Июльское солнце греет море, сушит лес. Я не спеша подвигаюсь по желтому песку морского берега, крепко утрамбованного бурями.
Иду босиком, без сумки и без денег. На мне сильно поношенные брюки, блуза из сурового полотна, в руке толстая палка и пустая торбочка на плече-подарок старухи из Полангена.
Нанесенная мне рана совсем уже заживает. Иногда только в часы, когда лежу на лесном обрыве и слежу за игрою моря и солнца, мне вспоминается Миша Караулов, так жестоко обманувший меня, и тогда мне особенно становится грустно и стыдно за человека…
Ветер, весь день шумевший в лесу и раздражавший море, сейчас усталой птицей опускается на землю и затихает. В наступившей тишине солнце, налитое огнем и кровью, повисает над далеким краем водной пустыни, н червонным золотом расплавляется море.
Сверкающая рябь несется к берегу.
Лес притаил дыхание.
Жадными глазами ловлю и запоминаю краски, гляжу на порозовевшее небо, на быструю смену огней и ни не чем не думаю.
Я еще и потому спокоен, что вот уже два месяца как иду вдоль берега Балтийского моря и не испытываю обычно сопутствующего мне голоса. Хорошо знаю, что через каждые семь-восемь верст в лесу стоит пограничный кордон, где живут солдаты, оберегающие границу.
Пограничники — народ гостеприимный. Они рады каждому свежему человеку, в особенности, если пришедший явился из далекой России или с Украины.
Знаю, что мне стоит только встать, найти тропинку — и через десять минут я буду в третьем от Либавы кордоне. И еще я знаю, что попаду в большую казарму, где живет сам вахмистр Тарас Васильевич.
Он мне уже знаком-по рассказам в последнем кордоне.
Все гуще и темнее становятся огни заката. Скоро вечер.
Поднимаюсь, вхожу в лес и по широкой тропе иду к кордону, светлым пятном выглядывающему вдали, среди оранжевых колонн высоких сосен.
Вот и казарма.
— Добрый вечер, — приветствую я дневального, сидя щего на табуретке перед раскрытыми сенями.
— Вечер добрый…
Молодой белокурый солдат, коротко остриженный, смотрит на меня детскими голубыми глазами.
— Виткеля? — спрашивает он, внимательно осмотрев меня.
— С Украины, — коротко отвечаю я.
— Го? — удивленно восклицает дневальный. — А из яких местов?..
— Из Полтавщины…
Дневальный встает, открывает дверь в казарму и кричит:
— Федченко, ходь сюды…
Появляется высокого роста широкоплечий черноусый солдат.
— Бачь, земляк пришел…
Федченко прищуривает черные глаза и остро вглядывается в меня.
В немногих словах рассказываю солдатам, как я, пройдя всю Украину, попал в Ковно, где работал в крепости, а сейчас из Полангена иду в Ригу.
Чувствую, что с первых слов становлюсь близким этим людям, выброшенным из родных гнезд и отправленным в далекий край, где говорят, думают и живут не «по-на шенски», а по-чужому.
По крутому обрыву поднимаются три солдата с полотенцами в руках. У одного из них рукава и ворот вышиты галуном. Догадываюсь, что это сам вахмистр.
— Тарас Васильевич, к нам земляк пришел, — говорит Федченко, указывая глазами на меня.
Вахмистр — могучего роста человек с большим животом, крупными чертами лица и тремя жировыми складками на затылке — смотрит на меня приветливыми карими глазами и пальцами разглаживает свои пышные темно-русые усы. Он приглашает меня войти в кордон, усаживает за длинный стол и велит подать чай.
— Ну, рассказывай, откуда и куда идешь и что делается на белом свете…
И начинается мой обычный в подобных случаях рассказ. В казарме наступает тишина. Десятки глаз впиваются в меня. Момент — и я весь во власти моей фантазии и вру напропалую.
Перед моими слушателями поднимаются высокие белые города, расплываются деревни и села, золотыми волнами хлебного урожая играет ветер, красуются сады, обремененные вкусными, сочными плодами, и ширятся бесконечные баштаны, заполненные кавунами, подсолнухами, огурцами и сладким горохом. Рисую картину за картиной, вылепляю живые фигуры людей, рассказываю о многоводном Dнепре, о Черном море и о тех малиновых зорях, какие бывают только на родине. Меня слушают так, что моментами мне кажется, что говорю в пустой комнате. Так слушать умеют только простые люди да дети.
А время не стоит. Мне видно из окна, как догорают последние огни заката, как сумерки наступающего вечера стекают с высоких сосен и в лесу становится темней. А я все говорю, увлеченный неожиданными образами, неведомо откуда рождающимися в моем радостном возбужденном сознании.
Но вот на пороге появляется кашевар Нетронь, грудастый, широколицый солдат с оголенными по локоть руками.
— Ужин готов! — провозглашает Нетронь.
Сказка обрывается.
Просыпаюсь на солдатской койке. В раскрытое окно видно море.
В обширной спальне все кровати прибраны, а в столовой ружейная стойка пуста. Догадываюсь, что уже идет утреннее ученье.
Быстро встаю, одеваюсь и покидаю казарму. Чувствую себя неловко — не могу понять, как случилось, что я проспал.
Выхожу из леса и останавливаюсь на краю обрыва.
Предо мной светлая даль и длинная желтая лента песчаного берега.
Ни малейшего ветра. Море спит. Узенькой белой полоской пенится прибрежная струя, а у подножья лесной горы идет ученье.
Пограничники должны знать воинское искусство во всех его видах. Они и моряки, и сухопутные армейцы, и кавалеристы.
Пограничники обязаны хорошо владеть веслом, парусом, конем, винтовкой, саблей и револьвером.
Тарас Васильевич в полной форме стоит на возвышении и внимательно следит за действиями солдат.
Шестнадцать всадников на гнедых лошадях строятся в четыре ряда, а ефрейтор Омельченко, красивый чернобровый парень, гарцуя на рослом сером жеребце, объезжает колонну и отдает команду.
Маленький отряд с места бросается в карьер. Омельченко припадает к гриве коня, по-казацки сжимает ладонью левой руки темя и несется вскачь вдоль берега. За ним следуют остальные. Потом кавалерия вытягивается в одну линию. Живая цепь всадников на полном ходу проделывает разные аллюры, меняя строй.
А на воде идет другое ученье. На плоскодонном баркасе восемь пар весел мерно и плавно, крыльями большой птицы, то вздымаются над тихой гладью, то ныряют в жидкое прозрачное стекло неподвижного моря.
У самого края леса Федченко обучает первогодников шагать и делать повороты.
Эхо подхватывает каждый звук, каждый шум и разносит по лесу человеческие голоса, отдельные выкрики команды и ритмический четкий топот солдатских шагов.
«Аррш!.. Азз!.. Два!.. Стой!.. Смирно!..» — прокатывается по лохматым шапкам столетних сосен и далеко разносится среди тишины спокойного моря и дремлющего бора.
Ученье кончается. Широкий взмах руки вахмистра моментально останавливает всякое движение:
— Вольно!.. Купаться!..
И вот тут наступает мой черед. Сейчас покажу, как плавают греки-рыбаки на Черном море.
Скатываюсь с обрыва, на ходу роняю одежду и бросаюсь в воду.
Иду к большому, с острой вершиной камню, откуда начинается глубина. Быстро влезаю на самый верх, встаю во весь рост, соединяю над головой руки, делаю прыжок и падаю вниз головой. Достаю руками дно, раскрываю глаза и в зеленом свете воды плыву изо всех сил. И когда уже нет мочи держать дыхание, выкидываюсь на поверхность.
Земляки удивляются моему длительному нырянию. Чувствую устремленные на меня взгляды. Это придает мне смелости, и я проделываю фигуру за фигурой. Вытягиваюсь доской, складываю ладони в виде лопастей, плавно скользит мое тело; а то вдруг перевернусь на спину, соединяю руки с ногами и быстро кружусь на одном месте, изображая мельницу. Плыву стоя, плыву без рук, то встану головой вниз, и по воде скользят только одни ноги пятками вверх.
Солдаты в восторге. Хохочут, хлопают в ладоши и от всего сердца награждают меня похвалами вроде:
«Оть, бисова дытына…», «Ну, и сучий сын…», «Як его носит, племянника…»
После завтрака и после смены патрулей пограничники, перед тем как заняться «словесностью», получают отдых на один час.
Тарас Васильевич в мягкой расстегнутой косоворотке сидит со мной в садике, разбитом подле кордона, и участливо расспрашивает меня о моей жизни, о прошлом и, о том, затем и куда я иду. От его заросшей темной шерстью выпуклой груди и от его крупного мягкого лица, освещенного большими карими глазами, веет такой добротой, что не могу ничего скрыть и подробно рассказываю ему о последних годах моей жизни, полных невзгод и обид.
— А что же ты будешь делать в Риге? — спрашивает вахмистр, внимательно выслушав меня до конца.
— Рига большой город… Там заводы имеются… Мастерские разные. Буду работать по слесарной части…
— Ну что ж, это хорошо… Только до Риги рукой не достанешь… А, ежели пешком пойдешь, то не раньше как зимой увидишь Ригу. Так не годится.
— Но я же другого способа не имею…
— Ладно, — после коротенького молчания говорит Тарас Васильевич, можно так устроить, что морем отправишься. Тут у нас есть капитан один латыш. Ему предстоит в Ригу поехать… У него свой парусник имеется большой, — двухмачтовый. Вот с ним и поедешь, — заканчивает вахмистр и поднимается с места.
— Очень вам благодарен, — шепчу ему вслед, не находя других слов.
А наверху ефрейтор Омельченко дает солдатам урок словесности. Сначала команда должна назвать по именам и титулам весь царствующий дом, а затем учитель задает вопрос:
— А кто из вас знае, як зовут нашего главного начальника?
Солдаты молчат.
— Уже забыли, сучьи дети… — возвышает голос ефрейтор. — Вчера я вам объяснял, что наш начальник не военный генерал, а совсем даже штатский…
— Знаю, — раздается голос Федченко.
— Ну, говори.
— Министр финанцов…
— Молодец, Федченко… А как его зовут?
— Господин Вышнеградский.
— Повторить! — приказывает ефрейтор, а солдаты раздельно и хором повторяют:
— Выш-не-град-ский… — ский… — вторит в лесу эхо.
Наступает тишина. Вдруг из ближайшей патрульной дорожки рассыпаются трели тревожного свистка.
Дежурный по караулу, тонкий, сухой и гибкий человек, вырывает из гнезда стойки винтовку и на полном ходу врезается в лес.
Спустя немного он возвращается и сообщает, что патрульным замечен на горизонте корабль.
Об этом докладывают Тарасу Васильевичу.
Вахмистр снимает со стены морской бинокль, становится у раскрытого окна и вглядывается вдаль.
— Петере идет, — равнодушным голосом говорит он, отойдя от окна. — Вот с ним я тебя и устрою, — добавляет он, обращаясь ко мне.
Я тоже- обвожу глазами горизонт, но никакого судна не вижу.
Много времени спустя появляются на краю, моря озаренные полуденным солнцем бело-розовые крылья плывущего корабля.
На противоположной стороне леса на многоверстной поляне раскинуто село Клейн-Ирбен. Небольшая речка рассекает это селение на две равные части. Жители Клейн-Ирбена — крестьяне-латыши.
Самым богатым и знатным человеком считается здесь капитан Петере. Лучший дом на селе принадлежит ему, и хозяйство у него помещичье: огромные пашни, большой крепкий дом, породистые коровы, резвые кони и богатый фруктовый сад. Его старшая дочь Мильда, рослая, сильная, голубоглазая блондинка с золотым снопом волос, является завидной невестой.
Солдаты пограничной стражи частенько заглядывают в Клейн-Ирбен, прогуливаются по главной улице, всячески стараются познакомиться с девушками, но местные парни не совсем ласково встречают русских и всеми силами охраняют неприкосновенность своих односельчанок.
Один лишь Сладенко, каптенармус, закупающий в селе продукты для кордона, хорошо знаком с Мильдой.
Он единственный из всех пограничников здоровается с ней за руку.
Сладенко нравится Мильде: он самый красивый, сильный и ловкий из всех солдат, но главное — у него жгучие темные глаза и черные усики на верхней губе полнозубого рта.
В тот момент, когда на море показывается парусник, появляется Мильда с двумя подругами. Коротенькая клетчатая юбка из самотканного полотна и белая кофточка составляют весь костюм Мильды. Она и ее подруги ходят босиком.
Сладенко, завидя девушек, выбегает из кавармы, распластывает руки, широко улыбается и шутя преграждает дорогу.
— Сюда нельзя… строго запрещается…
Мильда с подругами останавливается. Она тоже смеется и, видимо, играет с красивым солдатом.
— Запрещай?.. Хорошо… Молоко сам ходи бери…
Сладенко бросает взгляд на стоящего у окна вахмистра, улавливает в лице начальника снисходительное выражение и смелеет.
— Нет, молоко сама неси… А сейчас попробуй пройти силой… Вот я стою, а ты меня с места не сдвинешь…
Мильда делает быстрое движение вперед и ударяет Сладенко ладонью в грудь так неожиданно и с такой силой, что солдат скатывается с ног.
Раздается дружный смех пограничников. Солидно ухмыляется и сам Тарас Васильевич.
Но Сладенко уже снова стоит перед Мильдой, загораживая собою путь.
— Так нельзя… Я не ожидал… Давай по-честному… Вот, попробуй свалить меня.
По всей фигуре и по выражению лица видно, как солдат напружинивается и собирает всю силу.
Но Мильда решительно обхватывает Сладенко, приподнимает и бросает на землю.
Громкий смех вырывается из солдатских глоток и оглушительным хохотом прокатывается по лесу. А Мильда стоит зарумянившаяся, с высоко поднимающейся от частого дыхания грудью и голубыми лучами глаз ласкает мир. Голодные взгляды солдат скользят по ее крутым бедрам и крепким икрам обнаженных ног, и каждому из них хочется быть на месте Сладенко.
А судно между тем с каждым мгновением вырастает на горизонте, и уже хорошо видны паруса.
Еще немного, и прибывший парусник бросает якорь.
Тарас Васильевич приказывает снарядить баркас и в сопровождении команды гребцов отправляется на осмотр прибывшего двухмачтового корабля.
Солдаты мне рассказывают о хозяине прибывшего парусника, капитане Петерсе. Он очень хороший человек, не жадный, добряк, но в то же время самый ловкий и увертливый контрабандист. Вот почему Тарас Васильевич, идя на осмотр, всегда приказывает ребятам быть начеку и хорошенько прочистить винтовки.
Отныне все, что касается неведомого мне Петерса и его парусника, меня чрезвычайно интересует. Мне предстоит на этом корабле плыть не в мечтах, а в действительности, и я заранее волнуюсь и хочу вообразить себе предстоящее мое путешествие.
Незадолго до обеда баркас возвращается к берегу, имея на борту самого капитана Петерса. Он первый сходит на землю с большой толстой сигарой во рту. Он мне нравится. Хороший рост, широкие плечи, могучая грудь говорят о недюжинной силе этого человека.
Крупная темноволосая голова крепко сидит на полнокровной шее.
Хорошо запоминается чисто выбритое энергичное лице, освещенное большими лучистыми глазами, похожими на глаза Мильды.
У Омельченко в руках большая раскрытая шкатулка, наполненная сигарами. Тарас Васильевич приказывает ефрейтору унести сигары в кордон.
— Зачем бери… Сам покупал Рига… Это не контрабанд…
— Знаем мы тебя… На каждой штуке берлинская марка… Нас не обманешь… — говорит Тарас Васильевич.
Эти здоровые большие люди стоят друг против друга, и на их лицах играют мягкая ласковость и добродушие.
Капитан смеется всеми своими крепкими и непорочными зубами, заранее уверенный, что сигары ему вернут.
— Хорошо, пропущу без пошлины, но ты должен за это взять у меня бесплатного пассажира…
— Какой пассажир? — спрашивает Петере, не переставая улыбаться.
Тарас Васильевич указывает на меня. Капитан протягивает мне руку и выражает свое полное согласие.
— А ви знайт, когда ми пошель на Рига? — спрашивает Петере.
— Скажи — тогда узнаю.
— Через цвей-дрей таге, — отвечает капитан, показывая на пальцах число дней.
— Ну что ж, — говорит Тарас Васильевич, обернувшись ко мне, у нас…
Вместо слов благодарности я отвешиваю низкий поклон гаямистру и Петерсу.
Сижу и жду погоды. Петере говорит, что пака не подует попутный ветер, он с якоря не снимется. А я изнываю в тоске. Все, что можно было, я рассказал, со всеми солдатами ознакомился вдосталь, и теперь чувствую себя здесь лишним человеком.
А море едва колышется и опит в теплой истоме.
Но вот наступает желанный день. Слегка дохнувший с вечера легкий ветер к утру крепчает, расправляет невидимые крылья, шумит в лесу и будит море.
На рассвете шлюпка Петерса несет меня к паруснику. Гремит тяжелая цепь якоря, а спустя немного взлетают паруса, наш корабль медленно поворачивается носом к солнцу, и я ощущаю скользящее движение нашего судна.
Ветер крепчает. Огромными пузырями вздуваются паруса. Наш корабль ускоряет ход. Начинается качка. Берer исчезает, и мы-в водной пустыне, среди вздымающихся валов и необъятного простора голубого неба,
С непривычки кружится голова. Пьянею от свежего воздуха и качки. Мне хочется лечь. А Петере и его два Младших брата работают, возятся с парусами, направляя их в нужную сторону.
Чувствуется необычайная любовь этих людей к морю. В каждом их движении, в их коротких словах проглядывают живая, крепкая энергия и радость, а у меня все сильнее кружится голова, и я уже не в состоянии держаться на ногах.
В тихий рассветный час мы входим в Рижскую гавань. Предо мною обнаженный лес высоких мачт.
С помощью парового буксира мы втискиваемся в строй судов и приготовляемся к разгрузке. Наш корабль нагружен березовыми дровами. В продолжение нескольких дней десять поденщиков, в том числе и я, разгружают нашу парусную баржу.
Работа тяжелая. Приходится на тачке по зыбкой доске, положенной между нашим судном и берегом, двигаться с большой опаской. Малейшее неправильное движение — и я могу сковыркнуться в воду.
Мои и без того ветхие брюки окончательно приходят в негодность, а босые ноги обрастают несмывающейся корой.
Недалеко от нас живет большой город, и мне страшно подумать о том дне, когда уйдет без меня наш корабль, а я, оборванный и бесприютный, окажусь в незнакомом и чуждом мне месте.
Но Петере оказывается очень добрым и справедливым человеком.
Мой труд он оплачивает наличными деньгами, и я по его совету отправляюсь на местный базар, расположенный недалеко от пристани, где приобретаю летнюю пару из чортовой кожи, парусиновые башмаки, смену белья и фуражку. От пяти рублей, полученных за работу, у меня еше остается двугривенный на махорку.
Прихожу одетый, умытый и остриженный. Весь этот день гуляю по узеньким полутемным улицам старинного города, застроенного высокими каменными домами.
К вечеру, вернувшись на корабль, я живу новой мечтой: мне хочется попасть в Петербург. Вот там я достигну высшей цели. Буду работать и учиться. Надо стать образованным во что бы то ни стало.
Отдам все свои силы, весь свой разум и молодое сердце, лишь бы научиться писать и получить право на жизнь.
Вот эти желания, вот эти заветные мысли я подробно и со слезами в голосе изливаю перед капитаном Петерсом.
Он сейчас особенно добр и ласков. Сидит в каюте, пьет коньяк, закусывает засахаренной клюквой и смачно затягивается сигарой.
— Это непольшое дэло… Я могу сказайть один капитан — мой снакомий… Он сафра идет на Петерзбург… Он тебя бери… Карашо?
Доброта этого человека меня приводит в смущение.
Не знаю, как и чем отблагодарить его за такое неожиданно хорошее отношение ко мне.