КОНОПЛЮШКИ

Я сидел на скале, у самой воды, и рисовал море. Оно было светлозеленое, и я писал его зелеными красками.

Потом оно стало синеть — я давай прибавлять синьки. Потом оно покрылось лиловыми тенями — я стал подмешивать к синему красного.

Потом надвинулась туча, море стало серое, будто чугунное, — я приналег на сажу.

Потом туча ушла, ударило солнце, море обрадовалось и снова, как нарочно, стало светлозеленое!

Я погрозил ему кулаком:

— Эй ты, море-океан, будешь дразниться?

А оно вдруг как плеснет «девятым валом» — и слизнуло все мое хозяйство: альбом, краски, кисти…

А сзади раздалось:

Ха-ха-ха! Хи-хи-хи!

Смешливое эхо подхватило:

— Ха-хи-хи!

Это пионеры из соседнего лагеря. Они окружили меня:

— Мы притаились, чтоб вам не мешать, а вы морю — кулаком! Тут уж мы не выдержали!

— Вам смешки, — сказал я, — а у меня сейчас все в Турцию уплывет!

— Ничего, солнышко высушит!

Они живо всё выудили, разложили на камешке.

— Не надо море! Лучше нас нарисуйте!

Я испугался:

Многовато вас. Одного кого-нибудь — ну, кто чем-нибудь знаменит.

— Вовсе не много, — ответил вожатый, высокий парень с военной сумкой через голое плечо: — одно звено, двенадцать человек — семь мальчиков, пять девочек, и все знаменитые. Пожалуйста: один вырастил табун жеребят, другой поймал шпиона, третий сделал рекордную авиамодель, четвертый здорово играет на скрипке, пятый…

Я разглядывал ребячьи лица, покрытые густым крымским загаром. «Двенадцать негритят…» вспомнил я забавную песенку. Под панамками светились веселые — карие, голубые, серые, зеленые — глаза. У одной девочки все лицо было покрыто замечательными озорными веснушками. Они удивительно шли и ее синим глазам!

— Вот я кого буду рисовать! Чем она знаменита?

— Поездом! Она поезд спасла!

«Негритята» стали подталкивать девочку с веснушками:

— Шурка, иди, тебя срисуют, в Москву пошлют! Иди!

Но Шурка заупрямилась:

— Не хочу! Пустите!

Она вырвалась и убежала. А за ней и подруги убежали.

— Они пошли на девчатский пляж, — сказал самый маленький пионер, скрипач.

Мы тоже пошли на пляж, напевая:

Двенадцать негритят

Купались в синем море…

На пляже желтели под навесом коротенькие ребячьи лежаки. Мы долго барахтались в прохладной воде, потом растянулись на лежаках. За стенкой, на «девчатском» пляже, шумела Шурка с подругами. Вожатый лежал около меня, и я спросил у него:

— Как же она поезд спасла, такая маленькая?

— Очень просто, — ответил вожатый. — Дело было в деревне, зимой. Она пошла в школу по шпалам. Школа у них в другом селе. Вдруг видит — лопнувший рельс. Она бросила на рельс варежку, чтоб отметка была, и побежала назад. Стала ждать поезда. Галстук сняла, приготовила. А мороз жгучий, она вся застыла, рука закоченела. С полчаса простояла. Показался поезд — товарный. Шурка бежит к поезду, поезд бежит к Шурке. Она бежит, машет галстуком и все кричит и кричит. Голосок у нее, сами слышите, звонкий. Ну, спасла — остановили… Да! Машинист еще ей справку дал для школы, чтобы причина была, почему опоздала. Вот она, у меня хранится.

Он достал из сумки бумажку. Я прочитал:

«Дана Шуре Беловой, что она действительно сигналила галстуком поезду номер 313-бис, чем предупредила аварию, по каковой причине вышла из графика и идет в школу с опозданием, каковую считать уважительной. Машинист Петровский ».

Я отдал вожатому бумажку, поднялся и постучал в стенку:

— Шура, иди, я тебя рисовать буду!

— Не хочу!

— Почему «не хочу»?

— Не буду!

— «Не хочу», «не буду»! — передразнил вожатый. — Ну ее! Лучше вон скрипача нашего нарисуйте!

Но мне хотелось Шурку рисовать.

На обратном пути я снова стал ее уговаривать. Она наконец призналась:

— Видишь коноплюшки?

— Что?

— Ну, веснушки, по-нашему — коноплюшки.

— Чудная ты. Шурья! Ведь они тебе к лицу!

Она молчала.

— Ну, ладно, без них сделаю, — сказал я.

Она обрадовалась:

— Нешто можно?

— Конечно. Ведь я не фотография!

Она согласилась, и я стал ее рисовать. Все звено полукругом выстроилось за моей спиной. Потом «негритята» ушли в лагерь. Я остался один.

Я долго разглядывал Шуркин портрет. Не та Шурка! Нет, не та! Я оглянулся на море:

— Эй ты, зелено-серое, всякое, не скажешь Шурке?

И, тоненько очинив карандаш, стал покрывать Шуркино лицо маленькими веселыми  к о н о и л ю ш к а м и…

В ПЛЕНУ У «ЧЕРНОКОЖИХ»

Этим летом я попал в плен к «чернокожим». Дело было на юге. Я только что приехал и рисовал у моря похожую на медведя скалу. А они подъехали на лодке, тихонько, без плеска, высадились и притаились за кипарисами. Я подумал: «Я им не мешаю, и они меня не тронут».

Но только я захлопнул альбом, как они выскочили из засады. В кулаках у них были зажаты камни, темные ноги лоснились на солнце, в глазах горел неукротимый, воинственный огонь. Их вождь выступил вперед, сверкнул белыми зубами:

— Художник?

Улики — альбом и краски — налицо, и я не стал отпираться. «Чернокожие» издали победный клич и закружились в пляске. Они все были невысокого роста, мне по грудь, и в. одиночку я справился бы с любым из них.

«Вождь» продолжал:

— Мы хотим вас взять в плен!

— Надолго?

— Дней на пять.

— Милые, за что?

— За то, что вы художник. Наш, лагерный, заболел. Тут Большой Костер на носу, надо подготовку, надо Костровую-площадку украсить, надо портреты, надо лозунги, а он вздумал болеть! Мы кинулись — ищем художника но всему побережью. И вот — нашли! Пожалуйста, поедемте! Лагерь наш — вон он, под Медведь-горой, близехонько! Пожалуйста, поедемте!

И все стали хором повторять:

— Пожалуйста, поедемте!

— Так п быть! — сказал я. — Только там у вас камешки… так вы их выкиньте. Я и так пойду.

Они засмеялись:

— Ведь это для коллекции. Тут кварц, кальцит, диорит. Разве можно? Эй, ребята, к лодке! Берись за весла! Фанфарист, труби веселей!..

Они повели меня к ялику, усадили, навалились на весла — и мы понеслись по спокойному, величественному морю.

Фанфарист долго смотрел на меня, потом усмехнулся:

— Какой вы… беленький!

— Зато вы чересчур черные.

— Это здесь солнце такое. Поживете с нами — я вы почернеете. Споем, ребята!

Мы на солнце загорели.

Будь готов-всегда готов!

Словно негры, почернели.

Будь здоров-всегда здоров!

Я стал подпевать:

Мы здоровья наберем.

Будь готов — всегда готов!

И домой его свезем.

Будь здоров — всегда здоров!

Хорошо поется на воде! Песня растет, ширится, крепнет, точно над лодкой простерся большой, полный ветра парус…

Мы причалили к пристани и очутились в сказочном царстве. Оно было объято сном, будто заколдованное. Тихо стояли диковинные деревья: самшит, туя, держи-дерево, миндаль… На тонкой мачте замер красный флаг. Улегся спать и ветер. Умолкло море.

На пригорке (как и полагается в сказке) возвышались палаты. Они были голубые, со стрельчатыми окнами и резными крылечками. В палатах мертвым сном спали чернокожие жители сказочного государства.

— Кто это вас всех заколдовал? — тихо спросил я.

— Это злой чародей Мертвый Час, — ответила вожатая. — Он приходит к нам каждый день после обеда…

Вдруг заиграли волшебные трубы, и запели птицы, зашумело море, захлопали двери, проснулись чернокожие ребята — пионеры и октябрята. Они широко раскрывали глаза:

— Как долго мы спали, Зина?

— Сто лет! — смеялась вожатая. — Вставайте, сони, бегите на Костровую, на сбор отрядов: я художника привела…

На каменных трибунах Костровой площадки расположилось все славное племя «чернокожих». Они были в белом и от этого казались еще темней. Зина громко и раздельно сказала:

— Давайте думать, чем украсить нашу Костровую площадку! У кого какие идеи?

Невысокий головастый мальчишка поднял руку:

— Я хочу спросить: мечту можно нарисовать?

— Какую мечту?

— У нас есть такая мечта, — объяснил мальчик, — потому что мы часто мечтали в отряде, что вот будто к нам приехал товарищ Сталин и будто он сидит с нами здесь, на трибуне, а мы все на него смотрим. Вот у нашего отряда какая мечта. II можно ли это нарисовать?

По трибунам прокатился одобрительный гул. А когда он смолк, звонко заговорила девочка:

— У меня такая картинка, — она взмахнула вырезанной ил детского журнала страницей: — нарисован товарищ Сталин, он держит маленькую дивчинку Гелю. Товарищ Сталин так приветно улыбается, а Геля така гарнесенька та черненька! Можно ли сделать, как это, только чтоб вместо Гели были мы, наш отряд?

Зина обернулась ко мне:

— Товарищ почетный пленник, как вы считаете?

Я ответил Великому Собранию:

— Ладно, товарищи, попробую нарисовать вашу мечту.

Первым делом я стал рисовать пионеров. Кудрявая украинка, хохотунья Галя, стройный и ловкий кабардинец Барасби, узкоглазый, не умеющий говорить по-русски кореец Пак, молчаливый ненец Юфат, землячок Миша Кулешов, толстощекая шумная Сарра из Биробиджана — все они очутились у меня в альбоме.

А жил я в ящике.

Зина все уговаривала меня перейти в большой дом. в просторную комнату, но мне понравился ящик, В нем недавно привезли из Москвы столичный подарок — концертный рояль!

Ребята смеялись:

— Посадили пленника в ящик!

Но ящик ящику рознь. Этот был громадный, как дом. Я поставил его у самого моря, покрыл голубой краской, навесил дверь, пробил окно, и там стало очень хорошо.

Весь день за тонкой стеной моего «музыкального» ящика шумели волны и пионеры. В окно врывался морской ветер и шуршал бумагой, точно спрашивал:

— Как работается?

А волны то тянулись к окну, подсаживая друг дружку, то стучали галькой в дверь:

— Как работается?

Ночью заглядывали большущие звезды, мерцали изо всех сил и тоже, я уверен, интересовались:

— Как работается?

А когда я заснул, мне приснилась удивительная музыка: недаром же в моем «доме» долго жил важный концертный рояль!

Разбудили меня горны, солнце и звонкий голос:

— Вы не спите?

Это была Галя. Она засунула кудрявую голову в окно и покосилась на стол:

— Как работается?

— Ничего, спасибо!

Я показал ей черновой рисунок будущей картины. Галя сразу же отыскала себя среди массы нарисованных пионеров и засмеялась:

— Это я? Ой, смех! Только почему ж вы меня так далеко? А не можно сделать меня у середочке, чтобы товарищ Сталин держал меня за руку? Как Гелю?

— Отчего нельзя, — сказал я, — можно!

Она убежала счастливая. А я взялся за карандаш. Работалось легко, потому что всё — и радостный утренний свет, и особенная свежесть, и соленый ветер, и синий морской простор, — всё это было со мной заодно…

Вдруг чья-то тень упала на рисунок — это маленький кореец Пак. завернул ко мне, в мой фанерный «дом».

— Здравствуй, пожалуйста! — сказал он и пошмыгал носом.

— Здравствуй! Что скажешь, Пак?

— Ничего… моя так… — он посмотрел на меня косыми лукавыми глазами. — Моя пришел спросить: можно моя сделать близко от Сталина? Пожалуйста! Моя будет говорить большой спасибо!

Он застенчиво улыбался и долго и неумело упрашивал меня. Я не мог отказать ему.

Я достал резинку и начал стирать Галю, оттесняя ее на задний план ради Пака. Но не долго пришлось Паку торжествовать! Самодельная дверь хлопнула, и в мой «дом», похожий на домик Нуф-Нуфа из сказки «Три поросенка», ворвалась рыжая и шумная Сарра:

— Товарищ художник, что я вас хочу попросить! Вам лее это ничего не будет стоить! Сделайте меня близко к товарищу Сталину. Ну что вам стоит? Ну сделайте!

Я засмеялся и стал было объяснять ей, что… Но она не слушала и все уговаривала меня. Пришлось уступить. И я снова взялся за резинку.

Но когда пришел Юфат и стал долго и упорно сопеть за моей спиной, я не выдержал:

— Ты зачем?

— Я бы… хотел… меня сюда… — и он показал пальцем на то место, где уже была нарисована Сарра.

Нет, я не выдержал и побежал к Зине — пусть ее разбирается.

Вечером на Костровой площадке снова заполнились трибуны. Снова шумело Великое Собрание Отрядов. Зина, размахивая руками и горячась, говорила:

— Ребята, так же нельзя! Художник отказывается работать! Нельзя же всех рисовать в середочке, около товарища Сталина. Ведь вас много, надо же понимать!

Великий Сбор долго обсуждал положение и постановил:

«Просить художника сделать в большом виде уже имеющий-ся портрет товарища Сталина с девочкой Гелей, чтобы никому обидно не было».

А когда громадный портрет был готов и мы поместили его-над трибунами и стали готовиться к Большому Костру, оказалось, что в лагерь приехала сама Геля.

Ребята ужасно обрадовались. Они повели Гелю на Костровую площадку, поставили под портретом и всё смотрели: похожа она или непохожа? Потом ее заставили чуть ли не сто раз подряд рассказывать о том, как она была в Кремле и как Сталин брал ее на руки.

А я стал собираться в дорогу. Я очень жалел, что «плен» мой окончился и что пришла пора покинуть веселое, солнечное государство чернокожих пионеров.

ЛОШАДКА

Весной я поехал в деревню рисовать, по-нашему — на этюды.

И вот после ночи в поезде я очутился на маленькой станции. За спиной у меня рюкзак и ящик для красок, по-нашему — этюдник.

Сонный сторож лениво шаркал метлой. Пусто: ни лошадей, ни машин.

— Все в поле, на посевной, — объяснил он.

— А далеко ли до Лепешихи?

— Близко, километров двадцать… Пойдешь все прямо, сначала будет Шепелиха, а за ней и Лепешиха.

Я зашагал по дороге. Шумели березы, пахло черемухой, травами, землей… Солнце поднималось, стало жарко. Мне захотелось пить. Где взять воды?

Все так же тянулось бесконечное поле, все так же шелестели березы, все так же дорога шла то вверх, то вниз, то вверх, то вниз…

«Бочку выпил бы!» мечтал я. Рюкзак и этюдник тяжелели с каждым шагом.

Наконец, поднявшись на холм, я увидел деревню. Я прибавил шагу, вошел в крайнюю избу, нащупал в темных сенях дверь и приоткрыл ее.

Мальчишка лет пяти стоял за дверью. Он выкатился на меня. Я подхватил его. Он стал вырываться.

Девочка постарше кинулась к нему.

— Никого нету дома, — сказала она. — Васенька, не плачь!

— А я вовсе не плачу, — сказал Вася и смело уставился на меня голубыми глазами.

— Ребятки, мне никого не надо! Мне бы только напиться водички.

— А ты кто? — вдруг спросил Вася. — Пастух?

— Нет, не пастух.

Я снял с плеча этюдник и раскрыл его.

— Ой, какие! — обрадовался Вася. — Синенькие, красненькие, зелененькие!.. Танька, Танька, сколько Краснов!

Таня подала мне воды. Я стал пить. Я выпил три кружки и еще половинку.

— Пейте, — сказала Таня, — нам не жалко.

— Будет, спасибо!

Я кивнул на дверь. Она вся была покрыта меловыми линиями, человечками, домиками и загогулинами.

— А это кто рисовал?

Таня смутилась и схватила тряпку:

— Это мы с Васькой… Я мел из школы принесла… Это мы так…

А Вася стал совать мне в руки мелок:

— Дяденька, нарисуй нам чего-нибудь, ладно?

Я взял мелок.

— Что ж вам нарисовать?

— Лошадку, — не задумываясь, ответил Вася.

— Чтоб стояла или чтоб бежала?

Вася посоветовался с сестрой.

— Чтоб бежала.

Я стал рисовать. Я очень старался. Мне хотелось нарисовать так хорошо, как только умею. Таня с Васей сопели за моей спиной.

Я представил себе мчащегося галопом коня. Шея его вытянута. Хвост и грива развеваются по ветру. Острые копыта рассекают воздух.

Мелок скрипел и крошился. Я стирал неверные линии, поправлял, а когда закончил, почувствовал настоящую усталость и с жадностью допил кружку.

Лошадка получилась хорошо, мне самому понравилось. Ребята смотрели на меня, точно на волшебника. Я стал собирать свои пожитки, но Вася обнял меня за ногу:

— Дяденька, еще нарисуй, еще!..

— Нет, друзья, надо идти. Всего хорошего!

И я снова зашагал по дороге.

К вечеру я добрался до Лепешихи и поселился в Лепешихинском бору, у старого лесника.

Старик очень любил свое дело. Целыми днями он все бродил по лесу, а по вечерам уговаривал меня:

— Сынок, бросай свое художество, переходи на лесное ремесло. Я тебя обучу, будешь мне помощником. Гляди, у нас лес какой — красный, мачтовый, сосна к сосне!

Я отвечал, прислушиваясь к лесному шуму за окном:

— Надо подумать, Игнат Петрович… Не сразу, Игнат Петрович…

Старик не отступал:

— Вернешься в Москву, подавай в Лесной институт. Дадут тебе звание, форму наденешь, дом поставишь себе…

Четыре месяца я прожил у него, и все четыре месяца он меня уговаривал. Мне не хотелось обижать старика, и я делал вид, будто на самом деле соглашаюсь идти в лесничие. Когда я осенью собрался уезжать, он даже заложил свою двуколку:

— Так и быть, сынок, подвезу тебя до станции. Все-таки — будущий лесничий!

Я уложил сделанные за лето картинки, и мы покатили по знакомой дороге.

Березы теперь были разные — желтые, оранжевые, красные… Поле было убрано. В деревне шумела молотилка. Ветер донес до нас обрывки соломы, кусочек песни:

Полюшко, поле…

Вдруг за нами погнался мальчишка. Сквозь пыль мелькала красная рубаха, взлохмаченная голова:

— Дяденька-а!.. Погоди-ите!..

Игнат Петрович придержал коня. Мальчик подбежал запыхавшись:

— Я тебя сразу узнал: и очки, и ящик, где краски… Иди к нам, нарисуй Чапаева на лошадке! А то я тогда позабыл…

Я поднялся на крылечко. В избе было чисто, светло. Стены, окна, двери — все было побелено и покрашено. Семья сидела за столом.

Вася весело закричал:

— Танька! Тятя! Это который лошадку…

— Милости просим, — сказал Васин отец и усмехнулся. — Задали ж вы мне работу! Стал я красить дверь, плач поднялся: «Тятя, не трожь лошадку, не трожь!» Пришлось схитрить.

Я оглянулся на дверь. Там, как и четыре месяца назад, мчалась нарисованная мелом лошадка. Вокруг нее был оставлен четырехугольник, и получилось, точно картинка висит на двери.

Я подарил им небольшой этюд и вернулся к старику. Мы поехали.

— Игнат Петрович, — сказал я, — не взыщите, я решил все-таки при своем деле остаться, при художестве!

И рассказал ему про лошадку.

Старик молчал, точно прислушивался к далекому стуку молотилок т и к затихающей песне:

Полюшко, широко поле.

КЕШКА-ГОЛОВЕШКА

По лагерю прошел слух, будто недалеко, за Голым мысом, отдыхает в военном санатории знаменитый летчик. Отряды заволновались. На пляже состоялся чрезвычайный сбор.

После коротких прений постановили:

«Направить в санаторий боевую разведку. Разведчикам проникнуть к летчику во что бы то ни стало! Упросить его приехать в лагерь хоть на недельку, хоть на денек, хоть на часок, хоть на пять минут…»

Разведчики — Петя Голованов, Оля и Юфат — сели в белую с красным моторку, отдали салют и умчались в голубую даль исполнять боевой приказ.

А сбор остался на пляже — загорать, или, как выразился

Кешка, обугливаться. Сам-то он давно обуглился. Полный титул его такой:

Капитан Освода,

Гроза морей,

Викеша-головеша.

Сейчас, пока отряды на суше, Осводу делать нечего, и «капитан» загорает вместе со всеми. Солнце печет вовсю. Ребята не говорят «солнечная ванна», а — «солнечная баня».

Дежурный «солнечный банщик», очкастый пионер Боря Гусь, сверкая рупором и громадными роговыми очками, командует:

— На бочок! На животик!

Он снял очки и потер переносицу — там, где белеет узенькая незагоревшая полоска. Та самая, про которую ребята говорят: «Единственное светлое пятно на темном фоне».

Без — очков Боря становится смешной и беспомощный.

Вместо моря его близорукие глаза видят сплошной синий туман, а вместо гор — серую бесформенную массу… Он протер стекла, насадил очки на нос и скомандовал:

— Можно в море!

Ребята ринулись в воду. Волны стали с ними шалить: то шлепнут по спине, то окатят с головой, то пощекочут мелкой галькой по голому животу.

Кеша в синих «осводовских» трусах и шапочке следит за купальщиками. То и дело, однако, он отводит глаза и глядит на Голый мыс. По горизонту прошел теплоход, промчался торпедный катер, проехали рыбаки, а лагерной моторки все нет! Вдруг кто-то закричал:

— Едут! Едут!

Из-за Голого мыса вынырнула красно-белая моторка с гордо поднятым носом. Она везла песню:

Ветер, буря, ураганы,

Ты не страшен, океан:

Молодые капитаны

Поведут наш караван!

Песня быстро шла к берегу.

— Эй вы, молодые капитаны! — закричал Кеша. — Как санаторий?

На моторке нарочно не отвечали. Боря разозлился и закричал в рупор:

— Требую доложить: видели?

— Видели! — ответили с моторки. — Он простой такой, приветливый! «Еще приходите», сказал.

Моторка развернулась и, затихая, приближалась.

— А к нам?

— Ага! И к нам приедет. Сегодня же. После мертвого часа.

Ребята запрыгали:

— Качать разведчиков!

Шлепая по скользким камням, они подтянули моторку и вынесли «разведчиков» на руках. Петя, и Оля, и Юфат, захлебываясь и перебивая друг друга, стали рассказывать, как они подошли к санаторию, как их долго не пускали, как они объясняли, что они не просто, а от всего лагеря, как показался летчик, как он улыбнулся и взял Олю за руку — вот за эту.

Обеденный горн перебил их. Боря сказал:

— Идите, а я разочек купнусь.

В столовой Петя, Оля и Юфат без конца рассказывали, как они подошли, как их не пускали, как показался летчик, как он взял Ольку за руку — вот за эту, как сказал: «Обязательно приеду: ведь я тоже бывший пионер…»

А Боря пропал! Съели первое, расправились со вторым, уничтожили третье, взялись за виноград, а Бори все нет. Кеша с Петькой забеспокоились: мало ли что может случиться при его близорукости! Они побежали на площадку Верхнего лагеря — оттуда хорошо виден пляж. Ага, вот он, очкастый, — забавляется, камешки собирает.

Ребята хотели было побежать к нему, но тут горны запели «колыбельную»:

— Ложи-п-и-и-ись спа-а-а-ать!..

Стало тихо. Только пиликали цикады, сонно бормотало море и кто-то скрипел галькой, поднимаясь к столовой.

Это был Боря. Он шел, точно пьяный, натыкаясь на деревья. Иногда он останавливался и, щурясь, беспомощно озирался. Призрачный мир, туманные видения окружали его. Еле-еле добрался он до столовой, положил в чай две ложки соли с верхом и долго жаловался главному повару:

— Спиридон Иваныч, почему вместо чая подают морскую воду?!

Повар удивился:

— Где твои очки?

— Спиридон Иваныч, случилось несчастье: я нырнул сдуру в очках, а вынырнул… вот… без них…

— Ах ты, горе какое! — сказал повар. — Завтра поеду в Ялту, закажу тебе…

— Завтра! — простонал Боря и замигал. — Мне сегодня надо!

Он побрел к палаткам. Ребята спали. С горя он тоже заснул. Ему приснились замечательные очки, сквозь которые видно за много километров. А когда проснулся и стал привычным движением нашаривать на тумбочке очки, — вспомнил все и ужаснулся.

Синими пятнами мелькали ребята. Они бежали на Костровую площадку встречать героя. Боря подошел к «пятну»:

— Ты кто?

— Я — Женя.

Он подошел к другому:

— Ты кто, Петя?

— Нет, я — Маня!

Знакомая Костровая площадка, усеянная пионерами в галстуках, показалась ему гладким ковром с расшитыми по синему красными узорами. Наконец его провели к своим.

— Где пропадал? — сказал Кеша. — Садись, отсюда хорошо видно!

— Мне теперь отовсюду хорошо видно, — горько усмехнулся Боря. — Нырнул я сдуру в очках, а вынырнул…

Вдруг голосистое «ура» покатилось по трибунам. Заиграли трубы, фанфары, загремели барабаны. Все встали и захлопали, захлопали…

К трибунам, улыбаясь пионерам, легкими шагами двигался бесстрашный летчик, перелетевший с двумя товарищами через полюс в Америку.

Боря тоже хлопал, хотя, как ни щурился, видел вместо летчика только смутную белую тень.

Кеша сиял:

— Гляди, — сказал он, — орден у него! Ленина!

— Чудак ты, — сказал Боря, — ведь я не вижу!

Летчик стал рассказывать про перелет. Боря мрачно молчал. Все слушали. А Кеша раз пятнадцать оглядывался то на летчика, то на понуро сидящего Борю. Потом он вздохнул и сказал тихо и решительно:

— Пошли! Быстро!

— Куда?

— Туда! Где купался! Только быстро!

Они выбрались из рядов и понеслись к пляжу. Боря спотыкался и хватался за Кешу.

— Я там… курганчик каменный насыпал… чтобы заметка была…

— Ладно, только ходу! Ходу!