовещались. Судя по всему, было ясно как день: демонстрантов разгонят и они отступят по четырем уличкам. Выделили четырех товарищей и каждому дали задание: призывать металлистов прийти завтра. То, о чем ты говорил: это лишь предупреждение! Всем явиться на завтрашнюю демонстрацию!.. Пустить в ход все: выступать, объяснять каждому в отдельности — словом, товарищи должны были сами на месте решать, как действовать. И в то же время им посоветовали по возможности вывести людей к верхней части бульвара Себастьен-Морнэ. Под охраной автобусов, предложил Макс. Великолепная мысль! Ну, а как все кончилось, ты сам видел. Но на тот случай, если бы демонстранты не собрались вместе, как это, к счастью, произошло на самом деле, были приняты меры предосторожности: на каждой уличке дежурили наши товарищи. И они бы сказали все, что было необходимо…

— Да, все получилось хорошо, но не благодаря мне. — Анри через силу улыбается. — Знаешь, дело здесь не только в характере, темпераменте… Но, согласись, нельзя же вечно оставаться в последних рядах… — серьезно добавляет он.

Поль смеется…

— И все-таки это не основание, чтобы забывать о рыбе, — говорит он, снова принимаясь за работу. Анри следует его примеру. Но вид у него далеко не радостный. — Не огорчайся! — продолжает Поль веселым голосом. — По себе знаю, как это бывает. Поучаю тебя, а сам-то хорош. Чуть что, опять повторяю ту же ошибку. Сдерживаться не умеем…

Анри признателен за эти слова. Видимо, Полю показалось, что он держал себя слишком уж важно, читал нравоучения, как непогрешимый… Вот почему он сравнил себя с Анри, явно преувеличивая свои недостатки, а может быть, и приписал себе то, чего у него на самом деле нет… Во всяком случае, Анри тронут, очень тронут. Всегда неприятно, когда с тобой разговаривают свысока. А тот, кто критикует, разыгрывая из себя безупречного, обязательно кривит душой. Не так уж он отличается от всех, и к нему относишься с недоверием.

— До чего ж всегда кажется заманчивым принимать участие во всем вместе со всеми, подвергаться тому же риску, что и все… — оправдывается Анри.

— Все это театр, кино, — прерывает его Поль.

Видимо, он хочет сказать: все это немного преувеличено, в какой-то степени романтика, желание порисоваться…

— Ну хорошо, поговорим о риске: ты думаешь, ты меньше рискуешь, находясь на своем посту? Ты видел, как охранники на тебя лупили глаза? Если бы они могли, они бы тебя зацапали…

— Да и вообще не будем преувеличивать, убить-то ведь никого не убили.

Наступает молчание. Надо наверстать потерянное время, и оба ожесточенно соскребают чешую.

— Ладно… — снова заговорил Анри. — Ты прав, это ясно. Я вел себя по-мальчишески. Будет мне уроком…

Но Поль не сказал: ты, мол, перегибаешь палку. В таких вещах лучше пусть товарищ преувеличит свои недостатки, чем будет возражать против всякой критики. Полю, однако, хочется, чтобы разговор стал более обычным, и он говорит:

— Боже мой, хлебнешь горя с этой рыбой… колючая какая!

— Ты неправильно держишь. Вот как надо! А если поднять плавник, вот тут на спине, то обязательно поколешься… Возьми здесь. Или ты предпочитаешь чистить ракушки?

— Давай. Может быть, с ними я лучше справлюсь.

— Ты любишь сырые ракушки?

— Никогда не пробовал.

— Хочешь попробовать?

— Почему бы и нет.

— А ты умеешь их открывать? Посмотри, как я делаю… держишь двумя пальцами, надавливаешь сбоку. Видишь, она приоткрылась. Просовываешь кончик ножа в щель, смотри, только самый кончик, осторожно проводишь вокруг, между двумя половинками. А вот когда уже прошел почти до конца, ты доходишь до места, где нужно поднажать. Смотри — ракушка сама открылась. Теперь надо отделить нижнюю скорлупу. Ты обводишь ножом — и все. Видишь, целехонькая. Попробуй. Да нет, не пальцами. Прямо со скорлупы сглатывай! Ну как? Нравится?

— Вкусно… — немедленно говорит Поль, чтобы подавить в себе спазму, вызванную проглоченной ракушкой… — Но горьковато…

— Это только доказывает, что они совершенно свежие. Вкус иода.

Так ли это, или нет, но Поль принимает объяснение Анри на веру.

— Еще одну?

— Нет, потом. Нам надо торопиться.

— Ладно. Мы откроем несколько штук заранее, одновременно с устрицами, и съедим, когда сядем за стол.

— У них более определенный вкус, чем у устриц, и они более упругие.

— Но королева среди ракушек — муклада. Ты никогда не пробовал?

— Нет.

— Жаль, что у нас нет сейчас времени. Приезжай к нам, когда будет поспокойнее, мы тебя угостим. Их варят вместе со скорлупой, целиком… А соус получается — пальчики оближешь!

Со стороны могло показаться — пустая болтовня. А на самом деле этот разговор незаметно принес свою пользу. Анри и Поль нашли внутреннее равновесие. Они ни на минуту не переставали думать о самом важном для них обоих. «Нам надо торопиться», — заметил Поль… «У нас нет сейчас времени», «когда будет поспокойнее», — сказал Анри. В другое время все эти объяснения, как открывать ракушку, были бы просто чепухой. Но сегодня… Вода тоже ведет себя по-разному на песке и на камнях… Беседуешь о том о сем и совершенно естественно, без натяжек, становишься ближе друг другу. И никакой наигранности, никакого кино или театра. Стоишь рядом плечом к плечу. «Понимаешь, вот так…»

— Понимаешь, — внезапно говорит Поль, — хотя нам и пришлось попотеть с рыбой, в глубине души я рад, что твоей жены не было дома.

— Почему?

Поль отвечает не сразу. Он начинает издалека, с незначительных слов.

— Да так. Мы с тобой познакомились поближе… А кроме того, честно говоря, мне было бы неприятно при твоей жене спорить с тобой, критиковать тебя.

Эта фраза о чем-то напоминает Анри. Но о чем, ему сейчас некогда раздумывать.

— Полетты нечего стесняться. Можешь ей говорить все, так же как мне. Я от нее ничего не скрываю… А ты женат?

— Нет, но…

— Собираешься… Коммунистка?

— Конечно.

— Почему, конечно? Даже если бы она была беспартийная, это еще ровно ничего не значит. Вот Полетта вначале тоже не была коммунисткой, а знаешь, тем не менее…

И все в этом же роде. О пароходе, о демонстрации, о предстоящих делах — обо всем этом говорили не переставая все утро и будут говорить весь остаток дня. Полчаса на завтрак не бог весть что. К тому же они знакомятся друг с другом, как сказал Поль. А это не так уж бесполезно, как может показаться.

Да, что же я собирался рассказать Полетте? Начистоту…

Мы сидели в «Глотке»… Был с нами и Дэдэ. Дэдэ сказал… Ах да, вспомнил. Во мне поднялось что-то вроде ревности. Придется отложить исповедь на вечер. Не при Поле же… Только этого не хватало… говорить, что меня передернуло, когда Дэдэ предложил оставить нам в помощь Поля…

— Знаешь, Поль, я заметил… правильно я тебя называю?

— Да, меня зовут Поль Верье.

— Знаешь, я заметил еще утром, а потом во время демонстрации, ты молчишь в моем присутствии. Как только я бросил руль, ты немедленно взял в свои руки все руководство, словом, встал на мое место, я это видел. А потом снова замолчал. Почему?

Анри пришлось сделать большое усилие, чтобы все договорить до конца. Нелегко задать такой вопрос!

— Это ведь твое дело, а не мое. И мне лучше было молчать.

— Со мной не стесняйся.

— Я не стесняюсь, будь уверен. Отстранился я только потому, что ты, как Дэдэ правильно заметил, знаешь местные условия лучше нас. Если бы я обнаружил что что-нибудь делается не так, я бы тебе сразу об этом сказал. А когда все идет хорошо и я могу придраться только к мелочам, зачем мне вертеться у тебя под ногами? По себе знаю, как это мешает…

И тут же, без всякого перехода, Поль предлагает:

— А не приняться ли нам за устрицы?

Видно, опять из тех же соображений: никакого театра, никакого кино… Все должно быть буднично, на уровне повседневной жизни. Анри вдруг вспомнил — он даже сам удивляется, что впервые с утра об этом вспомнил, — ведь Поль член бюро федерации. Поль — крупный партийный работник. Не то что Анри, который даже не член комитета федерации. Жильбер, тот тоже был членом бюро федерации… Обычно Анри, соприкасаясь с более ответственным, более зрелым товарищем, который, как ему кажется, проверяет его, теряет почву под ногами и чувствует себя не в своей тарелке. Сегодня впервые, пожалуй, с ним этого не произошло. Отчего? Поль держится очень просто — может быть, в этом дело? Анри все утро был в своей стихии, а Поль — нет, возможно и это сыграло роль. Повлияла ли утренняя история с листовкой, когда Анри при поддержке Дэдэ выправил текст Поля? Скорее всего, все вместе. Во всяком случае, Анри чувствует себя с Полем совершенно непринужденно. Он сейчас это осознал, и все предстало перед ним в новом свете, а в первую очередь сам Поль.

— Чтобы полюбить эти ракушки в сыром виде, надо их съесть штук пять, — говорит Поль. — Они не сразу нравятся. Хорошо бы начинать с пятой! А первые даются с трудом, хоть я и хвалил; слишком у них непривычный вкус…

В самом деле, чем дальше, тем слабее становится спазма где-то там в желудке, и постепенно Поль начинает есть ракушки с настоящим удовольствием.

Куда же запропастилась Полетта?

— Знаешь, Поль, до чего же нехорошие чувства еще иногда пробуждаются в человеке. Сегодня утром, например…

Как это у него вырвалось? Он подумал о Полетте и сразу заговорил о том, что собирался ей рассказать вечером… Вот тебе чудесный способ наказать себя. Возможно, из самых лучших. Разве легко без чужой поддержки наказать себя, перевоспитать себя? Наверное, его любовь к Полетте, желание быть достойным любимого существа, помогают самокритике… На кого же ему опереться, как не на Полетту? Опереться, но не повиснуть на шее, само собой разумеется, Полетта не богатырь. А почему именно на Полетту?.. Почему не на товарища? Разве только любовь способна помочь? Нет. Разве она тебе придает решимости? С Полеттой он может поделиться такими вещами, о которых никогда не скажет товарищу. Ей он может рассказать о своих личных переживаниях, обо всех трудностях, о своих слабостях, в которых и себе-то не всегда до конца признаешься. Так любовь может служить мостиком между твоим внутренним миром и партией… Любовь и сознание, что рядом с тобой любимая жена, могут помочь тебе воспитать из себя полезного для общего дела коммуниста… Это все так, но почему только любовь?.. Рассказать Полетте — и то надо найти в себе мужество… Вот это мужество и заставляет нас двигаться вперед… А почему же не сделать еще один шаг? Ведь утренние переживания имеют прямое отношение к Полю… Почему же ему не узнать о них?.. Странный ты коммунист! Решаешься сказать жене, да и то с трудом… А вот от товарища, которого это касается, скрываешь. Притворяешься безупречным. Тем, что ты молчишь, ты обманываешь… Лицемер!.. А еще коммунист… Ну!

— Знаешь, Поль, до чего же нехорошие чувства еще иногда пробуждаются в человеке. Сегодня утром, например…

Анри говорит эти слова, ничего еще толком не решив, даже не собрав необходимое для этого мужество… Теперь выхода нет, надо продолжать. Он не впервые припирает себя таким образом к стенке. В той непрерывной борьбе, которую ведут в нем плохое начало и хорошее, последнее тоже прибегает к уловкам. А Анри гораздо лучше, чем он сам о себе думает.

Сердце у него сильно бьется, и он встает, чтобы скрыть свое волнение. К тому же надо перевернуть рыбу на сковороде — вот и предлог… Продолжая возиться с рыбой, он продолжает:

— Сегодня утром, когда Дэдэ сказал, что ты останешься со мной, меня всего передернуло. Я воспринял это как надзор за мной, недоверие ко мне — он, мол, один не справится…

Перед глазами Анри встала картина разбегающейся в полном беспорядке демонстрации… Не окажись там Поль… Надо ли добавить, что теперь-то он смотрит на это иными глазами? Возможно, но прежде надо выяснить, как Поль отнесся к его исповеди… Не свысока ли?

— Ты осторожнее переворачивай, можешь раскрошить всю рыбу. — Поль подходит к Анри и глядит на сковороду… — Ты прав, надо бороться против таких чувств. Только не придавай всему этому особого значения. Мы все наверняка еще не избавились от подобных пережитков…

Все это Поль проговорил как бы между прочим, основное сейчас — не пережарить рыбу.

— Я тебе скажу про себя. На днях…

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Волнения в доме

— Она хотела вернуться. Ребенка нельзя принуждать. Это никогда до добра не доводит.

Люсьен и Жоржетта не из тех супругов, которые ежеминутно противоречат друг другу. Это на них не похоже.

— Возможно, ты и права, но почему же «никогда»… Откуда известно, что это никогда до добра не доводит?

— Так говорят, — оправдывается Жоржетта.

— Скорее всего — выдумки, как и многое другое, о чем болтают. Посмотри-ка лучше на себя…

— А что?

— Что ты сейчас сделала?

Как это можно: посмотреть на себя? Жоржетта в недоумении пыталась понять, какую же она допустила оплошность, сама того не заметив? Левой рукой она держала круглую буханку, прижав коркой к животу. В правой у нее был большой хлебный нож, похожий на серп, — весь уже сточился… Ах, вот оно что!.. Жоржетта рассмеялась. Прежде, чем начать резать, она снова перекрестила хлеб ножом.

— Глупости говоришь. Просто я хотела его поточить. А если даже это и так, какое это имеет отношение к Жинетте?

— А вот какое: ты настаивала на ее возвращении. Нехорошо, говорила, когда ребенок живет вне дома, так далеко, это не полагается… Словом, все в таком же роде. То полагается, а это не полагается…

— Помолчал бы… А ты не мечтал о ее возвращении? Как ты еще осмеливаешься спорить! Ты же разговариваешь во сне… Ночью-то я слышу, что у тебя на душе. Нечего все валить на меня!

— Да, но я-то себя умею сдерживать! По-твоему, ей было плохо там, в Париже?

Пока они дома вдвоем, Жоржетта и Люсьен могут наконец обо всем поговорить за завтраком. Трое малышей пошли поиграть к детям одной знакомой из поселка Бийу; сейчас ведь каникулы — к счастью, они скоро кончатся. Знакомая пришла сказать, что дети так хорошо играют вместе, а у нее как раз есть чем их накормить, и она оставляет их у себя. Пришла специально. Правда, поселок Бийу в двух шагах отсюда, но сегодня холодно. Младший мальчик спит, как всегда. И опять он почти ничего не ел. А покормишь насильно — его тут же рвет.

— Во всяком случае, теперь ничего не изменишь. А раньше ты молчал.

— Раньше не было парохода.

— Так я ведь тоже говорила об этом, когда он еще не прибыл.

Это правда. Вот так и убеждаешься, насколько несправедливы твои нападки. Ведь и Люсьен радовался возвращению Жинетты и даже мечтал о встрече Нового года всей семьей.

— Если бы не пароход, она могла бы вернуться. А при теперешнем положении лучше бы она пробыла там еще какое-то время. Что ты хочешь? Нечего закрывать глаза. Пока не разгрузят пароход, да и некоторое время спустя у нас не будет никакой работы — мера репрессии. Всегда так бывало. Нам скажут: пароходы не заходят в ваш порт по вашей же вине. Песня известная. И ко всему еще эта история с лишением карточек… Не будет у нас докерской карточки — придется еще потуже затянуть пояс.

— Может быть, у тебя и не отнимут…

— А я не собираюсь вести себя иначе, чем все.

— Я не то хотела сказать…

В Жоржетте еще сохранились всякие предрассудки. Ей казалось, что эти ее слова могут отвратить беду. Да и вообще ей трудно себе представить, что люди способны на подобную низость, ведь они все же люди! А Люсьен, со своей стороны, хотел избежать другой опасности: между ним и женой не должно даже вопроса возникать о его поведении по отношению к американскому пароходу. Здесь нет никакого вопроса и не может быть! Все твердо решено, вот и все! Жоржетта, может быть, и не собиралась поднимать этот вопрос, даже наверняка не собиралась, но Люсьен при первом же намеке насторожился.