По Италии, Греции, Лифляндии, Московии, Татарии, Мидии, Персии, Ост-Инду, Японии и различным другим странам, 1647-1673

Введение

I

Много было в XVII в. искателей приключений; подобных голландцу парусному мастеру Стрейсу. За их внешне занимательными рассказами о чудесных заморских странах, о диковинных нравах и обычаях людей, населявших эти страны, за переплетением вымысла и были нетрудно прощупать реальную историческую основу.

То была заря капиталистического развития Европы. В безграничной жажде наживы молодой капитализм устремляется в колонии, обрекает их на поток и разграбление. Купцы и пираты, мореплаватели и воины прокладывают пути в Индию и Китай, в страны Нового света и в Среднюю Азию.

Особенно отличалась в этом смысле Голландия. «Голландия, где колониальная система впервые получила полное развитие, уже в 1648 г. (В 1648 г. кончилась восьмидесятилетняя война Нидерландов с Испанией.) достигла высшей точки своего торгового могущества» (Маркс, Капитал, т. I. стр. 670, Госиздат, 1931 г.) — пишет Маркс. В первой половине XVII в. нидерландцы завязывали торговые сношения со всем известным тогда миром, с берегами Южной Европы, Азии, Америки и Африки. Голландские военные и торговые суда бороздили моря и океаны.

«Голландия была образцовой капиталистической страной XVII в.», — говорит Маркс. Ее развитые мануфактуры уже тогда нуждались в привозном сырье, в рынках сбыта. Страна не могла прокормить собственным хлебом многочисленное неземледельческое население, и проблема хлеба стала весьма остро.

В 1651 г. изданный Кромвелем «навигационный акт», специально направленный против нидерландской торговли и мореплавания, нанес Голландии первый сильный удар. В 1655 г. к враждебной политике Англии примкнула Франция. Но ослабленная Голландия пока не была оттеснена на задний план, ее могущество было только поколеблено. Нидерланды оказывали поднявшейся Англии отчаянное сопротивление. Они пускали в ход все средства: дипломатическую ловкость и обещание коммерческих выгод, военную силу и торговую изворотливость. Одним из важнейших плацдармов англо-голландской борьбы стала и далекая Московия. Такова историческая основа «путешествия» Стрейса в Московию, которую он пересек от западной границы до восточной, от Балтийского моря до Астрахани, да и всех его трех путешествий, которые смыкаются в одну общую цепь. Вольно или невольно, Стрейс выполнял задание молодой голландской буржуазии, когда описывал торговые пути, рынки, цены на товары, нравы и обычаи народов Московии и Востока.

Большинство иностранцев рассматривало Московское государство как колонию. Голландцы добивались монополии на торговлю русским хлебом; они пошли еще дальше и просили в 1630 г. разрешения распахивать в России «повинные земли» и засевать их. Европейцы стремились превратить Россию не только в сырьевую базу, но и в транзитный путь в Среднюю Азию, Индию и Китай.

И эта проблема много старее Стрейса.

На путь через Россию в Персию и на выгоды восточной торговли обратили внимание еще в 70-х годах ХV в. послы Венецианской республики в Персии Контарини и Барбаро.

От начала XVI в. дошел рассказ Павла Иовия Новакомского об одном «искателе восточного пути» генуэзском капитане Павле, которому принадлежал план нового торгового пути в Индию. Павел вел свой путь от Риги на Москву, оттуда реками Москвой, Окой и Волгой в Астрахань, дальше Каспийским морем в Асхабад и в Индию. Это был в основном тот же путь, каким много позднее ехал Стрейс.

Экономическое значение этой торговой артерии отмечал в начале XVI в. и автор знаменитых записок о Московии австрийский барон Сигизмунд Герберштейн.

Так проблема московского транзита издавна занимала Европу. Но особенно остро встала эта проблема со второй половины XVI в., когда на сцену выступили Англия и Голландия — крупнейшие торговые державы эпохи первоначального накопления.

Англичане опередили голландцев, Еще в 1553 г. первый английский корабль случайно добрался до устья Северной Двины. Капитан удачливого корабля Ричард Ченслер выдал себя за официального английского представителя и был милостиво принят Иваном Грозным.

Результаты не замедлили сказаться. Уже в 1555 г. Грозный предоставил английской компании привилегию на беспошлинную торговлю и другие льготы. За этой привилегией в 1567 г. последовала новая. На этот раз англичанам в дополнение к прежним преимуществам была разрешена беспошлинная торговля в Казани и Астрахани, Нарве и Дерпте, следовательно разрешено ездить не только северным путем, но и через Балтийское море. Английская компания получила также право торговать с восточными народами — с Персией.

Грозного прозвали «английским царем». Англичане сравнивали открытие северного пути с открытием португальцами морского пути в Индию. Агент компании М. Локк подчеркивал, что «торговля с Персией, проходя через Россию в Англию, имела бы чрезвычайное значение для Англии», ибо товары России и Персии шли бы через английские руки в другие европейские страны «вне угроз со стороны турок, без ведома Италии и Испании и без каких-либо разрешений от короля Португалии».

Монопольная компания не замедлила использовать свои преимущества. В 1557 г. капитан Антоний Дженкинсон был направлен в Московию для дальнейших изысканий. В 1558 г. он спустился по Волге до Казани и, намереваясь отыскать Китай сухим путем, доехал до Бухары.

В своем отчете капитан Дженкинсон довольно сдержанно отозвался о выгодах восточной торговли. Если Стрейс отмечает здесь всюду большие торговые возможности, то иначе отзывается об этом его английский предшественник. Дженкинсон сообщал, что «ежегодно в этот город Бухару бывает большой приток торговцев, которые путешествуют большими караванами из окрестных соседних стран, Индии, Персии, Балха, России и разных других… но и эти торговцы так нищи и бедны и привозят товары в столь малых количествах для продажи, что там нет никакой надежды на какую-либо хорошую торговлю. Я предложил товарообмен торговцам этих стран… но они не захотели менять на такой товар как сукно… Русские привозят в Бухару юфть, овчины, различные шерстяные ткани, деревянную посуду, уздечки, седла и т. п., а увозят оттуда разного рода хлопчатобумажные изделия, различные шелка, краски и другие предметы, но эти обороты лишь незначительных размеров». И дальше Дженкинсон говорит о «незначительности оборотов и малой прибыли» и называет «ничтожной» торговлю с Персией через Шемаху и Астрахань.

Впрочем предприимчивый Дженкинсон был настойчив; совсем в духе той беседы, которую, как увидим ниже, сто слишком лет спустя Стрейс вел с армянскими купцами, предложил персидскому шаху забрать весь шелк-сырец, доставлять взамен сукна и другие товары.

Англичане только начали осваиваться с восточным рынком, который, обещая многое в будущем, был незначителен в настоящем. Здесь следует попутно отметить, что российские купцы уже проникли в Персию и в Среднюю Азию, хотя их обороты были тоже незначительны.

В 1561 г. Дженкинсон повторил свой маршрут по Волге до Астрахани и через Каспийское море в Персию. Компания добивалась свободы торговли в странах Востока и свободы проезда в Индию. В течение второй половины XVI в. английские мореплаватели неоднократно следовали через Россию на Восток.

Вслед за капитаном Дженкинсоном между 1568 и 1573 гг. следуют путешествия англичан Томаса Алькока, Артура Эдвардса, Томаса, Бэнистера и Джефри Докета. Все они стремились на Восток. Эдвардс вел переговоры с персидским шахом и обещал доставлять ему ежегодно 200 тыс. штук каразеи и сукон, в то время как шах просил всего 100 тыс. штук. В письме компания Эдварде указывал на возможность получения в обмен на каразею, шелка-сырца, хлопка и пряностей. В 1579 г. компания снова послала Эдвардса. Он умер во время путешествия в Астрахань.

Одновременно английские правительственные агенты направляются в Москву для переговоров о дальнейших льготах и привилегиях. Таковы посольства Томаса Рандольфа в 1567 г. и Джерома Боуса в 1583 г. Рандольф отмечает, что английская компания построила специальную барку для плавания по Волге.

При Иване Грозном англичане достигли максимума того, чего добивались. Иван IV весьма благосклонно относился к Англии, так как рассчитывал на ее политический союз и помощь в ливонской войне за Балтийское побережье.

Дальнейшее развитие представляет любопытную картину медленного, но неуклонного ограничения английских привилегий. Первые ограничения наметились уже при Федоре Ивановиче и Борисе Годунове. За англичанами было по-прежнему сохранено право повсеместной беспошлинной торговли, но компания лишилась своей монополии. Северный путь был открыт и для других иноземных компаний: Грамота 1584 г. лишила компанию права розничной торговли.

Напрасно английский посол Флетчер, ссылаясь на выгоды для Москвы от британской торговли, на жертвы, которые несут англичане, завязывая сношения с Россией, настаивал на сохранении былых привилегий. Московское правительство указывало Флетчеру, что англичане на Руси не «великие убытки терпели», а наоборот, «торгуючи беспошлинно много лет, многие корысти себе получили». Москва особенно подчеркивала чрезвычайные преимущества, которые дарованы Англии «мимо всех иноземцев» и заключаются в том, что ей дозволено проезжать «в Бухару, в Шемаху, в Казвин, в Кизилбашскую землю… и мимо Казани и Астрахани во все в те государства пропущати торговати государь велит и пошлин с них имати не велит», тогда как «иным иноземцам никому никуды мимо Московское государство ходити не велено ни одное версты за Москву, не токмо в Казань и за Казань, и за Астрахань». Пора безраздельного господства Англии в Московии миновала.

II

Одна из причин неудачи англичан заключалась в успешной конкуренции Нидерландов. Первый нидерландский корабль пристал к Лапландскому берегу невидимому в 1564 г. Приехавший на нем крупный купец Винтеркениг заключил торговый договор с Печенгским монастырем и, вернувшись на родину, основал первую голландскую компанию для торговли с Россией. Через четверть столетия после Ченслера, в 1578 г., к устью Двины впервые прибыл голландский корабль. Постепенно завязываются регулярные сношения между обеими странами.

Какое значение придавали голландцы торговле с Россией, наглядно показывает проект, представленный Нидерландским генеральным штатам в конце XVI в., в котором говорится, что «бог… указывает вам новую дорогу, которая столь же прибыльна, как и плавание в Испанию, а именно — дорогу в Россию». Один испанский автор писал в 1626 г. что «самая большая торговля, которую голландцы ведут теперь и вели долгие годы и которую они считают наиболее обеспеченной… это торговля с севером и главным образом с Москвой».

Голландцев, как и англичан у влекли сюда неисчерпаемые запасы дешевого сельскохозяйственного сырья. Неслучайно много лет спустя Стрейс, как и все иностранцы, путешествовавшие по Московии, неизменно отмечает баснословную дешевизну предметов потребления. Промышленная и торговая Голландия хотела превратить Россию в свою сырьевую базу.

Целью голландцев, как и англичан, было не только установление правильной торговли с Россией, но и поиски северного нуги в Индию и Китай: голландцы рассчитывали пробиться через север к сказочным богатствам Востока.

На этом пути надо было освободиться от англичан. В ход пускаются все средства. Голландский купец де-Валле подкупил ценными подарками и крупнейшими денежными взятками виднейших приближенных царя: Никиту Романовича Юрьева, Андрея Щелкалова и Богдана Бельского. Англичане жаловались, что голландцы развратили русских чиновников, что они нарочно ставили на самых плохих своих сукнах фальшивое английское клеймо, чтобы дискредитировать английские товары, распространяли об Англии небылицы, рисуя ее во образе бесхвостого льва с тремя опрокинутыми коронами или в. виде дворняжки с обрезанным хвостом и ушами.

Голландия обнаружила большую гибкость. Английская торговля была сосредоточена в основном в руках одной компании. Уже в начале XVII в. компания вызвала против себя нападки английского парламента именно потому, что выродилась в монополию нескольких лиц. Не имея достаточных капиталов, ее «директора» не могли насытить не очень, вообще говоря, значительный спрос русского рынка.

Голландская торговля не была столь узко монопольной. Сами англичане признавали голландский ввоз более разнообразным. Ассортимент нидерландского импорта был весьма разнообразен, хотя и предназначался на удовлетворение нужд верхов русского общества в предметах роскоши.

Размеры голландской торговли в Московии показывают следующие цифры: в начале XVII в. в Гвинею приходило 10 нидерландских кораблей, в Китай — 3, в Ост-Индию — 7, в Россию — 20. В 1572 г. в Архангельск приходило 3 голландских судна, в 1600 г. — 9, в 1618 г. — 30, в 1658 г. — более 50 голландских и всего 4 английских корабля.

Голландский купец и дипломатический агент Исаак Масса злорадно констатировал в 1618 г.: «Сколько здесь (в Москве. — А. Г. ) прежде англичан уважали, столько их ныне презирают сколько они прежде здесь гордились, столько они теперь повесили нос… С нашими купцами в нынешний год поступлено чрезвычайно милостиво».

50 лет спустя англичанин Коллинс со злобой и завистью писал: «Голландцы, как саранча, напали на Москву и отбивают у англичан хлеб. Они гораздо многочисленнее и богаче англичан… В России их принимают лучше, чем англичан».

А Стрейс всюду на Востоке отмечает наличие купцов-соотечественников. Он с удовлетворением отмечает, что в Гомбруне «наши соотечественники-нидерландцы самые крупные и приятные из всех купцов» (гл. XXXVI), и персидский шах рассматривает голландцев как союзников и друзей, с которыми он ведет крупную торговлю. В этом смысле симптоматичен разговор Стрейса с армянскими купцами. «Только из Голландии, — сказали они, — можно будет ввозить через Каспийское море олово, цинк, ртуть, сукно, атлас и другие нидерландские материи и товары, которые можно хорошо и с большой выгодой продать в Дербенте, Шемахе и Ардебиле. Поэтому следовало бы всю торговлю шелком направить в Голландию; и гораздо лучше и удобнее отправлять товары в Голландию Каспийским морем, Волгой, через Архангельск, чем предпринимать далекий путь с большим и дорого стоящим конвоем или стражей, со многими опасностями, сначала сухим путем в Смирну, а оттуда с большими потерями от берберских разбойников через Гиспанское море, не говоря уже о невероятной пошлине, взимаемой турками, причем они (купцы. — А. Г. ) полагают, что московский царь будет брать меньшую пошлину, чтобы развить и направить ту выгодную торговлю в свою страну» (стр. 232).

Здесь целая экономическая программа, очень хорошо объясняющая место Московии в системе международных связей той эпохи и обостренную борьбу за использование московского транзитного пути, которая издавна велась между Англией и Голландией и вылилась в прямую войну, описанную в отдельных эпизодах Стрейсом (гл. XXXVII). Война эта имела свои глубокие и старые корни. Московия занимала несомненно значительное место в борьбе двух могущественнейших держав Европы XVII в.

III

Мы сказали, что Голландия вытесняла Англию c московского рынка, но было бы глубоко ошибочным видеть в России XVI, XVII вв. колонию Европы, страну, попеременно меняющую хозяев. Европа, правда, стремилась превратить Московию в свою колонию. Стрейс разговаривал с персидским купцом о богатых возможностях торговли с Голландией через Россию, не принимая совершенно в расчет того, как будет реагировать на это Москва. В этом случае он следовал примеру других иностранцев, склонных рассматривать Россию как страну неограниченных, ничем не стесняемых возможностей.

Однако хотя иностранцы сулили Москве пошлину от транзитной торговли, но для самодержавного крепостнического московского государства интересы торгового капитала были далеко не безразличны, оно хотело само, через своих торговых «агентов» — купцов держать в своих руках торговые нити между Востоком и Западом.

Еще в середине XV в. Москва завязала сношения со Средней Азией через Каспийское море и Закавказье.

В конце XV в. тверской купец Афанасий Никитин добрался Волгой до Астрахани, оттуда через персидские владения в Индию. Он особенно интересовался торговлей, описал торговые порты и города. Но татарские ханства на Волге мешали налаживанию правильных связей. Завоевания Казани и Астрахани (завоевание Казани довольно подробно описано Стрейсом) в середине XVI в. открыли московским купцам старый среднеазиатский торговый путь и сделали их здесь едва ли не главными хозяевами.

Со второй половины XVI в. складываются более или менее правильные и регулярные сношения Московии со Средней Азией. В отдалении маячила сказочно богатая Индия. В 1529 г. приезжал в Москву для отыскания сухопутного пути в Индию генуэзец Павел Центурнон, а в 1537 г. — венецианец Марко Фоскарини. Живо интересовался этой проблемой Иван Грозный.

В стремлении Москвы к Индии было больше туманных мечтаний, чем реальных возможностей, но это желание проникнуть в сказочный край все же симптоматично для московских аппетитов.

Гораздо более реальную основу имели связи с низовьями Волги и со странами, расположенными у Каспийского моря. В 1557 г., т. е. на другой же год после завоевания Астрахани, там появляются «гости из Юргенча (Хивы. — А. Г. ) со всякими товарами». Сношения среднеазиатских ханств е Москвой крепли и учащались. Особенное внимание на азиатскую торговлю было обращено при царе Алексее Михайловиче. Стрейс отмечает, что на рынке в Шемахе «большей частью останавливаются русские и обменивают олово, медь, юфть, соболей и другие товары» (стр. 245). В той же Шемахе, согласно Стрейсу, русские фигурируют то как рабы, то как работорговцы (стр. 245).

Однако русское купечество было еще слабо в восточной торговле, а более активная роль принадлежала азиатским купцам. Число посольств из Азии в Московию всегда превышало число посольств из Московии в Азию. Инициатива трех посольств, отправленных в 1646 г. в Персию, Бухару, Индию для урегулирования торговых и дипломатических вопросов, принадлежала среднеазиатским государствам.

Торговля последних была поставлена в Московии в стеснительные условия. Монополия наиболее выгодных статей торгового оборота в руках царя и «гостей», большие пошлины, которыми облагались предметы оборота частных купцов, не могли содействовать свободному развитию экономических связей.

Частная торговля восточных купцов допускалась, как правило, не далее Астрахани. В «памяти» из Посольского приказа от 18 ноября 1585 г. прямо сказано: «А тезикам бы есте, которые приедут с бухарскими послы и со юргенчьскими, отпустили их вместе с ними, а которые у них торговые люди пришли в Казань, а вы б о том к нам отписали и вы б их из Казани не пропущали по прежнему нашему указу».

Все ввезенные товары таких частных купцов подлежали прежде всего оплате в Астрахани различными пошлинами. Требовалось особое разрешение, чтобы купцы могли ехать торговать дальше Казани, при отъезде из которой нужно было уплатить пошлины в двойном размере по сравнению с русскими купцами.

В 1627 г. торговые люди Москвы, и других городов жаловались в челобитной, что «кизылбашские и бухарские земли тезики из Астрахани и из Казани ездят по всей вашей государевой вотчине… и у нас, холопей ваших, оне и последние промыслы отняли». Челобитчики просили, чтобы «кизылбашские и бухарские тезики дале Астрахани и Казани вверх вашу государеву вотчину тож б не ездили».

Новоторговый устав 1667 г., чрезвычайно ограничивший иностранную торговлю вообще, содержал специальные статьи о восточной торговле. Статья 77-я устанавливает весьма высокую пошлину с купцов, которые едут «из-за моря Кизылбаши, индейцы, бухаряне, армяне, кумыки, черкасы». А статья 79-я гласите «А золотых и ефимков не покупать и русским людям под заповедью кизылбашам не продавать».

Москва мало знала Среднюю Азию. Из Бухары ждали золота, в Индию отправляли плохие меха и слюдяные зеркала в то время, когда там уже получались европейские товары.

Восточные ханства платили Московии той же монетой. В 1651 г. шведский торговый представитель доносил, что в этом году в Астрахань не приехал ни один русский купец, так как шах захватил в Персии всех московских торговцев. В 1652 г. он доносил, что персы презирают русских и, наоборот, охотно торгуют с иностранцами. Стрейс также отмечает, что шах освободил англичан и голландцев от пошлин.

Несмотря на большие льготы на торговлю шелком, какие получила армянская торговая компания в конце 60-х и в начале 70-х годов XVII в., дела этой компании шли плохо. Московские гости указали на то, что армяне привозят «малое число» и то плохого шелку, «да и тем малого числа шелкам с русскими торговыми людьми по другому договору не торгуют, а желают торг иметь с иноземцы, по совету галанцов торговых людей».

Азиатский Восток и европейский Запад были заинтересованы в максимальной свободе сношений через Россию. Но поперек пути стояло московское купечество с его притязаниями; а за купечеством стоял фактический хозяин Московии — крепостническое дворянство во главе с московским царем.

Ограничения и стеснения западной торговли нарастали постепенно. Они шли по линии запрещения торговли иностранцев внутри страны, за пределами портов, шли по линии запрещения вступать в связь с непосредственным производителем, минуя русского торгового посредника и т. д. и т. п.

В 1627 г. наказан пенею англичанин, торговавший с персами. «Как были на Москве кизылбашские купчины, пришед в нему на гостин двор, купили у него в палате, где он с товаром своим сидит, олова прутового тридцать пуд». Между тем «по государеву указу англичанам и иным иноземцам торговым немцам с кизылбашскими купчины заморскими никакими товарами и оловом торговать не велено».

Сокрушительный удар постиг англичан в 1649 г., когда они были высланы из Московского государства за то, что «короля своего Карлуса до смерти убили». Изгнание англичан облегчало отмеченную выше временную победу голландцев. Но при всех их успехах и им не удалось превратить Россию в свою колонию.

В 1630 г. в Москву прибыло нидерландское посольство. Оно добивалось разрешения на монопольную покупку зерна. В монополии было отказано. Первые Романовы предоставили право транзитной торговли с Востоком только экономически маломощной гольштинской компании и не соглашались на транзит экономически сильных, а потому опасных Франции, Англии и Голландии.

Новоторговый устав 1667 г. завершил запретительные и ограничительные мероприятия Москвы в отношении иностранцев и свел ограничения предшествующих лет в единую систему.

Но нидерландцы, сильно укрепившие свои позиции в Москве, где они заняли первое место, не оставили своих колониальных поползновений. В 1675 г. в Москву был прислан голландский посол Кунраад фан-Кленк. В свите посла состоял и Стрейс. Кленк хотел втянуть Россию в войну, которую в то время вела Голландия с Францией. Не получив согласия Москвы, занятой войной с Турцией за Приднепровье, Кленк перешел к торговым предложениям: допустить голландцев к транзитной торговле с Персией, отменить новоторговый устав 1667 г. и разрешить свободную покупку хлеба. Предложения Кленка встретили отказ. Было созвано совещание гостей. Гости категорически указали, что об отмене новоторгового устава не может быть и речи: в результате устава разбогатела казна, «также и они, гости и всего Московского государства торговые люди, учали промыслы иметь и в торговых промыслах заводиться и час от часу полниться». Отмена же устава приведет к вытеснению русских купцов иностранцами. То же самое произойдет, по мнению гостей, если голландцам разрешить свободный транзит в Персию: они захватят восточную торговлю, «а русских людей до покупки и до промыслов к персидским товарам не допустят, и принуждены они будут персидские товары купить у них, иноземцев, с прибавочной ценою».

Неслучайно во всех мероприятиях против иностранной торговли основной нитью проходит запрещение розничной торговли: феодал, базирующий свое хозяйство на непосредственной эксплуатации мелкого крестьянского хозяйства, боялся, что иностранец, не стесненный в розничной торговле, свободно курсирующий по всей Московии, ее торгаш и торжкам, захватит эти торжки в свои руки, в ущерб помещику-крепостнику. С другой стороны, дворянское государство было непосредственно заинтересовано в торговых операциях, сосредоточенных в руках московских гостей. Нельзя забывать, что сам царь был первым купцом государства, что он стремился к монополизации в руках своих и гостей торговли наиболее доходными статьями, в том числе и шелком, шедшим как раз с Востока.

Записки Стрейса интересны прежде всего отражением борьбы европейского торгового капитала за Московию и Восток. Проблема московской и восточной торговли является ведущей темой третьего «путешествия». Правда, эту проблему ставили и другие иностранцы; правда. Стрейс очень много позаимствовал у своего предшественника, секретаря гольштинского посольства Олеария, оставившего замечательные записки. Но это не лишает ценности записки Стрейса. Это показывает лишь, что вопросы, занимавшие обоих путешественников, были животрепещущими для своего времени, играли роль важных мотивов европейской политики, интересовали столь широкие круги, что нуждались в повторении.

Но независимо от содержания (а оно, как мы увидим ниже, дает немало нового по сравнению с Олеарием и другими иностранцами) Стрейс своей манерой изложения вводит новую струю. У Олеария медлительное изложение, холодное описание чопорных приемов и торжественных речей. Он много говорит об официальной стороне дела, он обретается на верхних этажах общественного здания, он — ученый чиновник. Стрейс избегает сухого изложения фактов и «академических» описаний, он дает нечто вроде авантюрной повести, яркой и увлекательной, с той же, что и у Олеария, идеей пути через Московию на Восток; Стрейс обращается к более широкой аудитории, к средним и низшим слоям буржуазии своей родины.

IV

Записки Стрейса интересны еще в том отношении, что содержат некоторые сведения для понимания кризиса середины XVII в. Здесь Стрейс дает кое-какой новый и оригинальный материал, тем более важный, что кризис этот изучен явно недостаточно. Недостаточно выяснены не только его причины, но и конкретные показатели.

Страна не успела еще выйти из потрясений крестьянской революции начала XVII в., как в ней начала намечаться передвижка хозяйственных центров, передвижка населения, вызвавшая упадок старых районов при слабом на первых порах подъеме новых. В основе кризиса лежала хищническая политика помещиков-крепостников, истощавших силы крестьянской массы, обрекавших колонии на поток и разграбление и тем подрывавших базу, на которой покоилась экономика ряда областей.

Начиная со второй четверти XVII в. все явственнее становились признаки разорения Поморья, отлива отсюда жителей. Пустели деревни, безлюдели крестьянские дворы, население «брело розно». «Пить и есть нечего и кормятся христовым именем». Ряд неурожайных лет в начале 40-х годов довершил упадок. Царские чиновники сообщали из северных городов, что «многие оскуделые крестьяне от правежу бегают с женами и детьми по лесам, и пашня у них яровая не пахана», что крестьяне «хотят бежать в сибирские города и по иным городам».

Падают и крупнейшие торговые центры, пункты связи с Европой. Число дворов двинской группы — Холмогор и Архангельска — с 744 в 40-х годах дошло до 645 дворов в 70-х годах. Единственное в XVII в. «окно в Европу», Архангельск, продолжало все же сохранять свое положение крупнейшего центра связи с Западом. Несмотря на отдаленность и неудобства географического расположения на далеком Севере, у скованного большую часть года льдами выхода к морю, Архангельск привлекал к себе иностранцев тем, что сообщение через него было связано с уплатой незначительных пошлин по сравнению с путем в Россию через Балтийское море.

Однако Москва, прогнанная с Балтийского моря в результате Ливонской войны, не порывала связей с Балтикой, да стороне которой были географические преимущества.

Во второй половине XVII в. население возвращалось обратно к Балтийскому морю.

Резко определившееся истощение пушных богатств Сибири ослабило экономические позиции Архангельска, в оборотах которого пушной торг занимал существенное место. Зато растут тяготеющие к Балтике посады северо-западной цепи: Углич, Тверь, Торжок, Старая Русса, Новгород и наконец Псков — важнейший город этой окраины, головной пункт всей цепи.

Путевые впечатления Стрейса отлично иллюстрируют указанные сдвиги. «Октября 20-го мы пересекли границу Московии в деревне Печоры, там хорошее пастбище, и держат много коров… Эта деревня богаче многих городов этого края». «Псков — большой город, добрых два часа в окружности». А вот как Стрейс описывает дорогу из Пскова в Новгород: «Это путешествие было веселее и приятнее, чем через Лифляндию, потому что тогда мы должны были ехать дремучими лесами и болотами, а теперь проезжали хорошими пастбищами, нивами, конопляными и льняными полями».

Отмечая, что в результате московского завоевания новгородская торговля упала, Стрейс тут же прибавляет: «но не заглохла, ибо в настоящее время в нем собираются купцы, преимущественно из Гамбурга, Любека, Швеции и Дании, которые прибывают из реки Невы до самого Новгорода. Торговля идет зерном, ячменем, льняным и свекловичным семенем, мехами, коноплей, льном, в особенности юфтью». Торжок «весьма населен и красив». Чрезвычайно интересны наблюдения Стрейса и во время путешествия по Волге. Перед читателем проходит вся панорама этой важнейшей водной артерии. Тут и Нижний-Новгород с канатными дворами, и красивые села и пажити, а кое-где и города между Нижним и Казанью.

Дальше — Козьмодемьянск, где население промышляет изготовлением и продажей саней, корзин, кошелей, ведер, ковшей, кувшинов и бочек. Этот промысел, говорит Стрейс, весьма доходен, что не мешает Козьмодемьянским жителям жить бедно и плохо.

Вот две недавно отстроенные деревни у Соляной горы. Здесь много соляных котлов и сковородок для выварки соли, тут же добываемой. Соль отправляется «большими грузами вверх по Волге, по направлению к Москве. Добыча соли дает работу многим людям и способствует развитию большой торговли».

В то время эти места еще не были окончательно усмирены. Колониальные завоевания включили всю Волгу в состав Московского государства. Но волнения националов еще продолжались, беглые крестьяне собирались в казацкие отряды и тревожили своими нападениями купеческие караваны, войсковые отряды. Стрейс подчеркивает, что плавание по Волге не безопасно из-за нападений донских казаков. Стрейс обратил внимание, что Чебоксары сильно укреплены, в них увеличенный «по случаю бунта казаков» (т. е. разинцев) гарнизон. У впадения реки Усы в Волгу тоже неспокойно: «Здесь весьма опасно проезжать из-за разбойников, которые скрываются в кустарниках и, завидя кого в горах, быстро нападают на него». В Саратове также военная обстановка: «В нем живут только московский воевода, стрельцы, назначенные для защиты от казаков и калмыцких татар». Приехав в Астрахань, Стрейс вводит нас в обстановку большого города на стыке с азиатским Востоком — города, где кипит торговая жизнь, куда приезжают представители различных национальностей Азии и Европы.

И хотя в описании путешествия по Волге Стрейс во многом следует за Олеарием, раньше проезжавшим здесь, но целый ряд деталей говорит за то, что, используя готовую канву, Стрейс вносит здесь значительный материал непосредственных, личных впечатлений и наблюдений.

V

Особый, самостоятельный интерес представляют страницы путешествия Стрейса, посвященные движению Разина. Мимо них не пройдет ни один исследователь этого движения. Хотя Стрейс ненавидит Разина и возглавленное им движение, но классовая ненависть не помешала ему сделать ряд ценных и правильных наблюдений. Значение этих наблюдений тем более велико, что они принадлежат человеку, попавшему в самый водоворот событий и передавшему свои непосредственные впечатления от виденного и слышанного. Страницы, посвященные разинскому движению, наиболее ценны. Мы располагаем довольно скудным запасом источников о разинщине. Тем большее внимание должны привлечь к себе данные записки.

Рассказ Стрейса о разинщине выигрывает по сравнению с записками других иностранцев, пользовавшихся для описания разинщины либо официальными правительственными сообщениями (Томас Ньюкомб), либо изложением событий у Стрейса (Койэт, автор «Посольства Кунраада фан-Кленка к царям Алексею Михайловичу и Федору Алексеевичу»), либо дающих мало конкретного материала и много рассуждений (Шурцфлейш), либо передающих только отдельные разрозненные моменты из истории движения (Рейтенфельс).

Поэтому неправильным представляется мнение т. Б. Тихомирова о незначительной ценности записок Стрейса в части, касающейся «разинщины» (Б. Тихомиров, Источники по истории разинщины, «Проблемы источниковедения», сб. 1, 1933, стр. 64.), и уж совершенно неосновательно уверяет т. Тихомиров, будто «Стрейс выдвинул и развил легенду о том, что Разин мстил царскому правительству за своего брата, якобы повешенного за нарушение дисциплины во время похода 1665 г. в Малороссии» (Там же, стр. 65.).

Как раз наоборот. Излагая эту легенду, Стрейс прибавляет: «Это принято считать причиной его недовольства или, вернее, поводом к его варварским жестокостям. По это неверно, что следует из того, что он выступает с оружием не только против царя, но и против шаха персидского, который не причинил ему ни вреда, ни несправедливости».

Движимый классовой ненавистью Стрейс изображает Разина как грабителя. Однако и враг не мог не заметить в «разинщине» ее истинных классовых целей. Характерна в этом смысле речь Разина к перешедшим на его сторону: «За дело, братцы! Ныне отомстите тиранам, которые до сих пор держали вас в неволе хуже, чем турки или язычники. Я пришел дать всем вам свободу и избавление, вы будете моими братьями и детьми».

Недаром «после этих слов каждый готов был идти за него на смерть и все крикнули в один голос: «Пусть он победит всех бояр, князей и все подневольные страны». Такова истинная антидворянская, антифеодальная программа движения.

Именно в этом отмечаемые Стрейсом корни огромной популярности движения в крепостном крестьянстве и в других слоях эксплуатируемой массы. «Глупый народ, — пишет Стрейс, — начал роптать и высказывать похвалы разбойнику, и во всех городах этой местности начались такие волнения, и каждый миг приходилось со страхом ждать ужасного кровопролития. «Восстань, восстань, народ!» — кричали даже стрельцы. — «К чему нам служить без жалования и идти на смерть? Деньги и припасы истрачены. Мы не получили платы за годы, мы проданы и преданы».

Вот почему войска контрреволюции массами переходили в революционный стан, а «весь простой народ склонился к нему (Разину. — А. Г. ), стрельцы нападали на офицеров, рубили им головы или передавали их совсем флотом Разину». Недаром воевода Прозоровский «весьма дивился, не ведая, где он (Разин. — А. Г. ) в столь короткое время собрал такую большую силу, ибо у него оказался флот из 80 новых судов, на каждом две пушки и множество войска». «Сила его (Разина. — А. Г.) росла день ото дня, и за пять дней его войско увеличилось от 16 тыс. до 27 тыс. чел. подошедшими крестьянами и крепостными, а также татарами и казаками, которые стекались со всех сторон к этому милостивому и щедрому полководцу».

Солдаты флота князя Львова восстали, убили офицеров, «объявили, что они за казаков и передали суда в руки Стеньки Разина не иначе, как заранее в том столковавшись». По образному, абсолютно справедливому замечанию Стрейса, «пламя восстания разбросало во многих местах свои искры». Даже там, где пока господствовала контрреволюция, она чувствовала себя весьма неуверенно. Еще Разина нет в Астрахани, а феодалы уже не знают, на кого можно положиться, уже «слышно было здесь и там о разных мятежных сговорах, большей частью тайных», уже наместник потерял всякую власть и, скрепя сердце, молча выслушивает всякие оскорблениям, а дворяне заняли места «простых солдат», будучи не уверены в рядовых стрельцах.

Трудно переоценить значение этих наблюдений, правдивость которых нельзя заподозрить тем более, что они записаны человеком, ненавидевшим крестьянскую войну. Приведенные места рисуют огромную силу восставших, их пестрый национальный состав, колоссальный размах движения, поднявшего всех, кого угнетал и эксплуатировал феодально-крепостной строй.

Дошло до того, что «господа, надев дешевое, плохое платье, покидали жилища и бежали в Астрахань». С дворянами расправа была беспощадной: их убивали, топили в Волге, головы убитых помещиков крестьяне в мешках приносили к Разину в знак своей верности.

Изображая Разина кровожадным зверем, Стрейс принужден отметить в нем ряд положительных черт. Разин «держался скромно», его «нельзя было бы отличить от остальных» его соратников. Зато по отношению к представителям господствующих классов он вел себя совсем иначе. «Держал он себя по отношению к персидскому королю с таким высокомерием, как будто сам был царем», он придерживался порядка и сурово преследовал проявления недисциплинированности. Разин возмутился, когда Прозоровский предложил ему выдать перешедших на сторону революционной армии «слуг его величества», и с негодованием отверг это предложение, сказав: «Должен я предать своих друзей и тех, кто последовал за мной из любви и преданности». Чувство большого внутреннего достоинства сквозит в его ответе Прозоровскому, посмевшему делать Разину «предписания, как своему крепостному, когда я рожден свободным».

«Кровожадность» Разина имела определенную классовую направленность и касалась «по большей части начальников», а не «простого народа».

Любопытно, что в отличие от других крестьянских войн феодально-крепостной эпохи разинщина не была облечена в оболочку монархической идеологии. По свидетельству Стрейса, Разин «не хотел носить титула, сказывая, что он не пришел властвовать, но со всеми вместе жить, как брат».

Койэт, автор описания посольства Кунраада фан-Кленка, рассказывает, будто Разин снарядил две лодки, посадил в одну из них юношу, которого выдавал за покойного царского наследника Алексея Алексеевича, бежавшего от бояр, а в другой лодке, утверждал Разин, находится патриарх Никон. Таким агитационным приемом Разин привлек якобы на свою сторону массу («Посольство Кунраада фан-Кленка»). Если и верно это утверждение Койэта, то оно все же не нарушает основного вывода: «монархизм» у Разина не играл значительной роли.

Если к восстанию примкнули все низы феодального общества — крепостные крестьяне, казаки, националы, эксплуатируемый люд приволжских городов, — то против крестьянской войны ополчились общественные верхи, без различия национальности, сословий. Не только аппарат крепостнического государства, но персидский шах, польские и немецкие офицеры, шотландские дворяне, английские и голландские капиталисты, немецкие лейтенанты и прапорщики — все поднялись на подавление восстания, добровольно предложили услуги феодальной контрреволюции, (Стрейс, см. также письмо капитана Бутлера). Не даром ненависть разинцев была обращена и против иностранных гостей.

Стоит прочитать письмо капитана Бутлера, чтобы почувствовать всю силу его диктуемой классовыми интересами ненависти к движению, страх перед размахом борьбы угнетенной массы, неуверенность в представителях этой массы, находившихся на царской военной службе, их готовность восстать при малейшей возможности.

Достаточно было одному полковнику попробовать убеждать солдат «отступиться от казаков как мятежников и верно защищать город», чтобы получить ответ, «чтобы он заткнул свою глотку». Другие офицеры были убиты восставшими. Исключение делалось, по свидетельству Бутлера, только для персов, о которыми обращались более милостиво. Бутлер не может объяснить этого явления, но, невидимому, оно мотивируется указываемым Стрейсом желанием Разина заключить союз с восточными ханствами, чтобы объединенными силами выступить против Москвы.

Как видим, записки Стрейса, при всей необходимости строго критического подхода к ним, заслуживают нашего внимания. В живой и легкой форме они дают дополнительный материал для понимания ряда существенных исторических вопросов.

Не случайно буржуазно-дворянская историография мало занималась и мало использовала «путешествия» Стрейса. Дело тут не только в том, что он не всегда оригинален и прибегал к заимствованиям. Буржуазная историография сознательно игнорировала изучение крестьянских войн. Поэтому буржуазные историки, широко используя «сказания иностранцев о Московском государстве», оставляли Стрейса в тени. Тем важнее сейчас сделать рассказ Стрейса о разинщине достоянием широкого круга читателей.

То же можно сказать и об истории угнетенных народностей.

Историю народов СССР начали писать только после Октября. Буржуазно-дворянская историография подходила к тем, кого она вслед за колониальными завоевателями называла «инородцами», как к объекту «культурнической миссии великорусского племени», лишала их права на самостоятельное существование, игнорировала их в своей великодержавной шовинистической науке. И тут записки Стрейса вносят нечто свое, свежий бытовой материал, живо изложенный наблюдательным путешественником.

Предлагаемая вниманию читателя книга представляет собой не только занимательное чтение, но и значительный интерес как исторический документ.

Парусный мастер Ян Стрейс и его путешествие

Стрейс, Стрюйс, Струс, даже Струф и Страус и, наконец, Штраус — так на все лады называли в русских документах и исторических исследованиях этого человека, который приобрел себе славу неутомимого путешественника (Струф и Ян Струс: «Дополнения к актам историческим», т. V, СПБ. 1853 г. ч. 1, № 47, стр. 268, 270. Стрюйс (франц. Struys): П. Юрченко, Русский архив, 1880 г., кн. 1, «Первое путешествие по России голландца Стрюйса». Страус и Штраус (нем. Strausz): А. Попов, О построении корабля «Орла» в государствование царя Алексея Михайловича, «Русская беседа», 1858, кн. 4, отд. V, стр. 3. Стрейс (голл. Strays): А. Ловягин, Введение к книге «Посольство Кунраада фан-Кленка в царям Алексею Михайловичу и Федору Алексеевичу», СПБ, 1900.).

Уроженец Нидерландов, сбежавший от строгого отца, который все же успел обучить его «хорошему ремеслу, парусному делу», Ян Стрейс в 1647 г. нанялся на корабль «Святой Иоанн Креститель», снаряженный в Амстердаме генуэзцами вместе с другим кораблем «Святой Бернард» для большого торгового плавания. Эти корабли, торговые, военные и разбойничьи в одно и то же время, на пути из Генуи в Суматру захватывали мелкие суденышки, грабили побережья, расправлялись с туземцами и наконец сами попали в плен к голландцам. Стрейс перешел на службу к Ост-Индской компании, побывал в Сиаме, на Формозе, в Японии. Вернувшись в 1651 г. в Голландию, он через четыре года снова ушел в плавание, попал в Ливорно, нанялся в Венеции в морскую армию, воевал с турками, попал в плен, бежал, побывал на островах Архипелага. В 1657 г, он снова в Амстердаме, женится, обзаводится семьей, но не оставляет помыслов о дальнейших путешествиях. В 1668 г., узнав, что уполномоченный московского царя набирает людей для плавания по Каспийскому морю, он нанялся парусным мастером и отправился со шкипером Давидом Бутлером, назвавшим себя капитаном, в неизвестную ему Московию.

Прорезав все Московское государство от Новгорода до Астрахани, Стрейс был свидетелем движения Степана Разина, подвергался опасности быть убитым казаками, бежал вместе с другими матросами на шлюпке по Каспийскому морю. В Дагестане их всех обратили в рабство. Стрейса выкупил польский посланник в Шемахе, а в 1671 г., заплатив выкуп своему хозяину, он выбрался из Персии, прошел с караваном из Исфагана в Гомбрун, откуда морем отправился в Батавию, где снова поступил на службу к Ост-Индской компании. Наконец, на обратном пути в Голландию он попал еще в плен к англичанам и вернулся домой 7 октября 1673 г. Такова история Стрейса по его книге. Кроме того мы знаем, что в июле 1675 г. он снова поехал в Московию простым конюхом и пушкарем в свите Кунраада фан-Кленка, чрезвычайного посла Генеральных штатов Голландии и принца Оранского.

В Москве он предъявлял правительству претензию за прошлую службу. В русской Голландского двора книге № 9, содержащей в себе официальные записи приема, речей, бесед и разговоров с послом, значится:

«Посол говорил: «В прошлых же годах, по указы блаженные памяти великого государя, его царского величества, послан был в Астрахань иноземец корабельщик и в воровство Стеньки Разина ушел за море и через многие земли вышел в Галанскую землю, и из Галанской земли к Москве выехал с ним послом. А великого государя его царского величества жалованьем против своей братии корабельщиков, которые в Астрахани были с ним вместе, не пожалован. И ныне он, посол, великому государю, его царскому величеству, бьет челом и милости просит за того корабельщика, чтоб великий государь, его царское величество, пожаловал его, велел ему, корабельщику, на расплату долгов его и для скудости выдать свое великого государя жалованье против его братии и подал ближним боярам челобитную» («Посольство Кунраада фан-Кленка», Введение, стр. XXVI–XXVII, прим. П.).

Была ли удовлетворена его просьба — неизвестно. В сентябре 1676 г. через Архангельск Стрейс вернулся с посольством в Голландию. В том же году в Амстердаме вышло описание трех его путешествий (1647–1673 гг.) с посвящением бывшему советнику амстердамскому Николаю Витсену и Кунрааду фан-Кленку, владетелю Лоргейма и Орсена, советнику и судье в Амстердаме. «Привилегия», выданная правительством книгопродавцам Якобу Мерсу и Иоганну Зоммерену на право издания книги Стрейса, датирована 23 сентября 1675 г. Это говорит о том, что книга была написана до путешествия посольства фан-Кленка. Сведения о дальнейшей жизни Стрейса крайне скудны. Известно лишь, что он жил в Дитмарше, где и умер в 1694 г. (A. I. van der Аа Biographisch Woordenboek der Nederlanden. Tiende Deel Haarlem. J. J. van Brederode.1874. bl. 329. В. Кордт указывает на работу W. С. Ackerdiick, Оvеr den Nederlandsche reiziger J. J. Struys 1824, которой не оказалось в библиотеках Москвы и Ленинграда (В. Кордт, Чужоземнi подорожi по схiднiй Европi до 1700 р., У Kиiвi, 1926 г., стр. 133)).

Книга Стрейса имела несомненный успех, была переведена на несколько языков и переиздавалась несколько раз вплоть до начала XIX в. Первое, основное голландское издание представляет собой книгу в четвертую часть листа, на плотной бумаге с широкими белыми полями: J. J. Struys. Drie aanmerkellijke en seer rampspoedige REYSEN, door Italien, Griekelandt, Liflandt, Moscowien, Tartarijen, Meden, Persien, Oost-Indien, Japan, en verscheyden andere Gewesten… T'Amsterdam, by Jacob van Meurs, op de Keysers Graft, en Johannes van Someren, in de Kalverstraat, 1676. Met Privilegie. Число страниц: IV+378+34+12 вкладных гравюр, карта Каспийского моря и одна выходная гравюра, причем на последней означено: J. Jan sen Struys Voyagien door Moscovien,Tartaryen, Oost-Indien, en andere deelen der Werelt. Met Privilegien, t'Amsterdam, Anno 1677 (Неточность в ссылках на эту книгу и заставляла предполагать наличие двух различных изданий — 1676 и 1677 гг. См. «Русский архив», 1880 г., кн. I, стр. 5, прим. 1.).

В том же году у тех же издателей вышло другое издание этой книги в 4°, но на более тонкой бумаге, с малыми полями, иной заставкой на титульном листе и добавлением слов: Hier is noch by gevoeght Frans Sansz. Van der Heyden vervaarlijke Schipbreuk van t'Oost-Indisch Jacht ter Schelling, onder het Landt van Bengalen. Это приложение — самостоятельная книжка в 96 страниц с изображениями, особым титульным листом и вступной гравюрой (помечена 1675 г.), просто подверстанная к книжке Стрейса (Возможно, что именно это издание и было первым по времени.).

В остальном названное издание ничем не отличается от предыдущего. Следующее за ним в 4° с тем же заглавием и числом страниц, как в основном издании (но с новой заставкой на титульном листе), вышло в 1686 г. у книгопродавцев «Jan Blom, vooran in de Kalverstraat, en Aart Dirkse. Oossaan, op den Dam», t'Amsterdam; и в 1746 г. by Steeve van Esveldt, t'Amsterdam; с изменением орфографии и числа страниц (IV+382+28+14), с пометкой «Laaste druck», сделанной на титульном листе и с приложением Vervaalyke Schipbreuk vant'Osstindisch Jacht ter Schelling etc. Кроме того в 1705 г. «Путешествие» Стрейса вышло под заглавием: J. J. Struys aanmerkelijkeen seer Rampspoedige Reysen, door Lijfland, Moscovien, Tartarien, Persien, en Oost-Indien. Met een berschryving van de Gelegentheyt, Aart en Gewoonte dier Volkern, en Landen, beneffenz seltsame voorvollen tot sijn te rugkomst alhier, t'Amsterdam. By de Weduwe vanGysbert de Groot, Boekverkoopster op den Nieuwen-Dijk, in de Groote Bybel. 1705, p. 112.

To же там же в 1713 г. Это — значительно сокращенное издание только третьего путешествия, без рисунков и писем с корабля «Орел» и Давида Бутлера (Так, гл. XXII, занимающая в основном издании 8 неполных страниц, здесь уместилась на одной. Всего в этом издании 32главы вместо 37 в третьем путешествии основного издания.). В. Кордт указывает еще на одно голландское издание Стрейса: Гаарлем, 1741 г. (В. Кордт, Чужоземнi подорожнi по схiднiй Европi до 1700 р. У Киiвi, 1926, стр. 133. Все издания и переводы Стрейса кроме указанного имеются в Гос. публ. библ. в Ленинграде.).

Первым переводом книги Стрейса был немецкий: Joh. Jans. Strauszens sehr schwere, wiederwertige und denkwuerdige Reysen durch Italien, Griechenland, Lifland, Moskau, Tartarey, Meden, Persien, Ostindien, Japan und unterschiedliche andere Laender… Aus dem Hollaendischen nebergesetzet von A.M. Amsterdam. Bey Jacob von Meurs and Johannes von Sommern. Buchhaendlern daselbst. Anno 1678. Mit Freiheit. In 4°, в два столбца VI+223+9 стр., карта, 29 изобр., вступ. гравюра и заставки в тексте. Также и в немецком переводе вышло сокращенное издание третьего путешествия: Ungluekliche Schiffsleute oder merkwuerdige Reise zwanzig Hollaendern… Erstlich in Nider-Teutscher Sprache beschrieben von Job. Jansen Strauss und nun in Zuerich zum Druck verfertiget durch Jacob Redinger. Bey Heinrich Mueller im Jahr des Herren 1679. 8°, 213+11 стр. Тридцать семь глав третьего путешествия сведены здесь в шесть частей. В середине книги, в конце четвертой части, после рассказа Стрейса о бегстве голландцев из Астрахани вставлено краткое изложение письма Бутлера. В 1797 г. в переводе с французского появляется в двух томах: Johann Struys, ehemaligen Schiffskapitans in franzoesischen Dinsten — Erzaehlung der Abentheuer und merkwuerdigen Begebenheiten auf seinen Reisen durch Italien, Griechenland, Russland, Persien und Ostindien. Nebst einer genauen Beschreibung der Voelker, Sitten, Gebrauche und Lebensart der von ihm bereis ten Laender. Aus dem franzoesischen, Lpz. 1797. Bd. I, S. 321; Bd. II, S. 328.

И наконец: Johann Jansen Straussens Reise durch Italien, Griechenland, Liefland, Moskau… Aus dem Hollaendischen neber setzt und mit berichtigenden Anmerkungen aus neuern Reisen versehen. Gotha und Erfurt Heuningsche Buchhandlung 1832, in 8°, S. 458 без письма Бутлера с большим числом примечаний (Рецензия на это издание была помещена в «Журнале Министерства народного просвещения», 1834 г., № 6, май, стр. 326–328. Любопытно отметить, в чем в это время видели значение книги Стрейса. Так, о третьем путешествии сказано: «Описание знаменитых развалин Персеполя есть важнейшая часть в сем последнем путешествии, и оно (по словам немецких газет) столь достойно всеобщего внимания, что само по себе, без отношения в прочим частям книги, делает ее весьма занимательной» (стр. 328)).

Французские переводы: Les voyages de Jean Struys en Moscovie, en Tartarie, en Perse, aux Indes et en plusieurs autres pays etrangers.. Par Glanius. A Amsterdam, chez la veuve de Jacob van Meurs. MDCLXXXI. 4°, XII+360+14 p.; с изобр. (также с приложением: Relation du Naufrage d'un Voisseau Hollandais nomme ter Schelling). Последующие издания: Id. Vol. 1–3, Lyon, chez C. Rey et L. Plaignard. 1682, 12° (С него сделан перевод П. Юрченко.); Vol. 1–3, Lyon, 1684, 12°; Vol. 1–3, Amsterdam. 1712, 12°; Vol. 1–3, Amsterdam, 1720, 12°; Vol. 1–3, Amsterdam—1762, 12°; Vol. 1–2. Konen. 1724, 12°; Vol. 1–3, Amsterdam, 1762, 12°; то же в сокращенном издании. Voyages de Jean Struys en Russie, en Perse et aux Indes, mis dans un meilleur ordre, et reduit aux faits les plus interressants. Paris 1627, 12°; Vol. 1–2 (Между прочим это издание было в библиотеке А. С. Пушкина (см. Б. Л. Модзалевский, Библиотека А. С. Пушкина, СПБ 1910, стр. 344). В письме к Норову (ноябрь — декабрь 1833 г.) Пушкин писал: «Отсылаю тебе, любезный Норов, твоего Стеньку; завтра получишь «Struys и одалиску» (Переписка под ред. В. И. Саитова, т. III, СПБ. 1911 стр., 62)); id. ib. 1832, 12° Vol. 1–2.

Известны следующие английские переводы: The Perillous and most Unhappy Voyages of John Struys, through Italy, Grece, Lifeland, Moscovia, Tartary, Media, Persia, East India, Japan and other Places in Europe, Africa and Asia… Rendred out of Net herdutsch by John Morrison. Printed for Samuel Smith. London 1683, 4°. VI+XVI+378+X p. с изобр.; предисловие переводчика к читателю; The voyages and travels of John Struys… Printed for Abel Swalle. Ib. 1684, 4°.

Книга Стрейса рано вызвала к себе интерес в России. Уже во времена Петра I иноземцу Венедикту Шиленгу был заказан «перевод с голландского языка о разорении Астраханском через Стеньку Разина», перевод этот не был закончен (П.Юрченко, О путешествии по России голландца Стрюйса, «Русский архив», 1879 г., № 7, стр. 266–269; см. также: П. П. Пекарский, Наука и литература в России при Петре Великом, т. I, 1862, стр. 224, и А. Соболевский, Из переводной литературы петровской эпохи (библиографические материалы), СПБ 1908, стр. 20.).

Затем в «Древней российской вивлиофике», издаваемой Николаем Новиковым, было помещено «Введение о строении первого в России корабля, именуемого «Орел», каков построен был во дни великого государя царя и великого князя Алексея Михайловича всея России, близ села Дединова. И о плавании того корабля Волгою до Казани, а оттуда в Астрахань, и по всему морю Каспийскому, под Правлением Господина Брукмана. Выписано из книги зомовой: Вояж Иоанна Стрюса в Москву и Персиду и в прочие страны, из первого тома, напечатанного в Лионе 1684 года от Рождества Христова, на французском языке, а по словенску 1719 года» («Древняя российская вивлиофика», изд. 1-е, СПБ 1773, ч. 1, стр. 40–60; то же, изд. 2-е, ч. 3, 1788 г., стр. 463–471. Издание 1719 года нам не известно и ни в одной авторитетной библиографии не отмечено.).

В 1824 г. выдержки из Стрейса были напечатаны А. Корниловичем в «Северном архиве» (Голландец Ян Янсен Стрейс (отрывок из «Опыты истории», «Путешествие по России»), «Северный архив», СПБ 1824 г., ч. 9, стр. 275–290, ч. 10, стр. 26–40.).

В 1880 г. в первой книге «Русского архива» был напечатан перевод П. Юрченко с французского перевода («Путешествие по России голландца Стрейса», «Русский архив», 1880, т. I, стр. 17—128, с предисловием переводчика (стр. 4—16). П. Юрченко перевел только места, относящиеся к России. (Из первого тома: стр. 291–293; 296–298 и 304–455; из второго: стр.1—103 и 107: из третьего: стр. 118–181). Сюда вошли из третьего путешествия гл. I (неполн.), гл. II–XV, гл. XVI (неполн.), копия с письма, писанного на корабле «Орел», и копия с письма Давида Бутлера.). Выбор издания дли перевода был не совсем удачен. Лионское издание 1682 г. значительно отличалось от голландского 1676 г. довольно произвольным обращением с переводимым текстом. Так, в голландском, равно как в немецком переводе 1678 г. и английском 1683 г., Разин, перед тем как бросить княжну в воду, обращается к Волге с такими словами: «Прекрасная река, от тебя получил я так много золота, серебра и драгоценностей, ты отец и мать моей чести и славы, и тьфу! на меня за то, что я до сих пор ничего не принес в жертву тебе. Ну хорошо, я не хочу больше быть неблагодарным». В переводе Юрченко, согласном с лионским изданием, это обращение имеет такой вид: «Нужно признаться, ни одна река не может сравниться с тобой, и нет славнее тебя. Чем только я не обязан тебе за то, что ты доставила мне столько случаев отличиться, и за то, что дала средства скопить столько сокровищ? Я обязан тебе всем, что имею, и даже тем, чем я стал. Но, в то время как ты составляешь мое богатство и осыпаешь меня благодеяниями, я испытываю неприятное чувство неблагодарности. Хотя бы это произошло от бессилия, оно все-таки не оправдывает меня и не лишает тебя права жаловаться на меня. Ты, может быть, поступаешь так даже теперь, когда я говорю, и мне кажется, что я слышу твои жалобы и упреки за то, что я не позаботился предложить тебе что-нибудь. Ах, прости, любезная река! Я признаюсь, что обидел тебя, и если этого признания недостаточно, для того чтобы успокоить твой справедливый гнев, я предлагаю тебе от чистого сердца то, что мне дороже всего на свете. Нет более достойного изъявления моей благодарности, и ничто не может лучше выразить мое почтение за милости, которыми ты осыпала меня» («Русский архив», 1880 г., т. I, стр. 91–92. Здесь Юрченко делает такое примечание: «Эта речь, действительно странная в устах казака вследствие искажения иностранцев, переделана господином Костомаровым (т. П, стр. 273–274), которому следовали Афанасьев и другие».). Приведенный пример дает возможность судить не только о степени расхождения этих изданий, но и о направлении, в каком велась переработка путешествия Стрейса при переводе.

Из «Русского архива» главы «Путешествия», касающиеся города Астрахани, были перепечатаны в «Памятной книжке Астраханской губернии на 1894 год» (Астрахань 1893), стр.103–143, и в «Астраханском сборнике» в 1896 г. («Астраханский сборник», издание Общества исследователей Астраханского края, выпуск I, Астрахань 1896 г., стр. 108–148. Перепечатаны главы IX, XI (не полностью), гл. XII–XVI, копия с письма, писанного на корабле «Орле», и вопия с письма Д. Бутлера.). В последнем помимо того были воспроизведены два рисунка из французского перевода Стрейса: «Вид города Астрахани» и «Взятие города Астрахани Стенькой Разиным». После перевода Юрченко новых переводов книги Стрейса до настоящего издания не появлялось.

Неоднократно высказывались сомнения в достоверности «Путешествия» Стрейса. Репутация этой книги была поколеблена еще при жизни автора. Комментатор и переводчик Эразма Питер Рабус, основавший журнал «Boekzaal van Europe», поместил в нем (1693 г., июль и август) краткое изложение книги иезуита Авриля, появившейся и в голландском переводе ((Avril, P.) Voyage en divers etats d'Europe et d'Asie, entrepris pour decouvrir un nouveau chemin a la Chine… Paris 1691, 4°; ib. 1692, 4°; ib. 1693, 12°; Utrecht 1693, 4°; нем. Curieuse Reise durch unterschiedene Staaten in Europa und Asia… Hamburg, anno 1705; голланд.: Reise door verscheidene Staten von Europa en Asia… uit het Frans overgebragt door H. v. Quellenburg, t'Utrecht by Anthone Schouten. Travels into divers Parts of Europe and Asia… London 1693. Об Авриле см.: П. Пирлинг. «Французский иезуит в Москве в XVII столетии», «Русская старина», 1902, сентябрь, стр. 473–483.).

Авриль писал в своей книге: «По дороге в Эривань с великим удовольствием взирал я на прославленную гору Арарат, о которой думают, что на ней после потопа остановился Ноев ковчег. Я не знаю, наблюдал ли ту гору Ян Стрейс, составивший основательное описание ее в истории своего путешествия, в тщательности которой он хочет нас уверить. Что до меня, так я имел довольно времени, месяц с лишним, проведенный мной в Эривани, чтобы ознакомиться с положением горы и со всеми мельчайшими вещами, имевшими к ней отношение, а посему не мог без гнева прочесть то, что этот охотник до приключений пишет. Сверх очевидной неправды он еще осмелился дать вымышленное описание путешествия, которое он якобы совершил на эту совершенно недоступную гору, и притом поместить ее в пятидесяти милях от Каспийского моря, тогда как она отдалена от него на сто пятьдесят миль» (Phil. Avril, Reize door verscheidene Staaten van Europa en Asia… t'Utrecht 1694, p. 33.). В другом месте Авриль говорит: «Астрахань, согласно точнейшим вычислениям географов, — город, расположенный под 48° северной широты, на острове, образованном Волгой в тринадцати милях от устья реки, чтобы ни говорил Стрейс, который хочет, чтобы он был удален на пятьдесят миль» (Ib. p. 45.).

В 1694 г. в тетради за май — июнь «De Boekzaal van Europe» появился «Berigt wegens Jan Jansz Struys», из которого видно, что пресловутый путешественник (alomberuchten reiziger) 28 мая 1693 г. посетил Рабуса, жалуясь на несправедливое обвинение в «лживых речах». Далее последовал «дружеский разговор» о «странной истории горы Арарат и случившихся там происшествиях», что Рабус «и многие другие» считали басней, также о положении Астрахани у Каспийского моря и различных иных вещах. Рабус приводит слова Авриля и ради беспристрастия добавляет, что у Стрейса Арарат удален от Каспийского моря не на 50 миль…, а еще того меньше. В заключение Рабус выразил свое удовлетворение тем, что ему довелось побеседовать с великим путешественником (De Boekzaal van Europe geschicht door P. Rabus. Mey en Iuny 1694, t'Rotterdam, p. 562–566.). Замечания Авриля послужили исходным пунктом и для позднейших оценок «Путешествия» Стрейса.

В 1763 году Г. Ф. Миллер издал «Описание Каспийского моря» Ф. И. Соймонова с таким примечанием: «К страусенову путиописанию присовокуплены два письма, кои кажется предпочтены быть должны его известиям: чего ради мы о нем и последуем в числении дней. Ибо Страусен полагает отъезд из Дединова 12 мая, а 22 июля прибытие в Астрахань; но о сем мы показываем только для того, чтобы дать опыт неисправности сего путиописателя, который по всему виду сочинил свою книгу из одной памяти и вмещал многие вымышления, между коими не последняя есть и та о горе Арарате, хотя и хотел он то доказать письменным свидетельством. Зри о том П. Авриля — Voyages en divers Etats d'Europe et d'Asie, p. 58» (Ф. И. Соймонов, Описание Каспийского мора и чиненных на оном рассийских завоеваний, яко часть истории Петра Великого… с внесенными где потребно было дополнениями Г. Ф. Миллера, СПБ 1763, стр. 324. Тоже: «Ежемесячные сочинения и известия о ученых делах», 176В, октябрь, стр. 320.).

Это примечание Г. Ф. Миллер включил и в свое издание «Sammlung russischer Geschichte» (Sammhung russischer Geschichte. Des siebenten Bandes fuenftes nnd sechstes Stueck (Herausg. т. G. Fr. Mueller, St. Petersburg 1763, S. 499)).

Аделунг, отчасти опираясь на Миллера, говорит, что путешествие Стрейса «по малой степени образования сочинителя представляет много известий неосновательных и неверных… Многие сомневались даже в том, точно ли Иоанн Стрюйс находился в России. Но эти сомнения должно приписать только неосновательности и неверности его известий» (Ф. Аделунг, Критико-литературное обозрение, Путешественники по России до 1770 г. и их сочинения. Перевод А. Клеванова, ч. 2, Москва, 1864 г., стр. 210–211.).

В XIX в. «Путешествием» Стрейса начинают интересоваться как историческим источником прежде всего при изучении разинского движения. А. Попов одним из первых говорит, что «при изложении истории возмущения Стеньки Разина следует обратить внимание на источники иностранные. Первое между ними место должно принадлежать Страусу» («История возмущения Стеньки Разина», «Русская беседа», М. 1857, т. I, стр. 61.).

На Стрейса ссылаются Н. Костомаров в своем сочинении «Бунт Стеньки Разина» (изд. 2-е, СПБ 1859) и С. Соловьев в «Истории России с древнейших времен» (т. XI, М. 1880). Пользуется известиями Стрейса И В. Ключевский в своей книге «Сказания иностранцев о Московском государстве» (М. 1866). Постепенно книга Стрейса входит в научный и литературный (Пользуясь книгой Костомарова, Н. А. Вронский ввел в свою драматическую хронику «Стенька Разин» рассказанный Стрейсом эпизод о посещении Разина Давидом Бутлером с пятью немцами («Вестник Европы», май 1871 г., стр. 25–42)) обиход, ссылки и указания на нее возрастают в числе, чему немало способствует и появление перевода П. Юрченко. К ней устанавливается известное доверие с некоторыми, пожалуй, общими для всех «сказаний иностранцев» оговорками.

Доказательство справедливости известий Стрейса видели в том, что автор действительно был в России и его имя встречается в русских записях. А. Попов в статье «О построении корабля «Орла» указывает на согласие показаний Страуса с русскими источниками, даже в большей части самых мелких подробностей. Он говорит между прочим, что в Нижнем остались лейтенант Шак и боцман для приема разных корабельных снастей, которые приготовлялись в Нижнем и еще не были готовы. В отписке к царю нижегородский воевода Ордын-Нащокин говорит: «А по росписи, которые корабельные снасти и припасы на корабли же в Нижнем делают и готовят наспех, и те все корабельные снасти и припасы изготовя они пошлют с порутчиком, с Миколаем Шаком с товарищи, которые для того оставлены в Нижнем» (А. Попов, История возмущения Стеньки Разина, М. 1857, стр. 17–19.).

В своей «Истории возмущения Стеньки Разина» Попов отмечает обычное недоверие к Стрейсу: «…между тем как его известия точнее многих других иностранных писателей, пользующихся известностью. Почти все, что ни сообщает он о Стеньке Разине, подтверждается другими источниками и доказывает, что он действительно в это время был в России. Некоторые неточности, свойственные вообще всем иностранным писателям о России, еще не могут служить поводом к недоверию к Страусу». Далее Попов указывает на особую важность «по известиям в отношении к возмущению Разина» приложенных к путешествию писем «с корабля «Орла» и Давида Бутлера. «Все обстоятельства, встречающиеся в рассказе, подтверждаются русскими источниками», — говорит Попов о письме Бутлера и «для образца справедливости» последнего приводит из «Актов исторических» показания стрельцов при следствии, произведенном князем Одоевским, подтверждающие в деталях рассказ Бутлера о встрече его после бегства из захваченной казаками Астрахани с стрелецким головой Лопатиным, ехавшим из Терков с сорока шестью стрельцами, которые взбунтовались, поймали Лопатина и Бутлера и привели в Астрахань (А. Попов, О построении корабля «Орла», «Русская беседа», 1868 г., кн. 4, отд. V, стр. 13–14. Ср. Дополнения к актам историческим, т. V, № 47, стр. 280.).

П. Юрченко пытается обосновать значительность книги Стрейса с другой стороны: «Не боясь упрека в пристрастии предмета своего перевода, мы готовы настаивать на важности известий этого иностранца, знавшего русский язык, прожившего около двух лет в России и не отделенного подобно посланникам, их секретарям и свите от народа, даже во время путешествия» («Русский архив», 1880 г., стр. 3.). Юрченко даже полагает, что «доказывать справедливость известий о России Стрюйса, как поступил А. П. Попов, нет нужды. Если в чем они нуждаются, то разве в сличении их с другими и объяснении». И далее: «Укор Стрюйсу автора статьи Е — S, написанной у Мишо (Biographie Universelle par Michaud, v. 40, p. 343.), в том, что он человек без образования, скорее может быть обращен в похвалу ему как наблюдательному путешественнику: схоластика заразила бы его предрассудками, которые мешали бы его наивному рассказу».

Такое отношение к книге Стрейса мы встретим в дальнейшем у ряда авторов, кончая совсем недавней работой В. Веретенникова. «Старые сомнения в рассматриваемом источнике, — пишет В. Веретенников, — являются совершенно необоснованными и должны быть оставлены; у нас нет никаких оснований заподозревать сообщаемые Стрюйсом данные» (В. И. Веретенников, Об иностранных современных событиях, источниках для истории разинского восстания. Научные записки научно-исследовательской кафедры истории европейской культуры, II, История и литература, Харьков, 1927 г., стр. 171–177.).

Подобное утверждение в такой категорической форме кажется нам поспешным. Оценка книги Стрейса как источника требует разрешения вопроса об источниках самих «Путешествий» Стрейса.

Основном источником «Третьего путешествия» Стрейса послужило описание путешествия голштинского посольства в Московию и Персию в 1633, 1636 и 1639 гг., Адама Олеария (До появления в свет книги Стрейса вышел ряд изданий книги Олеария: Оfft begehrte Beschreibung der Newen Orientalischen Reyse, Schlesswig 1647; Vermehrte Newe Beschreibung der Moskowitischen und Persischen Reyse, ib. 1656; id. Ib. 1661. Ausfuehrliche Beschreibung der kundbaren Reyse nach Moskow und Persien, ib. 1663; id. ib. 1673; голландские переводы: Beshrijving Vande Neuwie Parciaensche Reyse, t'Amsterdam 1651; id. t'Utrecht 1651; Persianische Reyse uyt Holsteyn, door Lijflandt, Moscovien… t'Amsterdam 1651; французские переводы: Relation du Voyage de Moscovie… Trad, par L. R. D. B. Paris 1656, Id., trad. par A. de Wicquefort. Vols 1–2, ib. 1659; Jd., Yol 1–2, ib. 1666; английские: London 1662; ib. 1669.).

Повторив в значительной части своего пути маршрут этого замечательного путешествия, Стрейс в своей книге, глава за главой, следует описанию Олеария: описание жителей Ливонии (в главе I), путь из Новгорода в Москву (II–III), описание Москвы (IV), образ жизни московитов (V–VII), путь по Москва-реке, Оке и Волге и города на них (IX–XI), описание калмыцких татар (XI), Астрахани (XII), ногайских и черкесских татар (XVI), Каспийского моря (XIX), Дербента (XX), Шемахи (XX), пути из Шемахи в Ардебиль (XXVII), описание Ардебиля (XXVII–XXYIII), путь из Ардебиля в Исфаган и города на этом пути (XXIX–XXX).

Близость Стрейса к Олеарию становится особенно наглядной, если сравнить его путешествие с первым изданием Олеария, еще не подвергшимся переработке и расширению. Что Стрейс пользовался этим изданием, доказывает и повторение его неточностей или разночтений по сравнению с позднейшими. В издании 1647 г. легенда о Царевом Кургане передана так: «Man berichtete uns, dass in denselben ein Tartarischer Kayser Namens Mamaon, welcher mit 70 Koenigen aus Tartarien den Wolga-Strom hinauf gehen und ganz Russland ueberziehen wollen, aber allhier gestorben und begraben liege. Und hetten die Soldaten, deren eine unzehliehe Menge gewesen, mit Hueten und Schilden soviel Erde zum Begraebnis getragen, darvon dieser Berg» (Оfft begehrte Beschreibung, S. 225.). Также и в голландском переводе Олеария число татарских царей семьдесят (Beschrijving van der Nieuwe Parsiaensche Reyse, t'Amsterdam 1651, S. 273, и в издании t'Utrecht 1651, S. 368.). А в расширенном и переработанном издании Олеария 1656 г. мы уже читаем: «Ein Tartarischer Fuerst Namens Mamaon, welcher mit 7 Koenigen aus Tartarien» (Vermehrte Newe Beschreibung, Schleswig, MDCLVI, S. 358.). У Стрейса: Seggende, dat aldaar een Tartarischen Keyser, met 70 Konigen, begraven lagh, soo hy de Wolga afquam, om Ruslandt in te menen, en soude de Soldaten met haar Helmetten en Schilden de Aerde, voor de Begraaf — stede tot sulken hoogen Bergh hebben doen worden («Drie aanmerkelijke Reysen», 1676, S. 184.).

Стрейс и Олеарий почти всегда совпадают в написании географических названий, собственных имен и терминов, взятых из чужого языка. Когда Стрейс приводит данные о положении местности и указывает широты, они по большей части совпадают с данными Олеария, опиравшегося на собственные наблюдения и вычисления, что при разноречивости показаний тогдашних путешественников имело большое значение. Так, о городе Саба Олеарий сообщает: «Selbige Stadt setzen die Perser unter den 85° longit. und 35° latitud. Latitudinem habe ich auf 34°56′ gefunden» (Offt begehrte Beschreibung, S. 366–367.). Стрейс прямо пишет: «Saba — город, лежавший на широте 34°56′» (гл. XXX). Стрейс и Олеарий совпадают в мельчайших деталях описания, в своих сентенциях, сравнениях и определениях. Если Олеарий утверждает, что «русские рождены для рабства», то и Стрейс повторяет это утверждение. Если Олеарий сравнивает дома в маленькой персидской деревеньке Membere с печами для выпечки хлеба, то это мы находим и у Стрейса (Ibidem, S. 365.).

Стрейс заимствует у Олеария сказочные и анекдотические подробности. Из Олеария взяты: легенда о святом Антонии, приплывшем на мельничном жернове по Тибру в Волхов (гл. II); рассказ о приключении на горе Арбухим, предание о Царевом Кургане, Змиевой горе и Золотой горе (гл. XI). Рассказ о чудесном растении баранец, который не раз приводился как свидетельство лживости и ненадежности показании Стрейса, имеется и у Олеария (Ibidem, S. 117.). Даже известие Стрейса о положении горы Арарат по всей видимости пересказ плохо понятого места из Олеария, который говорит о горе Caucasus: «Es strost an das armenische Gebierge Ararat, und dieses an den Taeurum. Es seynd aber alle montes contigui oder an einander haengendes Gebierge, welches in Mengrelia (so wird itzo Colchis genandt) sich erhiebt, und durch gantzt Asiam bis an Indien streichet. Nach der Breite wirt Er beym mari Caspio versus Pontum 4 Asiam minorem auff 50 Meilen gerechnet» (Ibidem, S. 165.).

Стрейс иногда даже мало прибавляет к известиям Олеария. Некоторые из них он берет дословно со всеми подробностями (например описание гробницы Сефи в XXVIII главе), чаще всего сокращает и собирает в одну главу то, что у Олеария занимает несколько глав, производит перемещение и перетасовку заимствованных сведений (Только утвердившимся представлением о «Путешествии» Стрейса как о простом «бесхитростном» рассказе малообразованного матроса можно объяснить, что этот известный, определивший значительную часть книги Стрейса источник оставался неотмеченным. Б. Курц приводит из Стрейса анекдотическую подробность о горе Арбухим сейчас же вслед за примером из Олеария, никак не связывая между собой оба путешествия (Б. Курц, Звiстки чужоземцiв як iсторичне джерело. Записки iсторично-фiльологiчного вiддiлу УАН, ст. 101)). Он ни разу не упоминает имени и книги Олеария, хотя, говоря о селении Низабат, замечает: «Па этом месте несколько лет тому назад потерпело кораблекрушение голштинское посольство» (гл. XXI). Только в письме Давида Бутлера, приложенном к «Путешествиям» Стрейса, как раз свободном от заимствований из Олеария, упоминается его книга. Говоря об укреплениях города Терки, Давид Бутлер добавляет: «Старый город и замок был построен и укреплен, согласно описанию Адама Олеария, голландцем Корнелиусом Кластом».

Помимо Олеария Стрейс для «третьего путешествия» пользовался и другими источниками. Первые четыре абзаца XIII главы заимствует он из «Краткого, но достоверенного известия о кровавом возмущении в Москве, учиненном великим предателем и обманщиком Стенькой Разиным, донским казаком», вышедшего в 1671 г. на немецком и голландском языках, а в 1672 г. на английском и французском (Kurtze doch wahrhaftige Erzehlungen von der Blutigen Rebellion in der Moscau, angerichtet durch den grossen Verraehtor und Bedrieger Stenko Rasin Donischen Casaken, um den Anno 1671, S. 20. Kort wacrachtigh Verhaal, von de bleedige Rebellye in Moscovien, aen gerecht, door den Grooten Verrader en Bedrieger Stenko Rasin, donsche Cosak… tot Haarlem… Anno 1671. S. 16. A relation concerning the particulars of the rebellion, lately raised in Muscovy by Stenko Razin…. Printed bej tho. Newcomb. 1672; Relation des particularites de la rebellion de Stenko Razin… Traduit dc l'anglois par C. Desmares, Paris 1672. Русские переводы (с английского): А. Станкевича в «Чтениях О-ва истории и древн. российских при Моск. Ун.» М. 1895, кн. 3, отд. Ш., стр. 1—21. Т. Ф. фон Крузе в «Сборнике областного войска донского статистического комитета», вып. IV, Новочеркасск 1804, стр. 15–31.). Приложив к своему «путешествию» письмо Давида Бутлера и анонимное письмо с корабля «Орел», Стрейс как бы собрал воедино известный ему материал о Разине. В свою очередь, как показал А. М. Ловягин, разинский материал «путешествия» Стрейса послужил источником для книги Койэта «Посольство Кунраада фан-Кленка».

Историческое значение личных наблюдений Стрейса и его записок выясняется во вступительной статье А. И. Гайсиновича.

В «Путешествии» Стрейса проступают черты, которые позволяют нам говорить о нем как о литературном произведении. Автор не заботится о том, чтобы дать описание только действительно виденного и наблюденного, для него важнее собрать диковинные, причудливые, поражающие известия и подробности, рассказать о разнообразных событиях и приключениях, достойных памяти и внимания. Возникает особый повествовательный жанр. Путешественник или лицо, от имени которого ведется рассказ о совершенном им путешествии, приобретает некоторые свойства литературного персонажа: его движение в книге носит сюжетный характер. «Я» повествования подвергается неминуемой героизации. Стрейс выступает перед читателями, украшенный всеми необходимыми добродетелями. Он — стойкий христианин, который мужественно переносит ужасные пытки и не поддается на всевозможные прельщения неверных, прилагавших все усилия к тому, чтобы заставить его «отречься от душеспасительных христианских слов и веры». Он не менее мужественно «разыгрывал незнающего» и «не выдал своих товарищей», когда взявшие его в плен дагестанские татары спрашивали о них и стреляли в него тупыми стрелами. Он, разумеется, отличный семьянин, твердо заявивший соблазнявшим его девушкам, что не может взять их в жены, «ибо имею в своей стране жену, которая родила мне двоих детей, и я никогда в своей любви и преданности не покину их». Можно сомневаться, был ли реальный Стрейс преисполнен столькими добродетелями. Вся история его приключений скорее говорит обратное. Но он хотел представить себя таким, и это отвечало моральным и эстетическим требованиям пробивающегося к верхам мелкого бюргера его времени.

Таким образом в «Путешествиях» Стрейса можно выделить историю самого автора, его приключения, и заимствованный статический, как бы нейтральный описательный материал, которым обрастает произведение. Стрейс говорит в предисловии, что он вел путевые заметки и ему удалось сохранить их «во время всех нападений, опасностей и грабежей», и, как мы видели, они в фактической своей части во многом совпали с книгой Олеария. «В своих очерках, — пишет Стрейс, — я прилагал все усилия к тому, чтобы описать и изобразить жизнь с возможной точностью. Вот почему я не стыжусь уверить проницательного и понимающего читателя, что это произведение (в отношении правдивости и искусства) не уступит другим и даже превзойдет многие, в которых часто встречаются неверные суждения, а для возбуждения большего изумления изображаются вымышленные вещи, которых нет в природе и которые вообще немыслимы» (стр. 44). На протяжении всей книги Стрейс старается убедить читателя, что все, о чем он говорит, он видел сам лично, своими собственными глазами или слышал на месте от верных людей. Приводя несомненно заимствованные у Олеария сведения, он пишет: «Что же касается… величины и особенностей Каспийского моря, то я имел удобный случай изучить их во время нашего путешествия в Астрахань… А что мне осталось неизвестным, то я точно разузнал во время долгого пребывания в Дербенте и Шемахе от опытных татарских, персидских и армянских моряков» (гл. XX). Приступая к описанию мусульманских святынь и достопримечательностей, т. е. к главам, целиком списанным у Олеария, Стрейс прибегает к своеобразной реалистической мотивировке: «Меня впустили внутрь и дали все осмотреть, так как я был одет и выбрит на персидский лад, и мой хозяин обходился со мной не как с рабом, а как с равным, так что я выглядел настоящим мухамеданином». И далее, говоря о посещении гробницы Сеида Джабраила близ Ардебиля, прибавляет, что долго упрашивал хозяина взять его с собой и тот согласился «при условии, что я не буду говорить и прикинусь дурачком и во всяком случае остерегусь приблизиться к могиле» (гл. XXVII, XXVIII). В следующей главе он два раза настойчиво повторяет: «Мне был всюду открыт свободный доступ, так как меня принимала за мусульманина» (гл. XXIX). Это заставляет думать, не сочинено ли Стрейсом все паломничество набожного перса Хаджи Байрама только для того, чтобы придать рассказу большую живость и вероятность. И мог ли вообще бывший невольник персидского купца так подробно осмотреть великолепный Мазар, гробницу Сейфа, библиотеку, даже кухню, как это сделал любознательный секретарь голштинского посольства? Также с достаточной определенностью можно предположить, что Стрейс не видел, как Разин бросил в Волгу персидскую княжну, а только сообщает подхваченную им легенду. Но рассказывать о чем-нибудь замечательном и не присутствовать при этом было не в его правилах, а главное, не отвечало тем требованиям, которые предъявлялись к этому жанру. «Литературное путешествие» должно было представить не только занимательное, захватывающее чтение, но и предложить сведения полезные и достоверные. Поэтому наряду с появлением сюжетной приключенческой линии остается стремление к наполнению произведения описательным материалом.

Книга Стрейса должна была заполнить существенный пробел в голландской литературе о России. «Практические выгоды от ознакомления с Россией вызвали в Голландии весьма рано появление большого количества сочинений, посвященных описанию этой малоизвестной в XV–XVII вв. страны», — пишет А. М. Ловягин в введении к книге «Посольство Кунраада фан-Кленка», где он дает обзор голландской книжной литературы о России. Здесь мы имеем оживленную полемику о нидерландско-русской хлебной торговле, статьи и брошюры по этому вопросу (Стр. XVIII.), отчеты об экспедициях с целью открыть с.-в. проход, руководство для мореплавателей с описанием северных берегов европейского материка, статьи и сочинения, посвященные отдельным русским событиям в собрании газет «Hollandtze Mercurius» и т. д. (История русско-голландских отношений в «Сборнике исторического общества», т. 116, стр. CCCXVII; В. Кордт. Очерк сношений Московского государства с республикой Соединенных Нидерландов по 1631 г. Также И. Любименко, Московский рынок как арена борьбы Голландии с Англией, сборник «Русское прошлое», т. V, стр. 3—23.).

Но все эти сочинения носили более или менее специальный характер и были посвящены частным вопросам. В предисловии «От книгопродавца к читателю» Я. К. тен Гоорн, издавший несколько позже, чем вышла книга Стрейса, описание путешествий фан-Кленка, пишет: «Московию или Россию до сих пор, к несчастию, никто как следует не описывал… Большинство путешественников, отправляющихся туда, это люди, устремляющие глаза свои скорее на получение выгод, чем на точное описание каких-либо мест, к тому же, если бы они даже и имели в виду последнее, то едва ли бы нашли время на это, так как торговля в России, по крайней мере в главном порту Архангельске, ведется так поспешно, что еле успевают нагрузить суда выторгованным и назначающимся для перевозки в отечество товаром». Настойчиво ощущалась потребность в книге, которая могла бы дать общую информацию о малоизвестной стране. Далеко не всех могли удовлетворить и появляющиеся время от времени ученые и документальные описания путешествий, чаще всего обстоятельные отчеты послов или членов их свиты с подробным изложением истории поездки, дипломатических отношений, переговоров, описанием приемов, аудиенций и придворного этикета, сведениями о государственном устройстве, системе управлений, судопроизводстве, доходах казны и войске. Сведения о географическом положении страны, ее естественных богатствах, растительном и животном мире и т. д. затемнялись в них латинскими названиями, утомительными мелочами и рассуждениями, полемикой с предшествовавшими сочинениями, цитатами и примерами из древних писателей… Все это в соединении с крайней сухостью и однообразием изложения делало такие сочинения ценными для ученых и бесполезными для купцов. Книга Стрейса стремилась стать «Олеарием бедняков». Этому отвечало и появление дальнейших переработок, дешевых, еще более упрощенных и сокращенных изданий. Появление таких книг, как «Путешествия» Стрейса, самовозникновение этого жанра вызвано было потребностями читателя, интересующегося не учеными, а коммерческими соображениями. Все это были люди, торгующие и наживающиеся на торговле или же обслуживающие ее или только мечтающие при случае ею заняться, к числу которых принадлежал и сам Стрейс.

Неугомонный, неудержимый в своем стремлении к обогащению, никогда не отказывающийся попытать счастья, всегда готовый на риск, Стрейс встает перед нами как законченная фигура авантюриста эпохи первоначального накопления. Везде в своих скитаниях он прежде всего отмечает торговые пути, их удобства или трудности, опасности в дороге, рынки, изобилие и отсутствие тех или иных припасов и товаров, низкие или высокие цены. Корыстолюбие и предприимчивость не покидают его ни при каких обстоятельствах. Находясь в жалком рабстве в Персии, он помышляет о доходной торговле: «Однажды, когда я мечтал о свободе, я сказал своему хозяину: если бы я получил освобождение, то снова бы вернулся сюда на голландском купеческом корабле. На это он спросил меня, разве я так богат? Я ответил — нет, но если я разглашу о возможности плавать по Каспийскому морю, то я уверен, что один купец за другим захочет попасть сюда, и я не сомневаюсь, что они мне доверят свои товары и поручат перевезти их». Он никогда не упускает случая поживиться, получить что-нибудь даром или купить по дешевке. У казака-разинца он покупает в Астрахани за 40 руб. тяжелую золотую цепь, каждое звено которой было украшено драгоценными камнями. Не имея никаких познаний, берется лечить людей, когда это ему сулит выгоду, вправляет на Арарате грыжу какому-то старцу, который дает ему за то крест, сделанный из досок подлинного «Ноева ковчега», благодаря чему он мог надеяться, попав в Рим, «прожить в изобилии всю свою жизнь». Пользуясь милостями жены своего хозяина, получает от нее в подарок одиннадцать неотшлифованных алмазов большой цены и, скрыв это, берет деньги еще и у самого хозяина. Он расчетлив, хитер, осторожен, предусмотрителен, груб, наблюдателен и вынослив. Воля к жизни не покидает его. В рабстве, чтобы смягчить свою участь, он погрозил хозяину самоубийством, но тут же сообщает читателю, что ему тогда меньше всего приходило на ум покончить с собой. Он жесток и неумолим, когда посягают на его собственность, с удовольствием вспоминает, как отомстил вору, «хорошим мясным ножом из дамасской стали вырезал ему красивый крест на щеках и несколько раз полоснул по его воровской шкуре, так что сдержал свое слово — вписал счет поглубже в его мясо, но не удовлетворился этим, а изрезал его платье на такие мелкие клочки, что он вернулся в город изукрашенный и в чем мать родила».

Все вышесказанное о литературных особенностях книги Стрейса не лишает ее значения исторического источника. Учитывая жанровые особенности «Путешествия», уяснив служебную роль отдельных элементов, мы можем с большей уверенностью судить о достоверности тех или иных свидетельств. Необычайность, диковинность, анекдотичность описания заставляют отнестись к нему с известной осторожностью; описание событий, пережитых только рассказчиком, его личных приключений, подвигов и доблестей позволяет предположить несомненный вымысел. В описательной, фактической, поддающейся проверке части сведения, сообщаемые Стрейсом, оказываются, за немногими исключениями, достоверными, хотя порой и заимствованными.

Книга Стрейса прекрасно характеризует средний уровень знаний и представлений о России, странах Кавказа и Персии у европейцев конца XVII в. Она дает нам связное, сжатое, незатемненное второстепенными подробностями описание этих стран.

Предисловие автора к читателю

Снисходительный и благосклонный читатель! Подобно тому как сладостно в добром здравии пережить беду и несчастье и снова воскресить их в рассказе, так кажется и слушание оного привлекает благосклонность большинства людей. И то и другое неоспоримо подтвердилось для меня на собственном опыте: когда я, повествуя о диковинных приключениях, неизменно пробуждал в моих слушателях такое болезненное и ненасытное желанней жажду, что они не довольствовались моими рассказами и настойчиво побуждали и просили меня опубликовать в печати для общего сведения историю моих путешествий и все, с чем мне довелось встретиться за это время, чтобы то, о чем рассказываешь, нередко беспорядочно и отрывисто, удачно изложенное и точно описанное во всех подробностях, лучше уяснилось или запомнилось. Долгое время противился я просьбам добрых друзей и благосклонных знакомых: ибо, когда приступил к описанию моих путешествий и довел его до конца, я совсем не думал его печатать и делать общим достоянием, к тому же перенесенные беды и несчастье угнетающе подействовали на мой дух, я находился в том жалком состоянии, которое никак не могло придать моему перу искусства. Но признаюсь откровенно, что если бы даже я не был подавлен этими затруднениями, ни мой разум, ни опыт, ни мастерство в писании не были способны достойным образом ответствовать строгому суду нашего времени, ни чем более удовлетворить его. Но так как различные благородные[42] лица и добрые друзья многократно просили меня приготовить к печати описание моих путешествий, я наконец дал уговорить себя и с большим тщанием просмотрел мои записки, которые мне удалось заботливо сохранить во время всех нападений, опасностей и грабежей, и с помощью более искусного пера, чем мое, я привел этот труд в тот вид, в каком он ныне выходит в свет. В своих очерках я прилагал все усилия к тому, чтобы описать и изобразить жизнь с возможной точностью; вот почему я не стыжусь уверить проницательного и понимающего читателя, что это произведение (в отношении правдивости и искусства) не уступит другим и даже превзойдет многие, в которых часто встречаются неверные суждения, а для возбуждения большего изумления изображаются вымышленные вещи, которых нет в природе и которые вообще немыслимы. Мои записки, как они здесь предложены, никто из путешествовавших по этим странам и хорошо их осмотревших не сможет обвинить в подобном, и ни один живой свидетель-очевидец не откажется подтвердить правдивость этой истории и приключившихся событий, так что я могу быть уверен, что затраченное мною время, великие усилиями труд не пропадут напрасно и без пользы, но будут приятны любознательным охотникам до иноземных путешествий, стран, людей, обстоятельств и случайностей. Я живу надеждой, что мой труд и затраты на печатание и издание этой книги не будут бесплодны, и с этой надеждой я поручаю снисходительного и благосклонного читателя защите всевышнего, себя же — его постоянной милости и благоволению. Я. Я. Стрейс

ПЕРВОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ

Глава I

Повод и, случай к первому путешествию автора. Буря на море. Прибытие в Гибралтар, в Геную и ее описание, в Велес Малагу. Встреча с турецким корсаром. Прибытие в Боа Виста. Описание соляных островов Майо, Фого и Брава. Положение этих островов. Прибытие в Сиерра-Леоне. Невежество короля, которого заманивают на корабль, бросают за, борт, а поселок его сжигают. Описание Сиерры-Леоне.

Подобно тому как с отчаяния человек нередко становится монахом или солдатом, так детское упрямство и распущенность часто толкают на бесчестные дела или создают страстных путешественников; к числу последних принадлежу и я. Отец обучил меня хорошему ремеслу — парусному делу — и охотно оставил бы меня при себе; но так как он наказал меня однажды за какое-то озорство, то я сбежал и без долгих разговоров отправился путешествовать. В Амстердаме снаряжали тогда два корабля, отправлявшиеся в Геную. Первый назывался «Св. Иоанн Креститель», шкипером на нем был Генрих Христианс из Амстердама. Другой — «Св. Бернард», и на нем вице-командором был Ян Беннинг из Везепа, а шкипером — Герман Фоогт из Схидама. Над обоими стоял капитаном Ян Маас из Дюнкирхена. На первом корабле было восемь пушек, на втором — шесть. Я нанялся младшим парусным мастером на «Св. Иоанна Крестителя», тогда мне было 17 лет, и я много не думал о том, куда поеду и надолго ли.

26 декабря 1647 г., призвав имя божие, мы вышли на парусах из Текселя, но едва отошли от него, как заметили, что корабли наши недостаточно загружены, вследствие чего мы были вынуждены повернуть назад и снова пристать к берегу, чтобы прибавить грузу; после этого мы взяли порядочно олова, несколько ящиков ртути и другой тяжелой клади, чтобы удобней увеличить вес кораблей. После того мы были готовы к отплытию и решили выйти во второй раз 4 января 1648 г., что мы и сделали, миновали с попутным ветром пролив, названный Испанской дырой, и поплыли по морю среди льдин, ибо начались сильные морозы.

10-го встречный ветер вынудил нас зайти в Дюнкирхен, где мы простояли два дня, и снопа при попутном ветре и хорошей погоде вышли в море; но нас застала сильная буря и поднялись такие большие волны, что мы были вынуждены искать надежную гавань, каковую и нашли близ острова Уайт, где мы простояли до 25-го. Когда буря улеглась, мы снова оставили бухту, но не надолго; противные ветры вынудили нас после многих трудов в третий раз укрыться в гавань, ибо мы ничего не могли поделать.

6 февраля мы бросили якорь в Портланде и пробыли там три дня, после чего подняли паруса и вошли в пролив.

10-го числа при полном штиле были мы в виду Гибралтара, а на другой день с марсельным ветром^[1] вошли в пролив. Ветер благоприятствовал нам и дул так, что (слава Богу!) по прошествии пяти дней увидели мы к своей большой радости город Геную и бросили якорь за старым молом.

30-го мы получили practica, или разрешение на выгрузку. Мы выгрузили оба корабля; наша служба кончилась, и каждый получил причитавшиеся ему деньги. Корабли, как уже сказано выше, были куплены самим великим герцогом, который велел снабдить их припасами, порохом и военным снаряжением на три года. На каждый корабль наняли сотню голландцев, остальные были итальянцы, в том числе несколько бандитов. Я снова нанялся за восемь гульденов в месяц старшим парусным мастером, не зная даже, куда лежит путь; это не было известно и матросам.

После того как я снова освободился, меня охватило сильное желание осмотреть этот красивый город. Генуя, или Genoa, лежит на берегу моря, которое образует там прекрасную бухту или гавань, обращенную к югу, в сторону африканского побережья. Часть города расположена по склонам гор, другая, ровная часть, лежит между двумя долинами. В окружности город имеет приблизительно шесть итальянских миль; он хорошо застроен; по старинному обычаю обнесен превосходными стенами; и хотя укрепления и войска достаточно сильны, чтобы отразить нападение, но все же не настолько, чтобы выдержать длительную осаду и сильный штурм. Генуэзское войско состоит из нескольких немецких и корсиканских полков, а также нескольких конных отрядов, которые постоянно разъезжают у моря и по городу, чтобы предупреждать всякие тайные заговоры и предательства, а также воспрепятствовать турецким разбойникам, которые иногда втихомолку высаживаются на берег и захватывают добычу и рабов. Гавань постоянно охраняется четырьмя галерами^[2], не считая доброго числа других, которые стоят в бухте всегда наготове; их генуэзцы посылали на помощь венецианцам в их морских битвах е турками. С этой стороны возвышается башня, где ночью поддерживают сигнальный огонь. У входа в гавань лежит на лафете огромная пушка, у которой всегда стоит охрана из немцев. Дворец герцога также охраняют пятьсот таких воинов, которые живут там со своими особыми начальниками. Весь город, особенно вдоль берега, застроен превосходными зданиями и дворцами. В городе 30 приходских церквей, лучшая из них — церковь св. Лаврентия^[3]. В церкви Санта-Сакристия (Santa Sacristia) показывают ключ из смарагда, который стоит целого сокровища. В церкви св. Варфоломея сохраняется платок спасителя, который совершил много чудес. В Генуе большое население, там живут отличные купцы, а также выделывают плюш, бархат, и говорят, что там более 8000 мастерских. По своему положению и огромной торговле Генуя — один из прекраснейших городов христианского мира. Как и Венеция, она представляет республику, управляемую великим герцогом.

12 апреля мы вышли в море и направились к Белее Малаге (Velez Malgem), куда счастливо прибыли 15 мая, и через два дня снова тронулись в путь. Мы направились в Малагу, в бухте которой 24-го числа мы бросили якорь. Здесь почти всех бандитов высадили на берег. Мы погрузили также примерно сотню бочонков испанского вина вместе с печеньями, лакомствами и бальзамом для больных.

29 мая мы снялись с якоря и поплыли с попутным ветром. 2 июня свернули с морского пути и направились к островам Зеленого мыса, где должны были остановиться на отдых, из чего мы могли заключить, что наше плавание рассчитано на долгий срок. Никто из нас (кроме начальства) не знал, куда или в какую сторону назначен наш путь.

Ночью 4-го числа мы натолкнулись на девять турецких кораблей, которые нас спросили: «Откуда идет корабль?». Мы ответили: «Из Генуи» и спросили их в свою очередь о том же, на что они ответили: «Из Алжира». Когда наш командор узнал, какие у нас соседи, то пожелал скорее остаться в одиночестве, нежели в их обществе. Однако он не подал виду, что испугался, весело отвечал им и пригласил на утро к завтраку. Для них у нашего повара было мало припасов, но командиры кораблей и пушкари стали поварами, а все остальные подручными. На утро котел и миски поспели, наши пушки стояли на борту, и каждый находился на своем месте, чтобы ждать турок на завтрак, но после того, как они нас внимательно осмотрели, им это угощенье пришлось не по вкусу, несмотря на то, что они шли по ветру и имели перед нами такое превосходство. Эти разбойники наконец повернулись и ушли, как плуты, не знающие храбрости.

24-го мы без всяких препятствий проплыли мимо Фламандских островов.

6 июля мы пришли к острову Боа Виста, где бросили якорь. Здесь жило несколько бандитов, которые привезли нам на борт напитки и много козьего мяса. Мы погрузили здесь также десять шеффелей^[4] соли. Вокруг самого острова водится много рыбы; мы иногда выходили на ловлю и однажды поймали более 1 500 лещей.

Остров Боа, или Буэна Виста, один из Соляных островов или островов Зеленого мыса, получил свое название от приятного вида, который открывается на него с моря. Он лежит на расстоянии семи миль от южного берега острова Саль (Ilha do Sal или del Sal, т. е. Соляной остров). Окружность острова равна приблизительно 20 милям; он простирается с северо-запада на юго-восток, с берега окружен горами, внутри покрыт холмами; на северной стороне видна длинная скала, которая тянется более полумили, там очень опасное и бурное место; встречаются там также подводные камни, на которые наскакивают многие корабли и терпят крушение в этих водах. У южного мыса также выступает подобная скала, камни которой то видны над водой, то скрыты под ней на юго-западной стороне расположены настоящая якорная стоянка и гавань для кораблей глубиной 15, 16 и 17 клафтеров^[5] с хорошим песчаным дном, где можно стать на якорь.

Пробыв шесть дней на Боа Виста, мы отправились к близлежащим островам Зеленого мыса: Майо, Сант-Яго, Фого и Брава.

Остров Майо лежит в 8 или 9 милях к юго-западу или, вернее, к западу от острова Боа Виста. Это самый маленький из всех островов, приблизительно семи миль в окружности. В глубине возвышаются остроконечные горы, на севере простирается низменность, шириною почти с милю, на северо-востоке далеко от берега торчит из воды утес, а в стороне, на расстоянии мили, другой; обе эти скалы при указанной низменности страны делают морской путь здесь весьма опасным. Остров почти круглый, и длина его приблизительно такая же, как и ширина. Известная гавань лежит на юго-западной стороне, где стоят корабли и песчаное дно имеет 15 или 16 клафтеров глубины. На северной стороне острова, за Черным мысом, лежит удобная и безопасная гавань, где можно бросить якорь на глубине 5 или 6 клафтеров. На восточной стороне, на низком берегу, расположена деревушка из 10 или 12 домов. Здесь не произрастают ни померанцы, ни лимоны, ни другие плодовые деревья, и только кое-где попадаются финиковые пальмы, плоды которых редко дозревают вследствие скудости почвы и чрезмерной жары, и хотя они получают надлежащую окраску, но не имеют вкуса. Кое-где попадаются единичные хлопчатые деревья. Здесь в изобилии водятся козы, так что ежегодно снимают несколько тысяч шкур. Встречаются также дикие лошади, коровы и ослы, много пернатых — куропаток, диких гусей и других неизвестных птиц. Здесь много соляных площадок, которые образуются частью от грунтовой воды, а частью от набежавшей морской, испарившейся на солнце, но цвет ее красноватый. Остров населяют немногочисленные чернокожие и белые, они живут охотой на коз, которых травят собаками. Они ловят также множество лещей, сазанов и других рыб, которые в изобилии водятся в окружающих водах.

Остров Сант-Яго самый значительный и большой из всей группы островов Зеленого мыса, он имеет приблизительно двенадцать миль в длину и тянется с северо-запада на юго-восток. На острове, на возвышении, расположен город, называемый, как и остров, Сант-Яго. Это столица острова и всех остальных островов, местопребывание португальского епископа^[6].

Остров Сант-Яго очень плодороден, и берега реки Корео (Korea) сплошь поросли кокосовыми пальмами, померанцами, лимонами, различными другими плодовыми деревьями и кедрами. Много там рису и кукурузы наряду с некоторыми другими злаками. Скот и вьючные животные такие же, как и на острове Майо.

Остров Фого, т. е. Огненный остров, названный так по извержению пара и огня из самой высокой горы^[7], расположен под 14°12′ северной широты, в 12 милях от юго-западного мыса острова Сант-Яго.

К северо-западу, на западном берегу имеется рейд и тут же небольшая крепость, расположенная у подножья горы. Однако эта гавань не очень удобна из-за быстрого течения. Суда, плывущие с востока и желающие бросить здесь якорь, должны обогнуть остров с севера, иначе им трудно будет проплыть. Ветер страшно крутит возле берега, а дно глубокое и берег круто обрывается вниз; так что дно достать можно только возле крепости.

Приблизительно в четырех милях южнее острова Фого лежит остров Брава. Это дикий или пустынный остров, с двумя или тремя маленькими островками к северу от него. На западной стороне удобная бухта для тех, кто хочет запастись свежей водой. На юго-восточной стороне главная гавань, глубиной в. 15 клафтеров. Идущие из Ост-Индии могут прямо причалить передней частью корабля к валу. Над гаванью живут отшельники в довольно много народу в окрестностях. Остров Брава богат финиковыми пальмами и тутовыми деревьями, арбузами, маисом, но не так богат скотом, как острова Майо и Сант-Яго.

Воздух на всех этих островах и близ них весьма вреден и вызывает у каждого находящегося там лихорадку, колики и кровавый понос. Иногда опускается туман, красный, как дубильная кора. Положение островов между экватором и тропиком Рака дает жителям лето два раза в году, и солнце дважды стоит прямо над их головой. Когда солнце входит в знак Рака, что бывает в конце июня, тогда непрерывно идут дожди с бурей, громом, молнией и ветрами, вследствие чего португальцы называют это время порой дождей. Они тянутся до середины октября. Во время дождей воздух заметно меняется, насыщается парами, темнеет, и соль растворяется в ямах.

С островов Зеленого мыса, или Соляных островов, мы снова вышли под парусами 12-го и держали путь на Сиерра-Леоне, которую завидели 2 августа, и еще издали слышали гром и завывание ветра с этих гор, отчего эти скалы и названы Сиерра-Леоне, или Львиные горы. Вечером мы приблизились на шлюпке к берегу и услышали иной шум и грохот от волн, которые с силой ударяли в расщелину скалы и c ужасным шумом спадали обратно. Сиерра-Леоне, или Львиные горы, начинаются от мыса Верга (Cabo de Virgin), а кончаются у мыса Тагрин (Cabo Tagrin или Ledo), также называемого мыс Сиерра-Леоне; Сиерра-Леоне лежит под 8°13′ северной широты. В горах и по равнине текут 13 рек, которые все впадают в море; по берегам их растут померанцы, лимоны и другие плодовые деревья.

3 августа мы вошли в бухту Сиерра-Леоне. Тотчас по прибытии наш командир выслал на берег шлюпку с подарками для короля: пять железных палок, анкер^[8] водки и анкер испанского вина. Когда наши сошли на берег, король и знать дружественно приветствовали их; этот король был по отношению к своим подданным неплохим государем против обыкновения многих князей и властелинов, которые обогащаются, приводя в нищету население. Но он походил на них ненасытной жадностью, ни от чего не отказывался и домогался большего; получив подарки, он потребовал еще столько же, что ему и прислали, после чего мы в полном спокойствии могли набрать воды, нарубить дров и запастись апельсинами, лимонами и другими свежими фруктами. Жители — кафры или наполовину чернокожие — встречали нас внешне приветливо и ежедневно приходили с фруктами на наш корабль. После того как король получил два подарка, он потребовал еще столько же, говоря, что если ему откажут, то он не допустит, чтобы кто-нибудь сходил на берег. Такое бесстыдство побудило нашего командора Яна Мааса искать средства захватить короля в свои руки. Он послал за ним лодку и велел сказать ему, чтобы он явился ни судно, где он будет одарен по его желанию. Неосторожный дикарь, когда ему сделали подобное предложение, не мешкал, тотчас же сел со своей свитой в лодку и отправился вниз по реве к кораблю. Его пригласили подняться с пятью или шестью спутниками. Король, взойдя на корабль, сразу побежал в каюту в надежде получить большие дары; но ему поднесли железные прутья, какие применяются в тюрьмах, сковали руки и ноги и упрятали вместе с четырьмя спутниками. У него был понурый вид, тем более, что командор, указывая на его вероломство, грозил его повесить, что и привели бы в исполнение, если бы шкипер Генрих Христиане (Hendrick Christians) не отсоветовал по многим причинам. Однако же командор приказал выбросить его за борт через кухонное оконце. Он чрезвычайно хорошо плавал, ибо за короткое время добрался до берега. Его придворные добежали к своим лодкам и из всех сия старались поскорее достичь берега, где они выстроились, как бы собираясь напасть на нас или помешать нашей высадке, что вывело из себя вашего командора, когда он узнал об этом. После этого, чтобы доказать, что он заплатил дважды не из страха и что у него хватит смелости высадиться на берег без разрешения, он отправил на берег две лодки с таким числом стрелков, чтобы они, не взирая на то, будет ли это приятно или досадно, достали воды и нарубили дров, сколько нужно. Затем командор, считая, что месть еще не доведена до конца, приказал нам разнести их изгороди и дома и сжечь поселок, что и было приведено в исполнение с большой быстротой. Увидав это, король поспешно собрал около тысячи лодок, половина их была нагружена пучками сухой рисовой соломы. Они спустились с ними вниз по реке, чтобы, как мы предполагали, сжечь наш корабль или может быть, употребив солому для бруствера, попытаться взобраться на наши корабли и овладеть ими. Как бы то ни было, мы не сочли благоразумным ждать, пока явится это дикое полчище; 16-го мы снялись с якоря и продолжали путь по направлению к Мадагаскару.

Близ Сиерра-Леоне мы встретили флейт^[9], который торговал по всему побережью. Шкипером на нем был Ян Баккер (Jan Bakker) из Дюргердама. Наш командор Ян Маас охотно взял бы к себе этот корабль и дал бы за него нашего вице-адмирала «Св. Бернарда», на нем было бы удобнее переплыть Красное море, а также разъезжать взад и вперед, как па вестовом судне, но шкипер отсоветовал командору, и тот оставил свое намерение. Ян Баккер встретил у короля такой же прием и заплатил ему на наш лад дерзостью, вышвырнув его из каюты за дверь, вследствие чего мы изумлялись, как этот уже награжденный подобным образом дикарь не был осторожнее в другой раз.

Сиерра-Леоне — одно из самых лучших мест для отдыха, какое себе можно представить, как по плодородию, так и по обилию пресной воды. Здесь в изобилии растут просо, апельсины, лимоны, бананы, кокосовые пальмы, дикий виноград и многие другие плоды, также сахарный тростник и особый сорт длинного перца. Кроме этих растений, употребляемых в пищу, и плодовых деревьев здесь много красного строевого леса. Но наш краткий осмотр не дал нам возможности извлечь иной выгоды, кроме отдыха. Рыба там водится в изобилии, на берегу меж скал мы видели прекрасных крупных устриц. Пресная вода на Сиерра-Леоне повсюду в большом изобилии; с гор спадает много рек с чистой дождевой водой, но ее очень вредно пить в мае, в начале периода дождей: она, как мне сказывал наш шкипер, вызывает лихорадку, понос и другие смертельные болезни; если капли дождя попадут на кожу чужеземца, то она распухает и покрывается волдырями, а также в платье от того дождя заводятся особого вида черви; потому всякого, кто попадет туда, предостерегают не пить иной воды, кроме той, которую соберут спустя некоторое время после дождя; тогда отрава невидимому пропадает, и мы от нее не видели себе вреда или опасности. По своей природе жители Сиерры-Леоне не совсем черные, а скорее коричневые, и тело их в некоторых местах прижжено раскаленным железом; в ушах и ноздрях проткнуты дырочки, куда они вдевают драгоценности и золотые кольца, воображая, что превосходно себя тем украшают. Мужчины и женщины ходят голыми, только прикрывают стыд передником из коры. В глубине страны попадаются людоеды, но по берегам они не так свирепы, весьма дружественны и приветливы к приезжающим европейцам.

Король, с которым нам пришлось иметь дело, был старик; он носил гвинейское платье и серую войлочную шляпу, но ходил босиком, как и весь простой народ.

Глава II

Прибытие на Мадагаскар. Диковинная история командора и короля. Смерть вице-командора Беннингса. Сильный ропот вследствие того. Оба корабля готовятся к бою. Шкипер Гармен Фоогт (Harmen Voogt) сдается, на него накладывают оковы. Длительное пребывание на Мадагаскаре. Описание острова, плодородие, изобилие скота, отличные овцы и всевозможные породы мартышек. Образ жизни жителей, внешность, одежда, уклад, утварь, брак и погребение. Безбожная свобода в действиях и тирания над детьми. Богослужение и государственная власть.

Октября 13 мы в целости и сохранности добрались до упомянутой земли или острова и бросили якорь в гавани Антонгило. Мы спустили шлюпку и поставили белый флаг в знак дружбы. На берегу поступили точно так же; но на горах копошилось множество людей, вооруженных стрелами, луками и дротиками, вследствие чего мы опасались, что они при такой большой численности легко овладеют нашим кораблем. Мы не особенно доверяли им и не торопились тотчас сойти на берег, но медленно плыли вдоль него. Когда они это заметили, то один крикнул на хорошем нижненемецком языке: «Эй, вы, не беспокойтесь и не бойтесь, с вами не случится беды, сходите свободно на берег». Наш командор был уже раз на Мадагаскаре, и там у него сбежал раб, которого он обучил читать и писать. Это заметили только тогда, когда корабль уже плыл на всех парусах. «Он, как я разумею, — сказал командор, — приобрел здесь большой вес, жители даже избрали его своим начальником». Когда мы сошли на берег, то король со своими приближенными встретил и приветствовал нас и вскоре провел в свое жилище, находившееся посреди хорошо укрепленного шанца и окруженное со всех сторон изгородью. Весь дом и пол были завешены и покрыты красивыми циновками. Король тотчас стал нас спрашивать, что это за корабль и кто мы такие, ибо он мог судить по флагу, что мы не из Голландии. Командор ответил, что мы голландцы, но эти два корабля находятся на службе великого герцога Генуэзского. В дальнейшем разговоре командор спросил короля, где он так хорошо научился нижненемецкому языку, на что oн сказал: «Когда я был рабом у хорошего штурмана Яна Мааса и мы плыли в Ост-Индию, но дороге нас застала сильная буря, наш корабль пригнало к берегу совсем без мачт; когда его снова починили, я сбежал на берег, а корабль тем временем ушел в море». «Добро, — сказал командор, — господин король, вас зовут Димбро?» На что тот ответил: «Откуда вы меня знаете?» — «Добро, — сказал командор, — разве вы не знаете Яна Мааса?» При этих словах король быстро взглянул с большим изумлением и тут же бросился к нему на шею и поцеловал его. Немного погодя он встал и сказал: «Хорошо, вы были добрым господином и хозяином, все к вашим услугам, берите сколько хотите мяса и плодов, вам не придется платить за это». Командор поблагодарил его за радушие и сказал, что для него будет достаточно, если он сможет обменять товар на товар. Король в знак расположения предложил своих жен матросам, и женщины также приходили сами и выбирали самых молодых и лучших парней и горели желанием произвести голландское потомство. Многие из нас не заставили себя долго просить, тем более, что эти были миловидные и красивые чернокожие. Но какие получились от того птенцы, осталось мне неизвестным, ибо мы там пробыли не так долго.

Тем временем умер наш вице-командор Ян Беннингс, и решили, что шкипер Гендрик Христианс займет его место, а шкипер с вице-адмирала Гармен Фоогт перейдет на адмирала; но последний не соглашался с этим и велел передать командору, что в случае если он захочет его видеть на своем корабле, ему придется привести его силой, иначе он не согласен покинуть свой корабль. Ночью он велел поднять все орудия, которые лежали в трюме, и приготовился к морской битве. Как только с наступлением дня командор увидал развевающийся кровавый флаг, то приготовился к бою, и так поспешно, что рано утром все было готово. Гармен Фоогт послал своих матросов на берег за водой; заметив это, командор спустил лодку с вооруженными матросами, которые перехватили отправившихся за водой, взяли их в плен, привели лодку с матросами к нашему кораблю и держали их в плену до тех пор, пока не сняли с них допрос. Тем временем наш корабль стал боком перед носом «Св. Бернарда». Гармен Фоогт, увидав, что он обманут и что у него слишком мало народу, потерял присутствие духа и прибыл в лодке на корабль командора; но матросы его время от времени кричали громко и отвратительно: «Отпустите без проволочек нашего шкипера и матросов обратно, или мы будем драться до последней капли крови и никому не дадим пощады».

Как только шкипер Гармен взошел на корабль, его схватили и сковали ему руки и ноги. После этого забрали еще двоих штурманов и других офицеров под предлогом взять с них правдивые показания и тотчас же бросили их в заточение. Когда матросы и весь народ увидали, как обстоят дела и что их главари в оковах они потеряли мужество и вскоре сдали корабль со всем, что к нему принадлежит. Тогда созвали военный совет и спросили пленных офицеров (за исключением Гармена), что они предпочитают: сгореть со своим кораблем или верно и беспрекословно служить командору. Они склонились к последнему, ибо полагали, что им угрожает большее несчастье. Поэтому они смиренно просили прощения и обещали, что никогда не поднимут мятежа и не выкажут недовольства. После этой просьбы еще раз созвали военный совет, и было решено простить им всем их преступление. Но шкипер Гармен Фоогт должен был остаться в оковах до возвращения в Геную, где его накажут за непокорность и на всю жизнь сошлют на галеры. Затем разделили матросов обоих судов и смешали их между собой, чтобы смирить мятежный дух и не дать повода для нового восстания. По причине таких неприятностей мы упустили время для отъезда, и нам пришлось ждать, пока наступит другое время года, так что наше путешествие надолго задержалось. Между тем мы пользовались хорошей погодой, ловили рыбу, стреляли птиц, охотились или собирали в лесах всевозможные плоды.

Остров Мадагаскар лежит приблизительно в 110 милях от Софала и в 44 от Мозамбика. Он простирается к северо-востоку и юго-западу вблизи экватора и лежит в своей северной части под 12°, а в южной — под 26° южной широты. Это один из самых больших островов во всем мире, в 220 немецких миль длиной и 70 миль шириной. Мадагаскар делится на различные провинции и владения, отделенные большей частью реками. Это очень плодородный остров, где много риса, ячменя, разных бобов, бананов, ананасов, дынь и всяких других плодов. Там произрастают также сладкие и кислые гранаты, померанцы, лимоны, миндаль, финики, груши и т. д.

Помимо этих плодов также много там разных съедобных кореньев^[10]. Там собирают прекрасный мед, каучук, целебные коренья и травы; помимо того по всему острову много минералов и металлов, главным образом железа. Золото, которое находят там, гораздо хуже, чем в Перу или в других местах, и унция его не стоит даже и 10 крон; но в железных рудниках добывается железо, лучше которого нигде нет. Также встречаются там различные породы драгоценных камней: топазы, аметисты, смарагды, сапфиры, гиацинты, яшма, агат и другие, также много красного железняка. Животные водятся там в изобилии: коровы, дикие и домашние, козлы и козы, которые четыре раза в год дают приплод. Овцы весьма жирны, их хвосты весят до 25 фунтов и больше; также дикие и домашние свиньи, у которых превосходное и вкусное мясо и сало, не такое противное, как в Европе. Также водятся там кабаны особой породы, которых жители называют Тендрак (Tendrak), весьма нежные на вкус, мясо у них мягкое и волокнистое. Эти звери спят в течение шести месяцев в ямах и пещерах под землею, без еды и питья, за это время выпадают их колючие иглы, такие же, как у ежей, которых здесь очень много. Собаки большей частью малы, с короткими мордами и ушами. Стадами, по 50, 60, даже по 100, бегают здесь различные обезьяны или мартышки, некоторые весьма красивы, другие дики и ужасны: их очень трудно поймать и приручить. Ростом они с лисицу. Другие более серые и поменьше и не такие злые, их легче поймать и приручить. Там встречаются еще белые обезьяны, которые чаще всего ходят на задних лапах, и у них слегка желтоватые головы. Они очень падки на женщин, которые иногда от них беременеют; они их берут насильно в то время, как другие крепко держат, и после того, как они удовлетворят свою похоть, часто разрывают женщину на куски. Встречается также одна порода серых обезьян, у которых глаза сверкают, как огонь. Их считают самыми лучшими, но поймать их весьма трудно и еще труднее приручить, ибо они по большей части такие дикие и своенравные, что скорее сдохнут от голода, чем дадут себя увести. Здесь тысячи белок, ласок, вивер и других неизвестных зверей; но здесь нет лошадей, слонов, тигров, медведей, львов и других четвероногих хищников. Птиц и насекомых — несчетное множество. Скорпионы, ядовитые пауки, сороконожки и другие гады во множестве приносят вред человеку, и от их укуса можно потерять сознание.

Жители частью белые, частью чернокожие; у первых длинные редкие волосы, у других слегка курчавые и довольно красивые. Там есть еще желтые, они совсем дики и никогда не подрезают волос на голове и бороды, тогда как первые иногда это делают.

Мадагаскарцы в большинстве случаев коварны, лживы и прирожденные воры, а предательство и мщение считаются у них наивысшим искусством и добродетелью; кто может в том себя показать, того прославляют и уважают; но кто не метит или проявляет сочувствие, того презирают и осмеивают. Они от природы вялы и ленивы, и их не легко застать за тяжелой работой; зато они питают большую склонность к пению и пляске. Занимаются главным образом обработкой земли, гончарным делом, кузнечат, плотничают, прядут, ткут, шьют паруса, ловят рыбу и охотятся. Их кузнецы искусно закаливают железо, изготовляют ножи и вилы, наконечники для стрел и щипцы, которыми выдергивают волосы. Встречаются и ювелиры, но очень скверные мастера.

Их дома — простые деревянные хижины в один этаж, с крышей, однако они устраивают большой праздник при въезде в такой дворец. Когда дом построен, хозяин приглашает родственников и друзей в гости; но это угощение дорого ему не стоит, а, напротив, приносит выгоду, ибо никто не смеет явиться без подарка, наподобие вестфальских свадеб^[11]; начиная от самых высших и до последних крепостных, никто не приходит с пустыми руками: один приносит немного золота, серебра и железа; другой — деревянный сосуд с зерном или утварь; некоторые приносят быков, овец, всевозможные кушанья и т. д., так что хозяину помимо пира оплачивается и большая часть расходов на постройку. Праздник продолжается несколько дней, в это время они весело угощаются, пляшут, поют и играют. Их утварь состоит главным образом из кухонной посуды. У них нет столов, стульев, скамеек, скатертей, салфеток, постелей, сидят они на маленьких циновках.

Простой народ ходит чаще всего нагишом и едва прикрывает стыд. Одежда мужчин состоит из подштанников, свисающих до колен, и верхнего одеяния из цельного куска полотна, обернутого вокруг тела и стянутого поясом. Женщины носят платья до колен, с рукавами и без рукавов, а также особый род штанов и пояс вокруг тела. Они носят также шали наподобие ночных шейных платков у голландских женщин. Платья их из полотна, мочалки или шелка различных цветов, на которые они нашивают шелк другого цвета, чем самое платье. Мужчины и женщины ходят босиком с непокрытой головой и только одно племя покрывает голову. Мужчины носят на голове шапки, наподобие тех, какие у иезуитов. Женщины надевают шапочки, верхний конец которых заострен и спадает за плечи на спину. Брак у них не связан с большими церемониями. Каждый берет себе столько жен, сколько хочет или сколько может прокормить. Они легко разводятся. Мужчины не считаются с тем, если удовлетворяют похоть с другими женщинами; женщины тоже много не спрашивают и сами не упускают случая, и это у них не считается смертным грехом или позором; если что случится, то они принимают это за плутовство и кражу, которую можно искупить и оплатить маленьким подарком. Девушки добиваются этого и не стыдятся отдавать себя в наем кому угодно, лишь бы только было уплачено, и та, которая может много получить, пользуется большим почетом. Да ни одна девушка не возьмет себе в мужья юношу, пока не попробует его перед тем как следует. Родители сами радуются, когда видят, что дочь так играет с юношей, они ее иногда еще подзадоривают. Тем не менее, несмотря на откровенную похоть, они не любят, когда их жены или взрослые дочери рассуждают о таких распутных делах.

Когда умирает человек, пользующийся уважением, то близкие и друзья, обмывают его и убирают серьгами и браслетами, кораллами и другими мелкими украшениями, потом завертывают в тонкую одежду и так несут его в циновке к могиле; но людей более знатных предают земле с большими затратами. Когда знатный умирает, его, как и других, обмывают и кроме того стригут волосы, а женщинам надевают шапку и украшают многими драгоценностями. Тем временем приходят слуги вместе с родственниками, женами, детьми, рабами и рабынями и оплакивают покойника и громко кричат, так что слезы катятся по щекам. Другие вспоминают славные подвиги покойного, иные бьют в барабаны и литавры, во время чего некоторые начинают благопристойные пляски. Потом они обращаются к мертвому, как к живому, вопрошают и говорят: «Как же ты умер? Разве ты в чем-нибудь испытывал нужду? Разве у тебя похватало скота, золота, серебра, железа и других вещей?» и так далее. После того как они целый день так плачут и пляшут над мертвым, к вечеру закалывают нескольких животных, жарят их и съедают. Перед мертвецом все время горит огонь, тело кладут в гроб из двух выдолбленных из дерева колод, покрывающих одна другую, и относят в приготовленный для того дом или хижину, где опускают в могилу, приблизительно в шесть футов глубины, куда спускают корзину с рисом, кружку с табаком, глиняную миску, жаровню, платье и пояс, вместе с съестными припасами, которые понадобятся покойному в пути на тот свет. Наконец приваливают к двери тяжелый камень и приносят в жертву животных, чтобы черт или злой дух не учинил препятствий покойному по дороге в рай. Они обычно просят у покойного во время болезни совета и потом вызывают его дух и спрашивают его.

Подобное идолопоклонство существует и у других народов; но здесь распространен особый ужасный и жестокий обычай, какого я никогда и нигде больше не встречал: они выбрасывают и убивают своих собственных детей. Правда, татары и индусы продают их, ибо говорят, что не могут их воспитать, и дети, если их покупают немцы, получают лучшую пищу, чем у родителей; но мадагаскарцы совсем бросают их и умерщвляют, так что поступают с ними хуже, чем дикие звери со своими детенышами. Происходит это тогда, когда жрецы говорят, что ребенок родился в несчастливый день и ему предстоят в жизни большие несчастья, или что он родился под недоброй планетой, а также если на лице или руках у него дурные знаки, которые предвещают, что он станет преступником и убьет отца и мать. При таких или подобных предсказаниях они отдают ребенка рабу, дабы он снес и положил его в терновник или кустарник, где невинный погибает от голода и жажды или его съедают собаки и другие звери. В иных случаях, когда женщина во время беременности чувствует себя хуже обычного, то в этом повинна злоба ребенка, и его либо умерщвляют, либо закапывают живым в землю или топят тотчас после рождения. Также если рабыня беременеет от хозяина и он бросает ее, она душит без всякого раздумья свой плод или ищет случая, как бы устроить ребенка, чтобы воспитать его без затрат и усилий.

Когда белая женщина приспит с чернокожим, то сразу начинает помышлять о том, чтобы уничтожить плод; или дождется родов, и если заметит, что ребенок черен, подобно отцу, или волосы у него вьются, то тотчас же его душит, топит, закапывает живьем в землю или убивает другим образом. Если девушка боится, что от ребенка или от того, что у нее слишком долго будет молоко, груди ее станут слишком большими или покроются мозолями (когда она желает остаться незамужней или заработать на этом деньги), то она не отступает перед тем (о, ужасная нечеловеческая жестокость!), чтобы умертвить плод в своем чреве или приколоть новорожденного. Кроме этого проклятого обычая у них есть другой, не лучший, а именно: когда женщина умирает от родов, то бросают младенца в могилу, говоря, что лучше если он умрет, нежели его воспитают другие. А так как у них наверное половина дней считается недобрыми и несчастными, то очевидно, что они при таких обстоятельствах убивают половину своих детей, кроме тех, которые погибают по другим причинам. Таким образом эта обширная и плодородная страна, где каждый берет столько жен, сколько ему, по его мнению, может понадобиться, и где невенчанные живут в свое удовольствие и не наказываются, все еще не густо населена. Однако встречаются немногие, которые не совсем лишены сострадания, но стыдятся обнаружить это перед друзьями и соседями. Они относят своих детей, но не очень далеко, и посылают за ними тайно раба или рабыню. А когда их возвращают обратно, родители приносят в жертву за них скот и кур и запирают их иногда в курятник или хлев под предлогом укротить злой дух ребенка, а то иначе он свершит большие злодеяния.

Богослужение мадагаскарцев не имеет особого значения; они не нуждаются ни в церквах, ни в молитвенных домах. Они знают, что существует бог, который сотворил небо и землю, но не почитают его и не служат ему, однако исповедуются в своих грехах, когда приходит старость или болезнь. Они также верят, что существует черт — причина всякого зла, который дает и отнимает у людей жизнь; он вызывает все болезни, несчастия, убийства, кражи и всевозможные плутовства, поэтому нужно стараться задобрить его, почитать и приносить жертвы. Помимо бога и черта для них существует еще третья сила, которую они называют Диан Мананс (Dian Manans), владыка богатства, и полагают, что он делает людей счастливыми и богатыми. Помимо того у них имеется представление (весьма смутное) об ангелах, Адаме, Еве, Ное и других и даже о самом спасителе. У них установлены праздники и посты, и они придерживаются их.

Обрезание у них тоже в обычае, оно совершается в определенное время года. Накануне собираются все добрые друзья и знакомые и напиваются до бесчувствия. Потом бьют в барабан и забавляются с ассагаями^[12] и круглыми щитами. Юноши и девушки пляшут и скачут. Вечером устраивают общественное угощение, и кутеж на этом кончается. Ночью мать спит с ребенком, которому предстоит обрезание, в особом доме, выбранном за месяц до того его отцом и друзьями, но муж не смеет касаться своей жены. Рано утром, как только начнет светать, мать встает, купается и моет себя и ребенка, надевает на него украшение из камешков и кораллов, пока не забьют в барабаны; затем наступает тишина, и уходят все, кто накануне веселился, а также и те, которые считают, что ночью у них могло быть соитие, равно как и всякий, кто носит что-нибудь красное, ибо они считают, что это помешает остановить кровь после обрезания. Затем жрец берет нож и обвязывает платок вокруг своей левой ноги; наконец отец или ближайший друг берет ребенка на руки и так проходит с ним в западную дверь и снова выходит в восточную. После этого очищают место и обрезают ребенка, и если он рожден от раба, то крайнюю плоть бросают на землю, если же он рожден свободным, то отец или брат отца съедает ее вместе с белком из куриного яйца, ибо они воображают, что от этого можно совершать чудеса, а народ здесь весьма склонен к черной магии. Затем к ране прикладывают петушиную кровь и сок некоторых трав. Таким образом ребенка обрезают и лечат, после чего относят домой с большим ликованием и криками радости.

Островом Мадагаскаром владеют многие властелины или короли, и среди них каждодневно возникают войны и междоусобицы. Стрелы и лук, копье и щит — их оружие, с которым они хорошо умеют обращаться. Они чрезвычайно горды и неустрашимы, однако фехтуют без всяких правил, подобно детям, и каждый попадает, куда придется. Они быстры в своих действиях, неожиданно нападают, грабят и сжигают друг у друга поселки и деревни. Все время, пока мужчины находятся на войне или участвуют в набеге, женщины только и делают, что пляшут и прыгают, не спят и не едят в своих хижинах, если только не хотят избавиться от своих мужей. Ибо они твердо верят, что если они (в то время как их мужья находятся на войне) дома не будут вести себя таким образом, то их мужей наверняка убьют или ранят; напротив, если они будут жить честно и весело плясать, то это придаст воинам силу и решимость и они победят.

За это время мы часто видели походы короля Димбро против врагов, один раз с 6 тыс. или 7 тыс. человек, в других случаях с более сильным войском. Сначала они метали копья, после чего разгорелась жестокая битва, когда каждый набрасывался на противника без всяких правил. Но наконец победила наша партия, хотя у нас и погибло несколько самых сильных воинов, но еще больше у врагов, у которых перебили также всех раненых. Мы смотрели на это, как на зрелище, и заметили, что во время сражения они издевались и насмехались друг над другом. После битвы наши войска вернулись с большим ликованием. Незадолго до того некоторые отряды с нашей стороны ежедневно приносили по нескольку голов и клали их в ногам короля, и кто так делал, того возводили в дворянство.

У них существует весьма странный обычай и способ заключать, мир. Когда две стороны намереваются заключить мир или уладить какой-нибудь вопрос, они сначала высылают кого-нибудь с подарками, который вызывает на переговоры. Если желание обоюдное, то назначают день, и полководцы выходят со всем своим войском, как на сражение, и происходит взаимный осмотр. Далее, каждая сторона закалывает быка, куски печени которого они посылают друг Другу и съедают их в присутствии послов, причем дают страшные клятвы и божатся в том, что в дальнейшем не будут убивать друг друга, грабить и причинять вред людям и скоту, отравлять воду и поджигать, и желают, в случае если они поступят против того, тотчас же лопнуть от съеденной печени.

Глава III

Прощание с Мадагаскаром. Прибытие на Суматру. Захватили несколько китайских джонок. Насилуют женщину, которую потом распинает ее муж. Зондский пролив, где встречают 14 голландских кораблей. Сдаются без всякого сопротивления и попадают в Батавию. Матросы расхищают ящик с деньгами. Я. Я. Стрейс поступает на службу к благородной Нидерландской ост-индской компании. Путешествие в Сиам. Подробное описание королевства, его доходы и величина.

После пяти месяцев спокойной стоянки на Мадагаскаре 6 марта 1649 г. мы наконец снова вышли на парусах и держали путь на Суматру.

2 июня мы оказались вблизи помянутого острова и стали на якорь в гавани Силлабу, где выменяли немного перцу и фруктов. В этом месте мы захватили две китайские джонки^[13], весь народ с них спрыгнул в море, за исключением женщины, которую изнасиловали и обесчестили итальянцы, и офицеры ничего не могли сделать, чтобы помешать тому, и подобное похотливое и несдержанное поведение не встречало сопротивления во время всего путешествия. Когда бедную женщину обесчестили, причем применили силу, то ее наконец высадили на берег, где муж ее распял и мучил до тех пор, пока она не испустила дух.

28-го мы снова снялись с якоря и направились к Индрапуре и по пути снова овладели двумя китайскими джонками, нагруженными перцем, сандаловым деревом^[14], камфарой и т. д.

29-го мы прибыли в Индрапуру, где закупили свежих припасов. Мы рассчитывали захватить здесь еще несколько джонок, но обманулись, ибо они уже уплыли.

2 июля мы вышли па парусах по направлению к Зондскому проливу и дошли до мыса Топперс. Здесь мы встретились с 14 кораблями Нидерландской ост-индской компании^[15], посланными за нами господином генералом и советниками со строгим приказом забрать нас; хотя бы и против нашей воли. Когда наш командор получил это известие, он не испугался его, но отказался, сказав, что он не подчинен господину генералу, а если его хотят принудить, то он будет защищаться против насилия. Тогда голландский начальник послал в Батавию за дальнейшими распоряжениями, и на помощь ему выслали корабль «Банда» (Banda), после чего он приказал нашему командору сдаться, иначе он дает по нам залп из пушек. Ян Маас, видя приготовления к жаркому делу и заметив недовольство своих матросов, собрал офицеров па совет, на котором решили: так как нет никакой возможности устоять против стольких кораблей, сдаться со всем экипажем и осведомиться у господ начальников, что все это значит. Матросы ничего не имели против этого решения. Среди них после восстания на Мадагаскаре не было единодушия, а, напротив, продолжалась старая вражда; они ежедневно осыпали друг друга бранью и тяжелыми обвинениями; в этой вражде они так надоедали друг другу, что охотно расстались бы, и чем скорее, тем лучше, и теперь к этому представлялся удобный случай. Так, голландский флот захватил хороший улов без малейшего сопротивления, и 12-го мы отправились в Батавию. Наш корабль на море был лучше и быстроходнее голландского, и мы свободно могли (когда бы хотели) ночью уйти от них, ибо шли таким быстрым ходом, что на полдня раньше их прибыли в Батавию, а у них не было ни одного судна, которое могло бы идти наравне с нами или перегнать нас.

5-го числа явился на наш корабль командор Якоб фан-дер-Мэлен (Jacob van-der-Meulen) с приказом от господина генерала фан-дер-Лейна (van-der-Lijn) описать корабль и экипаж и вызывал нас по очереди в каюту и спрашивал каждого, откуда он родом. Потом всех нидерландцев отвели и отдали на местную гауптвахту. Между тем итальянцы и другие чужеземцы оставались беспрепятственно на судне и растащили ящик с деньгами. С этой добычей каждый пошел своим путем: итальянцы большей частью отправились в Гоа или Бантам, гамбуржцы и другие — в свое отечество. Корабли тем временем оставались под арестом. Вскоре умер командор Ян Маас, и по виду его трупа можно было судить, что его кто-то отравил, хотя трудно предположить, кто бы мог это сделать: вероятно один из разбойников, рассчитывавших на то, что со смертью командора с него снимут обвинения и забудут его проступки. Около 14 дней пробыли мы под арестом, и после того, как подали смиренное прошение, нас отпустили и по приказу господина генерала выплатили до последнего гроша все жалованье, какое нам остались должны генуэзцы за истекшие месяцы, причем нам был предоставлен выбор отправиться на родину или поступить на службу к голландской компании, после чего некоторые устремились на родину, но я и еще несколько матросов выбрали последнее. Я снова нанялся старшим парусным мастером за 18 гульденов в месяц, сроком на три года.

15 января я взошел на корабль, названный «Черный медведь», и первый раз отправился в Сиам, где мы благополучно стали на якорь.

Королевство Сиам расположено на востоке Ост-Индии, между 7 и 18° северной широты, и занимает 450 немецких миль в окружности, отличается плодородием, изобилует съестными припасами и богато скотом и рыбой; там есть золото и мускус, также много других товаров и припасов. Много там городов, деревень и населенных мест и самое большое из них называется Аютия — это столица государства и резиденция короля. Жители — индусы, с желтоватой кожей, по своей религии язычники, которых наставляют и учат суевериям множество священнослужителей в многочисленных храмах и монастырях. Образ правления монархический: эти в живущие рядом народы с давних времен находятся под властью сиамских королей, которые обладают не меньшим могуществом, достоинством и почетом, чем любой другой князь на земле. Короче, Сиам по своему плодородию и земельным богатствам, множеству жителей и подвластным ему княжествам является одним из самых значительных королевств на востоке и западе, где я побывал.

Гавань Сиама лежит, как уже сказано, под 15° широты к северу от экватора; Аютия простирается на 20 голландских миль с севера на юг, или на 1° севернее, расположена на одной из лучших рек Индии, по которой идут корабли в 150 и 200 ласт^[16], при глубине посадки в 12 или 13 футов. Хотя в этой реке и достаточно воды для корабля на тысячу ласт, но в ней не могут идти суда, погружающиеся более чем на 13 или 14 футов, вследствие отмели, тянущейся впереди с востока на запад на расстоянии мили от берега, а справа, у устья, глубокое место или вход, так что с обеих сторон (считая внезапные пропасти и обрывы) грозит опасность. Ширина реки в самом широком месте больше, чем на два ружейных выстрела, в самом узком — на два брошенных камня; однако узкое место тянется не более полумили, и вскоре река снова достигает упомянутой ширины вплоть до стен Аютии, равно как и на 10 миль выше, где можно пристать к берегу, выгрузиться и принять груз, не подвергая корабль никакой опасности, подобно тому как у нас в Голландии. От устья реки примерно на 30 миль вверх по течению, за городом Аютия, встречаются приятные местности, с прекрасными садами, тучными нивами, бесчисленными деревнями, монастырями, местечками, а также летними домами; это прекрасная плодородная земля, глинистая и песчаная, ровная и плоская, так что гор там почти не видно; зато много высоких башен и пирамид^[17], которых здесь так много, что их дочти нельзя сосчитать.

Приблизительно в восьми милях вниз по течению реки лежит маленький, окруженный стенами городок, называемый Бангкок, где помещается первая таможня короля, называемая Ганон Бангкок (Canon Bankok); там должны останавливаться все джонки и корабли, откуда бы они ни пришли и из каких бы стран ни были, и объявлять, зачем они сюда прибыли, сколько на них людей и какие с ними товары, для уплаты пошлины. После этого они получают таможенную грамоту, с которой они могут отправиться дальше, куда пожелают. Не доезжая примерно одной мили до города Аютии, они попадают в другую таможню, называемую Ганон Бантенан (Canon Bantenan), где нам пришлось вторично стать на якорь и предъявить таможенную грамоту, не заплатив ничего; это дает уверенность, что таким образом нельзя ни обмануть, ни обойти ни короля, ни чужестранца, ибо по предъявлении таможенной грамоты разрешается подойти к городским стенам и даже въехать в самый город, где можно торговать по своему усмотрению, без того, чтобы кто-нибудь тому помешал, но с условием, что при отъезде нужно будет снова уплатить таможенную пошлину и получить грамоту на выезд. Все суда, приезжающие на рынок, как бы малы они ни были и откуда бы они ни шли и куда бы ни направлялись, груженые или пустые, должны уплатить пошлины и должны пройти надлежащий осмотр, под страхом потери лодки, корабля и груза, в случае если они уйдут без разрешения и не предъявят таможенной грамоты.

В королевстве Сиам пять городов, обнесенных стенами, и пять необнесенных, кроме того множество местечек и деревень.

Столица Аютия имеет в окружности примерно две с половиной или три голландских мили, обнесена прочной стеной, сложенной, как и больверки^[18], по старинному образцу, весьма искусно и превосходно, и украшена тысячами церквей, монастырей и золоченых башен. В Аютии есть улицы, которые едва можно пройти в течение трех часов; город кругом обтекает канал, шириной в два ружейных выстрела, подобно рвам вокруг наших городов; вода в этом канале имеет выход в восьми местах; сиамский король со своим двором помещается в великолепном дворце, построенном внутри города и обнесенном стенами, не считаясь ни с какими издержками, так что на него можно смотреть, как на чудо.

Это могущественный и богатый король, у него много подданных, слонов, золота, драгоценных камней, кораблей, большая торговля и плодородная земля. Аютия стоит выше многих мест, за исключением Китая. Жители — идолопоклонники, живут по своей вере в мире и согласии, под управлением короля и в подчинении у своих начальников.

Сиам — отличная, красивая и плодородная страна, богата рисом и другими злаками; скот и дичь водятся там в большом изобилии: быки, коровы, зайцы, вепри, буйволы, особенно много оленей и ланей, которых ежегодно ловят тысячами только ради их шкур, и как мы сами ясно видели по торговле, различные нации вывозят ежегодно более 300 тыс. штук из Сиама в Японию, и торговля Ост-индской компании также большей частью состоит в этом. Здесь водятся также в изобилии слоны, носороги, леопарды, тигры и другие подобные звери; вместе с тем много всевозможных летающих зверей и птиц, какие только могут существовать на земле, за исключением лебедей и соловьев, которых я здесь вовсе не встречал. Далее, здесь великое множество всяких рыб, устриц, раковин, раков и крабов. Рыбная ловля приносит большую выгоду, торгуют особенно скатами, которых, как и оленей, ловят из-за шкурок и отправляют сотнями тысяч в Японию, где они высоко ценятся и за шкурку иногда платят, если она красива и хороша, 50–60 и даже сотню дукатов, а при мне продали шкурку за сто реалов наличными, но встречаются и такие, сотня которых не стоит и четырех рейхсталеров. Шкурки, которые отправляются в большом числе в Японию, высушиваются. Также во множестве встречаются в этой местности крокодилы или кайманы, и мясо их едят в лечебных целях. Змеи, ящерицы, скорпионы и другие ядовитые животные водятся здесь в изобилии.

Много в Сиаме сахару, масла, деревьев, трав, плодов и тому подобных произведений земли, также много молока и меда, так что на случаи нужды там найдется достаточно съестных припасов и не придется обращаться к помощи других стран.

Глава IV

Обычаи, и пища сиамцев. Различные ремесла. Странствующие купцы. Государственный строй и управление. Блестящая свита короля, великолепие трона, выезд на лицезрение народу. Множество золотых сосудов. Войны из-за белого слона. Победа над королем из Ава.

Сиам могуществен и густо населен, и жители его весьма хорошего нрава и поведения. Они — язычники и поклоняются идолам; они хорошо прокармливают себя и занимаются различными промыслами, особенно торговлей внутри страны, которая дает пропитание сотне тысяч людей, а также некоторыми ремеслами, в которых здесь особенная нужда, как то: плотников и корабельных мастеров, кузнецов, ваятелей, золотых и серебряных дел мастеров, каменщиков, златобитов, каменотесов, живописцев, граверов, ткачей, литейщиков колоколов, медников, токарей, обжигателей камня и извести, гончаров, резчиков по дереву, сундучных и ящичных мастеров, наконец есть несколько тысяч ювелиров и всяких мелочных торговцев; короче говоря, у них есть все, что нужно для жизни. Нет недостатка в цирюльниках, докторах и адвокатах или судейских людях на их лад. Есть там купцы, торгующие съестными припасами и одеждой, которые странствуют из города в город, из деревни в деревню. Этой торговлей кормятся тысячи и живут все время в своих лодках или торговых судах; тем не менее в городах и деревнях много женщин и детей. Больше всего здесь рыбаков и земледельцев, и у каждого, какого бы он ни был высокого звания, свое место для рыбной ловли и свой участок земли, в особенности поля с рисом и хлебными злаками. Они отличные купцы и довольно умны, чтобы с избытком добыть себе пропитание и все необходимое. Рабочие и рабы здесь весьма многочисленны, они охотно берутся за всякий труд, каков бы он ни был, за три штюбера^[19] в день, из чего можно заключить, что все необходимое для жизни дешево и доступно и можно отлично прожить на три штюбера.

Каждый город управляется назначенным вице-королем, который со своими советниками разрешает все гражданские и уголовные дела и получает власть, доходы, пошлины и права короля; их сменяют каждые три года. Таким же образом всякая драка, недоразумение, схватка, обман, кража, разбой, убийство и тому подобное, случившееся при дворе, в Аютии или любом городе, разбирается и разрешается губернатором и судьей с советниками, приставленными к ним королем; когда снимут допрос с обеих сторон, то требуют письменного изложения обстоятельств дела, причем нет недостатка в писцах, нотариусах и адвокатах, которые этим, как и у нас, добывают себе пропитание и должны предварительно получить соответствующее звание; все жалобы или дела, представленные судье, должны быть составлены нотариусом, переданы и защищаемы адвокатом; помимо того преступники могут апеллировать к наивысшему судье — королю. Воровство, разбой, убийство, предательство и другие уголовные преступления строго наказываются в этой стране, без всякого снисхождения и не считаясь с положением виновного.

У короля Сиама роскошный и великолепный двор, равного которому нет во всей Индии. Он не ступает по земле, и его всегда носят на золотом троне, если он пожелает где-нибудь присутствовать; раз в день во дворце он предстает перед дворянами и князьями; по своей торжественности эта аудиенция превосходит подобные церемонии у христианских королей. Его высоко чтут, почти как бога; дворяне и советники, прибывающие ко двору, когда говорят с королем, опускаются на колени, складывают руки, припадают лицом к земле и заканчивают свою речь таким титулом: «Jaova Tjaw Perre Boede Tjaw Jaova», что означает: «Властелин властелинов и король королей». Он сидит на золотом троне, сделанном наподобие пирамиды, на котором его никто не может увидеть; по обеим сторонам трона стоят чудища или звери из золота, именно таким образом, как у храма или трона царя Соломона, и несколько сот солдат в строю и при оружии, а также несколько слонов, для большей пышности покрытых роскошными золотыми и серебряными попонами; когда король выезжает из дворца ради удовольствия или для того, чтобы посетить различные монастыри и церкви, что обычно случается два или три раза в году, то его сопровождает большая свита из дворян и почти вея знать страны, с его женами и наложницами, сидящими на слонах, которых у него весьма много, или, если это происходит на воде, они следуют за ним на великолепном золоченом судне с 80, 90 и даже 100 гребцами в сопровождении бесчисленного множества вооруженных солдат в строю; за ним следует также много людей с флейтами, барабанами и другими инструментами и производят большой шум; потом каждый, будь то горожанин или крестьянин, чужестранец или дворянин, старый или малый, должен, под страхом смертной казни, выйти из своего дома и, распластавшись ниц, оказать почести королю, и я сам видел, как некоторых казнили, кто приветствовал его величество не как подобает или не в надлежащее время. Судьи, приставленные к этому, должны тотчас же без всякого промедления наказывать преступников или накладывать денежный штраф, если проступок невелик. Обычай открыто появляться перед подданными и заставлять их выходить навстречу вызывает у народа этой страны большое доверие и любовь к своему королю, что однако не принято во многих других местностях, лежащих к востоку, и даже составляет им прямую противоположность. Когда персидский король (о чем в дальнейшем будет более подробно рассказано) отправляется со своими женами на охоту или покидает дворец по какому-нибудь другому случаю, то никто из жителей или чужестранцев, под страхом смертной казни, не смеет выйти из своего дома на улицу.

В королевском дворце собраны невероятные сокровища и драгоценности, и при дворе его величества не употребляют для еды и питья иной посуды, кроме золотой и серебряной, что, хотя и кажется невероятным, однако видел я сам и в том удостоверился. Также белым и другим слонам, находящимся при дворе, в числе семи или восьми, подают на золоте и серебре и помимо того подобным образом довольствуются и некоторые дворяне, состоящие при дворе короля; они сверкают и блестят в своих одеждах, усыпанных драгоценностями и обшитых галунами. Короче говоря, сиамский двор по своему богатству и пышности так великолепен и прекрасен, что, кто сам не видел, не может ни оценить его, ни тому поверить. И тем не менее в дальнейшем я не смогу описать всего, что я видел как во дворце, так и вне его.

В ту пору сиамский король не вел никаких особых войн, но во времена его предков велись тяжелые войны с Пегу, Ава и Ланьядером отчасти из-за белого слона, который принадлежал Сиаму и которого домогались заполучить в Пегу, и отчасти по высокомерию, чтобы подчинить одно царство другому. В данную пору у них был заключен мир, и они терпели друг друга. В 1648 г. король Ава с помощью короля Ланьяндера напал на сиамцев и успел занять несколько деревень и местечек, прежде чем об этом узнали в Сиаме. Затем сам король поспешно выступил им навстречу в начале февраля более чем с двухсоттысячным войском. Он расположился лагерем примерно на расстоянии полумили от вражеского стана, и они в течение трех месяцев смотрели друг на друга, как злые собаки, и не наносили друг другу особого вреда и ущерба, пока король Ава, убедившись, что он ничего не добьется и что ему предстоит голод, не отступил. К Тому же его войско уходило и разбегалось, как и большая часть ланьяндерцев. На подмогу Сиаму патани (Patany)^[20] выслали десять тысяч человек, которые пришли слишком поздно и были отосланы обратно. К этому времени король также распустил свой лагерь, а пятнадцать или двадцать дней спустя с торжеством возвратился в свой дворец в Аютии, где дворяне и знать устроили ему такой прием, как будто оп вернулся с поля битвы или одержал большую победу. И правда, он вел войну без кровопролития, однако причинил врагу больше ущерба промедлением и разумными приказами, сберегая свое собственное войско, чем то мог бы причинить ему в бою. Для нужд помянутого лагеря у народа спешно отобрали двадцать тысяч суден, которые подвозили туда войска, кладь и все необходимое. Для пополнения армии по приказу короля кроме рядовых солдат забрали более пятидесяти тысяч жителей, которые получали в лагере от короля один только рис, а об остальном приходилось заботиться самим. Для обороны было выставлено двадцать пушек, при них два опытных канонира или пушкаря, а также пять тысяч слонов, две тысячи лошадей, множество ружей, щитов, стрел, луков и сабель, все их лучшее оружие, которое всегда лежит наготове в королевском арсенале. Не было недостатка в порохе, изготовление которого весьма дешево, ибо в стране много селитры. Таким образом сиамцы снабжены всем необходимым для ведения войны, а главное, что сильнее оружия и крепостных валов, — они храбры и мужественны, не действуют необдуманно, но весьма осторожны и осмотрительны во время вылазок и в самом лагере, весьма медлительны и осторожны в походах и битвах.

Глава V

Доходы Саама, поступающие в сокровищницу короля. Усердие сиамских королей в построении церквей и капищ. Солдаты не на жалованье. Тяжкое бремя, возложенное на жителей, их послушание и покорность. Большие доходы духовенства. Богослужение сиамцев, или идолопоклонство. Mножество божков. Одежда священнослужителей; их деяния. Церемонии у них одинаковые с римской церковью.

Доходы Сиамской империи или королевства состоят по большей части из арендной платы, пошлин, оплаты разрешений на ввоз и вывоз товаров, также за места для рыбной ловли, за плоды и деревья; на все надо покупать права, за все платить налоги. Помимо того в Сиамском королевстве имеются золотые россыпи и свинцовые рудники, большие заросли саппанового дерева^[21], столь же превосходного и красного, как бразильское дерево; оно растет здесь в изобилии я вывозят его на Коромандельский берег, в Дабул, Китай, Японию и па другие острова. Помимо того сиамский король получает наследство от всех бывших у него в услужении или состоявших па государственной службе, а также всех умерших под судом, но с тем, что жена и дети покойного получают полное довольствие или по крайней мере полную треть наследства. Точно так же король в случае смерти чужеземных купцов, каковых здесь много, получает две трети их добра. Средства и доходы сиамского короля достигают ежегодно двадцати тысяч катти (Catti)^[22] серебра; что составляет — я сам был при подсчете — свыше 24 тонн золота; ежегодно он тратит не свыше 15 тонн, а остаток сохраняется в его сокровищнице.

Издержки короля идут главным образом на постройку в украшение капищ, храмов, богов, церквей и башен, воздвигаемых здесь тысячами с большим великолепием, далее, на другие ненужные вещи, относящиеся ко двору и его свите, на что расточается много денег; он не скупится также на амуницию и военное снаряжение, постройку судов и т. д. Однако солдаты должны сами кормиться, если не считать того, что они получают от короля немного рису, но зато вся взятая у врага добыча принадлежит солдатам. Хотя эти воины подобны рабам, каковыми они и являются на деле, их посылают на всякую работу. Граждане или, так сказать, свободные люди обычно считаются рабами короля и должны содержать города и местечки, охранять и защищать их в случае нужды каждый по своему положению. Невзирая на тяжелое бремя, которое лежит на горожанах и жителях Сиама, они живут мирно и под управлением короля и помимо тяжких податей, накладываемых на них королем и государством, приносят в дар богам, капищам и храмам много денег и в. изобилии различные припасы; хотя это кажется невероятным, но я сам слышал от старшего священнослужителя и видел, как он подсчитывал, что ежегодно жители жертвуют свыше 20 тонн золота на нужды богов, капищ и тому подобное, и все это идет в руки духовенства, не считая того, что дает король; так что священнослужители здесь весьма влиятельны и богаты и живут пышно, внушают большой страх, почет и уважение, и их здесь несчетное множество.

Сиамцы и их король — язычники, они горячие и ревностные идолопоклонники, каковыми были уже сотни лет тому назад, что отчасти видно по их древним пещерам, домам и монастырям, а отчасти по старым священным языческим книгам как духовным, так и светским, по которым они справляют богослужение и производят суд. У них множество старых и постоянно возводятся новые многочисленные церкви, монастыри, пирамиды и другие языческие капища из дорогих материалов, весьма красивые, большие и малые, обычно расписанные внутри золотом и серебром и убранные внутри и снаружи драгоценностями; они не считаются с расходами, трудом и усилиями, ломают одно и строят другое. Они весьма усердны и набожны в своей вере, у них много священнослужителей, которые всегда носят желтое платье, бреют голову, бороду и брови. По их законам, под страхом большого наказания они не должны иметь денег или спать с женщинами. Тем не менее они живут в богатстве и в наслаждениях, им прислуживают, как принцам, и они пользуются всеобщим уважением; они только не смеют общаться с женщинами, что мешает им в наслаждениях; но их сжигают живыми, если застанут с женщиной, или — это является мягким наказанием — отправляют на всю жизнь в ссылку и лишают священнического сана. Пищу и платье и все необходимое доставляет им каждый в изобилии и самое лучшее, ибо они заботятся о священниках гораздо больше, чем мы о своих наставниках у себя на родине. Богослужение состоит главным образом в наставлении паствы, в устройстве некоторых церемоний, которые происходят в любое время и еженедельно при открытых церквах и монастырях, когда всем читают вслух и дают наставление ко всему доброму и совет следовать добродетели, а особенно приносить большие и дорогие дары богам; жертвы благочестия часто уносили в нашем и в их присутствии, говоря, что это будет употреблено на построение храма и изготовление нового бога. Утром и вечером читают в церквах молитвы и всякий, кто хочет, может на это смотреть и слушать. Они посещают также больных и молятся за умерших с великой набожностью и приличием. И хотя их нельзя понять (ибо они большей частью говорят на языке пегу и бернео), богослужения их, судя но внешнему виду, весьма благочестивы и усердны, и я несколько раз присутствовал на них. У них много дела: почитать, целовать и лизать своих богов, которых у них около сотни тысяч — из дерева, камня, меди, свинца, серебра и чистого золота. В главном храме можно видеть несколько страшно больших статуй, сидящих наподобие портных, на столе, со скрещенными ногами. Я насчитал их двенадцать, а самый главный бог в сидячем положении выше 13 клафтеров. Он хорош по своим формам, пропорциям и виду. Мы, нидерландцы, называли его большим идолом van Soes. Одиннадцать остальных также весьма велики по своим размерам, но все немного меньше и сидят друг перед другом.

Многие их обряды сходны с обрядами римской церкви, как-то: возжигание свечей, святая вода, и еще больше таких, как отпущение грехов, паломничество за самих себя и за других, чем, как они говорят, можно заслужить царство небесное, и что они, когда я беседовал с ними о вере, хотели совершить за меня, считая нас за самую близкую и самую праведную после себя нацию, ибо мы признаем всевышнего бога; любом и ценим всех добрых и набожных и никого не стесняем в религии или вере и особенно не осуждаем и не проклинаем ее в их присутствии, как это делают мухамедане, которые озлоблены и ожесточены против всех неединоверцев, почему эта фанатичная вера не привилась до сих пор среди сиамцев.

Глава VI

Большой запас строительных материалов. Домоводство сиамцев. Приглашение друзей. Чистота посуды. Чистота спален и тел. Наряды мужчин и женщин. Свадебный обряд у сиамцев. Замечательные браки. Женятся очень молодыми. Воспитание и обучение детей. Ученые и студенты, пользуются большим уважением. Как они поступают с мертвыми. Природа и обхождение сиамцев. Любовь императора к чужеземцам, особенно к голландцам.

В Сиаме много подходящих материалов для постройки городов, крепостей, монастырей, церквей, домов, кораблей и тому подобного: известь, камень, свинец, железо, дерево и все, что необходимо для постройки домов, кораблей и тому подобного. Все это здесь можно достать весьма дешево и очень легко. Большая часть их домов построена из дерева и камыша и только немногие из камня, который хотя и чрезвычайно дешев, но главным образом идет на храмы и пирамиды; они примерно на один клафтер высоты над землей в покрыты черепицей; обычно, так же как и у нас, внутри деревянные, устроены весьма изящно на их лад. У них мало утвари, что нельзя сравнить с обычаями нашей страны; у них нет скамей, стульев и тому подобного, ибо они не привыкли пользоваться ими в обиходе. Весь дом и все покои устланы циновками, по которым ходят, чтобы держать все в чистоте. Когда приходит в гости друг, то ему вместо стула постилают на пол, смотря по состоянию, лучшую циновку или арабский ковер, на который просят сесть друга или гостя; а когда он сядет, ставят перед ним в серебряном или золотом сосуде воду и сиерри-пинанг (Siery Pinang)^[23], что является самым лучшим угощением, какое только можно предложить другу. Красивее всего у них обычная посуда, из тонкой желтой меди, чистой и искусной работы. Спальни свои они содержат в большой опрятности и превосходят в этом некоторых нидерландцев. Тело свое от головы до пят они чистят или моют два раза в день прозрачной колодезной водой и потом умащивают себя маслом благоуханных трав, не вонючими, как противные явайцы, но драгоценными мазями из сандала, алоэ, амбры, розовой воды, смешанной с мускусом, а равно и с другими специями, придающими им тонкий и приятный аромат. Когда мужчины и женщины хорошо вымоются и приведут себя в порядок и хотят посетить богов или друзей, то надевают свои обычные украшения и убранства. У мужчин они состоят из золотых колец, нанизанных на все пальцы, и куска ткани различных цветов, вытканной или размалеванной, длиной в 7 или 8, шириной в 10 или 12 пядей, которой они обвивают бедра, весьма красиво и своеобразно. Сверху надевают они тонкую рубашку белого, красного или иного цвета, одни из полотна, другие из бумажной ткани; у них широкие, длинные полурукава, спадающие до колен, как у турок. Женщины связывают волосы на голове сзади, наподобие шара, и втыкают в них золотую шпильку, длиной в полтора пальца и толщиной с явайское перо; в ушах у них прорезаны большие круглые отверстия, куда они вставляют свои лучшие украшения, золотые пластинки, длиной приблизительно в палец и шириной во все отверстие, изрядно выбитые и украшенные драгоценными камнями, алмазами, жемчугами, рубинами и смарагдами. На руках они носят золотые кольца и запястья из чистого золота, украшенные камнями. Платье их состоит из куска размалеванной различными красками бумажной ткани, в 8 или 9 пядей длиной и в 6 или 8 шириной, красного, синего или белого цвета, с золотой лентой, шириной в один-два пальца, в два раза длиннее платья, искусно повязанной вокруг живота. Верхняя часть туловища обнажена, за исключением грудей, прикрытых платком из бумажной ткани, полотна или тонкого шелка, белого, красного или синего цвета, подобно тому, как в Голландии девушки употребляют шарфы. В общем одежда мужчин, женщин и детей здесь хорошая и чистая, люди хорошо сложены, белы кожей, но невелики ростом. Состоятельные мужчины и женщины одеваются в дорогие одежды и превосходят в пышности многие народы в Индии. Когда они выходят на улицу, за ними следует множество рабов и рабынь, также нарядно одетых, по состоянию своих хозяев.

Хотя сиамцы язычники и живут в суевериях, однако делают большое различие между браком и блудом (помимо брака), правда, это не считается у них особенно постыдным. В браке мужчины и женщины воздержаны и пристойны и могут посрамить некоторых христиан или по крайней мере именующих себя христианами своим согласием, любовью, усердием и заботами при воспитании детей. Когда кто-либо из них хочет вступить в брак, он должен переговорить не с той, которую он любит и избрал, а с родителями или друзьями или поручить другим сделать это от его имени, несмотря на то, что он никогда не видел и не разговаривал с избранной им, и знает о ней чаще всего понаслышке или по знакомству родителей и друзей, которые нередко заключают брак так, что юноша или девушка даже не знают о том, что происходит обычно в беседе или разговоре. Так, один друг говорит другому: «У меня дочь, сын, двоюродная сестра, двоюродный брат или какой-либо друг, которого можно женить», ибо они редко выдают замуж за незнакомых, как бы они ни были богаты, но большей частью за родственников, как бы близко ни было родство, за исключением родных братьев и сестер; но я сам видел, как венчали брата и сестру от разных матерей. Здесь так же смотрят на богатство и красоту, но не так на добродетель, как в наших странах; в общем, ласки, нежности, красивые слова и тому подобное (как принято у нас) здесь ни во что не ставятся; на чем порешат старики, с тем примиряются молодые. Часто случается, что родители и друзья заключают брак, когда молодым нет еще десяти лет обоим вместе, даже еще меньше; так без понятия и воли их соединяют и венчают, и я сам видел открытое бракосочетание, когда мужу не было двенадцати лет, а жене едва исполнилось девять. Другой паре еще не было вместе двадцати пяти лет, а у них уже было два ребенка, чему мы весьма изумлялись. Если кто-нибудь ни с кем не обручен, то он может взять себе жен, сколько пожелает, и жить с ними до тех пор, пока это ему нравится: ни закон, ни друзья не имеют права помешать ему или развести их. Судя по этому, брак нигде не пользуется таким уважением и не накладывает таких обязанностей, как у нас. Они имеют право покидать друг друга, когда им заблагорассудится, особенно мужья жен, по самому маленькому поводу, но большей частью, если у них не родятся дети. После развода муж может взять себе другую жену, какая ему понравится, а жена — мужа. Их помолвки редко происходят в присутствии священников; но на свадьбе обычно присутствуют несколько священников или наставников, которые читают (на свой лад) что-нибудь хорошее и приносят жертвы богам. Они довольствуются обычно брачным договором, заключенным ими или родителями; договор пишется, и к нему прикладывается печать. В семейной жизни, домоводстве, воспитании детей они следуют законам природы, и хотя редко и мало учат детей, последние обычно весьма тихи и послушны. Школьные учителя — священники, у которых дети живут по нескольку лет, наставляют их добрым нравам; далее они обучаются письму, чтению и всевозможным ремеслам и искусствам, к каким они способны, чтобы добыть себе пропитание. Большая часть учащихся желает стать священниками ради хорошей жизни, которой те живут, а также потому, что каждый, какого бы он ни был звания, высокого или низкого, почитает и уважает их. Это такой народ, у которого священники или ученые и студенты пользуются почетом и уважением, в чем они превосходят многих европейцев.

Они не хоронят своих мертвецов, а торжественно сжигают их с большими издержками, каждый по своему состоянию, и некоторые с роскошью, которая обходится в несколько тысяч реалов. Но еще больше уходит на годовые ренты, завещанные монастырям, и на построение церкви (если их род таковой еще не выстроил) или пирамиды и колонны в честь умершего над его прахом, что кажется невероятным тем, кто этого не видел. Бедных людей или рабов, у которых ничего нет (часто они все уже принесли в жертву богам), сжигают и устраивают остальное за счет монастырей, на что эти братцы научались расходовать весьма мало. Умерших от нечистых или особенных болезней (как детская оспа и лихорадка) или скончавшихся в детском возрасте не сжигают, а бросают в воду или выносят в поле на съедение рыбам или птицам поднебесным. Говорят, что умершие от болезней, которые считают нечистыми, не достойны сожжения и церемоний; что же касается детей, то у них еще не было разума, чтобы почитать бога и молиться ему.

Сиамцы по натуре хорошего и приветливого нрава, особенно по отношению к чужеземцам, как-то: нидерландцам, англичанам, португальцам, маврам и др. Король всех встречает приветливо и дает свободный доступ в страну, которая открыта для чужих, как для своих. Они считают большой честью, если в их стране много чужеземцев, и полагают, что это доставляет им славу и уважение перед другими королями и властелинами. Поэтому король разрешает всем без различия свободно торговать и путешествовать, не стесняя и не принуждая изменять своим привычкам и вере. Teм не менее одним он предоставляет больше свободы, чем другим, и к одной нации относится лучше, чем к другой; одно время король был особенно благосклонен к голландцам и приветливо обходился с нами, что возбудило зависть и ненависть других наций, ибо он дал нам не только большую свободу и привилегии в торговле, купле, продаже, пошлинах и лицензиях, чем некоторым из своих жителей, но и разрешил свободный доступ во дворец, когда нам этого захочется, что не дозволяется другим нациям: англичанам, португальцам или маврам, и называет голландцев своими детьми.

После смерти короля, если сыну еще не исполнилось пятнадцати лет, престол переходит к старшему брату; когда сын достигнет указанного возраста, то заступает место отца, а брат короля отстраняется. Сын вступает на трон отца также в том случае, если он уже осведомлен в государственных дедах.

Глава VII

Господина ван-Мейдена приглашают на вынос тела принцессы. Большие и торжественные приготовления к сожжению. Великолепный алтарь для покойницы. Погребальная процессия, вопли во время ее. Деньги бросают в толпу. Тело обкладывают горючим. Помосты для священников раздающих милостыню. Искусный фейерверк. Расходы на эти приготовления.

Утром 23 февраля нидерландского старшего командира Яна ван-Мейдена (Jan van Muyden) пригласили через толмача ко двору, чтобы он мог присутствовать при чрезвычайно торжественном выносе тела законной дочери его величества, рожденной от королевы; к нему присоединился и я. Но по вине толмача, который слишком поздно пришел сообщить нам об этом, тело до нашего прихода уже отправили туда, где оно должно было быть сожжено. Все же мы сели на отведенное нам место, чтобы видеть торжественные приготовления, которые делают только к сожжению лица из королевского дома. Посредине площади перед дворцом стояло пять деревянных башен, сложенных из длинного мачтового леса; из них средняя была вышиной примерно в 30, а остальные, образовавшие квадрат, в 20 клафтеров; они были весьма искусно построены и изумляли своим видом благодаря обилию золота, которое всюду просвечивало через изящно расписанную резьбу. Посредине самой большой башни стоял великолепный алтарь; украшенный золотом и драгоценными камнями, вышиной приблизительно в шесть футов, на который было возложено тело принцессы, после того как оно пролежало на дворе приблизительно шесть месяцев. В тот день ее облачили в королевские одежды, увешали золотыми цепями, браслетами и ожерельями из алмазов и других драгоценных камней. Все было богато украшено и точно так же, как в обычной жизни по праздникам. На голове ее была драгоценная золотая корона, в гробу из чистого золота, толщиной в большой палец, она не лежала, а сидела, подобно молящейся, со сложенными руками, лицо ее было обращено к небу. Затем пришли самые высокопоставленные мандарины (Mandorijns) c их женами, одетыми в тонкое полотно, без всяких украшений из золота или других драгоценностей; вместе с тем они давали заметить свою печаль и каждый посыпал умершую (отдавая ей последнюю честь) цветами и курениями. Затем тело поставили на возвышенный золоченый трон или триумфальную колесницу и снова показали всем высокопоставленным лицам. Потом самые благородные и знатные женщины принялись жалобно выть и кричать изо всех сил — таким образом каждая выражала глубокую печаль об утрате. Когда с этим было покончено, важнейшие лица в государстве медленно понесли трон к тому месту, где должны были сжечь труп. За повозкой следовали в строгом порядке помянутые мандарины со своими женами. Впереди ехал верхом молодой король, его величества старший сын и принц, лет двадцати от роду, и несколько братьев покойной, все дети одной матери. Король сидел на прекрасном молодом слоне, одетый во все белое. Рядом с ним, по обе стороны, ехали на слонах два его младших брата, и все трое держали в руках длинный шелковый креп, который покрывал гроб с мертвым телом, как будто они помогали этим везти повозку. По бокам трона или повозки шли 14 детей короля, одетых в белое полотно, каждый с зеленой ветвью в руках; горьким плачем и опущенными вниз глазами проявляли они свою печаль. По обеим сторонам пути, по которому двигалось печальное шествие, были выстроены помосты, на расстоянии приблизительно 20 клафтеров друг от друга, на которых сидели мандарины низшего чипа, и когда гроб проносили мимо, бросали в народ различные платья, а иные апельсины, причем некоторые из них были начинены тикалями (Ticol)^[24], а другие масенами (Masen) — монетами, на что простой народ так сбегался, что в тот день в толпе погибло семь человек. Когда подошли к алтарю, то при печальной музыке тело было снято е повозки главнейшими мандаринами и с большими почестями поставлено на алтарь. Тотчас же труп обложили большим количеством сандалового и агорового дерева, набросали туда много благовонных веществ вместе с другими специями, благоуханными травами и бальзамом. Тут королевские дети и благородные мандарины удалились в королевский дворец, и около тела, которое должно было простоять еще два дня, остались только женщины. День и ночь сидели они, плача, вокруг алтаря, и ни одна из них, какое бы высокое положение она ни занимала, не отходила прочь ни по каким делам и не посягала на это, ибо каждая надеялась выслужиться громким плачем и опечаленным видом, и даже (без сомнения многие) против своего чувства и желания, и эти выжатые слезы не удивляли меня, так как если замечали, что одна из них плачет недостаточно громко или жалобно, то ее тут же, не считаясь с положением, били приставленные для того женщины, так что ее заставляли кричать от настоящей боли. Неподалеку от вышеупомянутых великолепных башен был сооружен превосходный помост, обитый толстой золоченой бумагой; где сидели самые важные священники государства вместе с множеством других священников на помостах вокруг того сооружения; все вместе читали на свой лад молитвы за умершую, после чего им роздали для подаяний невероятное множество платьев и утвари, как-то: горшков, сковород, постелей, всевозможные плотничные инструменты — топоры, долота, пилы, буравы и т. д. С двадцати башен, изрядно построенных из бамбука, обклеенных позолоченной бумагой, расставленных рядом, в течение четырнадцати дней пускали великолепный фейерверк, каждый вечер, после захода солнца и до утра. Все эти большие приготовления вместе с тем, что было роздано за день бедным, стоили приблизительно 5 тыс. картиев сиамского серебра, или 6 млн. гульденов, не считая золотых и серебряных изображений, из них два золотых высотой в пять с половиною футов и толщиною в полтора дюйма, выставленных в память усопшей в главном храме страны; они стоили больших денег, что слышал сам господин ван-Мейден из уст королевского фактора, ибо на них ушли все деньги, серебро и драгоценности, которыми одаривали принцессу при жизни отец и мандарины.

Глава VIII

Тело принцессы сжигают. Замечательный случай при этом. Обнаружен кусок мяса, нетронутый огнем, от чего заключили, что принцесса предана или отравлена. Гнев и возмущение короля, который велит взять под стражу всех, прислуживавших покойной. Ужасные жестокости и наказания за предполагаемое злодейство. Безрассудные попытки обнаружить злоумышленников. Обвиняемые должны пройти босыми отскобленными ногами по раскаленным углям. Пострадавших при этом осуждают. Слоны заменяют палача в Сиаме. Они растаптывают осужденных, некоторых из них зарывают по горло в песок, где они погибают от жажды. За день погубили пятьдесят человек. Молоденькую девушку хватают и убивают вместе с ее братом. Их изумительная стойкость и готовность умереть.

Два дня спустя после перенесения тела усопшую дочь короля сожгли с большой пышностью под звуки различных инструментов, и его величество сам зажег костер факелом. Вместе с трупом сожгли и превратили в ничто золотой ящик или гроб и другие драгоценности, украшавшее его.

В тот день произошла замечательная и памятная история: когда огонь поглотил тело и хотели положить пепел и остатки в золотой сосуд, то среди них обнаружили кусок сырого мяса, величиной приблизительно в небольшую детскую головку, наполненный кровью и нетронутый огнем. Когда его величество, который сам принимал участие в собирании останков, заметил это, то испуганно спросил стоявшего рядом с ним Ойя Забартибама (Oja Sabartibam), что это значит и что он об этом думает. Ойя, который легко мог предположить, что тут замешано колдовство, испугался дать толкование и ответил, что высший разум его величества сам может постичь смысл этого, ибо все столь очевидно, на что король вне себя от испуга сказал: «Ну, теперь я убедился на деле, в чем долго сомневался, что дочь моя отравлена». Он немедленно отправился во дворец и, обезумев, в ту же ночь велел схватить и заточить всех женщин, старых и молодых, которые жили там при принцессе и прислуживали ей.

26-го еще строже стали при дворе брать под стражу, и того не избежал никто, если только предполагалось, что он был вхож к принцессе хотя бы год тому назад.

Вскоре после того я видел ужасное зрелище, страшнее которого я не видел за все время путешествий. Король остался при своем, что его дочь, как уже сказано, отравлена, хотя не знали наверняка и не могли кого-нибудь обвинить в этом; однако хотели расследовать дело, и началось ужасное и несправедливое следствие. Следуя обычаю, король велел позвать ко двору некоторых важных господ как бы по тому или иному делу, и, когда они приходили, их бросали в тюрьму. И таким образом много невинных мужчин и женщин попало в тюрьму, почти исключительно высокопоставленные лица. За городом Аютия в открытом поле было вырыто несколько четырехугольных ям, шириной приблизительно в 20 футов, их наполнили доверху древесным углем, и приставленные в ним солдаты разожгли уголь и раздули огонь. Сюда в сопровождении солдат привели нескольких осужденных с завязанными назад руками; здесь им развязали руки. Потом поставили их ноги в сосуды с горячей водой, чтобы размягчить отвердевшую кожу на подошвах, после чего слуги очищали ее ножами. Когда это было сделано, их передали различным господам, офицерам иязыческим священникам, которые предложили им добровольно признаться в своей вине; но так как они отказались, то их присудили к испытанию огнем и передали солдатам. Они заставили этих несчастных бедных людей пробежать босиком по раскаленным углям, которые раздули к тому времени. Когда это привели в исполнение, то осмотрели их ноги, и тех, у кого ноги были повреждены, объявили виновными и снова связали. Но никто не смог пробежать неповрежденным, и всех, кто должен был подвергнуться этому несуразному и жестокому наказанию, уже считали мертвыми и не ожидали иного исхода, хотя многие из них (как бы желая счастливо перебежать) с исключительной быстротой перебегали через огонь. Многие падали, и хорошо, если им удавалось выкарабкаться с тем, чтобы их потом убили; и не было никого, кто бы протянул им руку, что было запрещено под страхом жестокого наказания. И я видел, как некоторые таким образом поджарились и сгорели живьем. Тех, кого после испытания нашли виновными, солдаты отводили немного в сторону от огня, привязывали к шесту и приводили слона, который заменяет у них палача. Ибо, да будет известно читателю, в Сиаме нет палачей. Эту обязанность выполняют слоны, что является лучшим обычаем, чем у христиан, когда один человек мучает и убивает другого без всякой к тому причины, что поистине ужасно, и такой человек должен быть более свирепым, чем неразумный зверь, который не нападает без нужды или без вражды на другого. Когда приводят слона, он с ревом несколько раз обходит преступника, подымает его вместе с шестом, подбрасывает его хоботом кверху, ловит на клыки, которыми прокалывает его тело, сбрасывает на землю и растаптывает ногами, так что вываливаются все внутренности. Наконец приходят слуги и оттаскивают растоптанные тела к реке, куда и бросают их, так что дорога туда становится скользкой и окрашивается человеческой кровью. Таково обычное наказание. Других живыми закапывали в землю по самое горло по обеим сторонам дороги, ведущей к городским воротам, и все проходящие мимо были обязаны под страхом смертной казни плевать на них, и я также должен был сделать это наравне с другими. Вместе с тем никто не смел их убить или утолить водой их страшную жажду, так что эти жалкие несчастные люди погибали от жажды, а солнце светило весь день и особенно пекло в полдень. Они тысячу раз просили о смерти (как о большой, особенной милости), но пощады не было. Около четырех месяцев продолжались убийства и это отвратительное беснование, и тысяча людей поплатились жизнью. Я сам видел, как в один день убили пятьдесят человек и после полудня еще столько же. Иногда это оставляли на короткое время, чтобы привлечь тем большее число людей ко двору, и тогда снова начиналось неистовство. Считали, что беснующийся адский тиран под предлогом розыска отравителей хотел убрать со своего пути все дворянство, которого он боялся, для чего он воспользовался этим способом. Мы были крайне поражены, что вся страна не восстала против этих ужасных и несправедливых убийств. Но король заранее, под тем предлогом, что он хочет вести войну против китайцев, собрал много войска и занял им самые важные места в городе. Кроме того этому наказанию подверглись только благородные и знатные, и гибель их удовлетворяла и радовала простой народ, обремененный ради их налогами и повинностями.

28-го числа прогнали сквозь огонь триста человек, мужчин и женщин, которые состояли на службе у дочери короля при ее жизни, для того чтобы узнать, виновны ли они в отравлении. Но пожелали, чтобы никто не был поврежден и всем дали свободу. Немного погодя снова схватили младшую дочь прежнего короля, которую его величество подозревал в недобром, ибо ее видели улыбающейся, когда все оплакивали покойную; и подозрения еще усиливались оттого, что принцесса незадолго до этого жаловалась королю, что из-за большой любви и чести, какую его величество оказывает своей старшей дочери (теперь умершей), ее презирают, хотя она также дочь короля, что было немалым поводом и причиной ее гибели.

Первого марта эту принцессу вместе с большим числом благородных девиц подвергли испытанию огнем, и никто не пострадал, кроме принцессы, у которой были повреждены обе ноги. После этого ее связали серебряными цепями и отправили в отдельное место, где с ней никто не мог говорить. На следующий день в полном собрании мандаринов сияли с принцессы допрос под тем предлогом, что только ей одной огонь причинил вред, и она тотчас же либо из страха перед тяжкими пытками и мучениями, либо в порыве великодушия сказала: «Если король даст клятву, что он велит убить меня, как только я объявлю о причине смерти его дочери, и не оставит жить на посмешище всему миру, то я готова все открыть без всяких хлопот и долгих проволочек» Эта откровенная речь вызвала сильную жалость у многих старых мандаринов, у которых еще было свежо в памяти недавнее происшествие, и они легко бы нашли путь к освобождению опечаленной принцессы, если бы их не удержал страх перед теперешним королем. Но боязнь отвратила их сердца от доброго намерения, они передали слова принцессы королю, который, как бы желая узнать правду, тотчас же дал торжественную клятву исполнить ее желание, если она совершила преступление. Тут принцесса чистосердечно рассказала, что она с помощью своей няньки отравила дочь короля, и путем колдовства и заклинаний в теле умершей вырос кусок мяса, который и был обнаружен; она только горько жаловалась на то, что счастье не благоприятствовало ее намерениям, ибо отрава предназначалась собственно королю, а не его дочери, для того чтобы освободить из неволи и рук тирана немногих оставшихся в живых представителей ее несчастного рода. Когда тиран услышал об этом, то тотчас же приказал вырезать кусок мяса из ее тела, и она сама должна была его съесть, отчего принцесса отказалась и сказала с благородным мужеством: «А, кровавый пес, я смеюсь над твоей жестокостью, ты можешь стать моим палачом, по не принудить меня; вы скоро дождетесь отмщения за мнимое отравление, это отмщение моей королевской крови». Она еще много говорила и упревала короля в преступлении, но ей вскоре запретили это и тотчас изрубили ее на тысячу кусков и бросили в воду.

Несколько дней спустя приговорили к смерти ее единственного брата, лет двадцати, который остался целым и невредимым в недавней сумятице (ибо он тогда прикинулся больным и придурковатым). Последний, будь он виновен или нет, доказал своею смертью, что у него не было недостатка в разуме, ибо он защищался с таким мужеством и достоинством, что все судьи изумились. Он выражал в своих речах жалость, что доброе намерение его сестры окончилось такой неудачей, говоря: «Я поистине невиновен, как и моя убитая сестра, и так как вы несправедливый тиран и хотите этого, то я говорю вам, что мне жаль (на зло вам), что я сам не отравил вас». Он ясно дал понять, что все произошло с его ведома, по его желанию и советам. Таким образом искоренили (за исключением еще одной дочери) весь род прежнего короля.

Глава IX

Тщеславный, и кощунственный титул сиамского короля. Замечательные и большие приготовления для того, чтобы заставить снизиться воду в Ганге.

О том, как неограниченно властвует сиамский король, свидетельствуют его высокомерные и кощунственные титулы, и читателя не затруднит и ему не будет неприятно прочесть две копии с них, полученные мной от одного благородного сиамского господина; которые звучат так:

«Золотой свиток союза, преисполненный божественным сиянием, достигший все премудрые науки, счастливее которого нет на земле среди людей, самый несомненный на небе, на земле и в аду; самые большие, сладчайшие и приветливые слова короли, чья доблесть и славное имя обошли всю землю, подобно тому, как если бы мертвые восстали из гробов и чудесным образом очистились от тлена, чему бы столь радостно изумились духовные и светские правители и служащие люди, но это никак не может сравняться со славой ласкового, светлейшего, непобедимого, могучего, высокого господина сто и одной короны, украшенной девятью драгоценными каменьями, величайшего и божественнейшего господина, непорочной души, святого всевидца и главного повелителя благородного и величайшего государства Сиама, славного города Аютии. Многочисленные пути к ней и открытые врата переполнены людьми, и это — главный город мира, где земной королевский трон украшен девятью драгоценными камнями. Это — самая плодородная земля; и властелин ее стоит выше богов, а дворец его из золота и драгоценных камней; небесному господину золотых тронов, белого, красного и круглолобого слонов, трех прекрасных диких зверей; самого большого и старшего бога из девяти богов, в чьих руках покоится победоносный меч и счастье бога огня, светлейшего».

Другой титул еще напыщенней и еще больше в нем хулы на бога. Слушайте, что осмеливается себе приписывать этот безумец: «Наивысший Padukko Syry Sultaan nelmonam welgaka nelmochadijn magivijtha, Jouken der eauten lillaulafуlan, король всего света, который дает жизнь и течение воде, король, который подобен богу и сверкает как полуденное солнце; король, от которого исходит свет, тюк от полного месяца; избранный богом, чтобы стать достойным полярной звезды, который рожден в королевском роде от потомков Александра Великого, наделенный великим разумом, подобным круглому шару, катающемуся в разные стороны, который содержит в себе столько тайн, как глубина моря; а также король, который поддерживает могилы всех погибших святых и справедлив, как бог, и столь могущественен, что весь мир может укрыться под его защитой. Король, который всегда справедлив, как и все прежние короли; самый щедрый король из всех королей. Король, которому всемогущий бог дал много золотых россыпей, который построил храм из золота пополам с медью и сидит на троне из чистого золота, украшенном многими драгоценными камнями. Король белого слона, каковой белый слон является королем всех слонов, перед которым склоняется много тысяч слонов, глаза которого блестят, подобно утренней звезде. Король, которому также подчинены красные, пурпуровые и пестрые слоны, даже слоны Buytenaques; к тому господь бог дал ему так много различных покрывал, украшенных чистым золотом; кроме того еще столько же слонов; годных для ведения войны, с железными в медными панцирями, неуязвимыми под выстрелами, зубы которых отделаны золотом и усеяны драгоценными камнями, чьи подковы из золота; а также много сотен лошадей различных пород, пригодных на случай войны. Король, который властвует над всеми королями, принцами и князьями всего мира, с востока до запада; кто заслужит его расположение, возвеличится, а кто отступит от него, будет предан огню. Король, который может доказать могущество господа и все, что бог создал и сотворил». На этом кончался титул высокомерного, тщеславного язычника и антихриста, короля Сиама, который не постыдился поставить себя рядом с богом, чтобы уверить глупый народ в своем огромном и сверхъестественной могуществе, для чего он прибегал и к другим средствам.

Река Сиам — это поток, который берет свое начало в великом Ганге, и уровень его воды повышается и спадает вместе с ним^[25]. Когда вода подымется так, что она, судя по времени года, уже должна спадать, то, принимая это во внимание, король поднимается вверх по реке на судне, позолоченном внутри и снаружи, как будто сделанном из чистого золота. Он садится на стул или трон из цельного золота с балдахином, украшенным алмазами и другими неоценимыми драгоценными камнями. Он окружен высшим дворянством и рядом с ним первосвященник. Все свободное место и все проходы на этом великолепном судне заполнены музыкантами и украшены флагами и вымпелами. За этим судном следует множество других, несколько тысяч маленьких суденышек. Тем временем со всех сторон стекаются миллионы народа и занимают берега. Затем король пересаживается из своего судна в маленький кораблик, где первосвященник подает ему золотой меч, и в то время, когда он дает благословение и приносит жертву, король трижды рассекает воду и, как бы наделенный божественным могуществом, приказывает ей отступить. Невежественные и легковерные люди с таким благоговением и изумлением смотрят на это дурачество, что принимают его за большое божественное чудо.

Глава X

Отъезд из Сиама. Захватывают джонку. Камбоджцы в лодке оставлены без весел и паруса. Прибытие на остров Формозу. Джонка гибнет со всем народом на ней. Описание острова Формозы: его плодородие, изобилие скота и зверей, употребляемых в пищу. Тайованский черт — зверь особой породы. Наружность и обычаи жителей острова Формозы. Мужчину с множеством хвостов сжигают живьем. Одежда жителей. Их привычки.

Тем временем корабль нагрузили товарами, за которыми мы приезжали сюда, главным образом оленьими шкурами, сандаловым дереном, амараком, являющимся краской, из которой в Японии изготовляют черный сургуч. Когда мы покончили с делами в Сиаме, то пустились в дальнейшее путешествие, и 12 апреля отправились на Тайвань или Формозу. Когда мы были вблизи рифа Парасоль (Pracel), нас нагнала шедшая по ветру джонка, на которой развевался голландский флаг. Мы их приняли за разбойников. Поэтому наш шкипер решил выбросить часть груза с корабля, чтобы можно было лучше защищаться, но, когда джонка приблизилась, мы увидели, что это купеческое судно. Тут наш шкипер крикнул, чтобы кто-нибудь явился к нам на борт и предъявил бумаги, но мы получили в ответ, что их шлюпка в неисправности. Тогда мы спустили лодку с большим числом хорошо вооруженных людей и потребовали паспорт, но его не оказалось; мы захватили их, ибо они были камбоджцы и везли неоплаченные пошлиной товары. У них были оленьи шкуры, сандаловое дерево и амарак. Они были камбоджцами и китайцами. Наш командир, шкипер, которого все звали Фаером (Fayer), посадил камбоджцев в шлюпку, еще достаточно хорошую для них, и велел им отплыть на 40 миль в открытое море, в отмщение за жестокие убийства, совершенные незадолго до того камбоджцами над нашими соплеменниками. Куда делась лодка, осталось мне с той поры неизвестным. Риф, или песчаная отмель Парасель, простирается в длину на несколько миль.

10 мая добрались мы в целости и сохранности до острова Формозы и встали на якорь у крепости Зеландия. Губернатором был здесь в то время Питер Антонис (Pieter Anthonisz). При входе в гавань взятая нами джонка при сильном порыве ветра так ударилась о дно, что треснула и разбилась в щепки; на ней было примерно двадцать китайцев и десять голландцев, трое из них приплыли на бревне.

Остров Формоза лежит под тропиком Рака, середина его лежит под 23°, начинается он на юге под 21° и кончается на севере под 25° северной широты; окружность его равняется приблизительно 30 милям. Он расположен у китайского и фокинского берегов. Вокруг острова ловят много рыбы, главным образом головлей, рыба величиной с треску. Когда ее выловят, то рассекают спину, как у лабардана, солят и рассылают по всему Китаю подобно тому, как у нас на родине — сельдь по всей Европе. Икру этих рыб засаливают в горшках, она остается красной и приятной на вид, и китайцы считают ее лакомством. За право ловить рыбу у самого острова китайцы отдают каждую десятую рыбу компании. Земля на острове Формоза повсюду плодородна, и большая часть ее остается необработанной из-за нерадения и лени жителей. Самая плодородная часть принадлежит императору из Мидага (Midag). На острове в изобилии произрастают рис; зерновые хлеба, просо, кайланг (Kaylang), инбирь, сахарный тростник, масавинад (Маsauinades), различные деревья, также лимоны, апельсины, гогавы (Guygavas), перанг (Perang), памнельнусс, дыни, тыква, ананасы, китайские редиски, кадьян (Kadjang), фоккафокас (Fokkafokas), бататы (Patattes), убес (Ubes), зелень, капуста, коренья и всякие китайские растения и орлиное дерево. Кадьян — мелкие зерна, зеленые, величиной с зерно кориандера, приятные на вкус, их варят с соленой и свежей рыбой; фоккафокас — плод наподобие груши, но в три раза больше, нижняя сторона его белого и пурпурового цвета, верхняя гладкая, как зеркало, растет, как и тыква, на земле; сначала его режут на куски, затем варят и подают с мясом или салом как репу и коренья и примешивают с сахаром к супу. Там водятся также овцы, правда мало, много на острове диких зверей, козлов, коз, газелей, каменных баранов, кроликов, зайцев, домашних и диких зверей, тигров, медведей, обезьян, мартышек и несчетное число оленей, которые бродят стадами, часто до трех тысяч голов, — прекрасная охота для формозцев. Здесь встречается зверь, называемый голландцами тайованским чертом, длиной в локоть и шириной в пять дюймов. Тело его сверху и снизу покрыто чешуей, у него четыре ноги, длинная острая морда, острые когти и хвост, заостренный к концу; питается он не чем иным, как муравьями; ибо когда проголодается, то высовывает язык, куда наползают муравьи; как только он заметит, что муравьи покрыли его влажный по природе язык, то он глотает их. Он не причиняет вреда никаким другим животным, кроме муравьев. Он очень боится людей, и как только чувствует их приближение, то вырывает яму в земле, прячется в нее и свертывается в клубок, но если его схватить за хвост и потрясти, то он примет прежний вид, так что имя тайованского черта незаслуженно и ложно; ибо хотя этот зверь и кажется диким, но не оправдывает своего названия, так как не мстит и не приносит никому вреда. Говорят, что во всей Азии он нигде больше не встречается, кроме острова Формозы. Здесь также много птиц, кроме попугаев, а также есть змеи, сороконожки, скорпионы, ящерицы и другие гады. Иногда появляются огромные стаи саранчи.

Что касается наружности и нрава формозцев, то они неодинаковы: жители различаются по внешности и окраске, в зависимости от местности, где они живут. Мужчины довольно высокого роста, в особенности живущие на равнине; горцы несколько ниже; женщины чаще всего низкорослы: у них круглые лица, большие глаза, плоские носы и обычно большие груди. Мужчины не носят бороды, но это у них не от природы, а потому, что они постоянно выщипывают волосы, как только они появляются. Наоборот, уши у них очень длинные, что считается большим украшением, их прокалывают и вставляют рожок, вроде винта, отчего они становятся круглыми и оттопыриваются.

Во время моего пребывания на острове Формозе я часто слышал о людях с хвостами, но не придавал этому значения; но я должен рассказать читателю и подтвердить истинность этого столь серьезными заверениями, к каким вообще когда-либо прибегал, что я видел собственными глазами формозца с южной части острова с хвостом, длиной в добрый фут, обросшим густой шерстью. Я видел это отчетливо и как следует разглядел, ибо этот человек убил проповедника ужасным и жестоким образом и за это был сожжен. Он был прикован длинной цепью к середине столба, вокруг которого разложили огонь. Таким образом несчастного хвостатого человека поджаривали перед смертью так, что с него стекал жир. Множество людей видело это вместе со мной, некоторые подходили к нему и говорили с ним, так как они удивлялись его наружности. Они узнали от него, что большинство людей в той местности наделено хвостами. Об этом я не могу знать, но что у этого человека был хвост, это так же несомненно, как и то, что у него была голова.

Некоторые для украшения вставляют в уши маленькие тарелочки, искусно вырезанные и раскрашенные, иные — разрисованные раковины, особенно в праздники, когда они предстают перед своими богами. В остальные дни уши их лишены всяких украшений и, ненавинченные, свешиваются почти до половины груди, что представляет собой довольно отвратительное зрелище. Волосы у них черные и длинные и носят их на два лада: большая часть, как в нашей стране, но другие завязывают их, по старинному китайскому обычаю, над головой или заплетают в косу. Цвет лица и тела черновато-желтый или средний между желтым и черным. У жителей Кабеланга — средний между желтым и белым цветом. Женщины из Мидага желтокожие; точно так же из Сутен Нуве и на острове Ламей. Они имеют отличную память, добрый разум и быстрые суждения, и из всех индийцев они скорее всего готовы принять христианскую веру.

Их летняя одежда — платье из бумажной ткани, сверху широкое, как овчинный тулуп, с завязками на груди и с разрезом под одной рукой, так что один бок прикрыт, а другой обнажен. Посредине оно подпоясывается и спускается до икр. Они не носят ни башмаков, ни чулок. Иногда только сандалии из кожи каменного барана, привязанные к ноге лентами; зимой от холода покрывают свое тело шкурами тигров, леопардов, медведей и другими мехами. Старейшие в области Суланг (Soulang) были одеты по-голландски, а простой народ — по-китайски. До прихода испанцев и голландцев жители ходили нагишом; жители гор и по сию пору ходят голыми и только срам прикрывают маленьким лоскутом.

Одежда женщин почти такая же, как у мужчин, с той только разницей, что они связывают платье у ног. Они носят куртки, но лишь до пояса и под ними платья из бумажной ткани до колен. Голову повязывают шелковым или бархатным платком длиной в два голландских локтя, концы его торчат наподобие рогов. Башмаков они не носят. За каждой женщиной обычно бежит свинья, словно ребенок. В виде украшения мужчины покрывают кожу на груди, спине и руках особой краской, которая остается на все время и не стирается. На шее и на руках они носят стеклянные бусы, а на руке, от кисти до локтя, кроме того плотно прилегающие железные браслеты, с такими узкими отверстиями, что их невозможно стащить с руки; так же и на ногах носят тонкие белые раковины, нанизанные подобно кружевам. Мужчины из Токкадеколя (Tokkadekol) носят как украшение покрывало из камыша, острый конец его свешивается на спину, а другая половила его спускается далеко вперед над головою, и к нему прикреплены флажки, белый и красный, шириной в две ладони. По праздникам они украшают головы петушиными перьями и хвостами, а руки и ноги медвежьими хвостами. Женщины носят на шее в виде украшений стеклянные и каменные бусы, а некоторые даже ожерелья из рейхсталеров. Брошенные на землю оленьи шкуры заменяют им постели и одеяла. У них нет ремесел и должностей, и всякий делает то, что ему нужно. Они хорошо владеют луком и стрелами, отлично плавают и умеют переходить вброд и могут поспорить с голландцами в том, как перейти реку против сильного течения.

Обычно они упражняются в беге, быстры на ноги и оставят позади все народы мира; ни одна лошадь не сможет потягаться с ними в беге. Во время бега они держат в руках инструмент из железа или стали и ударяют им по железным браслетам, отчего раздается звон, по которому они размеряют свой бег, медленный или быстрый, после чего и бегут быстро или медленно.

По морю они ходят на небольших кораблях, а по рекам и потокам — в совсем маленьких суденышках, выдолбленных из дерева. Оли добывают себе пропитание обработкой земли, охотой и рыбной ловлей. Они ведут друг с другом жестокие войны, на которые выступают с большим войском и ужасным образом убивают и губят тысячи людей.

Глава XI

Отъезд с Формозы. Прибытие в Японию. Описание Нагасаки. Положение голландского поселения. Великолепные города, дома, красивые улицы, ночная стража. Ужасный пожар в Нагасаки. Внешность, обычаи, одежда и занятия японцев. Отъезд из Японии. Вторичное прибытие на Формозу. Возвращение в Сиам, где наш командир берет с собой нескольких слонов. Я. Я. Cтрейс возвращается на родину на корабле «Зеландия». Конец первого путешествия.

После того как мы взяли груз на острове Формозе, я пересел с «Черного медведя» на другой корабль — «Девушку», с тем, чтобы отправиться в Японию. 10 августа мы достигли, невредимые, берегов Японии; и, как только известили о своем прибытии, тотчас же к нашему кораблю подошло несколько лодок, которые сняли с него весла, паруса и военное снаряжение и сами выгрузили наш груз из предосторожности или боязни, что мы нападем па них пли каким-нибудь образом предадим их, ибо ни одна нация в подлунном мире не относится с такой подозрительностью и боязнью к иностранцам, как эта. Место, куда мы прибыли, называлось Нагасаки — город, который некогда был построен португальцами; в нем разрешали им поселиться, когда их изгоняли из Японии, они принуждены были удалиться из Фирандо (Firando). Жилище и пристанище голландцев находится на маленьком острове, отделенном от города Нагасаки каналом, шириной в 40 футов; в город можно пройти по четырехугольному подъемному мосту длиной в 150 и шириной в 50 футов. Маленький остров окружен изгородью из досок. Неподалеку от ворот у подъемного моста стоит склад компании, а несколько дальше, посередине острова, большой и великолепный дом управляющего. Там построены также различные другие дома и лавки на расходящихся улицах и площадях. На дороге к морю стоят еще одни ворота, откуда можно спуститься по длинной и широкой лестнице, и по ней можно доставить вверх и вниз всевозможные тюки и кипы. Здесь много купцов, ведущих торговлю палисандровым деревом, сталью, оленьими и козьими шкурами, шелком-сырцом и шелковой пряжей, бархатом, камкой, атласом, бумажными тканями, ртутью, сулемой, костью, мускатом и различными другими товарами.

После того как мы простояли три дня в Нагасаки и японцы нашли, что принятый нами и взятый от нас грузы равны по количеству, они закрыли и запечатали наши двери и прислали нам шесть бочек сакки (Sakky) (пиво, которое японцы варят из риса и других вещей), весьма крепкого и пенного, так что, когда его много выпьешь, то слабеют голова и ноги. А так как наши хватили его через край, то сильно развеселились и подняли большой флаг, и никто не помышлял о печали; но среди этого веселья всех сразу протрезвил неожиданно налетевший шторм. Этот шторм налетел так быстро, что мы едва сумели укрыться вниз под палубу, так как корабль кидало из стороны в сторону. Мы стояли на якоре на двух больших канатах, их разорвало на куски, как нитки. Корабль, названный «Мир», был поднят волнами и, подобно лодке, выброшен на берег у города Нагасаки, так что внутри его были поломаны 24 кницы^[26]; весь рангоут^[27] разбился, подобно камышу, и улетел за борт. Яхты «Помощь» и «Черный медведь», которые лежали за самой чертой гавани, сильно пострадали, а большая часть их легких деревянных частей была разбита, так что их пришлось доставить при помощи множества японских барж. Мы решили, что началось светопреставление: такой ужасный гром раздавался со всех сторон и так страшно было обложено тучами небо. На берегу город также сильно пострадал, и крыши на наших квартирах и складах были сильно повреждены.

Город Нагасаки лежит под 33° северной широты, на возвышенности; он очень велик и весьма населен, но, как большая часть японских городов, не обнесен стеной. Он построен на весьма удобном по своему расположению месте, близ гавани, приспособленной для стоянки всевозможных кораблей и судов. С моря на город открывается великолепный вид благодаря высоким башням, храмам и дворцам. Дома по большей части деревянные, каменных очень мало — из страха перед землетрясениями, которые случаются там довольно часто, и тогда рушатся стены, что наносит домам большой вред, а жизнь людей подвергается опасности, но деревянные дома не представляют никакой опасности. Дома бедняков построены из дерева и от дождя и ветра обложены землей точно так же, как это можно встретить в Брабанте, Германии и других местах. Крыши сделаны из досок, наложенных друг на друга и намного выступающих над фронтоном, так что под ними можно укрыться от сильной жары или дождя. Близ домов стоят большие сосуды с водой, чтобы тушить пожары, которые здесь часто возникают. По этой причине состоятельные люди строят каменные склады у своих жилищ, чтобы сохранить свое добро от пожаров. Пожары приносят здесь большие убытки, и их было бы еще больше, если бы вода не была проведена в изобилии по всем улицам, что дает возможность легко достать ее.

Что касается города, то в нем 88 ровных и красивых улиц; каждая из них отделяется изгородью, за которой ночью горят фонари и стоит сильная стража, и никто не смеет выйти на улицу после 10 часов вечера без письменного разрешения с печатью губернатора, даже медики и повивальные бабки. Так затрудняются ночные кражи, плутни и уличные бесчинства. Но вместе с тем это является и причиной различных несчастий, ибо, когда возникает пожар, население каждой улицы должно само с ним справиться, и никто из соседних улиц не смеет прибежать на помощь, какая бы в том ни была нужда, отчего страдают не только здания, но и люди терпят большую нужду и пребывают в опасности. Такой пожар видели наши соотечественники года за четыре до нашего приезда; они тогда нашли себе пристанище на одной из улиц Нагасаки, на которой возник большой пожар, и за короткое время двадцать домов превратилось в пепел и погибло несколько человек. Из страха перед пожаром голландцы решили, что лучше переступить повеление императора, нежели сгореть жалким образом, и силой прорвались через заставы.

Японцы довольно белы кожей, но желтее европейцев. Обычно наряды и одеяния мужчин и женщин мало разнятся между собой: они ходят в длинных халатах, обвитых вокруг тела и посредине стянутых поясом.

Знатные и благородные девушки носят обшитые золотом, серебром и другими драгоценностями платья, волосы их красиво подвязаны и в них вплетены жемчуг и драгоценные камни. Мужчины крепко сложены и у них толстые головы. Напротив, женщины, которых они называют Keesjens, маленькие и худые телом и станом, и ноги у старых и взрослых не больше, чем у детей четырех и пяти лет, что считается у них особым украшенной; всеобщим уважением пользуется та, у которой самые маленькие ноги; поэтому они сдавливают ноги колодками: пусть тело растет, как хочет. Японцы большей частью закаленные люди, переносят жару, голод, холод и жажду и тому подобное и в самые большие холода купают новорожденных в реке. Это — воинственный народ, который хорошо умеет обращаться со стрелами, луками, копьями, ружьями и другим оружием, и они так искусно закаляют сталь, что их сабли считают самыми лучшими, ибо они настолько остры и упруги, что ими, не повредив клинка, можно рубить гвозди толщиной в палец. Весь день они пьют чай; этот напиток у них гораздо крепче, чем у нас, так что я склонен верить, что они спивают чай, снова высушивают и затем отсылают. Они веселы, гостеприимны, любят кутежи и с ними легко завязать сношения.

Когда мы закончили торговые дела с Японией, то приготовились к тому, чтобы возвратиться в Батавию, но сперва пошли на Формозу.

30 декабря мы вышли на парусах в море при сильном ветре — северном муссоне, и 9 января благополучно бросили якорь у крепости Зеландия. Здесь я перешел на корабль, названный «Почтовой лошадью» и направлявшийся в Сиам, куда мы прибыли 22-го числа, и взяли с собой нашего старшего командира Яна ван-Мейдена, чтобы отвезти его в Батавию. Мы также погрузили на наш корабль восемь слонов, чтобы доставить их в Батавию. Мы взяли с собой листья финиковых пальм и сахарный тростник, чтобы кормить слонов во время путешествия и тем спокойнее довезти их.

Я не могу не воспользоваться случаем, чтобы не рассказать о приключении, за которое мне едва не пришлось поплатиться жизнью. Я нес своему товарищу блюдо с горячим кушаньем, которое боцманы называют пуспас, и когда я должен был переступить через отверстие, под которым стоял слон, животное подняло хобот, обхватило меня за ноги и потащило вниз, так что я, покачнувшись, свалился. Горячая пища вывалилась на слона, который ужасно заревел и затопал ногами, так что задрожал корабль и все, что на нем было, и я подвергся страшной опасности быть растоптанным и превращенным в кашу; однако я спасся сам. Наш командир сразу выскочил из каюты и велел меня схватить. И хотя он наверняка знал, что это несчастный случай, тем не менее велел поставить меня у мачты и весело отстегать по заднице толстыми снастями.

14 февраля мы счастливо прибыли в Батавию, где меня вскоре отпустили и дали разрешение возвратиться на родину на корабле «Зеландия», который был уже погружен и готов к отплытию. В том же месяце мы отправились из Батавии с флотилией из семи хорошо нагруженных кораблей и при хорошей погоде и попутном ветре в течение нескольких дней дошли до Зондского пролива. Мы держали путь на остров св. Елены.

21 апреля мы с радостью увидели остров св. Елены, куда благополучно дошли все семь кораблей и где мы встали на якорь. Мы сходили на берег, охотились, ловили рыбу и собирали апельсины, лимоны и другие фрукты. Здесь росло много щавеля. Здесь мы достаточно отдохнули и 2 мая были готовы к отплытию, а 20 августа увидели Англию, где выменяли на различные товары немного скота и овец для прокорма нашей флотилии, а затем отправились на родину. 1 сентября 1651 г. наш корабль «Зеландия» в целости и сохранности прибыл к ее берегам и вошел в гавань в Гурее. Таким образом с божьей помощью счастливо закончилось мое первое путешествие.

ВТОРОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ

Глава I

Повод и случай ко второму путешествию. Сильная буря на море. Прибытие в Тессель. Прибытие в Ярмут. Прибытие в Ливорно. Описание этого города. Пиза и Флоренция. Неожиданная удача и щедрость. Прибытие в Болонью. Ее описание.

Около четырех лет я не трогался с места, пока меня снова не охватила страсть к путешествиям; но это произошло не по моей доброй воле, и я не взвесил всего в полном разуме.

Я сидел в Амстердаме в назначенном месте с тем, чтобы вернуться в Дюргердам, ибо мне не представился случай наняться парусным мастером, хотя я и обращался к посредникам (отвратительному народишку, который пристраивает, покупает и продает людей) и просил о том всех знаковых. Пока я дожидался шаланды, чтобы уехать с ней, пришел Клаас Янс Кетель (Klaas Jansz Ketel) из Дюргердама, который приветствовал меня, и после того, как мы немного поговорили о путешествиях и нашем положении, он спросил меня между прочим, куда я теперь направляюсь. Я пояснил ему, что охотно нанялся бы куда-нибудь старшим парусным мастером, но на этот раз мне не представилось случая. «Хорошо, — сказал он на это, — значит мы удачно встретились, ибо я ищу парусного мастера». Между тем мы пропустили по доброй чарке водки, и так навеселе я подрядился, а дальше все помутилось, и я не знал, что делаю. Тогда меня отвезли на корабль, где я проспал обед. Тем временем мы отбыли в Тессель раньше, чем я успел проснуться. А когда я проспался, то не знал, где нахожусь; сперва я решил, что нахожусь на корабле Ост-индской компании, но вид судна, на котором я был, навел меня на иные мысли. Наконец, когда я пришел в себя и шкипер рассказал мне, как я попал сюда, то тотчас сообразил, что дело плохо, и раскаялся в том, что наделал под пьяную руку; но шкипер Клаас скоро нашел, чем меня успокоить.

2 декабря 1655 г. мы вышли на флейте, называемом «Геннепский дом», сначала в Ярмут, в Англию, с тем, чтобы взять там копченую сельдь.

14 декабря мы вышли из Тесселя и 20-го числа оказались у Ярмутских отмелей. Ветер дул навстречу, и на нас налетел такой сильный шторм, что мы не смогли поставить ни одного паруса и были вынуждены положиться на волю божью. И так как буря продолжалась 24 часа, то мы снова очутились близ Тесселя. На наше счастье с нами был лоцман, который хотел отправиться в Ярмут. Он с большой осторожностью провел нас среди непрекращающейся бури через пролив, называемый Испанской Дырой; продолжать путешествие было невозможно, ибо корабль до того забило песком, что ни один насос уже не действовал. В наше судно набралось столько воды, что в короткое время она поднялась до семи футов, и мы не ожидали ничего лучшего, кроме того, что каждое мгновение можем пойти ко дну. Но наконец мы, как уже было сказано, с Божьей помощью и осторожным лоцманом в целости и сохранности добрались до гавани, где разгрузили корабль и снова приготовились к отплытию.

28-го мы были в полной готовности и вышли в море при свежем ветре, а 1 января 1656 г. пришли в целости и сохранности к берегам Ярмута.

15 января мы загрузили копчеными сельдями больше половины корабля, после чего снялись с якоря и направили свой путь к Гибралтарскому проливу.

2 февраля мы прошли через него, миновав все опасности, и 10-го в целости и сохранности достигли мола Ливорно. Во время стоянки я поспорил из-за пустяков со шкипером Клаасом Янс Кетелем; мы сцепились друг с другом и оба упали за борт. Наш шкипер был настолько добр, что велел меня вытащить, но так как ему принадлежала власть, то он приказал наложить на меня оковы и засадить на пять дней под стражу. Во время заточения (ибо несчастие никогда не приходит одно) у меня похитили все деньги, составлявшие 116 серебряных дукатонов^[28], так что у меня осталось не более двух рейхсталеров, с которыми я должен был продолжать свое путешествие по суше до Венеции.

Ливорно в настоящее время один из лучших приморских городов во всей Италии, который в прежнее время был только деревней; но великие герцоги Тосканы Франческо^[29] и Фернандо обратили внимание на хорошее расположение этого места, обнесли его стенами, и с тех пор день ото дня Ливорно рос и укреплялся, и теперь он окружен и защищен пятью хорошими больверками. Рядом выстроили две превосходные цитадели, или замка; один из них охраняет гавань, другой — местность на пути к Пизе. Приблизительно в полутора милях от города построен маяк для предостережения идущих мимо кораблей о том месте, на котором он стоит, о подводном рифе, концы которого далеко выходят на юг и на север, где иногда происходят кораблекрушения; поэтому местность называется Мелория (Malhora), или гибель. Море обрушивается на этот риф с ужасающей силой, и так как волны разбиваются о него и слабеют, то стоянка в гавани для различных кораблей и галер от этого лишь спокойнее и удобнее; поэтому она обычно переполнена, и это приносит немалый доход великому герцогу Тосканы. Издали город красивее, чем внутри, ибо на фронтонах домов изображены морские сражения и другие сцены из истории. Посередине города — превосходный рынок и биржа, где ежедневно собирается много купцов, ибо здесь идет такая большая торговля, как ни в одном итальянском городе. Здесь много зерна, мяса, рыбы и различных других припасов, которые можно получить за небольшую плату, и нет ничего удивительного в том, что сюда заходят все моряки. На краю гавани стоят четыре великана, отлитые из металла, которые представляют собой отца с тремя сыновьями, угнавшими галеру из гавани Ливорно и так далеко уплывшими на ней, что гребцам остальных галер с большим трудом удалось нагнать их. Они были маврами с Варварийского берега, и в память этого события отлиты их изображения из металла. Они поставлены друг против друга с связанными за спиной руками. Когда я был в Ливорно, я зашел в харчевню жены шурина Яна Тиммермана, которая весьма молода и была там хозяйкой, зовут ее Регина. Я подошел к ней и пожелал ей и ее юному сыну счастья, и так как меня разбирало любопытство узнать от нее самой, сколько ей лет, то спросил ее, на что она дала ответ, что ей пошел одиннадцатый год. Муж ее был детина рослый; как великан, и все-таки отважился с такой маленькой девчонкой. Я не могу обойти это молчанием, ибо хорошо знаком с ее мужем и зятем.

Из Ливорно мое путешествие продолжалось на Пизу. Но едва я прошел половину пути, как на меня напали четыре вора или разбойника с большой дороги. Они были верхом, но поспешно соскочили на землю, приставили к моей груди пищаль и сказали: «Поворачивайся, выкладывай все деньги или мы с тобой посчитаемся». Вместе с тем они меня всего обыскали, но ничего не нашли, отпустили меня и еще дали две кисти винограда. Я спрятал свои два рейхсталера в подкладку куртки и таким образом сберег их.

22-го числа прибыл я в город Пизу, где провел ночь, а следующий день употребил на осмотр города. Он расположен у подножья высокой горы, приблизительно в восьми милях от моря; через него протекает река Арно. Пиза — старинный город, красивый и удобный в торговом отношении; он управляется великим герцогом Тосканы. Там различные великолепные церкви, самая главная — св. Иоанна, и при ней искусно выстроенная башня Кампо-Санто воздвигнута в те времена, когда пизанцы прислали пятьдесят галер на помощь Фридриху Барбароссе^[30], собиравшемуся идти в святую землю крестовым походом против неверных. А когда Фридрих Барбаросса утонул, то галеры вернулись, нагруженные землей, взятой из Палестины, на которой построили святое кладбище, или Кампо-Санто. Вечером 23-го я отправился во Флоренцию и проходил по приятным полям и лугам, таким красивым, что трудно представить себе что-нибудь лучшее.

Вечером 26-го я прибыл во Флоренцию — город, расположенный на прекрасной равнине. Там протекает река Арно и делит город на две части, так же как Пизу. С той стороны, где она уходит на запад, тянутся поля, примерно на протяжении сорока миль, радуя глаз и принося немалую пользу. На востоке много приятных холмов, засаженных деревьями, которые большей частью сливаются с Апеннинскими горами; в окружности город равен пяти милям, и он скорее продолговатый, нежели круглый. Воздух во Флоренции чист, прозрачен и благоприятствует рождению светлых и благородных умов. Город орошается или, вернее, делится на две части рекой Арно, через которую переброшено иного красивых мостов.

Он изобилует всем необходимым благодаря плодородию гор и тучности долин, которые его окружают; к этому можно прибавить красивую реку, дворец герцога^[31], пространную и обширную область, ее удобное расположение, сообразительность и разум жителей и купцов. И так как нельзя найти рынка, часть которого не принадлежала бы флорентийцам, то папа Климент VI с полным правом назвал их пятой стихией; на всем земном шаре нет другого города (за исключением Рима), где проявило себя столько знаменитых зодчих, живописцев и ваятелей, поэтому здесь так много великолепных дворцов, церквей, произведений искусства, картин и тому подобного, вызывающего изумление. На Новом рынке (Mercato Novo) стоит великолепный дворец, где горожане совершают торговые сделки. Палаццо Медичи каждого приводит в изумление. Такого же изумления достоин и царственный дворец великого герцога, хотя снаружи и не видно, какие прекрасные и драгоценные вещи можно в нем найти. Он построен из красивого мрамора, в нем великолепные покои, картины и различные произведения искусства. Напротив дворца стоит караульня с сотней немецких солдат. Рядом с ней огромная статуя; около дворца великолепный колодец, искусно украшенный мраморными и бронзовыми статуями, которые источают воду. В этом городе много красивых зданий, дворцов, великолепных церквей, часовен и больших монастырей. Много крытых улиц, защищенных от дождя и солнца. Здесь много богоугодных заведений, где заботливо ухаживают за больными и дают им хорошие постели и все необходимое; особенно в госпитале при церкви Alla Nonciata. Среди всех великолепных сооружений, которыми славится Флоренция, к самым лучшим можно отнести дворец или увеселительный замок Pratelino, выстроенный в прежние времена великим герцогом Франческо Медичи. Дворец построен в виде четырехугольника, и при входе видны четыре комнаты в один ряд, так что на всех четырех сторонах расположено 16 комнат. В одной из них стоят две постели: одна для герцога, если он находится здесь, другая для его жены, если он таковую имеет. Остальные комнаты убраны ценными коврами; некоторые из них украшены также золотыми и серебряными тканями с разными трогательными художественно исполненными изображениями. Когда поднимаешься по наружной лестнице дворца, то снова видишь 16 комнат со столь же роскошными постелями; из которых каждая обошлась свыше тысячи крон. От дворца можно дойти до Alla Grotta, весьма красивого свода в виде настоящей горы; внутри помещается колодец. Вокруг колодца расставлены медные змеи, гадюки и ящерицы, столь искусно сделанные, что кажется, будто они живые и дерутся друг с другом. Этот свод по самым скромным подсчетам стоил свыше трехсот тысяч крон; внутри каждой колонны, на которую опирается свод, помещается орган, приводимый в движение водой, отчего сама по себе возникает красивая музыка. Стены усажены кораллами, перламутром и другими камнями, так что стен собственно и не видно; в других местах вставлены красивые мраморные и алебастровые плиты. Когда подходишь к плите или столу, то вода бьет из-под ног фонтаном, а если захочешь избежать этого здесь, тебя встретят тем же в другом месте, и это неизбежное удовольствие для всех, даже самых благородных. Па другой стороне стоит второй свод, называемый гротом Сибиллы. Он выложен кругом красными кораллами и в нем много красивых статуй из мрамора и алебастра; немногим удается зайти сюда незабрызганными; на правой стороне помещается купальня великого герцога со многими отверстиями в полу, через которые проходит тепло, чтобы можно было пропотеть. Рядом находится другой свод, который летом дает прохладу. Там стоит драгоценный мраморный стол и в стороне от него несколько пещер, где охлаждают вино. Неподалеку красивый сад с приятными фонтанами и прудами, со множеством плодов и деревьев. Там также отведено место для различных пород птиц, как-то: страусов, турецких кур, индусских голубей и тому подобных иноземных птиц, которых держит у себя герцог. Тут же растет красивая липа, под которой герцог иногда обедает летом; отсюда видны оба его замка: один — городской, другой — загородный. Против дворца разбит другой сад, где выстроена часовня, в которой часто служат мессу для герцога. Эта часовня круглая, как языческий храм; она отделана и выложена изнутри и снаружи прекрасным кипарисовым деревом. Далее стоит статуя в виде водяного приблизительно в четыре клафтера вышиной; она высечена из белого мрамора, и вода со всех сторон ее стекает в колодец. Можно подняться наверх, где с изумлением слышишь страшный шум и журчанье воды под ногами.

Вообще же Флоренция — могущественный торговый город со всевозможными товарами, но главным образом шелком и бархатом, которыми торгуют самые богатые лавки на Старом мосту, или Понте Веккио. В городе очень много народа, также благодаря постоянному прибытию и отъезду послов различных христианских правителей. Здесь очень хорошо живется тем, у кого туго набит кошелек, и хотя мои денежные дела в то время были плохи, тем не менее я пробыл несколько дней во Флоренции и без всяких затрат, при помощи одного монаха, который встретился мне, когда я шел в церковь св. Марии, осмотрел много достопримечательностей. Он был, как я потом узнал, родом из Гаарлема. Он признал во мне голландца, позвал меня в свой монастырь и спросил, откуда я родом. И когда он убедился, что мы соотечественники, он отнесся ко мне дружески и, узнав о предстоящем мне большом путешествии и малых моих средствах, милостиво одарил меня четырьмя рейхсталерами, которые мне весьма пригодились по дороге в Венецию; иначе без них я бы впал в крайнюю нужду.