Астрономический роман

^[1]

ГЛАВА I

Плавание по волнам эфира, эта заветная мечта человечества, осуществилась при помощи аппарата русского изобретателя Имеретинского, об устройстве и снаряжении экспедиции которого, а также о первом не совсем удачном подъеме, было рассказано в нашем первом романе "По волнам эфира".

20 сентября 19… года в 12 верстах от Петербурга, по Финляндской железной дороге, при помощи воздушных шаров аппарат Имеретинского вторично поднялся в верхние слои атмосферы, где под влиянием лучевого давления он полетел по волнам мирового эфира к заранее намеченной цели: он должен был попасть на Венеру, изучить которую хотели члены этой небесной экспедиции — сам организатор и ее душа, Имеретинский, дочь председателя клуба "Наука и прогресс", Наташа Аракчеева, астроном Добровольский и зоолог Академии наук, добродушный Карл Карлович Флигенфенгер.

Как только первый корабль вселенной, "Победитель Пространства", покинул земную атмосферу и удалился от нее на расстояние, позволявшее обозреть всю Землю, наши путешественники прильнули к окну вагончика, чтобы еще раз полюбоваться на свою родную планету, уже как на небесное тело.

— Вот мы, слава Богу, опять в свободном пространстве, сказал Флигенфенгер, радостно отирая руки. Надеюсь, что это путешествие будет продолжительнее первого.

— Посмотрите, какова погодка на матушке-Земле, — перебила его Наташа: вся видимая часть полушария от полюса до берегов Средиземного моря, покрыта сплошной пеленой облаков!

Так как путешественники отставали от планеты в ее движении по орбите, то находились сбоку относительно Солнца и видели только половину освещенного полушария. На громадном полудиске от 60° зап. дол. до 30° в. д. от Гринвича ясно вырисовывались ледники антарктического материка. Они сияли ослепительной белизной и рядом с ними воды Южного Ледовитого и Атлантического океанов казались совсем темными.

Отсюда можно было производить ценные географические съемки; все таинственные области южного полюса были видны, как на ладони. К несчастью, только наблюдения нельзя было производить долго, так как земной диск быстро начал убывать.

Африка была почти вся освещена и представляла довольно пеструю картину: желтые пески и камни Сахары, темная зелень экваториальных лесов, светлые пятна и тени гор — резко отделялись друг от друга.

Земля в пространстве

Лазурное Средиземное море отсюда, с высоты многих тысяч километров, нисколько не оправдывало своей славы: оно было просто темным причудливым пятном; зато тем ярче выделялись на нем гористые острова и полуострова Южной Европы. Хорошо также выступала восточная часть Южной Америки. Все остальное, т. е. север Атлантического океана и Европы, Гренландия и прочие полярные земли — было закрыто облаками, которые казались белым снежным полем и напоминали ледники антарктическая материка.

Любуясь этой красивой панорамой, путешественники испытывали грустное чувство отчужденности. Издали Земля была так хороша, так приветлива и спокойна, что забывались людские горе и злоба, которых так много на нашей старой планете. Еще раз мысленно простившись со всем, что они оставили на этом блестящем полудиске, висящем в глубине черного пространства, пассажиры принялись устраиваться в вагоне, где им предстояло прожить не менее 35 дней.

Флигенфенгеру на уборку нужно было немало времени, так как он по примеру предыдущего раза привез с собой ужасающее количество банок, склянок, пинцетов и проч. Теперь надлежало разместить все эти драгоценности в порядке на полках шкапов верхней комнаты.

Добровольский и Наташа, наоборот, имели немного багажа и потому стали помогать зоологу, что едва не вызвало ссоры между вечно враждующими друзьями.

Между тем Имеретинский, занятый управлением аппарата, не отходил от рычагов. Сначала он внимательно следил за показаниями манометра и как только "Победитель Пространства" вышел из атмосферы, повернул зеркало так, чтобы лучевое давление как раз уравновешивало силу земного притяжения и инерцию, которую имел аппарат в своем движении вместе с Землей. Таким образом "Победитель Пространства" был неподвижен относительно Солнца, а Земля убегала от путешественников со скоростью 20 килом. в сек.

Этот искусный маневр вполне избавил экспедицию от опасности быть унесенной от Солнца силой инерции, как то предсказывал Штернцеллер.

Имеретинскому оставалось только, следя по весам Гольцова за удалением Земли, все более косо поворачивать зеркало; а через 5 часов, когда Земля умчится на 520 тысяч километров, и сила ее притяжения станет в 4 раза слабее солнечной, он совсем прекратит действие лучевого давления, и аппарат начнет неудержимо падать на Солнце. Изобретатель решительно заявил, что на этот раз он не согласится ни на какие посторонние экскурсии, тем более, что Луна находилась между первой четвертью и полнолунием и освещено было опять ее видимое полушарие.

В 4 часа аппарат соскользнул с платформы воздушных шаров и повис в пространстве; через 10 минут он миновал толщу атмосферы; ровно в 9 часов Имеретинский повернул зеркало ребром к Солнцу. Его роль шкипера и машиниста небесного корабля была закончена, и он присоединился к остальной компании, занятой приготовлением ужина и чая.

— Господа, наше падение к Солнцу началось; увлекаемые силой тяготения, мы дней через 50 будем у цели путешествия.

Аппарат уже давно вышел из сферы земного притяжения и все предметы стали почти невесомыми, а вагончик повернулся нижней, более тяжелой стороной к Солнцу.

За ужином разговор сосредоточился на пути, который предстоял экспедиции.

— С какой средней скоростью пролетим мы наш путь? — спросила Наташа.

— А вот считайте. От Земли до орбиты Венеры 41 милл. килом.; 41 день составляет около 3.540.000 сек. — это дает 11 6/7, почти 12 клм. в сек. Как видите, скорость почтенная. Она в 15 раз больше самого быстрого ядра и только в два с половиной раза меньше земной.

— Прекрасно; а сейчас мы сколько пролетаем в секунду?

— 21 метр.

— Отчего же так мало?

— Первое время наша скорость будет возрастать всего на 5,8 миллим, в сек.; затем это ускорение дойдет до 112 м.; час тому назад мы были совсем неподвижны; за этот промежуток времени аппарат приобрел скорость 21 метр в сек.

Это пояснение давал Имеретинский; Добровольский сообщил еще несколько интересных данных.

— Через 24 часа "Победитель Пространства" будет приближаться к Солнцу уже на 504 метра в сек.; через двое суток на 1 килом. Дальше скорость будет возрастать еще быстрее.

— Но до чего же она дойдет у орбиты Венеры? — не без легкого страха спросил Флигенфенгер.

— Сейчас сосчитаю.

Астроном стал быстро делать какие-то выкладки.

— Через 41 день аппарат будет падать на Солнце со скоростью 26 килом. в сек. Лучевое давление очень легко преодолеет это движение. Замечательно различие между первым и 41-м днем нашего пути: в первый день "Победитель Пространства" пролетит всего около 22 000 килом., в последний же — более двух миллионов, т. е. почти в 100 раз больше. Вот влияние медленного, но верного приращения скорости. Затем мы еще 4 дня будем продолжать путь к Солнцу и за это время приблизимся к нему еще на 15 милл. килом., здесь мы повернем зеркало косо к солнечным лучам и еще через 4 дня нагоним Венеру, которая к тому времени успеет уйти на целых 40 милл. килом. по своей орбите. Этот крюк, удлиняющий путешествие на 8 дней, вызван нашим опозданием; ведь мы выехали на целый месяц позже назначенного срока. Если бы аппарат продолжал падать на Солнце, то еще через 23 1/2 дня, после пересечения орбиты Венеры, он погрузился бы в его раскаленную атмосферу с головокружительной быстротой 600 килом. в секунду.

— Ух! вздохнул Флигенфенгер. Тут и лучевое давление не поможет!

— Во всяком случае мы бы раньше изжарились, как куропатки на вертеле, да и наш аппарат расплавился бы и упал на Солнце в виде металлического дождя.

— Веселенькую картинку вы нам нарисовали, господа математики, — окончательно возмутился зоолог. Бросьте лучше ваши километры и, если возможно, покажите в телескоп цель нашего головоломного падения к Солнцу, которое вы изображаете какой-то междупланетной плитой для поджаривания невинных земных жителей.

— Ты хочешь посмотреть Венеру? Я сейчас это устрою; планета в весьма благоприятном положении. Добровольский установил трубу у левого (относительно Солнца) бокового окна и направил ее на самую яркую из всех бывших на небе звезд и планет.

Флигенфенгер с любопытством приложил глаз к окуляру.

— Серп Луны! — вырвалось у него восклицание удивления.

Добровольский улыбнулся.

— Нет, не Луны, а Венеры. Она находится между Землей и Солнцем и имеет фазы, как наш спутник. Простым глазом они не видны, и поэтому Коперник мог только предполагать их существование. Когда же Галилей в первый раз направил свою небольшую астрономическую трубу на Венеру, то увидел серп, подобный лунному. Это вполне согласовалось с выводами Коперника и служило блестящим подтверждением его системы.

Зоолог опять посмотрел в рефрактор и спросил:

— А где же моря и материки Венеры, которые мы должны открыть и изучить?

— Никаких подробностей в нашу трубу ты не различишь; кроме того, поверхность планеты почти постоянно покрыта облаками.

— Значит, на нее и смотреть не стоит? Грустно!

Флигенфенгер помолчал, затем опять спросил:

— Мы падаем прямо к Солнцу?

— Да.

— Но ведь Венера далеко в стороне? Этак мы, действительно, пролетим мимо нее и сгорим в адском пламени…

— Не беспокойся, друг мой, — ответил астроном, — твои праведные молитвы спасут нас от власти злого духа: пока мы будем 41 день падать в пустом пространстве, Венера успеет переменить место и даже уйдет по другую сторону, так что нам придется ее нагонять, как уже говорил Валентин Александрович.

Однако зоолог не удовлетворился объяснением.

— Ну, а если мы все-таки не попадем на нее; останется ли нам надежда как-нибудь увильнуть от Солнца с его ужасным жаром? Есть ли, например, еще планеты между Венерой и Солнцем?

— Мы всегда можем при помощи лучевого давления остановить свое падение к Солнцу и вернуться обратно на Землю; это во-первых; а во-вторых, за Венерой, ближе к Солнцу, несется Меркурий.

— Меркурий? А каков он из себя?

— Меркурий самая маленькая (не считая астероидов между Марсом и Юпитером) из планет. Он ближе всех к Солнцу и поэтому получает больше всего света и тепла. В перигелии (ближайшее к Солнцу положение) Солнце жжет там в 10 1/2 раз сильнее, чем на Земле.

— Гм, — пробурчал Флигенфенгер; — попасть в этакую передрягу тоже плохое утешение.

— Строение Меркурия изучено очень мало, но можно думать, что он во многом напоминает Луну и, подобно ей, является старым, одряхлевшим миром, почти лишенным атмосферы.

— Следовательно, он старше Земли и Венеры?

— Вероятно, нет. По гениальной гипотезе, высказанной впервые немецким философом Кантом, но подробно и совершенно самостоятельно разработанной французским математиком Лапласом…

— И широко распространенной английским химиком и персидским сапожником… — насмешливо перебил его нетерпеливый зоолог.

— Не мешай, а то я тебе ничего не скажу.

— Я нем, как вареная рыба. Итак?

Спиральная туманность.

— Итак, по гипотезе Канта-Лапласа все планеты произошли из общей громадной туманности, простиравшейся далеко за теперешние пределы солнечной системы. Туманность эта постепенно уплотнялась, сжималась и, вместе с тем, приобретала вращательное движение. От нее оторвался отдельный ком или целое кольцо и таким образом произошла первая планета, Нептун. Туманность продолжала сжиматься и последовательно образовала несколько колец. Самые внешние из них, в то же время и самые старые. Спутники также оторвались от туманной массы своих, еще не сформировавшихся планет. Из главной массы всей туманности образовалось Солнце. По этой гипотезе, имеющей наибольшее число приверженцев, самой старой планетой является Нептун, а самой молодой Меркурий.

— Ничего не понимаю, — сказал Флигенфенгер. Только что ты говорил, что Меркурий мертвый, отживший мир, а теперь он оказывается самым молодым.

Образование солнечной системы по гипотезе Канта — Лапласа

— Да, но он при этом и самый маленький. По этой именно причине он, Луна и другие небольшие тела солнечной системы раньше всех охладились и состарились. Зато планеты Сатурн и Юпитер, хотя и гораздо более старые, чем Земля, вероятно, не успели еще покрыться твердой корой. Чем меньше небесное тело, тем скорее проходит оно полный цикл развития.

— К сказанному вами я прибавлю несколько слов, — промолвила Наташа. — Вы вполне определенно называете Меркурий ближайшей к Солнцу планетой. Между тем существуют наблюдения, доказывающие, что есть небольшой мир между Солнцем и Меркурием.

— Вы говорите о так называемом Вулкане? Я не верю в его существование. Все, что приводилось в доказательство этого, не выдерживает критики: открытие Леверье неправильности движения Меркурия могут объясняться влиянием метеоритов и космической пыли, а все наблюдения над прохождением мнимой планеты через солнечный диск недостаточно точны и даже просто неверны. За Вулкан принимали обыкновенные круглые солнечные пятна.

— Я не решилась бы с вами спорить, если бы за мной не стоял авторитет моего отца, — ответила Наташа. — Он наблюдал однажды, кажется в 1895 году, что одно из этих небольших круглых пятен сошло с солнечного диска, но тотчас пропало в его лучах. Желая повторить свое наблюдение, отец все откладывал опубликование его, и так как ему больше никогда не удалось видеть Вулкана, то он так и не решился сообщить о нем в астрономическую прессу. Однако папа сам глубоко убежден в существовании планеты, правда, очень небольшой, между Меркурием и Солнцем.

— Это в высшей степени интересно и при свидании я непременно расспрошу графа.

На этом закончился спор Наташи с Добровольским.

В разговорах, наблюдениях, хозяйственных заботах и проч. незаметно проходило время, и когда путешественники спохватились, что пора спать, было уже 12 часов ночи по петербургскому времени. Правда "ночь" решительно ничем не отличалась от "дня": по-прежнему ярко, гораздо ярче, чем в полдень на Земле, светило Солнце; с противоположной стороны горели звезды, а в боковое окно лились бледные лучи Земли, все еще гораздо большей, чем нам обыкновенно кажется Луна. Это был ни день, ни ночь, а какое-то таинственное сочетание вечного мрака и вечного света, тепла и холода — всего, что мы привыкли резко разграничивать. Только абсолютная тишина никогда ничем не нарушалась, и путешественники, когда молчали, могли слышать удары собственного сердца.

Во избежание всяких случайностей, Имеретинский предложил всем мужчинам по очереди следить за аппаратом, пока остальные будут спать. Эта предосторожность могла спасти экспедицию от столкновения с болидом или другого непредвиденного несчастья. Добровольский и Флигенфенгер изъявили свое полное согласие, но Наташа возмутилась против того, что ее исключили из числа стражей общего спокойствия.

— Почему это, — горячилась она, — я не могу нести те же обязанности, что и другие? Когда я уезжала с Земли, то вовсе не рассчитывала лежать на боку и бездельничать, пока вы все будете работать! Уверяю вас, что мы, "слабые женщины", не хуже вас сумеем нести лишения и труды экспедиции.

Однако мужчины настояли на своем, правда, после долгих пререканий.

Наташа наконец объявила:

— Во избежание ссор я вам подчиняюсь, но считаю это новым насилием со стороны так называемого сильного пола.

— Мы все охотно принимаем на себя эту вину, — ответили "угнетатели".

Мы не будем день за днем описывать интересное путешествие, а ограничимся тем, что постараемся изобразить его общий характер, а подробнее остановимся только на отдельных эпизодах этой богатой приключениями экспедиции.

Путешественники быстро привыкли к особенностям окружающей обстановки и сумели примениться к ней.

Больше всего их стесняло отсутствие тяжести, но в конце концов они справились и с этим неудобством и даже стали находить в нем хорошие стороны: благодаря легкости собственного тела и всех остальных предметов, пассажиры почти не затрачивали мускульной силы; вследствие этого они потребляли меньше пищи и кислорода, чем на Земле, что составляло для них важную экономию. Вместе с тем воздержание нисколько не отзывалось на их здоровье; никто не худел в пути, а Флигенфенгер даже еще пополнел, что его, впрочем, вовсе не радовало.

От жарких, никогда ничем не омрачаемых лучей Солнца путешественников защищали черные занавески и двойные стенки вагона. Холода пространства они могли тем более не бояться.

Постоянные наблюдения, разговоры и проч. наполняли время и скучать не успевал никто. Даже зоолог, вообще мало интересовавшийся астрономией и физикой, с удовольствием любовался яркими звездами и планетами и терпеливо выслушивал целые лекции от Добровольского и Имеретинского. Кроме того, он разделил с Наташей хозяйственные заботы: молодая девушка заваривала и наливала чай и готовила завтрак, а Флигенфенгер изображал главного повара и стряпал обед. "Провиантмейстеры" экспедиции, как они сами себя называли в торжественных случаях, постоянно спорили, кто из них обладает большими кулинарными способностями. Наташа всегда критиковала обед и находила, что он приготовлен плохо: суп недосолен, мясные консервы пересушены, сухие овощи не проварены и безвкусны и т. д.; Флигенфенгер тоже не оставался в долгу и без стеснения бранил завтраки и особенно чай, который, по его мнению, молодая хозяйка совсем не умела заваривать. Имеретинский и Добровольский иногда до слез хохотали, слушая эти пререкания. Они обыкновенно помогали нападающему и, таким образом, подливали масла в огонь. Изобретатель прямо говорил, что оба повара безусловно плохи; астроном же, не высказываясь столь определенно, за всяким обедом и завтраком скептически осматривал все блюда.

Пока провиантмейстеры состязались в кулинарном искусстве, их беспощадные критики занимались астрономическими и физическими наблюдениями. Добровольский решил систематически осмотреть все небо и особенно подробно остановиться на планетах, из которых Марс и Юпитер находились в противостоянии к Солнцу и поэтому были удобны для наблюдений. Сатурн, этот мир чудес в солнечной системе, стоял довольно близко от центрального светила и наблюдать его было почти невозможно. Для изучения самых дальних планет, Урана и Нептуна, требовались более сильные инструменты, чем те, которыми располагала экспедиция.

Звездное небо из верхнего окна вагончика представляло удивительно красивую и величественную картину. Почти прямо в зените сиял царственный Юпитер. Огромная планета, как и все остальные светила, не имела следа тех расходящихся лучей, которые мы связываем с понятием "звезда", и которые происходят благодаря влиянию земной атмосферы. В безвоздушном пространстве Юпитер блестел в виде необыкновенно яркой и резкой точки на абсолютно черном фоне неба. Даже обыкновенный бинокль открывал диск планеты. По соседству с самым величественным из миров солнечной системы горел красный Марс, звезда кровавого бога войны.

Созвездие Ориона и Сириус

Несмотря на то, что аппарат пролетал каждый день сотни тысяч километров, фигуры созвездий нисколько не изменились, сравнительно с тем, что мы видим на Земле. Мало того, путешественники могли бы умчаться далеко за пределы Нептуна, этого стража планетной семьи, и все-таки относительное положение звезд осталось бы прежним. Они заброшены так бесконечно далеко в пространстве, что пройденные 4 миллиарда килом. были бы совершенно незаметны. Цифры, выражающие подобные расстояния, превосходят силу людского воображения.

Путешественники с удовольствием смотрели на старых знакомых: "Кита", с его удивительной переменной звездой, которую даже называют "Мира", на "Тельца" с красным "Альдебараном", на прекраснейшее из всех созвездий, гиганта Ориона и прочее.

Звездная куча в Центавре

Другую половину неба занимали менее знакомые светила южного полушария, так как небесный экватор проходил как раз над верхним окном вагона. Тут были: Эридан, Скульптор, Феникс и проч. Но главные диковинки южного неба, как то: знаменитый Южный Крест и великолепный Центавр, главная звезда которого (α) Альфа ближе всех от Солнца, открывались из бокового окна нижней комнаты. Альфа Центавра удалена от Солнца "всего" на 40 биллионов килом.; свет от нее доходит в 4 года, а курьерский поезд шел бы 50 миллионов лет без остановок. И это "ближайшая" звезда, другие находятся в десятки и тысячи раз дальше. Таковы бездны, которые открывает нашему воображению царица наук — астрономия.

Понятно, что Добровольский не скучал, изучая несравненные красоты неба. Изобретатель деятельно помогал ему и вместе с тем вел журнал экспедиции. Он каждый день по несколько раз отмечал скорость аппарата и все замечательное, что встречалось по пути.

Имеретинский особенно интересовался показаниями двух электрических термометров, в которых температура определяется по изменению силы тока. Один, привинченный с теневой стороны у верхнего окна, показывал температуру безвоздушного пространства: он стоял все время около абсолютного нуля, т. е. -273° Цельсия. Другой, наоборот, был укреплен у нижнего окна и непрерывно освещался жгучими солнечными лучами; он показывал с самого начала экспедиции 78° Ц. и все поднимался по мере приближения к Солнцу. Изобретатель мечтал по возвращении на Землю обработать свои наблюдения и опубликовать их под именем "Физики межпланетного пространства". Наташа, конечно, увлекалась и астрономией и физикой, она была как бы ассистенткой у обоих ученых. Все трое находили, что межпланетное пространство настоящий рай, и Добровольский иногда говорил:

— Многие предсказывали, что мы будем страшно скучать во время долгого переезда до Венеры. Они были совершенно не правы: я охотно прожил бы так не то, что 50 дней, а 50 месяцев!

Имеретинский и Наташа вполне с ним соглашались.

ГЛАВА II

Фауна межпланетного пространства

— А вы, Карл Карлович, не скучаете без ваших насекомых? — спросила как-то Наташа.

— Иногда, — ответил зоолог. — Но у меня все-таки есть работа: я рисую, хозяйничаю и проч.

И вот в один прекрасный день, шестой со времени отъезда, терпение Флигенфенгера было вознаграждено; настал праздник и на его улице.

Любуясь звездами из бокового окна, он заметил на расстоянии нескольких десятков сажен от вагончика небольшой предмет, ярко блестевший в солнечных лучах. Зоолог принял его за камешек. Любопытно было, что этот камешек почти не отставал от аппарата, хотя последний несся уже со скоростью 2 1/2 килом. в сек.

Флигенфенгер взял со стола бинокль. В ту же минуту у него вырвался невольный крик удивления.

На расспросы всех остальных путешественников он отвечал, задыхаясь от волнения и не отрываясь от бинокля!

— Смотрите… там… вероятно… какая-нибудь из Libellulidae!

Никто ничего не понимал.

Наташа пошла наверх и принесла подзорную трубу.

Мнимый камешек оказался насекомым, похожим на стрекозу.

Это было действительно в высшей степени странно: откуда могла взяться стрекоза в холодном эфире, за миллион килом. от Земли? Каким образом попало живое существо в это мертвое царство безмолвия? Тщетно задавали себе путешественники такие вопросы, никто не мог ответить на них.

Когда прошла первая минута волнения, то зоолог засвидетельствовал, что таинственное насекомое несомненно принадлежит к семейству Libellulidae, т. е. стрекоз. Но является ли оно одним из известных уже ученым видов или нет — этого зоолог не брался определить за дальностью расстояния.

Нежные крылышки насекомого переливались на солнечном свете; стрекоза постепенно отставала от аппарата, но окончательно скрылась из виду лишь через 4 часа.

Флигенфенгер все время изучал ее, стараясь уловить малейшие детали строения, и в конце концов получил прекрасный рисунок.

Само собой разумеется, что стрекоза была мертва, ибо ни один организм не может жить без воздуха и пищи и при температуре близкой к абсолютному нулю.

— Нельзя ли подойти поближе к ней и постараться достать интересное насекомое, попросил зоолог Имеретинского. Стрекоза из небесного пространства! Ведь это произвело бы фурор среди энтомологов всего мира.

Но изобретатель решительно восстал против каких бы то ни было нарушений маршрута. Ловля стрекозы замедлит падение аппарата и таким образом экспедиция потеряет несколько дней. Мольбы Флигенфенгера были тщетны и Имеретинский остался непреклонен. Через 4 часа, как сказано выше, стрекоза исчезла из виду.

— Меня больше всего удивляет, сказал Добровольский, что наша оригинальная попутчица летит не с такой же скоростью, как аппарат.

— Отчего? — спросил зоолог.

— Очень просто. Мы так сказать падаем с Земли на Солнце, тоже самое и стрекоза. А так как в безвоздушном пространстве все тела падают с одинаковой скоростью, то стрекозе нет причин отставать от нас.

— Но почему ты уверен, что стрекоза непременно земного происхождения? Отряд сетчатокрылых или точнее ложносетчатокрылых, к которому принадлежат Libellulidae, очень древнего происхождения. Он существовал на Земле задолго до появления млекопитающих. Может быть, наша стрекоза увидела свет на планете, которая переживает каменноугольный или меловой период.

— Да, конечно. Во всяком случае остается открытым вопрос, каким образом она преодолела притяжение своей планеты и вышла из ее атмосферы?

— Я думаю, — сказал изобретатель, что насекомое было подхвачено сильным восходящим током воздуха и унесено в его верхние слои; а там, действием какой-нибудь неисследованной электрической или магнитной силы, оно было брошено в межпланетное пространство и стало падать на Солнце. Теперь его, вероятно, задерживает лучевое давление и поэтому мы его обогнали.

Странная встреча целый вечер занимала умы путешественников, и разговор все время вертелся около стрекозы, которую Флигенфенгер назвал Libellula Aetheri (Стрекоза эфира).

Покидая пределы Земли, члены экспедиции думали, что путь до Венеры будет однообразен. Они представляли себе межпланетное пространство почти совершенно пустым и никак не ожидали, что путешествие их окажется столь интересным. Между тем почти каждый день приносил им что-нибудь новое, и впечатления быстро сменялись. Эфирный океан, особенно в ближайших к Солнцу частях, оказался вовсе не таким пустынным, как можно было предполагать. Он имел свои острова и подводные скалы и даже в лице Libellula Aetheri свою фауну.

Пассажиры "Победителя" внесли в свои дневники много ценных наблюдений и интересных приключений. Оригинальность окружающих условий и красота во всем своем великолепии развернувшегося звездного неба, конечно, только увеличивали привлекательность экспедиции.

Поэтому, если когда-нибудь установятся правильный сношения с Венерой и другими планетами, пусть никто не боится долгого и скучного переезда. 40 или 50 дней, проведенных в черных безднах пространства, пронизанных миллионами лучей Солнца и других небесных светил, среди метеоров и комет — не покажутся скучными. Мы не говорим уже о величии цели небесного путешествия, о несравненном наслаждении ступить на почву другого мира, где каждый шаг открывает новые тайны природы, где каждый взгляд развертывает неизведанные чудеса вселенной!

Не успели путешественники занести в свои журналы описание встречи со стрекозой, как новое впечатление дало им возможность лишний раз убедиться, что межпланетное пространство вовсе не так пусто, как стеклянный колокол, из которого выкачан воздух.

Последнюю часть ночи, или вернее, времени, предназначенного для сна, дежурил Добровольский. С самого начала он заметил, что ему все звезды кажутся какими-то туманными. Астроном объяснил это тем, что плохо выспался, и потому неясно видит. Но странное явление все усиливалось и наконец даже Солнце подернулось легкой дымкой. Крайне заинтересованный Добровольский разбудил своих спутников на полчаса раньше. Они все также заметили туман, окружающий вагончик. После этого сомнений быть не могло: аппарат действительно проходил туманную массу, т. е. скопление метеорной пыли.

Вскоре этому нашлось еще одно доказательство: вместо того, чтобы по-прежнему постепенно увеличивать свою скорость, "Победитель Пространства" стал замедлять падение. Сопротивление пылинок задерживало его. Аппарат потерял в скорости 1 килм. в сек., и также замедление в конечном результате должно было удлинить путешествие почти на целые сутки.

Если бы облако, в которое попал "Победитель Пространства", было больше, то, может быть, исполнилось бы мрачное предсказание Штернцелера; путешествие настолько затянулось бы, что у экспедиции не хватило бы провианта и кислорода. Однако и без того прохождение сквозь пыль продолжалось целых 22 часа, и только к утру восьмого дня Солнце засияло ярко по-прежнему.

Имеретинский решил воспользоваться случаем и во что бы то ни стало достать и исследовать некоторое количество метеорной пыли. Для этой цели изобретатель хотел выставить наружу сачок из плотной материи.

— Но как же вы это сделаете? — спросил его Добровольский. Ведь если открыть окно, то часть воздуха из вагона моментально вылетит, и мы рискуем остаться без азота. Заменить его нечем, а дышать чистым кислородом безусловно невозможно.

Имеретинский задумался.

— Да, открывать окно нельзя; но я попробую воспользоваться аппаратом для удаления углекислоты.

Идея оказалась удачной. К сосуду с жидкостью для поглощения вредных газов прикрепили небольшой сачок. Надо помнить, что сосуд этот периодически выдвигался наружу, при чем механизм был устроен так, чтобы не терялся воздух. Снаружи из жидкости выделялись растворенные газы, и через некоторое время сосуд возвращался обратно в вагон. Каждые двенадцать часов механизм заводился и действовал автоматически.

Когда сачок оказался снаружи, Имеретинский посредством веревочки, конец которой остался в вагоне, повернул его так, чтобы он, благодаря движению "Победителя Пространства", захватывал пыль. Сосуд дольше обыкновенного удержали снаружи и, таким образом, в сачок набралось достаточно метеорной пыли. Ловкий маневр удался вполне, и изобретатель принялся за анализ полученного вещества. Результат оказался таким, какого и следовало ожидать. В состав космической пыли входили те же элементы, которые найдены в метеоритах, т. е. прежде всего железо и в меньшем количестве магний, кремний и проч. Все эти элементы уже известны на Земле.

Окончив работу, Имеретинский сказал:

— Везде в пространстве мы находим те же вещества; они должны иметь общее происхождение.

Эта фраза послужила поводом для очень интересного спора между изобретателем и астрономом.

— Я не верю, возразил последний, в так называемое единство вещества. По-моему, все элементы так же стары, как сама материя: золото всегда было золотом, а водород — водородом.

— Как же вы смотрите в таком случае на мировой эфир?

— Да, да, — вставил Флигенфенгер, — я давно хотел спросить об этом. А то все слышу эфир, эфир, а что это за зверь — не знаю.

— Относительно эфира я придерживаюсь взгляда нашего знаменитого химика, Дмитрия Ивановича Менделеева. Эфир есть совершенно самостоятельный элемент; вероятно тот, который помещается в нулевой группе нулевого ряда периодической системы.

— Можно сказать — объяснили! — развел руками зоолог; ровно ничего не понимаю.

Но ученые, увлеченные спором, не обратили внимания на слова Флигенфенгера и продолжали в том же духе.

Чтобы читатель не оказался в неприятном положении Карла Карловича, мы позволим себе дать несколько кратких пояснений. Весь разнообразный мир, который нас окружает, состоит из немногих веществ. Цветы и деревья, камни и животные, воздух и вода — это все различные сочетания, то в виде простой смеси или раствора, то в более прочном, так называемом химическом соединении — сочетании простых веществ, элементов. Элементы (исключая может быть радиоактивных) никакими, теперь известными силами не могут быть разложены или превращены друг в друга. Современная химия знает около 80 элементов; в том числе несколько (напр. короний) известных только на Солнце или звездах; последние открыты при помощи спектрального анализа и до сих пор не найдены на Земле.

Долгое время химики не находили общего закона, связывающего все элементы. Ученые видели, что многие вещества обладают похожими свойствами и образуют определенные группы, напр. галоиды, щелочные металлы и проч. Однако причина сходства оставалась невыясненной.

В 1869 году Менделеев опубликовал свою "Периодическую систему элементов". Располагая элементы в ряд по их атомным весам (атом — самая мелкая частица элементарного вещества), можно видеть постепенное изменение их свойств. Через каждые семь элементов свойства повторяются. Таким образом, Менделеев получил семь групп и 12 рядов, кроме того, он выделил еще восьмую группу для железа, платины и проч. Зная атомный вес элемента, можно сказать, в каком ряду и в какой группе он находится и определить многие его свойства. Менделеев, действительно, вполне верно предсказал свойства нескольких элементов, которых недоставало в его таблице и которые впоследствии были открыты. Периодическая система сначала встретила много возражений, скоро однако блестяще опровергнутых. Теперь периодический закон общепризнан. В девяностых годах XIX в. Рамзай и друг., открыли еще элементы нулевой группы, о которой как раз говорил Добровольский. Эти элементы существенно отличаются от всех остальных тем, что не дают никаких химических соединений. Кроме того, это все трудно сжижаемые газы. В нулевом ряду нулевой группы, куда Менделеев поместил мировой эфир, должен стоять элемент газообразный, чрезвычайно легкий, абсолютно несжижаемый, упругий и проч. — все эти свойства действительно и приписываются эфиру. Теперь мы можем вернуться к прерванному спору.

— Несмотря на остроумие менделеевской гипотезы, — возразил Имеретинский, — она, мне кажется, устарела. Менделеев исходит из понятия об неизменяемости элементов, а между тем новейшие открытия в области радиоактивности показывают, что некоторые элементарные атомы могут распадаться и переходить в новый элемент.

— Радиоактивность еще настоящая terra incognita! И из-за подобных гипотетических данных отказываться от стройного химического учения, созданного вековой работой, я считаю, по крайней мере, преждевременным.

— Как бы то ни было, горячо ответил изобретатель, та гипотеза, за которую стою я, более современна, более красива и не менее научна.

— А в чем же она заключается?

— Еще знаменитый Лакиер, не говоря об алхимиках и древних философах, ратовал за сложность атома. Данные радиоактивности, а также сложность спектра многих элементов вполне подтверждают это предположение. Первичная туманность, из которой произошла вся огромная группа солнц (наше в том числе), называемая Млечным путем, — эта туманность была сгущением единой первичной материи — эфира. Эфир есть тот материал, из которого построены атомы всех элементов; они являются только различной группировкой частиц мирового эфира.

— Я не отрицаю вполне вашей теории. Мне только кажется более надежным предположение, что эфир не фантастическая первоматерия, а вполне реальный отдельный элемент.

Это не более доказано, чем моя гипотеза, на стороне которой стройность и широта взгляда. Меня всегда поражало, что Менделеев до конца жизни не признавал, что атомы элементов состоят из первоатомов. Ведь такое предположение великолепно объясняло бы зависимость свойства элемента от веса атома, т. е. числа составляющих его первоатомов. Таким образом периодическая система получила бы философскую основу.

— Все это прекрасно, — вмешался Флигенфенгер, — не получивший ответа на свой первый вопрос; но какой же общий вывод из вашего высокоученого спора? Что же такое, наконец, эфир?

— Эфир, — ответил Имеретинский, — это или новый элемент (мнение Менделеева и Бориса Геннадиевича), или же та первоначальная материя, из которой произошли, а, может быть, происходят и сейчас, все элементы. Это мое мнение.

— Карл Карловича, принимайте последнее: оно красивее, логичнее и более обще, — сказала Наташа.

Спор закончился несомненной победой Имеретинского, и Добровольский остался в очевидном меньшинстве.

Как уже сказано, только к утру следующего дня аппарат вышел из метеорной пыли. Впереди ярко сияло Солнце, тогда как сзади звезды и планеты оставались покрытыми густой дымкой.

Когда "Победитель Пространства" отошел на несколько сот тысяч километров от облака космической пыли, явилась возможность измерить его. Оно имело форму чечевицы, расположенной в плоскости солнечного экватора.

Аппарат за 22 часа пересек его почти во всю ширину, со средней скоростью 3 килом. в сек, поэтому облако имело от 230.000 до 300.000 килом. ширины. Издали, как его видели пассажиры вагона, оно казалось узкой полосой, протянутой по небу. Длину ее определили в 500.000 килом., а толщину в 25.000 килом. На основании этих расчетов, Имеретинский занес в журнал экспедиции:

" 26-oе сентября. Прохождение сквозь метеорную пыль. Размеры скопления: длина 500 тыс. килом., ширина 230-З00 тыс. килом., толщина 25 000 килом. Форма чечевицеобразная. Состав — железо, магний, кремний, кислород, никель и проч, т. е. подобен наиболее обыкновенным метеоритам".

Восьмой день прошел без всяких приключений. Аппарат продолжал падать к Солнцу все быстрее и быстрее, приближаясь к месту встречи с Венерой. Пассажиры были чрезвычайно довольны своим путешествием. Они с увлечением изучали и наблюдали все окружающее и менялись впечатлениями. Флигенфенгер особенно радовался тому, что они первые улетели с Земли в неведомое пространство; он стал очень весел и даже реже ссорился с Добровольским и с Наташей из-за кулинарных талантов. Одно только огорчало зоолога: он заметно полнел и все больше походил на шар. Это обстоятельство приводило его прямо в ужас и он трагически восклицал:

— Я предвижу неизбежную катастрофу; на Венере я не пролезу в двери вагончика и таким образом окажусь замурованным!

Несмотря на прекрасное настроение, путешественники все-таки мечтали о том счастливом дне, когда они опустятся на таинственные материки Венеры.

— Ведь Колумб перед нами ничто! — В минуту увлечения заранее торжествовали Наташа с Карлом Карловичем; — он открыл всего какую-то несчастную Америку, а мы откроем новый земной шар.

Но хладнокровный астроном всегда скептически замечал:

— Цыплят по осени считают, подождите еще торжествовать.

— Чего же нам ждать? Не попадем мы на Венеру что ли?

— Во-первых, все может случиться, а во вторых, неизвестно, пригодна ли Венера для жизни человека и не покрыта ли она сплошным океаном.

— Нет, — решительно заявляла Наташа при полном сочувствии Флигенфенгера, — вы все это говорите с досады, что мы полетели не на ваш возлюбленный Марс. Я твердо верю, что "вечерняя звезда" не обманет наших надежд.

Имеретинский улыбался, слушая эти полные увлечения слова, а Добровольский только плечами пожимал да руками разводил. Как бы в подтверждение слов астронома, на другой же день случилась маленькая катастрофа, которая могла окончиться очень печально.

Путешественники сидели в нижней комнате и мирно разговаривали, мечтая о будущих исследованиях и открытиях. Увлеченные интересной темой, они ничего особенного не заметили, как вдруг Наташа страшно побледнела и чуть не упала со стула. Девушка была близка к обмороку. Ей скорей подали воды, но это, видимо, мало помогло и она вынуждена была лечь. Не прошло и пяти минут, как Добровольский и Флигенфенгер тоже почувствовали себя дурно; последний даже потерял сознание. Имеретинский, у которого также кружилась голова и неправильно билось сердце, сделал над собой усилие и осмотрелся кругом. Все было на месте и он сначала не заметил никакого беспорядка. Однако, изобретателю делалось все хуже; остальные путешественники уже были в глубоком обмороке. Неверными шагами, полубессознательно, поднялся Имеритинский наверх. Здесь силы оставили его окончательно и он упал на пол. Но через минуту он сразу почувствовал себя бодрее и сознание вполне вернулось к нему.

Припоминая все, что произошло, он сейчас же догадался в чем дело. В нижней комнате не действовал прибор для удаления углекислоты и там скопился этот вредный газ. Никто не заметил опасности, так как углекислота не имеет запаха. Если бы изобретатель, побуждаемый смутным инстинктом, не поднялся наверх, где продолжал работать воздухоочиститель, он также лишился бы чувств, и все вскоре задохнулись бы. Имеретинский поспешил вниз и открыл кислородный кран. Затем он осмотрел испортившийся прибор; оказалось, что все в нем цело, а просто Добровольский, на обязанности которого лежало заводить механизм, забыл это сделать в нижней комнате.

Через час воздух очистился, и путешественники вполне пришли в себя. Единственным последствием недосмотра явилась головная боль и вызванное ею дурное настроение. Оно в свою очередь послужило причиной большой ссоры между Добровольским и Флигенфегером, так что Наташа в отчаянии воскликнула:

— Как раз сегодня утром я радовалась, что вы перестали ссориться из-за всякого пустяка; и вот видно радость была преждевременна!

Это небольшое несчастие явилось как бы предзнаменованием будущей решительной катастрофы, первой молнией надвигающейся грозы, которая разразилась на следующий, десятый день.

ГЛАВА III

Битва в пространстве

Есть ли хоть одно великое открытие, хоть одна светлая идея которая не была бы омрачена завистью соперника или злобой и презрением непонимающих. Любовь и всепрощение христианства залиты кровью мучеников и жертв инквизиции и религиозной нетерпимости; Галилей, этот великий астроном и мыслитель, был подвергнуть публичному позору за любовь к истине. Джордано Бруно заплатил за то же жизнью; Колумб, широко раздвинувший тесные рамки средневекового мира, умер в бедности, всеми отвергнутый и забытый. История человеческой культуры дает еще десятки и сотни подобных примеров.

В девятнадцатом веке над человечеством повисло новое проклятие: всякое открытие является поводом для проявления международного соперничества и национальной ненависти. Изобретение летательного аппарата или подводной лодки несомненно угрожает всеобщему миру: люди сумели обратить ценное завоевание науки в орудие самоистребления, и флотилии воздушных и подводных броненосцев легли новой тяжестью на плечи народов. Каждое государство больше всего боится оказаться слабее соседей и лихорадочно увеличивает свои вооруженные силы, забывая о самых насущных потребностях. С другой стороны, все, что может увеличить богатство и силу иностранных держав, кажется ему опасным и достойным самого энергичного противодействия.

Гениальное изобретение Имеретинского расширяло сферу влияния России и давало ей могучее оружие в международном соперничестве. Это обстоятельство, как читатель скоро увидит, очень дорого стоило экспедиции.

Не всегда мрачные предчувствия предупреждают о грядущей беде; не всегда, по чьему-то красивому и образному выражению: "грядущие события бросают перед собой тень": не всегда по крайней мере люди умеют уловить эту тень. Часто несчастье является среди радости и веселья, когда его меньше всего ожидают. Оно, как молния из ясного неба, разбивает самые розовые надежды и казавшиеся неопровержимыми расчеты.

Так было и на этот раз.

30-го сентября путешественники чувствовали себя лучше, чем когда-либо и общее настроение было прямо праздничным. Обед проходил необыкновенно весело и оживленно, шутки и смех не умолкали.

Правда, необычайная обстановка этой межпланетной трапезы налагала на все свой отпечаток, но нисколько не влияла на расположение духа обедающих.

В разговоре часто можно было услышать фразы, имеющие смысл только там, где предметы почти ничего не весят и движутся исключительно по инерции, а не под действием силы тяжести.

— Господа, не хватает тарелок.

— Я сейчас прыгну наверх и достану еще.

— Бросьте мне, пожалуйста, воды в стакан.

— К вашим услугам.

Все нужно "бросать", "опускать" и т. д.; ибо ничто само не льется и не падает достаточно быстро. Если, например, кто-нибудь ронял ножик со стола, то он лишь через треть минуты достигал пола. Но путешественники за десять дней так привыкли ко всем этим странностям, что не замечали их, и необыкновенные обороты речи никого уже не удивляли.

В этот день Флигенфенгер превзошел самого себя и приготовил великолепный обед так, что Наташа должна была признать себя побежденной и уступить зоологу пальму первенства в кулинарном искусстве. Когда обед подходил уже к концу, Карл Карлович поднялся зачем-то наверх и, бросив случайно взгляд в верхнее окно, заметил звезду, которой, как ему казалось, раньше не было в этом месте. Он сообщил о новом светиле своим спутникам. Имеретинский и Добровольский немедленно встали из-за стола и, слегка подпрыгнув, поднялись в верхний этаж. Когда они направили на неизвестную звезду телескопы, на лицах их отразилось крайнее недоумение. Наташа тоже подошла к верхнему окну и услышала диалог, из которого ровно ничего не поняла.

— Похоже на Сатурн, только кольцо больше.

— Вы говорите пустяки, Сатурн далеко от Солнца!

— Полоса очень длинна.

— Да, диск сравнительно мал.

— Если тело движется, то по оси зрения, ибо оно не перемещается в трубе.

— Блестит, как полированный металл…

— Этого-то я и опасаюсь!.

— Я вас не понимаю.

Молодая девушка понимала еще меньше. Она видела, что недалеко от Юпитера и Марса, сзади, относительно движения аппарата, появилась новая, большая звезда медно-красного цвета; но, было ли это вновь вспыхнувшее в глубине вселенной солнце, или яркий болид, — при чем тут странные слова астронома и Имеретинского?

Между тем лицо последнего делалось все мрачнее и он продолжал говорить бессвязные фразы.

— Слова письма оправдываются, нас могут опередить. Но кто? Такая низость!.. чужое изобретение!..

В это время Наташа заметила, что звезда стала заметно ярче; вместе с тем она принимала как бы удлиненную форму. Она немедленно сообщила об этом изобретателю.

— Да, да… Но почему нагоняет? Тела ведь падают с одинаковой скоростью…

Видя, что Наташа теряет терпение, астроном уступил ей трубу.

На абсолютно черном небе, как драгоценный алмаз, сверкало прекрасное, но странное светило. Небольшой, совершенно круглый диск пересекался менее светлой полосой. Она далеко тянулась в обе стороны, как золотистая лента на черном фоне. Замечательно чистый и ровный свет непонятного тела невольно заставлял думать о полированном металле.

При виде этой удивительной картины, Наташа спросила.

— Что же это такое, Борис Геннадиевич?

— Я сам в недоумении. Никогда я не наблюдал такого странного светила. Может быть это какая-нибудь неизвестная крошечная планета между Землей и Венерой, окруженная кольцом вроде Сатурна, но тогда она двигалась бы в другом направлении, а не приближалась бы к нам.

— А она несомненно приближается и притом очень быстро!

— В чем дело, господа? — спокойно спросил Флигенфингер, поднявшийся из нижней комнаты. — Любуетесь открытой мною звездой? Ну что же, она не опасна?

— Не знаю, — ответил астроном.

— А вы, Валентин Александрович, как думаете?

Изобретатель отошел от телескопа. Он был видимо сильно взволнован и расстроен.

— Подождите, я ни в чем не уверен. Пусть "он" приблизится.

— Кто "он"? — спросили остальные в один голос. — Объясните, наконец, в чем дело.

Имеретинский молчал.

Как быстро и неожиданно меняется настроение и даже судьба людей! Десять минут тому назад путешественники были веселы и вполне довольны своим положением. Им и в голову не могло придти, что какое-нибудь препятствие угрожает экспедиции. До сих пор все шло так благополучно, так спокойно — и вдруг эта странная звезда и еще более странное поведение изобретателя! Пассажиры чувствовали приближение какой-то угрозы; новое светило казалось им зловещим и тревога охватила всех.

Между тем звезда приближалась. Ее оригинальную форму уже можно было разглядеть простым глазом. Путешественники, как прикованные, стояли у окна и следили за светилом. Флигенфенгером, сначала так легкомысленно отнесшимся к делу, теперь также овладела тревога, хотя он меньше всех понимал причину ее. Имеретинский направил на новое светило велосиметр Гольцова и сказал:

— Предмет приближается к нам со скоростью 1 килом. в сек. Я думаю, что через 5 минут он нас догонит, а через две или три минуты выяснится, верны ли мои предположения.

Путешественникам казалось, что время идет страшно медленно; секундная стрелка на часах как будто остановилась. Наташа хотела посмотреть в телескоп, но небесное светило не помещалось уже больше в поле зрения, а подробностей нельзя было заметить никаких на его гладкой, блестящей поверхности. Тогда молодая девушка сошла вниз и принесла свой бинокль. Лишь только она приставила его к глазам, как невольно воскликнула:

— Аппарат!

— Какой аппарат? Что вы говорите?

— Да, господа, — промолвил Имеретинский. — Наталия Александровна права. Нас нагоняет второй аппарат. Мы не одни в небесном пространстве!

Через минуту больше нельзя было сомневаться в справедливости этого поразительного факта. Непонятное светило вполне ясно уже приняло форму аппарата, подобного "Победителю", только гораздо больших размеров. Неожиданный соперник быстро нагонял первую экспедицию и вскоре должен был с ней поравняться.

Но кто же были пассажиры второго аппарата? Откуда взялись неожиданные попутчики? На эти вопросы никто из путешественников не мог дать ответа. Было только вполне очевидно, что кто-то похитил идею Имеретинского и, воспользовавшись его чертежами, построил собственный аппарат. Теперь неизвестные враги хотели, кроме того, обогнать "Победителя Пространства" и, таким образом, украсть у Имеретинского и его спутников славу первых небесных пионеров.

Пассажиры были так поражены событием, что сначала не хотели верить глазам. Им казалось, что они бредят или видят странный сон.

— А знаете, что меня больше всего удивляет? — сказал Имеретинский. — Вовсе не самое появление аппарата; кража моего проекта, анонимная записка, которую я получил перед отъездом, взрыв и покушения — все это показывало, что у нас есть враги и даже могло навести на мысль о соперниках; больше всего меня удивляет то, что второй аппарат летит скорее нашего.

— Что же тут такого странного? — спросил Флигенфенгер.

— Ах, Карл Карлович, видно, что вы не физик: мы падаем на Солнце в пустоте, а в пустоте все тела падают с одинаковою скоростью.

— Да, в таком случае, это действительно странно.

— Однако, чего вы все так приуныли? — продолжал зоолог. — Нас нагоняют? тем лучше; мы познакомимся с попутчиками и будем знаками разговаривать через окна. Ведь все равно, вся слава открытия останется за вами, Валентин Александрович, даже если они приедут раньше нас. Вор не имеет право на украденное добро.

— А чем вы докажете, — возразила Наташа, — что они украли проект, а не самостоятельно построили аппарат? Кроме того, материки Венеры откроют во всяком случае они, а не мы.

— Дело не в удовлетворении честолюбия, — сказал Имеретинский; — гораздо важнее то, что мы и на Bенере будем окружены врагами, как на Земле, если только еще раньше… — Он не докончил фразы.

Пассажиры опять подошли к окну.

Совсем рядом, в расстоянии саженей пятидесяти пролетел в пространстве второй аппарат. Вагон его по форме и по расположению окон был точной копией "Победителя пространства"; но зеркало имело гораздо большие размеры. Ребро его, повернутое к Солнцу, и было той полосой, которую путешественники видели раньше, — между тем как круглый диск мнимой планеты оказался дном вагона. Но теперь пассажиры экспедиции смотрели на аппарат-соперник сбоку, и его гигантское неосвещенное зеркало лежало темной тенью на звездном небе. Занавески на окнах были спущены; внутреннее убранство вагона и его таинственные обитатели оставались скрытыми от взоров путешественников. На блестящих стенках вагона ясно вырисовывалось латинское слово: "Patria".

Эго название на международном языке не открывало национальности строителей аппарата. Он был сделан из слегка красноватого металла, и это обстоятельство вызвало следующее замечание Имеретинского:

— Вы помните, что неизвестным похитителям моих чертежей не удалось украсть таблицу для составления свинцового и ванадийного максвеллия. Очевидно им пришлось строить свой аппарат из более тяжелого сплава; вследствие этого потребовалось зеркало больших размеров. На глаз, оно раза в два превосходит наше.

Между тем в движении "Patria" произошло важное изменение. Зеркало его повернулось сначала в одну, затем в другую сторону и через несколько минут аппарат, благодаря замедляющему действию лучевого давления, пошел рядом с "Победителем пространства".

Пассажиры последнего с любопытством следили за этими маневрами. Увлеченные наблюдениями над медленными и величественными поворотами огромного рефлектора, они не заметили, как в стенке вагончика "Patria" отодвинулся металлический щит и открылось какое-то отверстие. Затем оттуда что-то блеснуло…

Сильный толчок потряс "Победителя пространства". Путешественники очень удивились, но не поняли его значения. Через несколько секунд последовал второй удар. Имеретинский, крайне встревоженный, кинулся вниз к нижнему, т. е. переднему окну; все было пусто впереди и нигде не было видно ни тени болида или чего-нибудь подобного.

Третий и четвертый удары сбросили посуду с чайного стола. Пятый заставил зазвенеть верхнее боковое окно, обращенное ко второму аппарату. Что-то ударило в его раму. Тут изобретатель, вернувшийся в верхнюю комнату, увидел странное отверстие в стене вагона "Patria" и сразу понял опасность.

— Негодяи нас обстреливают! — воскликнул он.

В ту же минуту новый выстрел обрушился на вагон. За ним началась настоящая канонада, по-видимому, из нескольких скорострельных орудий.

Второй аппарат оказался снабженным какими-то особенными пушками, приспособленными для стрельбы в безвоздушном пространстве. Экспедиция наткнулась на настоящего корсара эфирного океана. Злоба людская успела завоевать его одновременно с культурой.

Положение было очень серьезным. Борьба между безоружным "Победителем Пространства" и его противником могла иметь только один исход — гибель первого. Имеретинский понял это и не терял времени. Сильным движением повернул он рычаг от зеркала на 90°. Горячие солнечные лучи ярко осветили отражающие листы. Влияние лучевого давления сказалось немедленно — падение "Победителя" стало быстро замедляться.

Нападающие заметили маневр изобретателя и также повернули свое зеркало к Солнцу. Аппараты очень мало удалились друг от друга, и бомбардировка продолжалась. Десятки снарядов ударяли в вагон, и он беспрерывно вздрагивал от толчков. Двойные металлические стенки местами прогнулись; закаленное стекло окна звенело и рама его искривилась.

— Мы не выдержим и двух минут такого огня, — взволнованно сказал Имеретинский. — Достаточно хоть одному снаряду удачно попасть в окно и первое стекло разобьется; следующий удар уничтожит второе стекло, и весь воздух из вагона вылетит в пустоту!..

— Так закройте скорее окно металлическим щитом! — предложил Добровольский.

— Все равно, это не поможет; стенки также долго не выдержат, а зато я лишусь возможности наблюдать за неприятелем. Наше спасение только в бегстве.

С этими словами изобретатель опять повернул рефлектор и поставил его косо к Солнцу.

Враги не успели так же быстро повторить движение, и "Победитель" выиграл несколько десятков сажен. Теперь снаряды ударяли реже, так как стало труднее целиться, но удары нисколько не ослабели, ибо не было воздуха или силы тяготения, которые задерживали бы полет неприятельских ядер.

Однако, через некоторое время аппараты опять сблизились, так как "Patria" направилась наперерез "Победителю". Имеретинский придумал новый маневр: он повернул зеркало и, пройдя перед своими противниками, очутился у них с другой стороны. Неизвестным врагам пришлось открывать орудия с другой стороны и заново пристреливаться.

Гонка продолжалась с переменным успехом.

Путешественники не теряли надежды уйти от неприятеля. Снаряды не раз ударяли в окна, но к счастью, всегда косо, и крепкое стекло не разбивалось от сотрясения. Стенки во многих местах прогнулись и искривились. Зеркало было порядочно изодрано и пробито; это, впрочем, не имело большого значения. Аппараты летели с одинаковой скоростью. Вскоре артиллеристам "Patria" удалось пристреляться, и огонь стал более метким.

Имеретинский вновь повернул зеркало прямо к Солнцу.

— Плохо то, — заметил он своим спутникам, — что мы не можем пустить аппарат полным ходом. Я уверен, что мы бы от них ушли.

— Так за чем же дело стало? — воскликнул Флигенфенгер.

— А вы разве забыли предостережете Штернцеллера: инерция при быстроте 250 килом. в сек. преодолеет силу солнечного тяготения, и мы умчимся в бесконечность. В таком случае мы не только не попадем на Венеру, но и на Землю никогда не вернемся.

— Да, перспектива незавидная: или погибнуть от голода и жажды в холодном мировом пространстве или быть вдребезги расстрелянными этими негодяями.

— Попробуем еще бороться и не будем терять бодрости, — сказал энергичный изобретатель. — Он все время следил за велосиметром, чтобы скорость не стала слишком большой.

Путешественники переживали жуткие минуты; одинокие и беззащитные они чувствовали себя во власти жестокого врага; им, лишенным какой-бы то ни было надежды на помощь и не имевшим никаких средств защиты, оставалось только рассчитывать на быстроту "Победителя Пространства". А снаряды все сыпались, не оставляя живого места на стенках вагона. Наконец наступила неизбежная развязка. Два ядра, одно за другим, ударили в цепи, соединявшие рычаги в вагончике с зеркалом, и разорвали их. Имеретинский, видя, что скорость полета быстро возрастаете хотел повернуть зеркало, но оно больше уже не слушалось его усилий; управление аппаратом стало невозможно!

Страшная истина во всей своей роковой простоте стала перед путешественниками, и они, не обменявшись ни единым словом, поняли друг друга. В безучастном межзвездном эфире разыгралась жестокая драма! Сначала два сверкающих аппарата, как гигантские птицы, неслись друг за другом, горя в солнечных лучах. Один из них, в десятках тяжелых снарядов посылал разрушение и гибель другому!

Произведение величайшего гения, плод чистой и возвышенной науки обратился в орудие истребления. Зависть и злоба еще раз торжествовали. Лишенный руля, "Победитель Пространства", как раненый зверь, со все увеличивающейся скоростью мчался от Солнца, увлекаемый неудержимой силой лучевого давления. "Patria" уже давно пропала в сиянии лучезарного светила и скрылась из вида.

Через несколько часов экспедиция минует орбиту Земли. Продолжая свой полет со скоростью четверти тысячи килом. в сек., аппарат промчится мимо Марса; затем промелькнет рой малых планет и гигант Юпитер; через 61 день останется позади таинственный Сатурн, а там останутся уже только последние члены планетной семьи, далекие Уран и Нептун! Через 7 долгих месяцев пролетят путешественники и их пределы и погрузятся в мрак бесконечной межзвездной бездны…

Там, в этом однообразном эфирном океане, где подобно песчинкам рассеяны огненные солнца, разыгрывается последний акт драмы. Там — смерть.

ГЛАВА IV

Во вражеском лагере

Экспресс проходит 100 килом. в час или 30 метр. в сек.; башенный стриж пролетает 135 метр. в сек.; звук распространяется со скоростью 1/3 килом. в сек.; пушечное ядро — 300 метр. в сек.; наконец, световая волна передается с невероятною быстротой: 300.000 килом. в сек.; она успевает 8 раз в одну секунду обежать землю по экватору и в 8 1/3 минуты пройти 150 миллион. килом., отделяющие нас от далекого Солнца.

Но есть еще одна сила, гораздо более быстрая чем свет; сила, для которой не существует ни пространства, ни даже всесильного времени; эта сила — мысль. Между тем, как свету нужно целых четыре года, чтобы дойти от ближайшей неподвижной звезды до Земли или 35 лет от Арктура; между тем, как от некоторых туманностей и звездных роев эфирная волна летит до нас десятки тысячелетий, — мысль мгновенно переносит нас через все неизмеримые пучины пространства! Вместе с тем ее не удерживают и грани времени, она свободно проникает в прошедшее и будущее.

Так пусть же эта всемогущая сила духа перенесет нас на Землю из тех холодных областей эфирного океана, где мчится разбитый "Победитель Пространства"; пусть она вернет нас ко времени начала этого рассказа, к декабрю 19…. года.

Все еще спало в роскошном дворце посольства.^[2] Накануне, 1-го декабря, у посла, Эдуарда Федоровича Дикмана, состоялся большой раут, затянувшийся до поздней ночи, и поэтому усталые хозяева спали дольше обыкновенного. Лакеи приводили в порядок и чистили многочисленный залы и гостиные, а важный, увешанный медалями швейцар спокойно читал газету, когда тяжелая парадная дверь неожиданно растворилась, и на пороге ее показался господин небольшого роста, в одежде, мало говорящей в пользу его портного. Швейцар сначала презрительно поморщился и хотел выпроводить раннего посетителя, но потом вдруг спохватился: он моментально вскочил с места и, широко распахивая вторую дверь, низко поклонился. Эта почтительность мало гармонировала со скромной наружностью вошедшего. По его умному лицу, обрамленному густыми, белыми бакенбардами и длинными седыми волосами, нетрудно было узнать Густава Ивановича Штернцеллера. Астроном стоял в очень близких отношениях к послу и пользовался большим авторитетом в его глазах. Этим вполне объясняется поведение проницательного швейцара. С юношеской бодростью взбежав на лестницу, Штернцеллер спросил у одного из лакеев:

— Эдуард Федоровим встал?

— Никак нет; их превосходительство еще почивают.

— Так разбудите его немедленно.

— Но они вчера поздно…

— Без всяких но… Ступайте!

— Слушаю-с.

В ожидании Дикмана, астроном нервно шагал по зале. Через несколько минут дверь отворилась, и вошел посол. Он весьма мало напоминал лицо, занимающее важный пост представителя могущественного государства. Это был маленький, толстенький человек с короткими руками и ногами. Его некрасивое, заплывшее жиром лицо тем не менее сияло добродушием, а маленькие глаза глядели весело и приветливо. На этот раз он был одет совсем по домашнему: в мягком широком халате и вышитых ночных туфлях. Беспрерывно пыхтя и отдуваясь на ходу, господин Дикман подкатился к Штернцеллеру и испуганно спросил:

— Что случилось?

Астроном указал глазами на лакея. Посол отпустил его.

Когда лакей вышел, Штернцеллер подробно рассказал о бывшем накануне 244-м собрании клуба "Наука и Прогресс".

Дикман внимательно слушал и изредка повторяла

— Что же дальше?

Когда астроном кончил, он спросил:

— Это, конечно, очень интересно, но я-то тут при чем?

— Как вы не понимаете, Эдуард Федорович?!

Астроном наклонился к самому уху посла и начал ему что-то с жаром доказывать.

— Да, да, вы совершенно правы, — заволновался Дикман; я немедленно соберу маленькое дипломатическое совещание, а пока позвольте мне пойти окончить туалет. Сейчас к вам выйдет моя жена.

Посольский дворец оживился; забегали лакеи и писаря, захлопали двери, зазвонил телефон: Дикман обладал необыкновенной способностью поднять суету.

Одиночество Штернцеллера продолжалось очень недолго. Его нарушила супруга посла. Госпожа Дикман была полной противоположностью своего мужа: высокая, худая, вернее, высохшая, она более походила на зачахшую старую деву, чем на высокопоставленную даму. Все черты лица ее имели оригинальную наклонность тянуться куда-то вниз; длинный и тонкий нос, губы, подбородок, даже щеки отвисли и заострились. Вошедшую сопровождал личный секретарь посла, г-н Надель. Хотя Надель не имел официальной должности при посольстве, но фактически он им управлял. Добрый и слабовольный Дикман был всецело в руках хитрого, властолюбивого секретаря, которому приходилось делить свое влияние только с Штернцеллером. Зато последний и был у него не особенно в фаворе. После обмена приветствиями и нескольких приторных любезностей, почтенная дама спросила: