Несмотря на настоятельную необходимость знания правил для оценки силы доказательств, в нашей юридической литературе почти нет таких сочинений, которые имели бы своим предметом специально этот вопрос, за исключением весьма немногих переводных сочинений, как, напр., "Трактат о судебных доказательствах" Бентама. Но и эти последние, во-первых, не объемлят собой, каждое в отдельности, всех наиболее употребильных на суде уголовных доказательств, во-вторых, представляют собой в настоящее время большую редкость и, в-третьих, доступны лишь для немногих по своему строго научному плану, большому объему и дороговизне. Быть может, вследствие этого даже и в судебных заседаниях весьма редко слышится оценка доказательств по правилам, установленным авторитетнейшими юристами.

He имея претензии на научную разработку учения о доказательствах, а имея в виду лишь удовлетворить неотложным практическим потребностям, я решился собрать более необходимые мысли о доказательствах, высказанные в разнообразных сочинениях^[1], систематически сгруппировать их, дополнить некоторыми другими мыслями и изложить в небольшой книжке кратко и, по возможности, словами самих авторов, с целью сохранять наибольшую точность, сделав, таким образом, пользование этими мыслями легко доступным для каждого.

В конце книги я изложил мысли авторитетных юристов, имеющие тесную связь с целями настоящей книги и могущие быть пособием для речей Председательствующего по уголовным делам. В этом приложении изложены и некоторые правообязанности председательствующего в судебных заседаниях. С этими мыслями, полагаю, во многих случаях бывает полезно ознакомить присяжных заседателей, дабы в них не закралось подозрение в стеснении прав сторон на суде.

Единственная попытка в этом направлении в нашей оригинальной юридической литературе и цель ее позволяют мне надеяться на снисходительное к ней отношение критики и самих авторов, мыслями которых я воспользовался.

1. Необходимость процессуальных правил

Самые неразвитые умы сознают необходимость правосудия для общественной безопасности. Правосудие, по латинскому изречению, есть основа царства.

Уголовный суд имеет своим предметом интересы, как отдельных лиц, так и целого общества, государства. Задача его осудить, по доказательствам, обнаруженным на предварительном и на судебном следствиях, виновного и оправдать невинного, обнаружить материальную истину, под которой разумеется полное соответствие между нашими идеями, с одной стороны, и фактами — с другой, совершеннейшее, по возможности, тождество наших представлений о предмете с самим предметом, каков он есть в действительности, верное отражение действительности в человеческом сознании. Он охраняет закон тем, что наказывает его нарушителей.

Государство, сосредотачивая в своих руках судебную власть, охраняя при помощи репрессивной деятельности уголовных судов правовой порядок, правовые нормы, заинтересовано не только в том, чтобы судебное решение было правосудно, но и в том, чтобы оно признавалось за таковое и в общественном сознании, потому что от отсутствия доверия в обществе к правдивости постановленных судом приговоров существенно пострадает государственный интерес, парализуется сила уголовной репрессии судов.

Необходимо поэтому, чтобы основания, по которым суд сделал ту или другую оценку доказательствам против виновного, были не только для всех понятны и ясны, но устанавливались с соблюдением тех процессуальных принципов, форм, правил, обрядов, которые установлены законодателем в видах регламентации деятельности судов. Необходимо, чтобы были приняты соответствующие меры для доказательства факта преступления и виновности лица, совершившего его.

При исследовании истины необходимо руководствоваться известными законами и следовать строго по определенным путям. Истина должна добываться на суде при соблюдении предписанных законом на этот предмет правил, которые, оправдываясь разумом и опытом, оказываются наиболее верными и гарантируют от опасных ошибок, ибо государство не есть семья, где несправедливый поступок заглаживается лаской.

Принятие этих мер входит в сферу процессуальной деятельности судов, в которой целесообразность действий приобретает таким образом значение руководящего принципа.

Для осуществления своего назначения уголовные суды должны озаботиться правильной постановкой преследуемой цели, придать всем своим процессуальным действиям характер действий целесообразных, в которых все частные цели процесса, отдельные его моменты, находились бы в строгом соответствии с главной, или общей его целью — обнаружением материальной истины и применением уголовно-материального закона к виновнику совершенного преступления. Оставаясь легальной, деятельность уголовных судов должна быть вместе с тем в отношении процессуальном деятельностью целесообразной

Но форма составляет лишь средство для достижения целей правосудия, а не цель саму по себе. Бесцельный формализм — не правосудие. Лишать, напр., из-за пустой формальности целого состояния было бы верхом неправосудия.

В достижении целей правосудия имеют весьма важное значение устность и публичность, или гласность, уголовного процесса.

2. Устность процесса

Устность, или непосредственность, ускоряет процедуру производства, устраняет посредствующие элементы, излишних посредников, вторжение субъективных элементов, стоящих между судьей и исследуемым событием, она дает возможность суду, насколько то возможно, встретиться с преступлением лицом к лицу, проверить своими чувствами достоинства и недостатки уголовных доказательств, прочувствовать подлежащий его обсуждению случай во всех его фактических отношениях, предохраняя суд от одного из главных заблуждений.

Чем более, говорит Гейер, существует субъектов между судьей и судимыми действиями, тем более существует источников для ошибочного их познания. Судья в интересах образования в нем внутреннего убеждения должен испытать на себе убеждение, которое производят на него, напр., наказание свидетеля и объяснения сторон, принимая во внимание все индивидуальные особенности, все мельчайшие подробности дела. Благодаря устному допросу свидетеля суду предоставляется возможность извлечь из его показания все то, что в состоянии только дать свидетель, выяснить значение обнаружившейся неясности или противоречия в его показании, а также определить, насколько личность его заслуживает доверия и, следовательно, какой степенью достоверности и доказательной силы обладает его показание.

Но провести начало устности в его чистом, идеальном виде невозможно. Событие преступления совершается не на глазах суда, а принадлежит прошлому времени. Без помощи свидетелей суд обойтись не может; свидетель может умереть, след преступления может уничтожиться, и поэтому является необходимость для суда пользоваться тем материалом, который собран следователем, в том виде, как он изложен в протоколах его, т. е. пользоваться посредственно.

3. Публичность процесса

Публичность есть основа, душа правосудия, одна из самых лучших гарантий правильности судебного производства.

Гласность имеет великое воспитательное значение, которое проявляется, во-первых, в виде воздействия аудитории на судей и ничем незаменимого контроля печати над судейскими действиями и, во-вторых, в виде влияния формы и содержания судоговорения на непосредственную аудиторию и через посредство печати на отсутствующую публику.

Она дисциплинирует судей, побуждает их, а также и всех участвующих в деле лиц, к наиболее строгому и добросовестному исполнению лежащих на них обязанностей.

Судья не решится на глазах публики отдаваться своему нетерпеливому и раздражительному характеру, тому деспотическому поведению, которое путает адвокатов и свидетелей, тому различной в обращении — льстивом по отношению к одним, унизительном по отношению к другим.

Ha глазах публики самый деспотический чиновник становится умереннее, самый смелый — более осторожным; на глазах публики судья будет держаться с достоинством без высокомерия и соблюдать равенство без унижения. Если бы даже в сердце его была несправедливость, он все-таки против воли будет справедлив, не решится употреблять уловок, потому что все, что он делает, может послужить доказательством против него; он будет чувствовать, что не может произнести никакого решения без того, чтобы самому не подвергнуться свободной оценке и критике, суду и каре общественного мнения.

Дайте мне, говорил Мирабо, в законодательном собрании какого хотите судью пристрастного, корыстолюбивого, даже моего врага, лишь бы только он действовал в виду публики... Но общественное мнение, как справедливо замечает Цахарие, только до известной степени является контролем судейской деятельности, и если требования общественного мнения расходятся с требованиями закона или не мирятся с судейской совестью, то судья безусловно должен приносить первые в жертву последним.

Суд неизменно должен нести обществу веления закона и правды. Судебные деятели должны ставить честное исполнение своего долга вне и выше всяких преходящих веяний и притом выработать себе такую ясную и прямую точку зрения на свое общественное место, которая отвечала бы их высокому и независимому призванию, ибо суд учрежден для общественного блага, судебные чины действуют в публичных интересах. He популярность, а одно лишь уважение имеет ценность с этой точки зрения; не тревожная чуткость к общественному мнению, а твердая невозмутимость высшего служения ей свойственна.

Если нельзя отрицать или игнорировать взаимодействия суда и общественного самосознания, общественного мнения, столкновения суда с окружающими явлениями и даже с настроением и течением среды, то не следует и поддаваться этому взаимодействию или преувеличивать его.

Благодаря публичности производства, юстиция не теряет связи с мирению и уважения к ее требованиям. Публичные споры входят в обыкновенный круг идей и общество привыкает более интересоваться результатами судебных дел. Оно создает и развивает общественный дух.

Судебное зрелище дает воспитание столь же легкое, как и интересное. To, что узнают здесь, никогда не забывается. Наставление закона остается запечатленным в уме при помощи происшествия, с которым оно связано. Даже театральные средства, соединяющие все, что может поддержать иллюзию, не прочны и слабы, как тени в сравнении с теми действительными драмами, в которых видны во всей мельчайшей подробности, во всей легальной правде результаты преступления, унижение виновных, мучения от угрызения совести и катастрофа от осуждения.

Гласность служит примером и поучением; но она ни в каком случае не должна превращаться в источник сильных впечатлений, вырождаться в беспорядочное или соблазнительное зрелище, удовлетворяющее лишь праздному любопытству, или вредным вожделениям толпы, отчего ее оберегают и судебные формы, не представляющие пороков в таком виде, чтобы они могли возбуждать воображение или способствовать развращению.

Пороки на суде открываются не иначе, как окрашенные всею обстановкою бесчестия, которым клеймит их публичность. Самые развращенные из зрителей вынесут из суда не иное, что, как страх самому подвергнуться бесчестящему следствию.

Председательствующий обязывается бдительно и энергически оберегать порядок в заседании, решительно пресекая его нарушение и без стеснения применяя к нарушителям меры воздействия. Поэтому и суд не имеет основания колебаться в пользовании своим правом ограничения судебной гласности, когда она может явно вредить коренным устоям государственной и общественной жизни, которые далеко превосходят полезное значение публичности. Если, напр., в печальных обстоятельствах семейного процесса, в особенности, в процессах о прелюбодеяниях и тайнах супружеского ложа правосудие исцеляет рану, то публичность растравляет другую рану, столь же болезненную, как и неизлечимую.

В особенности честь женщины до такой степени деликатного свойства, что следует всегда прикрывать от публичного злословия легкомысленные ошибки, которые могут унизить или привести в отчаяние молодых особ хорошего происхождения, хорошего воспитания, возвышенных чувств.

Или, если напр., отец совершит проступок по отношению к своему сыну не столь важный, чтобы лишить его авторитета, то публичное рассмотрение его проступка может повредить его репутации, его родительской власти; тогда как критика его злоупотребления в закрытом заседании и даже тайный выговор ему, не ослабляя его власть в принципе, не унижая его в глазах сына, может быть прикрыт видом добровольного примирения.

Если суды следует рассматривать как школы добродетели и нравственности, то надо удалять из них, по крайней мере, женщин и детей в таких делах, которые могут оскорблять порядочность и стыдливость.

Публичность укрепляет доверие к юстиции, содействует развитию в обществе уверенности в правдивости постановляемых судом приговоров.

"Когда, — говорит Миттермайер, — публика видит, что как бы ни были скрытны свидетели, как бы ни было замаскировано преступление, все-таки оно открывается и виновный не избегает заслуженного наказания, тогда производится на публику огромное нравственное влияние".

С доверием народа к юстиции выигрывает действительность уголовной санкции, так как в обществе усиливается общее убеждение в строгости и силе уголовного наказания.

Для действительно виновных публичность усиливает репрессию состоявшегося обвинительного приговора.

Наоборот, для невинного она дает возможность употребить все средства к восстановлению своей поруганной чести и общественного положения, дает нравственное удовлетворение за напрасно причиненные судебным производством страдания. Один французский криминалист замечает: "На негласном суде невиновный никогда не будет вполне оправдан".

Гласность дает подсудимым большие гарантии в том, что им даны будут все средства защиты. Ложь может быть смела при секретном допросе; но трудно допустить, чтобы она была смела перед публикою; это даже невероятно для человека, еще несовсем развращенного.

Все взоры, направленные на свидетеля, смущают его, если он имеет план обмануть. Часто случалось, что находившиеся в публике лица знали факты, относящиеся к показаниям, и доставляли судьям полезные указания.

Если председатель обставит свидетеля вниманием, сообразным его воспитанию, если торжественность и форма прений напомнит ему в то же время, что обвиняемый не остается без защиты, что общество требует повинности свидетельства и, зная его показание, будет наилучшим его защитником от несправедливых обид со стороны обвинения или защиты и нелицеприятным его судьей, и что всякий зритель может быть жертвой злодея, избежавшего правосудия, то свидетель будет более ободрен и поражен мыслью об обязанности его все открыть.

Если нравственная санкция сильно содействует в определении отношений людей между собою в обыкновенных случаях жизни, то она еще сильнее применяется к судебным показаниям. Она пропорциональна важности дела, торжественности случая, размышлению, которого вправе общество ожидать от того, кто призывается влиять на решение судей и на важнейшие общественные интересы.

О силе нравственной санкции в этом отношении можно судить по презрению, которое повсеместно связано с названием лжеца. Известно, что упрек во лжи заключает в себе самое вызывающее из всех оскорблений. Это обвинение, как и все другие, тем ненавистнее, чем более оно заслужено.

Бывают храбры против осуждения, но не против презрения. Поэтому часто встречаются люди, соединяющие в себе характер бретера и лжеца: одно помогает другому.

"Ежели, — говорит Глазер, — в уголовном правосудии должно содержаться нравственное противодействие преступлению, то необходимо, чтобы деятельность судов не представлялась обществу таинственной, загадочной, неопределенной и неизвестной".

Бентам признает начало гласности столь важным, что предлагает даже назначать по наряду в зал заседания, если бы охотников на это не оказалось.

Когда судебное действие производится втайне, то легко создается подозрение, что за стенами судебного заседания скрывается несправедливость и произвол.

Тайна производства порождает неуверенность в правильности приговора и сострадание, ибо публика, по естественному чувству, всегда сочувствует угнетенному, сочувствует участи подсудимого, на которого смотрят, как на жертву тирании и которого хотят спасти от слишком сурового наказания, в особенности, когда дело идет о законах, несогласных с общественным мнением.

Негласное разбирательство допускает большую долю небрежности и торопливости; оно позволяет относиться бесцеремоннее и к сторонам и к присяжным.

Главнейшие пороки, разъедавшие юстицию, совпадали с теми историческими эпохами, когда отправление правосудия пряталось в четырех стенах. Чем более суды были тайны, тем более они были ненавистны. Средневековой тайный суд, инквизиция, совет десяти опозорили те правительства, которые их установили. Им приписали, может быть, в сто раз более преступлений, чем сколько они их совершили.

Если судам нечего бояться взглядов публики, то им нет надобности замыкаться в круг сумерек. Тайною стремится прикрыться угнетение во всех формах. Оно всего более боится публичности. Кто прячется, тот наполовину изобличен.

4. Понятие и необходимость теории доказательств

Едва ли в науке права есть учение, которое имело бы такую благородную и человеческую цель, как часть теории доказательств, занимающаяся установлением правил, ограждающих невинного человека от напрасного уголовного преследования.

Свободная научная теория доказательств есть ничто иное, как свод, совокупность практических правил, составляющих продукт многовекового человеческого опыта, созданных непроизвольным измышлением, а выработанных чрез изучение логических и психологических законов, управляющих действиями человека, законоведением, философским мышлением и судебной практикой и приведенных в систему целым рядом мыслителей.

Они выведены из природы человека, как нравственно разумного существа, и основываются на началах любви к ближнему, естественной философии, здравом смысле, исторических истинах и ежедневном наблюдении и опыте, а потому и должны быть главнейшим источником для общих руководящих правил о силе доказательств.

Теория доказательств не ограничивается установлением правил о собирании, разработке и пользовании, эксплуатации, доказательствами, но и выработкой правил о доказывании на суде истины, материалов, из которых можно построить и то и другое здание.

В деле обнаружения истины существенным элементом представляются рядом мысли исследователя и логический путь их развития.

При установлении путей исследования наука может дать и положительные правила, показывающие, как именно следует вести доказывание, выясняя, в какие ошибки не следует впадать, какие приемы, опасные для истины, должны быть избегаемы.

Истина, найденная таким путем, опирается на известные основания, производящие одинаковые впечатления на каждого судью, хотя на него влияют при этом и все его индивидуальные особенности. Индивидуальность в исследовании фактической истины в деле нравственной достоверности дает cвой отпечаток всему исследованию.

Но наука, замечает Савиньи, не может дать законодателю всеобщих и всеисчерпывающих правил доказательств, так как достоверность опирается на такое множество отдельных, в cвоей совокупности только индивидуальному случаю принадлежащих, элементов, что для нее вовсе нельзя установить общих научных законов. Конечно, данный факт был последствием определенной причины; но причина эта является в том виде, как ее исследуют, индивидуальной.

Конечно, и уголовный случай, как и исторический факт, может служить материалом для выводов, обобщений. Но эта индуктивная деятельность имеет уже цель, лежащую вне процессуальной задачи, -восстановить прошлое событие в его конкретной форме.

Прошлое индивидуальное событие единично, не повторяется и не может быть рассматриваемо как представитель целого класса подобных явлений.

Преступление подобно тому, как и вся история, есть ничто иное, как предание, нуждающееся еще в большей степени в критике, нежели чувственный опыт, потому что истина, передаваемая преданием, часто искажается, переходя сквозь призму чужого убеждения, и окрашивается свойственным этой призме цветом. Очевидец, передающий свои личные впечатления, может или сам ошибаться или умышленно ее изменить, изукрасить, выдумать. Шансы ошибки удваиваются, когда истина пройдет через две такие среды, учетверяется, когда через четыре и т.д.

Наконец, из двадцатых уст слышится безобразный миф, уродливое сказание, в котором бесконечно малая доля правды исчезает совершенно в растворе обмана, выдумки и лжи. Так, между прочим, истина ускользает и от суда, остается скрытою, являются судебные ошибки, эти неизбежные спутники человеческого правосудия.

Прошлый индивидуальный факт восстанавливается в том виде, в каком он имел место в действительности.

Преступление может быть восстановлено только на основании тех исторических единичных фактов, которые подарены правосудию случаем.

He следует забывать, что все преступления вообще, а в особенности, самые важные из них, совершаются по обдуманному плану в потемках, в таком месте и в такое время, где присутствие свидетелей исключено заранее, хотя в большинстве случаев, несмотря иногда на самую заботливую предусмотрительность виновного, оставляют за собою какие-нибудь следы, по-видимому, ничтожные, которые дают возможность найти виновника преступления, как охотник разыскивает свою добычу, или сопровождаются такими обстоятельствами, которые ведут к открытию и наказанию преступника. "На всякого мудреца довольно простоты", — и почти всегда какая-нибудь мелкая оплошность преступника ниспровергает самый хитрый расчет. Невсегда виновный владеет собою, невсегда он бывает в состоянии взвесить каждый свой шаг.

Один историк говорит: факт почти всем известный, что нет того события, как бы оно ни было тайно задумано, чтобы о нем не говорил народ за два дня. Задумавший не в обыкновенное время, напр., завтракает, не на те предметы обращает внимание, на какие обыкновенно обращал, задумавшись, как-нибудь бросит взгляд на оружие, швырнет книгой... Из минутных явлений окружающие выносят такое впечатление, что что-то такое им задумано, что-то готовится... Вглядевшись в личность, определяют, в каком духе она должна действовать. Точно так же и в явлениях частной жизни... Один старый кавказский генерал рассказывает, что когда, бывало, он назначает экспедицию в строжайшей тайне, все начальники молчат, a уже за два дня все кашевары знают, что будет экспедиция.

Общечеловеческая природная ограниченность усугубляется еще в деле правосудия особой, специально-судебной ограниченностью, которая необходимо вытекает из особенной специальной задачи, преследуемой и осуществляемой процессуальными средствами, особенностями каждого обсуждаемого случая и тем, в какой степени легко представление объяснений или опровержении.

В судебных исследованиях число фактов, подлежащих судебной оценке, ограничивается существенными обстоятельствами данного случая и теми средствами исследования, которыми располагает в данном месте и в данное время.

Практические цели судебного исследования ставят ему узкие пространственные и временные пределы. В судебном исследовании ввидах насущных интересов жизни, ввидах возможно скорого применения уголовной кары к виновнику совершенного преступления обязательна известная скорость в решений дел.

При бедности средств раскрытия истины юстиций при составлении выводов, или заключении приходится создавать гипотезы, так как большей частью дело идет только о вероятности, ибо почти все дела в нашей жизни основываются на вероятностях, и мы обыкновенно удовлетворяемся более или менее высокой ее степенью, постепенно привыкаем пренебрегать теми сомнениями, которые вытекают из действительного положения вещей, если они основаны на предположении хотя и возможного, но при обыкновенном ходе вещей невероятного. Подобные сомнения не препятствуют нам признать истинным обстоятельство, по поводу которого они возникают.

Судебное исследование не есть научное исследование. Стремление к отвлеченной истине имеет перед собой бесконечность во времени и пространстве. В научном исследовании число существенных для дела фактов может быть увеличено посредством экспериментов.

Ученый не обязан давать непременно решительные ответы на предложенные ему вопросы и в своей деятельности не связан какими-либо сроками, может продолжать свое исследование столько времени, сколько это нужно для получения несомненных результатов. Наука достигает своих задач, пользуясь всеми средствами исследования, какие только доступны человечеству.

В деле правосудия нельзя безусловно следовать самостоятельному построению убеждения, несмотря на общеобязательность законов мышления, потому что люди в различной степени одарены способностью как вообще правильно судить о событиях, так и познавать обстоятельства известного рода.

Только оперирующий уголовными доказательствами судья, ставящий от них в зависимость образование своего убеждения по делу, в состоянии быть беспристрастным судьей и добросовестным служителем правосудия, не превращающимся ни в друга, ни в недруга подсудимого.

Знакомство с научной теорией доказательств обязательно для всякого образованного юриста и судьи. При этом недостаточно еще знать метод исследования, а надо практиковать его, чтобы он вошел в привычку.

Как бы серьезно стороны не отнеслись к оценке доказательств, к приступу к составлению суждения о действительности данного обстоятельства, тем не менее истина, полученная таким путем есть истина субъективная, так как их личный опыт и личное разумение не в состоянии обойтись без помощи тех правил о доказательствах, которые вырабатывались в течение веков многочисленными юристами и заключают в себе много указаний в пользовании и оценке уголовных доказательств.

Если бы от судей не требовать, чтобы они указали на основания выведенной ими достоверности, если безусловно положиться на их личные знания, на их такт, на их чутье, на их инстинкт, на их вдохновение, то нельзя было бы отличить в их приговоре их убеждения от их предубеждения, правду от неправды, того, что приговоры их основаны не на слухах или на других худших доказательствах... Опасно быть преданным на их милость или немилость, будь они самые безукоризненные люди, опасно делать шаг от несовершенного устройства к органическому хаосу и от избытка форм искать убежища в отсутствии всяких форм, в суде Шемякином, в суде восточного када, где правосудие тоже, что ветер, что волна, где правда — счастливая случайность, где бессознательное бытие, где безусловная зависимость человека от человека с его судом по прихоти, о котором нельзя сказать справедлив ли он или несправедлив, потому что сущность его составляет отсутствие логических оснований в приговоре.

Следует, однако, заметить, что положения, совершенно уместные в ученом трактате, иногда в наставлении судьи присяжным заседателям в лучшем смысле не безопасны, слишком смелы и могут гораздо более запутывать и сбивать их, чем помогать им. Гораздо легче выхватить для защиты или нападения первое попавшееся под руку оружие из богатого старого арсенала, устаревшие и притупившиеся доводы принципиального характера, не заботясь о том по руке ли оно и для той ли цели приготовлено, чем останавливаться на кропотливой работе изучения действительности.

Бесчисленное множество истин, знание которых необходимо для человеческого счастья, если не для самого существования познаются посредством не математической достоверности и не допускают иных руководителей, кроме нашего собственного сознания и свидетельства подобных нам людей.

5. Законы юридического мышления

Законы юридического мышления ничем не отличаются от логических законов, составляющих содержание логики как науки. Лучшим пробным камнем для достоверности в общежитейском смысле всегда останется убеждение таких лиц, которые составляют свое мнение нелегкомысленно, но подчиняются при этом общепризнанным законам мышления, являющимся последствием оценки доказательного материала.

Лицо юридическое, суд, убеждается точно таким же образом, как и всякий отдельный человек. Оно почерпает свое познание из тех же источников, он употребляет те же приемы, оно теми же путями стремится к раскрытию истины, как и всякое другое лицо, как натуралист, из опыта над веществом выводящий законы природы, как философ, из глубины сознания извлекающий отвлеченные начала разума — идеи. Он еще более похож на историка: усвоивающего себе убеждения других лиц, пытающегося восстановить совершившееся событие, давно минувшее и известное только по следам, которые оно оставило в мире внешнем. Все они действуют по логическим, необходимым, неизменным законам всякого человеческого мышления.

Умственные процессы при решении, как труднейших вопросов в истории человечества, как для осуждения виновного, так и важнейших и заурядных домашних дел, представляющихся человеку ежеминутно на каждом шагу дни и те же.

Гексли замечает: "Величайшие результаты, полученные наукой, добыты не какой-нибудь таинственной способностью, а обыкновенным умственным процессом, применяемым каждым из нас в самых скромных делах. В действительности ученый только сознательно и с точностью применяет, те же методы, которые мы механически, не давая себе отчета, по простой привычке прилагаем к жизни по каждому ничтожнейшему поводу".

Великий исследователь истины Декарт говорит, что он в своих исследованиях руководствовался следующими правилами: 1) никогда ничего не признавать достоверным, пока достоверность эта не сделается очевидностью, т. е. старательно избегать предвзятости и поспешности в заключениях и основывать свои суждения только на том, что представляется уму настолько ясно и отчетливо, что не возникает повода для сомнения; 2) всякую трудную задачу дробить настолько частей, насколько это возможно и потребно для наилучшего ее разрешения, ибо при таком делении отчетливее отделяются трудные задачи в деле; 3) исследование вести в известном порядке, начиная с вещей самых простых и наиболее удобных для познавания, чтобы мало-помалу (как бы по ступеням) достичь познания вещей наиболее сложных, предполагая связь даже между такими предметами, которые как бы не следуют один за другим в естественном порядке; 4) вести всем фактам счет и делать обозрения их настолько исчерпывающими, чтобы можно было быть уверенным, что ничего не пропущено.

Отсюда нельзя не вывести заключения, что законы логики^[2] оказывают на уголовного судью, действующего при помощи уголовных доказательств, такое же решительное влияние, какое оказывают они на всякого при отправлении им его житейских дел, что по этому индуктивный^[3] и дедуктивный^[4] методы исследования должны находить себе полное применение к делу судебного исследования, и что всякая логическая ошибка, допущенная при образовании внутреннего судейского убеждения, лишает это убеждение его судебного значения.

6. Исследование истины по законам логики

По законам логики истина познается: 1) непосредственным усмотрением, интуитивно, чувственной очевидностью, прямой сознательностью, без посредствующих доказательств, напр., я голоден, я слышу звук, я говорю и т. п. — через телесное ощущение, радость, огорчение, страх и т. п., через душевные чувства. Часто соответствие наших идей с действительностью замечается нами мгновенно, по-видимому, без всякого посредствующего процесса мышления, который между тем совершается так быстро, что часто трудно и даже невозможно проследить связь между составившимся мнением и рядом умозаключений, из которых оно вытекает, как гром следует за молнией. Это суждение наглядное. Оно имеет предметом только необходимую и непреложную истину; 2) в других случаях соответствие наших идей с действительностью определяется посредством других фактов, логическою и эмпирическою достоверностью, когда одна вещь познается посредством другой, ибо человек с этими фактами привык связывать известные выводы строить известные умозаключения, посредством других известных истин, из которых выводятся все остальные, чрез события, записанные, напр., историком, удостоверенные свидетелями или следами. Таким путем познается все прошлое, непосредственное наблюдение которого невозможно, будущее, что совершается вне нас в нашем отсутствии. Цель тех и других отправлений в применении к доказательствам должна состоять в обобщении, в классификации, в расположении их по замеченным в них сходствам и различиям, в выводах заключений от известного к неизвестному, от фактов, доказанных к неизвестному факту с наименьшей вероятностью ошибки.

Устанавливаемые логикой правила для посредствующих процессов мышления, выводов и умозаключений из обстоятельств дела, процессов большей частью сложных и трудных, предостерегают от ошибок, свойственных самой природе человека, который всегда находит удовольствие в прилаживании одного обстоятельства к другому, и готов даже делать маленькие натяжки, если это нужно для того, чтобы связать их в одно стройное целое, прибавить какое-либо недостающее звено в цепи доказательств и обмануть самого себя.

Есть два рода истин: истина является или 1) отвлеченной, несомненной, или 2) вероятной и случайной, и для открытия каждого из этих видов истин требуются особого рода доказательства (средства, удостоверения). Как на руководящие правила при судебном исследовании можно указать на индукцию и дедукцию. Оба эти метода, или пути познавания, врождены уму, и ни один из них не имеет преимуществ перед другим. Огромное большинство наших познаний проистекает из этого источника.

Индукция и дедукция предполагают однообразие основ природы, выражающееся в сосуществовании и последовательности явлений.

Дедукция сводится к закону причинности, при помощи которого факты могут быть найдены стоящими друг к другу в отношениях причины и следствия. Принцип дедукции выражается в двух положениях: а) вещи, сосуществующие с какой-либо вещью, сосуществуют и между собой, и б), что верно относительно целого класса явлений, верно и относительно всякого отдельного случая, подходящего под этот класс.

Сила этого метода зависит от достоверности общего положения, составляющего большую посылку в силлогизме, которой может быть и закон природы, и эмпирический закон, и какое-либо приблизительное обобщение, на каковых законах основывается и связь между фактами; напр. "честные люди дают правдивые свидетельские показания" есть обобщение, которое ставится во главе силлогизма, проверяющего достоверность данного свидетеля.

Если большая посылка в силлогизме будет закон природы, то связь достоверна; если же эмпирическое правило или приблизительное обобщение, то связь будет только вероятная.

Невозможно физически в одно и то же время быть в двух местах. Поэтому доказанное alibi есть несомненное доказательство невиновности. Найденное на платье подсудимого кровяное пятно может находиться в связи с совершенным в доме убийством; но это одна только вероятность, а недостоверность.

Еще слабее будет вероятность в случае, напр., когда лицо подозревается в убийстве потому только, что оно, вследствие существования мотива, могло желать смерти лицу, ибо эта вероятность зависит от того, что она основана не на законе природы, а только на приблизительном обобщении целого ряда явлений, доказывающих, что личный интерес составляет иногда частый мотив таких преступлений. Но это приблизительное обобщение допускает, однако, как показывает опыт, много исключений, указывающих на то, что личный интерес иногда подавляется другими соображениями и чувствами более высокого достоинства.

7. Наблюдение и опыт

В каждое научное исследование входят три умственные операции, а именно: наблюдение, гипотеза и проверка гипотезы.

Прежде всего в процессе нашего убеждения мы ставим вопрос об общей возможности исследуемого события, делаем наблюдение, прибегаем к аналогии, строим гипотезу и проверяем принятую гипотезу имеющимися фактами^[5].

Наблюдение есть попытка объяснить факт, ближайшую причину явлений, о которой я составил понятие, как имевший место вне меня, есть результат произвольной деятельности нашего духа, т. е. внимания, обращенного на какие-нибудь внешние предметы или внутренние явления нашего духа. Оно, само по себе, не творит, а только констатирует. Мы ищем причинной связи логически необходимого соответствия фактов и явлений прежде через наблюдение. Чем возможнее, по нашим понятиям, данное явление, тем легче мы убеждаемся в нем на основании собранных доказательств; чем более противоречит оно нашему житейскому опыту, т. е. фактам, понятие о которых мы составили в своем уме, нашим понятиям о пределах возможного, нашим представлениям об обычном ходе вещей в мире нравственном, тем более мы будем требовать доказательств, тем труднее нам убедиться. Наконец, могут быть и такие случаи, когда самые сильные доказательства не уверят нас в том, что противоречит нашим понятиям и опыту^[6].

При одинаковом количестве доказательств в одном случае мы верим, в другом не верим, смотря по тому совместим он или не совместим с установленными индукциями.

Если событие, утвержденное, напр., свидетелями, противно таким приемам индукции, как закон причинности и тяготения, то оно не заслуживает никакой веры. Если же оно прекословит только приблизительным обобщениям, то единственным последствием будет требование более убедительных доказательств, чем в том случае, когда событие не противоречит нашему опыту. Если вор по профессии будет обвиняться в краже, то мы удовлетворимся гораздо более слабыми доказательствами, чем в том случае, где почтенный и состоятельный обыватель будет уличаем в краже платка из кармана соседа в театре. Мы считаем такое действие последнего более необычайным, чем первого.

Крайняя необычайность преступления, напр., крайняя жестокость, важность его, естественно, возбуждает в нас желание; иметь, по возможности, более убедительные и более сильные доказательства утверждаемого факта, ибо его необычайность представляется нам невероятной.

С самого детства и до самой старости мы накапливаем опыт, богатый материал о степени возможности доверия к человеческим свидетельствам, к фактам, явлениям мира физического и нравственного, достигаем приблизительных обобщений (которые только "обыкновенно", большей частью, вообще верны и всегда допускают массу исключений, как, напр., пословицы), выводов, общих более или менее признанных наблюдений над природой человека, над степенью достоверности, как этих явлений, так и показаний людей различных профессий, классов, возрастов, характеров. Таким образом, накопляются познания, факты и выводы, общие начала в каждую эпоху, в каждом обществе всего человечества.

В общем, опыт или прямое наблюдение людей познаваемого имеют много сходного, тождественного.

Этот богатейший личный опыт не составляет, однако, чисто субъективного состояния отдельной личности. Было бы нелепо не давать веры рассказам о событиях и отвергать их на том основании, что эти факты не принадлежат к числу явлений, подтверждаемых нашим личным опытом, подобно одному сиамскому королю, не поверившему рассказу голландского посланника о том, что в Европе в известное время года вода превращается в лед, который может сдержать на себе слона.

Доверие к факту соответствует состоянию нашего ума и наших настоящих познаний. Понятие о возможном и невозможном, о вероятном и верном не суть свойства, существующие в самих фактах, а только наклонности нашего ума, так что один и тот же факт, кажущийся необходимо вероятным одному, другому кажется неизбежно невероятным, что невероятно, напр., для академика, то готентоту покажется возможным.

8. Гипотезы, примеры, предположения

Правил искусственно создавать гипотезы быть не может. Это есть дар природы, который коренится в личных свойствах исследователя. Творить способен только возвышенный характер. Сильный ум, руководимый низкой душой, обыкновенно торжествует в разрушительной, а не созидающей работе.

При исследовании причинной связи фактов и явлений мы делаем предположение, с большей или меньшей доказательностью, согласное с действительными фактами (каковое согласие и есть доказательство), с целью извлечь из него выгоду, совершая эти умственные операции ежедневно.

Обоснованное предположение, или гипотеза, или разумные догадки суть не что иное, как результаты наших наблюдений, обращенных в правила, подобно пословицам и поговоркам; напр., людские толки — не совсем выдумки; подозрение-не доказательство; свидетельство по слуху — наполовину враки; эта вина стоит полведра вина; пути ясны, да очи слепы; суд прямой, да судья кривой; судья праведный -ограда каменная.

Обоснованное предположение есть вероятный или логически-последовательный, необходимый вывод, или заключение, делаемое, благодаря естественным свойствам мысли, проницательностью или благоразумием судьи из фактов или обстоятельств дела (т. е. из того, что имеет тесную связь с рассматриваемым делом), доказанных посредством прямого свидетельства относительно действительности главного факта или нескольких обстоятельств, которые по опыту, являющемуся явным или подозреваемым мерилом нашего доверия, удостоверяют нас в действительности другого не доказанного обстоятельства, которое, однако, не подтверждено каким-либо прямым доказательством, уверенность в том, что между этими фактами и выводами существует известное отношение ввиду согласия этих предположений с естественным ходом вещей. Иначе говоря, предположение есть заключение о факте или нравственном явлении на основании других известных фактов.

Предположения, равно как и выводы, или заключения, не следует смешивать с обстоятельствами или совокупностью обстоятельств, из которых они выводятся, потому что они не восстанавливают прошлого события. Так, напр., знание Соломоном всемогущей силы материнской любви дало непогрешимый критерий (предположение) для открытия истины. Из следа на песке можно сделать вывод, что на этом месте был подозреваемый. Юридическая презумпция представляется обобщением, применяемым ко всем подходящим под его смысл обстоятельствам, независимо от их индивидуальных особенностей и от связи, в которой состоят они со всей совокупностью обстоятельств данного дела; она создает, независимо от их, сама по себе, положения, обладающие степенью вероятности, исключающей сомнение в истинности ее.

Суд может предполагать существование фактов, которые он считает вероятными, на основании обыкновенного хода физических явлений, человеческого поведения, общественных и частных дел.

Современное право признает несовместимость законных презумпций, напр., о существовании умысла, о предумышленности детоубийства при сокрытии беременности, родов и смерти новорожденного и т. п. с господствующим ныне началом свободной оценки уголовных доказательств тем, что на основании последних истина обнаруживается как результат оценки обстоятельств данного дела. Предположение в уголовном процессе признается косвенным доказательством за неимением более совершенных доказательств и всегда может быть опровергаемо посредством доказательств противного. Предположения должны быть подвергаемы тщательному обсуждению. Предположения и сомнения, как бы правдоподобны они не были, без фактической опоры, — непрочный материал для верного решения.

С примерами, аналогиями, поговорками и пословицами, которые постоянно на языке у юристов, как приблизительными обобщениями, когда они направлены к подкреплению доказательств факта, прошлого события, надо обращаться с разборчивостью, ибо они к делу не относятся и ничего не доказывают, потому что совершившееся преступление есть событие единичное, индивидуальное, которое только и может быть доказываемо ему свойственными индивидуальными доказательствами.

Процесс доказывания гипотезы есть проверка гипотезы, которая ведет к подтверждению или к опровержению ее. Гипотеза не должна противоречить началам, очевидность которых несомненна. Из двух предположений, одинаково удовлетворяющих фактам, наиболее простое должно быть предпочитаемо: объяснять таинственными и сложными целями действия людей, предполагать искусно веденные интриги нет нужды там, где действие можно объяснить ближайшими практическими целями.

Если предположение, по логической необходимости, вытекает из обстоятельств дела, представляет, по тесной связи всех обстоятельств дела между собой и с главным фактом, единственно разумное заключение (как следствие известной причины), основано на естественной справедливости, на здравом рассудке и долголетнем опыте, который признается лучшим способом к открытию истины, на знании природы и человека, инстинктов, страстей, желаний, нравственных способностей, на нравственном внутреннем убеждении, если оно вероятно, сильно и убедительно, ведет к полному убеждению или имеет такую степень достоверности, которую человек может считать достаточной для того, чтобы приступить к решительным действиям в своих собственных важных делах, то оно называется естественным или общечеловеческим и есть ни более, ни менее как особая форма строгой справедливости.

Такое предположение часто бывает более убедительно и верно, нежели всякие другие улики, потому что человек не может и не способен выдумать целый ряд таких обстоятельств, совокупность которых имела бы значение несомненного доказательства виновности.

Имея в виду косвенные улики и исчерпав все возможные, вероятные, правдоподобные предположения, мы должны избрать одно из двух: или заключить, что подсудимый виновен, или отказаться от всех данных, выведенных из опыта и сознания, от всех умозаключений, от всего умственного процесса, от веры в непреложность законов внешнего мира, естественного порядка вещей и нравственной и физической природы человека, в существование нравственных причин, действующих с неизбежным однообразием, в неизбежность нравственных явлений в законы нашего нравственного и умственного бытия, в голос внутренней совести, внутреннего убеждения, которое подчиняется безусловной достоверности, в способность ума к отысканию истины, к суждению и мышлению, к сравнению результатов наблюдений в подобных или аналогичных обстоятельствах, посредством которых один предмет познается и подтверждается другим, которые заставляют человека со здравым смыслом действовать решительно, признавая все это ложным и не заслуживающим доверия.

9. Сомнение

При установлении нравственной достоверности, при необходимости исключения разных гипотез особыми процессами рассуждения, когда суждение колеблется между утверждением и отрицанием, все-таки, может остаться сомнение — нет ли еще какой-либо гипотезы, даже лишь отчасти совместной с обстоятельствами дела, на которую не дано ответа. В области судебного исследования о полной несомненности не может быть и речи. В этой области всегда существует возможность теоретического сомнения в отношении принимаемых судьей фактических положений.

Такое сомнение не должно оказывать на судью никакого влияния. Сомнение, возникающее a priori как логическая возможность, должно быть отличаемо от сомнения практического, вытекающего на суде из обстоятельств данного конкретного случая. Удержать от осуждения должно не инстинктивное сомнение, не тот вычурный скептицизм, который является следствием теоретического остроумия, не возможность, предположение или догадка, но добросовестное, разумное сомнение, которое может родиться в голове разумного человека, знакомого с действительной жизнью, сомнение строго продуманное и оставшееся таким в судейской совести после тщательного разбора, сравнения, обсуждения и оценки всех обстоятельств, которое вытекает на известных основаниях из многочисленных и разнообразных доказательств, рассмотренных на суде, из долгой, точной, внимательной и серьезной оценки нравственной личности подсудимого, когда судьи не чувствуют, что они имеют прочное убеждение, восходящее до нравственной достоверности, что обвинение достоверно несправедливо, когда сомнение равносильно убеждение в невиновности. Но если оно является только оттого, что не употреблено всех усилий ума и внимания, совести и воли, чтобы сгруппировать все впечатления, сделать один общий вывод, тогда это сомнение фальшиво, тогда это плод умственной расслабленности, которое нужно побороть. Над сомнением надо поработать. Его нужно или совсем победить или совсем ему покориться, но сделать это во всяком случае серьезно.

Задача суда была бы очень бесцветна, очень ограниченна, скучна, если бы при первом сомнении, возникающем у него, он отказался бы от своей цели добиться в деле возможной истины. Задача суда состоит в том, чтобы выслушать разные объяснения, проверить их другими обстоятельствами, сопоставить с свидетельскими показаниями, с целым рядом данных, следствием, и с указаниями опыта и жизни. В некоторых случаях нет никакой возможности определить границу между нравственной достоверности и сомнением. Многие улики, кажущиеся достоверными, могут быть опровергнуты одним обстоятельством. Коль скоро есть малейшее сомнение насчет устойчивости и прочности доказательств, то они должны быть проверены. Обстоятельства, из которых выводится заключение, должны быть не только вероятны, но достоверны. Проверка их производится через чувственный опыт.

Предание и наведение, ибо вся деятельность судьи главным образом направлена к тому, чтобы из частных следов, из последствий выставить их причины, причем способ внутреннего самосозерцания не может иметь места, так как уголовное правосудие занимается не явлениями внутри души исследователя, но событиями в мире внешнем.

Этот процесс критической проверки оканчивается только тогда, когда мы дойдем до таких простых положений, которые сами по себе очевидны, носят характер неопровержимой достоверности. Ни одного самого ничтожного обстоятельства в деле судья не должен оставлять не объясненным: оно может указать на совсем не предполагаемый, а между тем действительный ход события. Подробности имеют важное значение. Нередко человека определяют безразличные факты, а мелочи с виду ничтожные иногда разоблачают его целиком.

Были примеры, что человек, 20 лет, перерезавший горло своему другу и своей матери, забавлялся в детстве и юношестве мучением собак и вырыванием перьев у живых птиц. Вследствие бесконечного разнообразия обстоятельств жизни их комбинации и индивидуального различия между людьми, нет возможности точно, математически, определить все тонкие оттенки и бесчисленные комбинации сокровенных человеческих побуждений и действий, таинственных и запутанных происшествий.

Дела человеческие отличаются такой сложностью, стечение обстоятельств бывает так необозримо разнообразно, что самая вероятная гипотеза, могущая вполне объяснить все на вид противоречащие обстоятельства, может ускользнуть от самого проницательного взгляда.

Бывает на свете игра обстоятельств, в которую не верится, пока не встретимся с примерами ее в жизни.

Самое старательное и осторожное исследование может иногда привести к ошибке, если в деле было такое необыкновенное стечение обстоятельств, которое не могло быть предположено даже осторожным судьей, когда подозрение, павшее на невинного человека, имеет какую-то фатальную правдоподобность.

Бывают события, истинный ход которых так стране, так отклоняется от всевозможных предположений, построенных свидетелями на основании обыкновенного течения человеческих дел, что люди совершенно невинные несли голову на плаху, благодаря только тому, что на возможность другого предположения, кроме кажущейся виновности этих несчастных, не было обращено должного внимания.

Старый английский судья Эдуард Кок рассказывает следующий чрезвычайно интересный случай по теории доказательств: одному дяде поручено было воспитание племянницы, имевшей право на кусок земли по завещанию отца. Наследником после нее должен был быть дядя. Владелицей земли она должна была сделаться по наступлении шестнадцатилетнего возраста.

Однажды, когда ей было лет 8 или 9, дядя наказал ее за какой-то проступок. Свидетели слышали ее крики: "Дяденька, дяденька! не убивай меня". После этого девочка исчезла. Несмотря на все старания, ее не могли найти. Дядю привлекли к суду по подозрению в убийстве, и судьи потребовали от него, чтобы он нашел девочку к ближайшей сессии. Будучи не в состоянии отыскать ее, он достал другую девочку и выдал ее на суде за племянницу. Обман был, однако, раскрыт; подсудимый изобличен в нем, осужден по обвинению в убийстве и затем казнен. Впоследствии открылось, что после домашнего наказания племянница сбежала от дяди, скрылась в соседней местности, a по наступлении 16 лет явилась за получением наследства.

Профессор Московского университета С. И. Баршев в 1870 году рассказал на лекции, что в начале шестидесятых годов в Москве на Тверской в Богословском переулке часов в 10 вечера мясник резал теленка. Услыхав раздирающий душу крик, он выскочил из лавки на улицу с окровавленным ножом в руке и увидал на мостовой еще не остывший труп человека с разрезанным животом.

В недоумении и ужасе он остановился над трупом и в это время задержан полицией. Ни исследование крови на его ноже, ни другие представленные им в свое оправдание доказательства не спасли его от каторги.

Спустя лет пять после того, судившийся в Московском окружном суде за несколько преступлений преступник сознался и в совершении этого убийства, был осужден за совершение его, а невинно осужденный мясник был возвращен с каторжных работ. Известно, что сорока хватает все, что попадется, и все это заботливо прячет. Одна прирученная сорока собирала монеты в сундук бедной служанки, у которой был ключ от этого сундука. На основании одного этого доказательства служанка была осуждена и понесла тяжкое наказание. Но случаи воровства продолжались и птица-вор была поймана, когда она прятала монеты в том же сундуке через отверстие, которое не заметили прежде. Но иногда легко растеряться в бесконечных мелочах. Посему иногда возможно впечатление от судебного следствия сравнить впечатлением от прочитанной книги или беседы. Большая часть прочитанного или выслушанного забывается прежде, чем дойдешь до конца, но общее впечатление остается. Его то и должны высказать судьи.

10. Достоверность

Из несовершенства нашего наблюдательного снаряда, из недостаточности наших познавательных органов в сфере изучения общественных явлений и действий человека, из ограниченности способностей человека, как существа конечного, не одаренного ни всемогуществом, ни всеведением, из несовершенства средств человеческого правосудия следует, что достоверность может быть не безусловная, а только относительная, гадательная.

Под именем безусловной достоверности разумеется высшая степень убеждения, когда оно достигает высшей несомненности, когда нет шансов для противоположного заключения.

Юридическая, уголовно-судебная, нравственная очевидности, имеет своим предметом фактические вопросы, или вопросы о действительности таких предметов и событий, которые, не будучи необходимы безусловно, могут и не быть в действительности, не внося этим в жизнь никаких противоречий, а потому в отношении таких событий наши суждения могут быть ошибочны. Уголовно-судебная достоверность есть состояние нашего убеждения, выведенного из совокупности представленных и собранных на суде доказательств. Это есть, та высокая степень вероятности, при которой благоразумный человек считает возможным действовать, есть совокупность оснований, стечение вероятностей, вытекающих из представленных доказательств, исключающих противоположное предположение в том, что прошлое исследуемое событие имеет место в действительности, есть заключение о том, что никакое другое предположение, кроме сделанного, не оказывается, по убеждению нашему, совместным с обстоятельствами дела.

Наше искусство состоит в том только, чтобы из многих зол выбрать меньшее, из многих ошибочных путей, ведущих к открытию истины, избрать относительно вернейший путь, относительно меньше уклоняющийся от истины, представляющий меньше шансов заблуждениям.

Уголовно-судебная достоверность в громадном большинстве случаев основывается не на непреложных законах природы, даже не на эмпирических правилах, или исторической достоверности, которая в большинстве случаев основывается на приблизительных обобщениях физической или моральной жизни, верных для данного времени и при данных обстоятельствах, но не исключающих в то же время возможности ошибки при самом добросовестном и внимательном отношении судьи к делу, почему мы по необходимости должны ограничиваться достижением в правосудии этой исторической достоверности, почему общие положения о человеческих действиях могут считаться только приблизительными и не могут иметь характера математической несомненности, математической аксиомы, подобно тому как не может быть математической истины во всякой иной эмпирической области знания; а потому и выводы в этой сфере могут иметь только значение более или менее высокой степени вероятности, ибо только редко доказательство бывает настолько безупречно, чтобы против него нельзя было представить никакого возражения, при котором невозможно было бы абсолютно предположение противоположного результата с тем, к которому пришел судья.

Что человек, известный в околодке за честного гражданина, дает правдивое показание, что согласные между собой показания людей неопороченных указывают на то, что утверждаемое ими действительно совершилось, есть только приблизительное обобщение, не имеющее значения закона природы, или даже эмпирического правила, и дает, равно как и эмпирическое правило, одну вероятность.

Доверие к таким обобщениям основывается на самой сущности их и допускает необозримое число исключений, так как, не говоря уже о других более дурных побуждениях, сожаление, ложно понятое чувство долга — "благочестивая ложь" — и т. п. мотивы могут довести свидетелей до стачки и лжи.

Впрочем, эта достоверность достигает иногда такой несомненности, что равняется аксиоме; напр., можно не быть лично в Америке и безусловно верить в ее существование, ибо подобные случаи достоверности констатируются таким бесконечным числом вполне согласных свидетельств, такой массой вещественных доказательств, что для нас, не бывших в Америке, не представляется ни одного противоположного довода, так же как и в том случае, когда что-либо совершается при известных условиях постоянно, как напр., восход солнца. Такие доказательства дают достоверность, производят убеждение, уверенность в действительности известного факта.

11. Вероятность

Доказательства, которые сообщают нашему сознанию только колебательное движение, рождают только сомнение, предположение, догадку о существовании известного факта, не исключая возможности доказывания противного, дают только вероятность, под именем которой разумеется понятие о сходстве или подобии с какой-либо истиной, или событием, или предметом, или отвлеченная и внутренняя вероятность какого-либо события, a иногда перевес доводов, подтверждающих или отрицающих действительность какого-либо факта, являющихся следствием сравнения и оценки нравственных улик, низшая степень силы убеждения, низшая степень достоверности (середина между достоверностью и невозможностью), такое положение, которому больше верят, чем противоположному, хотя это последнее, все-таки, мыслимо и ничего противоречащего в себе не содержит. Она указывает на наш опыт, свидетельствующий о повторении известных явлений с большим или меньшим однообразием, на то, что совершается, но не всегда, а только иногда. Так, напр., можно предполагать, что свидетель говорит правду на том основании, что в большинстве случаев люди говорят правду, что правда обыкновеннее лжи. Но так как бывают случаи ложных показаний, то и можно сказать, что вера в правдивость показаний людей есть предположение вероятности.

Степень вероятности зависит от нашего житейского опыта, почерпнутого в различных сферах жизни и в различных положениях: кого больше обманывали, тот будет меньше верить. Есть степень вероятности близкая к достоверности, a именно, при чрезвычайно большой невероятности противоположного.

Человечеству, всегда слабому, слепому, подверженному ошибкам, нужно изучать теорию вероятности с такой же заботливостью, с какой мы учимся арифметике и геометрии.

До тех пор, пока мы не будем иметь новых средств для удостоверения в действиях, совершаемых втайне, мы принуждены действовать на основании предположений, пока противное предположению не будет доказано.

Если бы человеческие суды ждали математических доказательств, математических аксиом, и не решались или редко решались бы действовать на основании тех указаний, какие допускаются обстоятельствами дела, то им пришлось бы очень редко решиться на что-либо, а между тем действовать нужно и не слепо, то важнейшие преступления оставались бы безнаказанными, то общество не могло бы существовать.

12. Внутреннее убеждение

Чрезвычайно трудно установить с точностью различные степени убеждения, т. е. уверенности в отношении наблюдаемых фактов, формы проявления активности. Эта уверенность (внутреннее убеждение) может быть различна: она может заключаться в вероятности, но может перейти и в полную несомненность. Соответственно влечению судьи верить в действительность или, наоборот, в недействительность факта в нем рождаются разные оттенки убеждения — coмнениe, предположение, вероятность.

Бесконечно разнообразны те обстоятельства, из которых ум может догадываться об известном явлении.

Внутреннее убеждение, т. е. убеждение по крайнему разумению, по совести, в том смысле, что никакие посторонние побуждения и соображения не влияли на судью, свободно без всяких формальных масштабов оценившего силу доказательств, должно быть чуждо произвола, должно обладать свойствами, необходимыми для вселения к себе доверия. Оно должно быть основано на совокупности всех обстоятельств дела, добытых судебным разбирательством, когда они сплетаются гармонически в такую сеть, которая охватывает преступника со всех сторон. Оно должно вытекать из объективных оснований, порождающих в судье субъективную уверенность (ибо всякая достоверность носит субъективный характер) в отношении и действительности значения тех фактов, которые были подвергнуты исследованию средствами уголовного процесса. Значение убеждения находится в прямой зависимости оттого, вытекает ли оно из фактических обстоятельств дела.

Истина признается обнаруженной тогда, когда выясняется полное соответствие между нашими идеями и фактами.

Внутреннее убеждение должно быть сознательным, т. е. таким, в отношении которого судья мог бы всегда дать себе отчет, почему оно сложилось у него. Оно не должно основываться на одном только безотчетном, инстинктивном предчувствии истины, а должно удовлетворять всеобщему значению законов мышления, представляющихся вообще достаточными, должно быть продуктом критического отношения судьи, как к наблюдаемым им фактам, так и к тому психологическому процессу, при помощи которого он их воспринял и оценил.

Всякое убеждение в жизни каждого из нас должно иметь свое логическое основание, должно основываться на определенных данных. Уверенность, вытекающая только из одних субъективных ощущений судьи, имеет значение только мнения или предубеждения судьи и не может быть положена поэтому в основание судейского приговора. Субъективизм в достоверности — дело совести, личного сознания, убеждения, которое вселяется в нас не по арифметическому расчету, не посредством сложения улик, но внезапно, по впечатлению, производимому совокупностью всех обстоятельств данного дела. Это есть только один из элементов судейского убеждения, но не единственное его основание.

Для отчетливого понимания человеческого убеждения, условий, при которых оно образуется, недостаточно знать логические правила, нужно еще принять во внимание влияние, оказываемое на наш интеллект другими психологическими моментами, как напр., субъективизмом.

Конечно, в тех случаях, где наше заключение основывается на незыблемых законах природы, изменчивое настроение чувства не влияет на наше убеждение. Но в тех случаях, где не может быть достоверности, а бывает только вероятность, наше убеждение зависит не только от противоречащих внешних влияний, феноменов, но и от изменчивых наших настроений. Кто не знает, что под влиянием хорошего расположения духа мы относимся к людям с большим доверием, чем в мрачном настроении. Под влиянием гнева, тоски, радости, надежды, страха изменяются наши воззрения на людей и на жизнь.

Старательное обследование всех подобных чувств приводит к одному объяснению: когда какое-либо чувство овладевает нашей душой, все предметы, находящиеся в гармонии с ним, имеются в виду, все противоречащие предметы отгоняются прочь, или просто игнорируются, оставляются в стороне, и решение постановляется в их отсутствие. Страсть просто не допускает соображений ей противоречащих, подобно тому как виновный не допустит свидетелей, которые могут изобличить его.

Есть случаи, когда доказательства так сильны, так могучи, что каждый в положении судьи признает их вполне убедительными, достаточными. И тем не менее нельзя не признать, что везде, где только человек судит об истинности факта, индивидуальность, субъективность этого человека сильнейшим образом влияет на образование убеждения.

Нет возможности процессуально заставить судью выделить из внутреннего убеждения то, что им получено не на суде.

Доверие к свидетелям обусловливается нашим личным знанием людей и жизни; наши выводы из вещественных доказательств ограничены пределами наших личных знаний, наше общее суждение о возможности того или другого события или какой-либо подробности его зависит от богатства нашего фактического знания, нашего развития, широты наших взглядов. Даже в тех случаях, где судьи соглашаются в мнении о силе доказательств, они весьма часто достигают единогласия по совершенно различным соображениям. Конечно, чем более судей, тем разностороннее будет обсуждение предмета, чем более разнообразия в точках зрения, тем более оснований признать испытание полным. Но от этого приговор не превращается в совершенно объективную истину. Один судья признает свидетеля достоверным потому, что считает его человеком правдивым, другой — потому, что показание его обстоятельно и подтверждается другими данными в деле, третий — потому, что свидетель своим простым, прямым и ясным ответом произвел на него благоприятное впечатление и т. д.

Один судья придает значение присяге, как оплоту истины; другой, зная, как часто встречаются легкомысленные клятвы, не считает ее каменной оградой. Один верит в темные стороны человеческой души, видит в людях беспощадных эгоистов, когда дело касается их личных интересов; другой верит, что немало на свете добрых людей, что много вообще светлого в человеческой природе. Сестра показывает против брата в пользу любовника. Как важны в этом случае при суждении о достоверности ее показания наш личный опыт, наше субъективное понимание человеческого сердца, наши взгляды на человеческую природу, наши собственные психологические наблюдения, пережитые впечатления.

Что убеждения наши находятся под влиянием нашей индивидуальности, между прочим, видно будет, если обратить внимание на те "ошибочные тенденции нашего духа", которые вычислены знаменитым английским психологом Бэконом.

Есть три источника человеческого убеждения, говорит он: 1) присущая нам активность — наклонность действовать в смысле проявление энергии; 2) влияние чувства, эмоций и страстей и 3) интеллектуальные ассоциации, или привычные, связанные ряды мыслей. Эти три источника влекут за собой ошибки при формировании убеждения, тем более что только третий источник обеспечивает достоверность убеждения, т. е. согласие нашего представления с его предметом.

Обращаясь к первому источнику психологических ошибок, к активности, мы должны заметить, что присущая нам энергия побуждает нас к действию, к переходу от пассивного к постоянно активному, доколе наша энергия не истощена и пока есть свобода от препятствий. Препятствия нами не предполагаются, пока действительно не встретятся. Путь, открытый в настоящий момент, кажется нам, будет всегда открыт: мы не предусматриваем будущего препятствия. Слепое доверие есть первоначальное состояние нашей души. Только путем опыта мы учимся предполагать известные пределы и препятствия нашей активности. Состояние доверие характеризует наши ранние убеждения; нам представляется, что то, что действительно теперь, будет действительно всегда и везде. Мы полагаем, что как мы чувствуем теперь, будем так чувствовать и всегда. Мы начинаем свою жизнь убеждением, что как мы чувствуем, так чувствуют и все.

Судить о других по себе составляет нашу наклонность, и только опыт избавляет людей, впрочем не всех, от этого предрасположения. В этом критерии — если не единственная, то одна из главных причин нетерпимости. С трудом освобождаемся мы от наклонности судить во всех обстоятельствах по мерке, взятой из собственной личности и наших личных обстоятельств. Люди благоразумные, сдержанные, умеющие сомневаться, склонны к уменьшению своего авторитета, а люди менее благоразумные — наоборот. Дети особенно любят пародировать индукцию; а самые невежественные люди проявляют наибольшую наклонность к широким и смелым обобщениям. Наша уверенность не находится в надлежащей пропорции с объективными доказательствами. Ошибки молодости в мышлении объясняются только что описанным источником заблуждений. Но, заметим, молодость разума не есть принадлежность молодого только возраста. Многие остаются долго, а некоторые навсегда умственно младенцами. Во всяком случае, не все научаются одному и тому же в жизни, и не всех жизнь учит с одинаковым рвением и успехом. Ясно, сколько ошибок должно проистекать из первого источника человеческого заблуждения.

13. Влияние чувства на убеждение

Что касается до второго источника ошибок, до влияния чувств, душевных волнений и страстей, то извращение влияния этого источника на правильность убеждений слишком общеизвестны, чтобы много об этом распространяться. Что личный интерес, страх, любовь, сомнение, антипатии, поэтические идеалы, религиозные чувства влияют на нашу умственную деятельность — это одно из самых распространенных и наименее спорных положений о человеческой природе. Бэконова idola большей частью составлена из предрассудков и страстей. Влияние чувства на наше убеждение совершается отчасти чрез волю, отчасти чрез интеллект.

Было бы ошибочно думать, что наше убеждение в достоверности фактов, составляющих прошлое событие, складывается исключительно путем логическим без влияния чувств.

Образование убеждения уподобляется движению весов, при помощи которых измеряется тяжесть вещей. Убеждение, предположение, сомнение суть состояния, которые мы не можем вызвать произвольно, но которые возникают с необходимостью в каждом человеке по законам мышления и подсказываются голосом совести.

Представление есть акт, посредством которого душа познает внешние предметы, а также способность, при помощи которой совершается этот акт. Философы говорят, что оно требует трех предварительных условий: 1) впечатление на внешние органы, передачу этого впечатления центральному органу — мозгу и 3) произведенное ощущение.

Процесс возникновения достоверности есть тайна, как сама жизнь, как всякая сила в природе. С явлениями жизни мы постоянно имеем дело, мы их исследуем, изучаем; но сам жизненный принцип, одушевляющий организм, остается для нас навеки загадкою. Нашей науке станет на то, чтобы узнать, из каких частей составлен известный организм; мы можем его разложить химически или аналитически на его составные атомы, но не можем создать, сотворить хотя бы малейшую простейшую былинку.

Самая простая и вместе с тем самая главная форма психической жизни — это чувство, которое состоит из двух элементов — материального, или нерва, который воспринимает впечатление, и психического или самого чувства, т. е. впечатления, превращенного в психическую форму. Между этими элементами нет ничего сходного; но тем не менее связь между ними существует самая тесная: нет впечатления, нет и чувства.

Органами чувств являются нервы, которые доводят впечатления до головного мозга.

Нервы, т. е. группы, пучки волокон, или трубочек, тесно прилегающих одна к другой, берут свое начало в головном, а преимущественно в спинном мозге, отчего всякая точка организма и находится в связи с головным мозгом, так как нервы рассыпаны по всем частям тела в виде нитей, в котором и совершается психический процесс чувства и возбуждений. Нервы устроены так, что каждый из них может воспринимать впечатление известного только рода. Нерв зрения., напр., может воспринимать только свет. Лучи света, выходящие от того предмета, на который мы смотрим, доходят до глаза, легко проникают через его прозрачные ткани и производят впечатления, соответствующие предмету на периферическом, а не центральном, разветвлении зрительного нерва, который проводит впечатление далее до слоя серого полушария головного мозга, где оно и превращается в определенное чувство, и человек видит. Мы думаем, напр., о каком-нибудь лице или предмете, виденном нами прежде; его образ рисуется в нашем воображении; наша мысль о нем тем яснее, чем более он окружен в нашем воображении чувственными атрибутами. Мы не можем сказать, что за изменение происходят в головном мозге от впечатления; но здесь, конечно, не может быть и речи о выделке мозгом чувства, и нам остается признать только преемство явлений, как непреложный факт. В головном же мозге зарождаются и самобытные операции духа. Но, конечно, не следует думать, чтобы головной мозг сам производил все это своим веществом. Он служит лишь органом для проявления сознания, для психической деятельности, как музыкальный инструмент для музыканта: нет инструмента, нет и мелодии.

Само собой разумеется, чтобы дух наш и чувства проявлялись правильно, необходимо прежде всего, чтобы мозг и аппарат нерв не представляли никаких аномалий в своем устройстве, не были разрушены. У стариков потеря памяти и вообще ослабление всей функции происходит именно вследствие разжижение крови и недостаточного питание мозга.

14. Влияние алкоголя на деятельность мозга и нервов

Введение в кровь какого-нибудь яда тотчас производит аномалию в душевных проявлениях. Всем известно влияние алкоголя на деятельность мозга и нервов. Поступивши в желудок, алкоголь быстро переходит в кровь, а с нею тотчас достигает головного мозга, раздражает его и всю нервную систему. Пока его выпито немного, то от этого не только не бывает никаких вредных последствий, но умеренное возбуждение мозга действует даже благотворно на нашу мысль, усиливая ее энергию. В первый момент опьянения человек делается веселее, чувствует оживление; комбинация идей у него совершается быстрее и сама мысль, гораздо продуктивнее обыкновенного. Но если на этом человек не остановится и продолжит далее раздражение мозга, то возбуждение органа мысли переступает, наконец, физические границы — и тогда открывается ряд психических аномалий. При этом, однако, субъект еще в состоянии укрощать порывы своих страстей. В следующий затем период опьянения спокойное суждение и рассудочная деятельность становятся не возможными, ход идей беспорядочен и вполне подчинен ничтожным случайностям. Наконец, человек приходит как бы в сонное состояние, ибо его обманывают его же собственные чувства. Теперь достаточно самого незначительного повода, чтобы восламенить в таком человеке бурный аффект, под влиянием которого он будет действовать, как бешенный. При усиленной деятельности мозга происходит постоянное подавление умственной функции, которое, наконец, разрешается параличом: пьяный лежит без движения погруженный в неестественный сон. В это время он, разумеется, человек безвредный; но зато жизнь его в опасности. Постепенно в нем слабеет свобода произвола и, наконец, уничтожается вовсе, и все это происходит от материальных изменений в мозгу. Свобода начинает изменяться прежде, нежели человек дойдет до бесчувственного состояния. В иных, еще далеких до бесчувственного состояния, начинают проявляться порывы зверской ярости, в которой пьяные бьют все, что им попадает под руку, рвутся, если их удерживают, и нередко выпрыгивают из окон и убиваются. В наш век часто бывают случаи самоубийства под влиянием опьянения. И замечательно, что все подобные люди, проспавшись, ничего того не помнят, что делают в пьяном виде, даже не хотят верить рассказам других об их поступках. Но еще опаснее те люди, когда за опьянением наступают припадки бешенства.

Само собой разумеется, что все поступки таких пьяных никак нельзя смешивать с теми, которые хотя совершаются и в пьяном виде, но с сознанием цели совершения их, с способностью оценивать последствие своего деяния, различать добро от зла.

Что алкоголь поражает головной мозг, то подтверждением этого служат белая горячка и сумасшествие. Кроме того, у пьяного происходят сильные душевные движения — аффекты, которые также, со своей стороны, способствуют нарушению нормальных состояний мозга и влияют на нервную систему. Замечательно что когда страсть к пьянству усиливается, то трудно бывает освободиться от нее. В одном вине субъект находит для себя удовольствие; вино начинает тиранически влиять на него.

В юридическом отношении в пьянстве представляются три случая: пьяный или вполне владеет произволом, или свобода его ограничена, или, наконец, он вовсе лишен способности управлять своими действиями.

15. Аффекты

В этом отношении заслуживают внимание и некоторые последствия опьянения со стороны влияние их на психическую деятельность: 1) мало-помалу пьянство обращается в страсть, пьяница перерождается нравственно, и перерождение это характеризуется главным образом притуплением душевных ощущений, ослаблением сознание долга и заглушением совести. Грубые натуры при этом легко увлекаются в преступления, сильно же изнеженные — скорее посягают на собственную жизнь.

Пьяный понимает недозволенные поступки и может удержаться от них. 2) Пьяница может сделаться запойным, хотя запой и нельзя смешивать с пьянством, а скорее с параксизмами болезни, которая характеризуется тем, что больной страдает бессонницей, тошнотой, меланхолическим настроением и начинает пить и иногда доходит до галлюцинаций. Вне параксизма он владеет свободой и произволом и потому способность вменения у него не уничтожена.

16. Стрacти

Страсти отличаются от аффектов тем, что они держатся, главным образом, в психической области и вначале не расстраивают организма, но за то впоследствии они производят изменение во всем теле.

Аффект, подобно бурным волнам, внезапно прорывает плотину, а страсти, как река, все глубже и глубже прокапывают себе ложе. Вот причина, почему страсти долго не оставляют человека и, наконец, переходят в сумасшествие. На этом основании страсти не требуют вмешательства судебной медицины, исключая только те случаи, когда продолжительная страсть успела расстроить весь организм и довести человека до сумасшествия. Собственные интересы, интересы других, положение в обществе — все приносится в жертву одному идолу. Но понятно, что все это не уничтожает в человеке сознание несправедливости поступков, и ему всегда есть возможность уклониться от рокового пути. Страсть многое объясняет, но ничего не оправдывает. Кто не признает ничего выше своей страсти, похоти, поблажки своей чувственности, хищных инстинктов, тот, попирает идею права.

Страсть нередко переходит в душевную болезнь. Но нужно строго отчличать ее от сумасшествия. Нельзя не заметить при этом, что сделать подобное отличие трудно. Смешивать заблуждение и порочные страсти с невинным бредом сумасшедшего значит находить оправдание безнравственности и уничтожать социальные условия жизни. Но лишь только страсть произвела действительное расстройство в головном мозге, то, разумеется, мы имеем дело уже не со страстным человеком, а с больным. Бывают, впрочем, промежуточные состояния и у таких людей; но и тут, по совершении ими преступления, степень виновности уменьшается и именно настолько, насколько болезнь имела влияние на их волю.

На основании того, что аффект мгновенно производит изменение в мозге, а страсть медленно, последние менее извиняют преступление, совершенное под их влиянием. Притом здесь имеет большое значение и нравственный характер мотива. He все равно, посягнет ли кто на жизнь другого из ревности или из мести. Гражданские акты, совершенные в порывах сильных душевных движений, когда страсть или аффект уничтожили в совершающем всякое сознание, не действительны. Совсем другое дело, если акт составлен хотя и под влиянием страсти, но с полным пониманием дела.

17. Сочетание идеального и чувственного элементов

Человек способен наблюдать не только то, что происходит в мире внешнем, посредством чувств, но и то, что происходит в его душе, посредством внутреннего самознания. Этим последним путем мы можем следить за каждым движением нашей мысли, за каждым волнением нашего чувства, за каждым толчком нашей воли с полной отчетливостью.

Все, что доставляет нам удовольствие, побуждает волю к преследованию какой-либо цели, наша активность, в каком бы направлении она не совершалась, влечет за собой убеждение.

To, что мы любим, мы считаем хорошим, по крайней мере, не дурным. Результат симпатий заключается в том, что наша активность стремится в известном направлении, а это дает силу убеждению, способную преодолеть противоречащее доказательство. Другой способ влияния чувств есть влияние чрез интеллект. Сильное чувство возбуждает нас; мы обращаем внимание только на то, что согласно с нашим чувством. Удовольствие, нами испытываемое, направляет наше внимание только на факты для нас приятные; страх указывает нам только те обстоятельства, которые угрожают опасностью.

Чувства сильно изменяют ход наших логических операций, наш взгляд на силу доказательств. He говоря уже о сильных страстях, извращающих наше мнение, обратим внимание на то, что даже такое чувство, как чувство личного достоинства, видоизменяет в значительной степени наши мнения и убеждения. Чувство, самая элементарная форма психического бытия, не имело бы никакого значения, если бы дух наш собственною энергией не придавал ему никакого значения; оно было бы бессодержательно, как и бывает у новорожденного, до которого достигают все впечатления, но все воспринимаются в сознании в форме неопределенного чувства. И только мало-помалу дух наш начинает придавать впечатлениям определенное значение, а отсюда мало-помалу и образуются идеи. Можно чувствовать не одно и то же, можно чувствовать, не имея определенной идеи, и воспринимать впечатление и вместе с тем не сознавать впечатления. Так, в момент внутренней сосредоточенности человек смотрит на какой-нибудь предмет; он, конечно, видит его; но он вовсе не сознает этого предмета. Хотя в силу ассоциации идей дух наш производит целый ряд новых идей, не имеющих, по-видимому, никакой связи с чувством, но, в конце концов, и они имеют чувственный характер. Если у новорожденного ребенка, который не имеет никаких понятий, никаких идей, уничтожить все естественные пути психического развития, то ему будет предстоять печальная жизнь животного. Но это было бы совершенно немыслимо, если бы действительно существовали так называемые врожденные идеи.

Однако эти виды эмпирического познания допускают ошибки — чувственный опыт, чувственное ощущение потому, что наше понимание не проникает в существо познаваемых предметов мира внешнего, а скользит только по их поверхности; наши чувства отражают только внешние формы этих предметов. Эти впечатления передаются мозгу и усваиваются познанием. При этом процессе возможны ошибки, самообольщения, галлюцинации. Впрочем, чувственный обман случается редко; свидетельство чувств оправдывается ежеминутно на деле, и потому мы привыкли верить ему безусловно и называть добытое этим путем убеждение очевидностью по преимуществу.

Ошибки случаются и при наблюдении через внутреннее самосознание. Как часто наше сознание долга сбивается на корысть, наша дружба на самолюбие или тщеславие; как часто оказывается, что наша любовь чистая, беспредельная, проникавшая все существо наше и долженствовавшая, по-видимому, наполнить всю будущую жизнь, была просто мгновенной прихотью, преходящим волнением крови, отразившемся в игре воображения.

Но область человеческого духа не исчерпывается одними первоначальными идеями, которые воспринимаются чувством.

В силу cвоей собственной энергии дух наш имеет способность воспроизводить впечатление без непосредственного внешнего раздражения, как память, которая есть не что иное, как воспроизведение идей по собственной инициативе духа без всякого чувственного мотива. Но чувственный элемент, все-таки, имеет значение и здесь. Так, напр., чтобы составить понятие о растении, необходимо прежде прочувствовать все физические его свойства. Потом, когда таким образом идея растения уже получилась, достаточно одного взгляда, чтобы полная идея растения тотчас же воспроизводилась вновь; но вместе появляется вновь воспоминание, и о всех чувственных атрибутах растения, возникает знакомое впечатление растения.

В этом сочетании элементов идеального и чувственного и выражается та физиологическая связь, которая положена Творцом между духовной и чувственной природой человека.

18. Интеллектуальные, или привычные связи идей

Третий источник ошибок в наших убеждениях заключается в привычных связях идей, в привычных умственных ассоциациях. Умственные привычки оказывают громадное влияние на наши мнение и убеждения. Если две вещи были долго связаны в нашем представлении, то приобретенная быстрота перехода от одной к другой дает силу известному убеждению. Повторение одной и той же идеи, сентенции, вызывает, наконец, веру в них. Влияние повторения есть одно из важных оснований человеческого убеждения. Как трудно сохранить самостоятельное мнение, когда все кругом хором утверждают что-либо. Сила "молодых идей", охвативших общество, для средних людей не преодолима. Обыкновенный человек под влиянием всеобщего внушения какой-либо идеи как бы гипнотизируется.

Значительная доля влияние воспитания и господствующих мнений объясняется интеллектуальными ассоциациями, которые могут быть уничтожены только продолжительным повторением противоположных идей.

Выражение "человек состарившийся в своих убеждениях" указывает на трудность перемены убеждений, долгое время руководивших человеком, а такая трудность может быть объяснена только влиянием продолжительной привычки верить известным положениям. Замечено было, что теория кровообращения Гарвея не была принята не одним медиком старше 40 лет.

19. Критерий силы судейского убеждения

Психологическим критерием силы судейского убеждения в достоверности является готовность серьезного, благоразумного и добросовестного человека действовать, руководствуясь житейским опытом, сообразно убеждению, как в своих собственных важных делах, так и в тех случаях, где нам нужно только составить себе убеждение, уверенность в правильности своего вывода, когда в душе нашей сложился сильный мотив, подвигающий нас принять определенное решение по крайнему разумению и чистому побуждению, высокой степени вероятности, которой обыкновенно удовлетворяется не предубежденный ум и совесть обыкновенного человека и при которой неразумно было бы сомневаться и следовать противоположному заключению, так как правильность этого последнего имела бы своим основанием предположение в высшей степени невероятного исключения из обыкновенного хода вещей, индукциями констатированного. Конечно, не все наши верования или убеждения отличаются такой силой. Но дело в том, что у нас много кажущихся убеждений, которые вовсе не имеют силы или которые составляются несерьезно, так как не представляется действительной надобности выработать себе настоящее убеждение по данному вопросу. Для того, чтобы заметить различие между истинным убеждением и мнением, составленным без определенной цели, достаточно обратить внимание на два состояние нашего ума-состояние, когда мы обсуждаем уголовный случай в качестве любопытствующего из публики, и состояние, когда мы действуем в качестве присяжного заседателя. В первом случае мы не так старательно взвешиваем дело, мы не находимся под давлением чувства нравственной ответственности, не видим непосредственных последствий нашего мнения для подсудимого: праздное наблюдение не возбуждает так наших умственных сил, не напрягает так чувств. Во втором же случае мы составляем убеждение так, как если бы мы решали собственное дело. Мы сознаем, что это убеждение серьезное: оно должно повлечь последствие важные для подсудимого, важные для общества.

20. Понятие о доказательствах

Для того, чтобы доставить правосудию возможность действовать, ему необходимы доказательства.

Вопрос о доказательствах — caмый трудный отвлеченный вопрос. Это собственно не юридический вопрос. Он принадлежит к области логики и антропологии, а корнями своими упирается на почве философской. Ум человеческий, руководствуясь присущими ему законами мышления, стремится отыскать отношение между двумя, обыкновенно возникающими вместе, явлениями и заключает от бытия одного из них в действительности другого, когда уличающее обстоятельство представляется причиной или следствием искомого, условием или обусловленным ей или же произведением той самой причины, от коей предполагается происшедшим искомое.

Доказательство в смысле уголовного судопроизводства есть общее название, даваемое каждому факту или совокупности фактов, когда они представляются на рассмотрение судьи с целью вызвать в нем уверенность, убеждение в существовании другого факта, долженствующего послужить основанием, удовлетворяющим всеобщим законам мышления, для судебного приговора, устои, на которых покоится судейское убеждение, все то, что приводит разум судьи, или тому содействует, к правильному, а иногда и неправильному, убеждению в истинности или ложности какого-либо факта или положения, утверждаемого или отрицаемого, а также и способ представления их, развитие оснований справедливости суждения, разъяснение значения их — развитие доводов, дедукция.

История судебных доказательств есть история народной мысли. Система судебных доказательств данной эпохи есть вернейший масштаб умственного развитие народа в данный момент, признак его младенчества и немощи или его возмужалости и зрелости в деле исследования важнейшего вида правды, правды юридической.

В истории уголовного процесса, в каждом процессуальном кодексе, существует метод исследования, известная теория доказательств, известная система оценки судебных доказательств.

Процессуальный закон или, во-первых, дает теорию формальных доказательств, систему законных доказательств или, во-вторых, устанавливает систему внутреннего убеждения.

21. Теория формальных доказательств

Основная идея, сущность теории формальных доказательств состоит в том, что закон сам определяет силу доказательств, делая то определение обязательным для судьи. Судья, при наличности указанных в законе правил, обязан вынести решение, удовлетворяющее законным признакам виновности или невиновности лица. В основании этой теории лежит мысль о возможности достигнуть в уголовном правосудии чисто объективной достоверности, что судейский приговор должен опираться на общепризнанные объективные основания. С этой целью законодатель признавал необходимым определить a priori силу каждого доказательства, дать судье более или менее подробные обязательные правила относительно силы доказательств. Так, напр., признание обвиняемого, показание двух достоверных свидетелей признавались совершенными доказательствами, а показание одного свидетеля не совершенным или половинным; в случае противоречия свидетелей давалось преимущество мужчине перед женщиной, знатному перед незнатным, ученому перед неученым и т. д. Правила эти, по мнению защитников теории формальных доказательств, имеют то достоинство, что устраняют субъективность судебного решения, всякую, возможность произвола и личного усмотрения со стороны судей, действие на ощупь, неуверенность в их деятельности.

Неужели, говорят защитники теории формальных доказательств, отбросить без ущерба для дела опыт длинного ряда столетий об условиях достоверности судебных доказательств, о гарантиях правильности приговора в деле фактической достоверности.

Предостановленные доказательства, в сущности, не что иное, как устное показание, представленное при посредстве письма; но показание, облеченное всеми качествами, которые сообщают ему высшую силу достоверности, как, напр., составленные должностными лицами протоколы.

Теория формальных доказательств весьма древнего происхождения. Правила о силе доказательств мы находим еще в сборнике законов Ману, Наради и др. древних памятниках. Заключая в себе, действительно, правила, выработанные веками, имея собой многолетний судебный опыт, теория эта господствовала в течение долгого времени в законодательстве и пользовалась высоким авторитетом. Она имела одно бесспорное достоинство для своего времени: она устанавливала до известной степени предел судейскому произволу; но этим далеко не окупались крупные ее погрешности.

Сама по себе мысль достигнуть объективной достоверности путем обязательных для судей правил оценки доказательств представляется в высшей степени ложной.

Субъективность, или индивидуальность действий, лежит в природе человека, и всякое стремление избежать в правосудии неизбежных последствий этого основного свойства человеческой деятельности составляет, сама по себе, непосильную бесплодную задачу. Теория формальных доказательств, заставляя судью признавать факт достоверным при наличности известных, в законе установленных, предположений, вносит величайший формализм в живое дело правосудия, обращает судью в орудие чисто механического подведения конкретных случаев действительной жизни под эти правила; между тем жизнь представляет нам бесконечное разнообразие, и никакой самый совершенный закон не может всего обнять и предусмотреть; судья часто может познать истину на основании правил, хотя и не указанных в законе, но, несомненно, вытекающих из высшего закона наших познаний — разума, логики вещей. Убеждение не знает других законов, кроме указаний разума и совести этого невидимого знамени, невидимого оратора в глубине сердца, не способного ошибаться и чуждого увлечений, этого нравственного наставника сердца на хорошие поступки, на хорошие мысли, на истинную веру, полагающего в основание своих решений факты очевидные, бесспорные, непререкаемые, истину доказанную. Совесть являясь мерилом при оценке доказательств, не должна служить основанием приговора, но при помощи ее судья, придавая значение каждому, имеющемуся в деле, доказательству, должен прийти к тому или другому убеждению и на основании его постановить свой приговор, не противоречащий ни указаниям разума, ни всестороннему житейскому опыту.

Многолетний, вековой опыт указывает, что теория формальных доказательств, ложная в принципе, далеко не обеспечивает интересов правосудия на практике. Весьма часто она вела к безнаказанности преступлений, так как более ловкие и сведущие в законах преступники, против которых нельзя было обнаружить формальных доказательств, умели пользоваться благоприятным стечением обстоятельств и достигали полного оправдания или оставления в подозрении, несмотря на внутреннее убеждение судьи в их виновности.

Неоднократные примеры сего рода поколебали и уничтожили в народе доверие и уважение к уголовному суду.

Теория формальных доказательств, как выражено в мотивах к судебным уставам, требует для осуждения виновных совершенного доказательства, которое исключало бы всякую возможность к показанию невинности подсудимого. Такое условие не согласно с свойством уголовно-юридической достоверности, почти не исполнимо и крайне стеснительно для совести судей.

Теория эта при определении силы доказательств вовсе не принимает в расчет личного убеждения судьи и на сем основании оценивает доказательства не столько по их убедительности, сколько по их внешним качествам, и почитает совершенными лишь некоторые роды доказательств, как-то: осмотр и удостоверение сведущих людей, признание подсудимого, письменные документы и показания свидетелей. Между тем преступники редко признаются в своей вине, злодеяния совершаются обыкновенно втайне — без свидетелей или, по крайней мере, без свидетелей достоверных, письменные доказательства составляют еще более редкое явление в делах уголовных, личные осмотры и мнения сведущих людей вообще ведут к удостоверению одного события, и в большей части дел одни только улики составляют единственно возможное и, в нередких случаях, весьма убедительное доказательство.

Учение о доказательствах современного судопроизводства господствующее воззрение, основывается на признании решительного, исключительного значения личного внутреннего убеждения, личной оценки судьи, которая хотя и не знает правил, которые бы не оставляли места самостоятельному обсуждению каждого отдельного случая, но в то же время требует, чтобы такое обсуждение подчинялось обязательным законам мышления, было сообразовано с соблюдением правил, с результатами векового опыта и исследования, установившего правильные способы действия, приемы собирания и эксплуатации доказательств, каковые результаты содержатся в законодательстве, в литературе и в судебных преданиях, содержало бы в себе ручательство в том, что утверждаемые факты основаны не на исключительно личных впечатлениях и мнениях.

С принятием в современном законодательстве единственного рационального основания при оценке доказательств системы внутреннего убеждения — теория доказательств далеко не упраздняется.

В английском судопроизводстве, имеющем всемирно историческое значение, сложилась весьма подробная теория доказательств, выработке которой содействовали и законодательная власть, а главное — законоведы и практика.

Наше законодательство с полным основанием отвергло объективную мерку и отказалось от созданной ею искусственной юридической достоверности, но при этом не отвергло той потребности, для служения которой правила эти созданы... Выдвинув взамен теории формальных доказательств субъективные основания оценки силы доказательств, Судебные Уставы до известной степени ограничили это начало, если не прямо, то косвенно устностью и состязательным разбирательством, производящимся в установленном законом порядке. Эти правила могут иметь своим последствием устранение известного доказательства, как не соответствующего устности и состязательному разбирательству и потому не подлежащего оценке при проверке общего результата. Судебные Уставы вовсе не предполагали вводить безотчетное по инстинктивному всеведению, по началу произвольности развивающееся, внутреннее судейское убеждение. Вменяя в обязанность судьям объяснять присяжным заседателям общие правила, юридические основания к суждению о силе доказательств, законодатель наш высказал уверенность в том, что с отменою законной, формальной теории доказательств, на помощь судье придут наука вообще и юриспруденция в частности и облегчат его призвание. Таким образом, Судебные Уставы, в сущности, не примкнули ни к одному из двух типов учения об уголовных доказательствах. Они далеки и от французского права, по которому судьи, "молча и углубясь в свои мысли, искали бы в глубине своей совести, какое впечатление произвели на их разум доказательства". Они рассчитывали на то, что председатели судов в состоянии будут дать присяжным заседателям объяснения о том, с какою осмотрительностью надлежит определять силу каждого из приведенных по делу доказательств и в каких отношениях должны находиться известные обстоятельства, чтобы от одних из них, не подлежащих сомнению, можно было сделать основательное заключение к другим менее, достоверным.

Но действительность не оправдала этих надежд, и наша судебная практика мало сделала до настоящего времени для разработки правил об оценке уголовных доказательств.

Когда закон оставляет суды без надлежащих указаний, тогда можно, говорит Глазер, с полной справедливостью предполагать, что лицо, обязанное применять закон, обязано исполнить то, что оно само признает целесообразным.

22. Прямые доказательства

Доказательства разделяются на прямые (личные) и косвенные (обстоятельственные, улики). Теперь это деление потеряло значение. Тот логический момент (умозаключение), который служит разграничительным признаком этих двух видов доказательств, в действительности присущ им обоим.

Прямыми доказательствами называются те обстоятельства, из которых судья делает прямое, положительное заключение о доказываемых положениях, те, которыми чрез чувственные восприятия, очевидно, прямо и непосредственно удостоверяется действительность главного факта, составляющего предмет исследования, те, которые влекут за собою убеждение в том, что надо было доказать, напр., сознание подсудимого в своей вине, показание свидетелей очевидцев, личный осмотр, экспертиза, письменные документы. Пока факт не обособлен (пока не доказано — где, когда и т. д. он совершен), доказательство еще не достигает степени прямого доказательства; оно еще неопределенно и имеет значение улики. Эти доказательства имеют своим объектом доказываемые по делу положения, заключающиеся в объективной или субъективной стороне исследуемого судом преступления. Они в большей мере удовлетворяют интересы правосудия, чем косвенные доказательства, и не могут быть противополагаемы им, если не представляют взаимного противоречия. Прямое свидетельство о самом спорном факте производит более полное убеждение, чем косвенные, как бы ни было велико число независимых друг от друга обстоятельств. Заблуждение гораздо вероятнее в отношении побочных фактов и обстоятельств, которые могут не обращать на себя особого внимания. На практике в большинстве случаев нет возможности представить неопровержимые доводы, прямые доказательства, которые составляют редкую случайность.

23. Косвенные доказательства

Косвенные доказательства, будучи, в сущности, по своей природе, такими же уликами, как и другие, и производя в нас известное убеждение лишь другими способами, непрямым путем, суть те, вне преступного действия лежащие, побочные обстоятельства, факты, случайно получившие значение, которые представляют очевидность, удостоверяют действительность разных второстепенных обстоятельств, из совокупности, достоверности которых можно прийти к заключению о существовании или несуществовании, о действительности, достоверности доказываемого положения, главного факта, как единственно мыслимого, единственно соответствующего обыкновенному ходу вещей. Доказываемый ими факт должен быть доказан настолько полно и правильно, как если бы он сам был предметом исследования и притом доказан прямыми доказательствами. Они не могут убеждать иначе, как при помощи наведения, индукции, рассуждения и без главного факта ничего не значат. Их делят иногда на общие, относящиеся ко всем родам преступлений, и специальные, могущие служить при исследовании некоторых известного рода преступлений, на несомненные и предполагаемые, или вероятные. Обстоятельства, указывающие на различные побуждения к преступлению и на всякие следы, оставленные им в душе преступника, называются нравственными уликами. Они большею частью обнаруживают существование только побуждений к преступлению, вовсе не доказывают, чтобы побуждения эти овладели волей подсудимого и произвели в ней преступную решимость. Одни они не могут служить убедительным доказательством виновности подозреваемого лица. К внутренним косвенным доказательствам Уильз причисляет мотивы преступления, поступки и заявления, обличающие преступное намерение или сознание вины, приготовление и удобный случай для совершения преступления, недавнее владение плодами преступления, подозрительный вид, ложные показания, сокрытие, уничтожение, подделку доказательств, ссылку на вымышленные доказательства, косвенное признание вины, а к внешним-определение чисел и установление тождества лиц, вещей и почерков. Косвенные доказательства настолько разнообразны, что нет никакой возможности подвести их под какие-либо общие формулы и рубрики. Длинный ряд таких доказательств составляют, напр., обстоятельства, свидетельствующие о сознании собственной вины.

Дореформенное законодательство подробно определяло, какие именно, обстоятельства следует признавать косвенными доказательствами. Так, в Судебнике Карла V (Carolina) уликой служит присутствие в опасном месте, возбуждающем подозрение, особые приметы известного лица, совпадающие с приметами розыскиваемого преступника, общение с подозрительными людьми, внезапное исчезновение вслед за совершением преступления и т. д. По нашему своду законов, изд. 1857 года (т. XV, ч. 2, ст. 343), в котором всецело воспроизведено господствовавшее на Западе учение о доказательствах, к числу улик или признаков преступления отнесены следующие обстоятельства: 1) когда обвиняемый в нанесении обиды находился с обиженным (прежде) во вражде или ссоре, 2) когда обвиняемому от совершения преступления последовать могла прибыль, 3) когда обвиняемый прежде того равные же чинил противозаконные деяния, 4) когда обвиняемый был с другими преступниками в связях сообщества, 5) когда глас народа винит подсудимого в преступлении (худая молва, злые слухи), причем наблюдать надлежит, чтобы тот слух был правде подобен, не вымышлен из злого умысла, вражды, ненависти или мщения, 6) когда обвиняемый пред тем чинил угрозы совершить то преступное деяние, в коем обвиняется, 7) когда обвиняемый похвалялся совершением преступления, 8) когда обвиняемого видели во время совершения преступления на том месте, где оно учинено, 9) когда обвиняемого видели с оружием во время совершения преступления на том месте, где оно учинено, 10) когда обвиняемый пойман с поличным, 11) когда у обвиняемого отысканы какие-либо инструменты, которые к учинению преступления необходимы, и если притом инструменты сии для него не суть обыкновенные, как, напр., инструменты к подделке монет, кредитных билетов или печатных паспортов, 12) когда обвиняемый бежал или бежать вознамерился, 13) когда обвиняемый учинил вне суда признание в преступлении, 14) когда на обвиняемого учинено было показание одним свидетелем, 15) когда обвиняемый учинил двоякое показание и свои слова толковал превратно.

Название косвенного в противоположность прямому доказательству правильно в том смысле, что для получения первого необходимо предварительно посредством исторических, естественных доводов утвердить, в свою очередь, обстоятельства, по которым заключают о справедливости доказываемого. Косвенные доказательства требуют одного умозаключения в применении к доказываемому обстоятельству и другого для вывода из этого последнего доказываемого положения. Но и при прямых доказательствах требуется целый ряд умозаключений, напр., доверие к данному свидетельскому показанию и суждение о степени достоверности сделанных им выводов.

Косвенные доказательства можно свести к двум источникам, которые не должны быть строго разделяемы: большей частью они бывают основаны на отношении причинности в самом широком смысле или следствия уже доказанного происшествия, условности и соподчиненности. Косвенные доказательства имеют весьма широкое применение к уголовным делам и всегда служили одним из оснований судебных решений.

К косвенным уликам приближаются свидетельские показания, когда свидетели не повествуют, а изъясняют впечатления, замеченное сходство и результат выводов, которые не доступны проверке, рассказ обвиняемого своему приятелю, переданный последним, признание подсудимого, выраженное не словами, а поведением, описание свидетелем примет лица, соответствующего приметам обвиняемого, голоса, похожего на голос последнего, в особенности, если это удостоверяется несколькими лицами, передача чьего-либо показания третьим лицом, как сообщения умершего лица, передача результатов разговора при невозможности изложить его ход, вещественные доказательства. Сюда же относится поведение третьих лиц, которое доказывает, что им известны определенные факты, и потому заключает в себе безмолвное свидетельство; так, напр., на основании поведения жителей местности, в коей свирепствует разбойник, при виде определенного лица, можно заключить о том, что они признали в нем этого разбойника.

Есть много косвенных улик, которые хотя, сами по себе, представляют крайне слабую степень доказательной силы, но могут служить весьма драгоценным указанием для дальнейшего розыска, как, напр., обвинения, почерпнутые из слухов и молвы, а равно безыменные доносы, основанные не на фактах, а на личном мнении.

Все подобного рода доказательства крайне слабы, и потому их следует принимать во внимание лишь вместе с прочими доказательствами по делу, как обстоятельства загадочные.

24. Доказательная сила косвенных доказательств

Силу улик, говоря вообще, нельзя определить с точностию а priori, потому что в большей части улик вероятность связи известного факта с искомым неизвестным определяется не отвлеченно, а по обстоятельствам данного дела.

При определении силы улик следует иметь в виду, между прочим, следующие наиболее важные и общепринятые положения: 1) улики, в основании коих лежат законы физических явлений, имеющих началом необходимость, достовернее улик, основанных на законах нравственных явлений, имеющих началом свободу человека; 2) сила улик зависит от более или менее тесной причинной связи между доказывающим и доказываемым фактом; 3) посему не могут служить доказательством: а) мнения о существовании известного факта, б) факты подобные, но не связанные специально с рассматриваемым делом (аналогия), в) факты свидетельствования по слуху от других лиц или из вторых рук, за исключением тех случаев, когда первоначальный источник более или менее достоверен и получен при условиях, обеспечивающих достоверность его, как, напр., прочтение показания не явившегося свидетеля, и г) факты дурной репутации обвиняемого, как основание вероятной его виновности; но поведение подсудимого после совершения преступления всегда может быть предметом доказательства, поскольку из него можно вывести заключение о прикосновенности и виновности лица; 3) улики, заимствованные из разных источников, представляют более надежное доказательство, нежели улики, имеющие один источник; 4) посему, напр., десять улик, почерпнутых из одного источника, из одного свидетельского показания, считаются за одну улику, которая достоверна постольку, поскольку хорош сам источник, почему и следует вести счет уликам, который мешает односторонности, подрывает произвольные предположения, останавливает через чур смелую кисть судебных артистов рисовать картины на основании собственной неупражненной мысли; 5) чем более тяжко обвинение и чем более противоречит преступное деяние нашему житейскому опыту и нашим представлениям, тем более требуется доказательств для составления убеждения; 6) по каждому уголовному делу должны быть представлены лучшие доказательства, которые допускаются природой данного случая; 7) чем длиннее ряд промежуточных обстоятельств между данным фактом и предметом исследования, тем более представляется шансов для неверного вывода.

Достоверность косвенных доказательств зависит от тех же причин, какими обусловливается достоверность всякого человеческого свидетельства вообще.

При косвенных доказательствах достоверность происходит из совокупности оснований, которые в отдельности вызывают лишь предположение, но в своей совокупности дают достоверности ни как не меньшую, чем доказательства другого рода.

Чем более побочных соображений таких обстоятельств, из которых каждое, отдельно взятое, ведет к одному и тому же заключению, тем более совокупность их имеет доказательной силы и тем сильнее становится нравственная уверенность в действительности подтверждаемого факта, в особенности, в таком случае, когда эти обстоятельства подтверждаются между собой независимыми свидетелями. В бесконечной цепи причин и действий, хотя ее нельзя обнять во всей целости, можно с достаточною уверенностью вызвать несколько отделившихся обломков и переходить от одного кольца к другому.

Такое доказательство можно сравнить с веревкой, свитой из множества тонких волокон, которая имеет достаточно крепости, чтобы сдержать известную тяжесть, хотя видно из составных волокон не способно к этому. Оно подобно кровному родству, связывающему всех людей с прародителем. Но если каждое обстоятельство придает косвенным доказательствам большую доказательную силу в отдельных случаях, то численность их не имеет никакой важности при решении вопроса о силе доказательств этого рода в отвлеченном смысле.

Иногда достоверность известного вывода увеличивается благодаря тому, именно, что он сделан косвенным путем, так как, напр., всякий легче поверить в присутствие обвиняемого на месте преступления, если оно доказывается отпечатками его заплатанных штанов, или отскочившей от его платья пуговицей, или отпечатками на мягкой земли следа ноги, в котором сапожные гвозди расположены в том же порядке и с теми же пробелами, как и на башмаке обвиняемого, чем в том случае, когда оно удостоверяется человеком, всегда способным ошибаться и лгать.

Косвенные доказательства по силе и значению уступают прямым. Побочные обстоятельства, служащие для удостоверения косвенных доказательств, менее способны возбудить внимание и утвердиться в памяти присутствующих, чем непосредственный предмет дела.

Будучи менее доступны умышленному обману, чем прямые доказательства, они дают гораздо более возможности для ошибок и неумышленного введения в заблуждение. Впрочем, и факты могут быть подделаны так, как и свидетельские показания, хотя дать ложное показание легче, чем подделать факты. Но часто устроить искусственным образом обстоятельства, которые, по-видимому, доказательны, бывает гораздо легче и никогда не бывает столь опасно, как дача ложного свидетельского показания. Стоит только вспомнить окровавленные одежды Иосифа, его плащ в руке жены Пентефрия (Понтифора), кубок в мешке Вениамина, запачканных кровью служителей в Макбете и т. п., и сравнить с приведенными случаями классический пример открытия лжесвидетельства в истории Сусанны. Не следует также забывать, что при подделке фактов необходимо еще и искусно воспользоваться удобным случаем.

Невероятно, далее, предположение, чтобы случайное самооболщение, в силу которого человек признает ложь за истину, само по себе чрезвычайно редкое, могло повториться в одном, и том же направлении несколько раз.

Стечение многих обстоятельств способствует признанию истинным одного и того же факта; оно почти немыслимо иначе, как при условии истинности этого обстоятельства. Посему, чем менее в данном случае одно обстоятельство зависит от другого, тем менее возможна такая игра случая. Для столь необыкновенного стечения обстоятельств требуется случайность почти равная чуду.

Иногда, когда прямые улики можно заподозрить посредством представления несообразности их с другими обстоятельствами, в истине которых нет никакого сомнения, в ошибке, в лживости, в пристрастии, в стремлении умышлено ввести правосудие в заблуждение, когда взаимная связь между обстоятельствами не может считаться умышленно подготовлению, когда она зависит от достоверности главного факта, составляющего основную улику, когда факты, принятые в основание какого-либо заключения, находятся в явной, тесной, несомненной, необходимой логической связи с главным фактом, составляющим предмет исследования, когда они составляют стройное и неразрывное целое, когда они не допускают возможности объяснить обстоятельства, представляющие признаки виновности, каким-либо другим разумным предположением, соответствующим обыкновенному порядку вещей, кроме предположения о достоверности главного факта, в доказательство которого они приводятся, кроме заключения о виновности подсудимого, в несообразности какого-либо другого объяснения известного факта, когда они производят в умах полное убеждение, косвенные доказательства имеют большую доказательную силу, чем прямые, ибо обстоятельства представляют неопровержимые доказательства, так как действительные факты не бывают несообразны между собой.

Доказательная сила косвенных доказательств не может быть опровергаема на основании того соображения, что они бывают иногда причиной ошибочных приговоров, потому что этот довод может одинаково относиться к нравственным доказательствам всякого рода, ибо человек не может быть непогрешимым и сильная степень нравственной уверенности, убеждения не исключает ошибок. Погрешность свойственна всем исследованиям, произведенным с помощью нравственных доказательств. Случаи ошибок и злоупотреблений возможны везде, и заблуждения, овладевающие иногда надолго умами людей, бывают ошибки и в научных исследованиях.

По теории, судебные ошибки суть результат ограниченности человека, как существа конечного. Но это представление о них не совпадает с действительным их характером.

От ошибок вольных и невольных не застрахована ни одна отрасль человеческой деятельности, в том числе и судебной, как бы ни было совершенно устройство суда, как бы ни были добросовестны его деятели.

Есть одно средство, говорят некоторые, предупредить их — это совершенное освобождение виновных от уголовной ответственности.

Вопрос не в том, какое будет возможное действие доказательств на умы, особенным образом устроенное, ибо невозможно навязать всем умам одну мерку, а в том, какое действие произведет оно на таких лиц, из которых состоит большинство образованных людей. Все, что можно было бы сказать о связи феноменов, было бы напрасно, если бы не исходили из того предположения, что два факта, представляющиеся в связи в глазах одного лица, представляются в такой же степени и в глазах других.

Доказательства во избежание медленности в производстве должны быть представляемы своевременно.

25. Предметы доказывания на суде

Доказательства в процессе должны ограничиваться спорными обстоятельствами, т. е. такими фактами, которые утверждаются в обвинительном акте и оспариваются подсудимым.

Не должно быть представляемо такое доказательство, которое по природе вещей, оставляет позади себя высший источник, достоверности, находящийся во владении или распоряжении одной из сторон. Предметом доказывания на суде могут служить лишь обстоятельства вероятные, а все, что носит на себе характер явлений, принадлежащих к области чудесного, не должно составлять предмет исследования уголовного суда. В настоящее время не найдется суда, который решился бы допустить представление доказательств совершившегося чуда и вообще существование обстоятельств, противоречащих естественным законам природы. Но понятия о естественном и неестественном, о возможном и невозможном — понятия относительные. Пределы чудесного постоянно меняются, и суд, для того, чтобы распознать, какое положение должно быть причислено к области неестественных положений, может быть вынужден прибегнуть к содействию экспертов — представителей науки.

Юристы, разрабатывавшие учение о достоверности до мельчайших подробностей, обыкновенно начинают с признания известных фактов общеизвестными, не требующими никаких доказательств, так как эти факты основываются на единогласном и всеобщем свидетельстве, которое, само по себе, составляет абсолютное доказательство.

Общеизвестные, очевидные для каждого, обстоятельства не могут служить предметом доказывания, потому что они, сами по себе, возбуждают в судье ту степень вероятности, из которой слагается юридическая достоверность и к обнаружению которой направлены средства судебного исследования. Они относятся или к естественным явлениям, к законам природы (т. е. явлениям, соответствующим естественному ходу вещей), или к историческим явлениям и не возбуждают обыкновенно сомнения в деятельности уголовного суда. Решение, основывающееся на общеизвестных фактах, требует больших предосторожностей. Трудно определить границу между известным достаточно и недостаточно даже и тогда, когда по отношению к известному факту общее убеждение установилось достаточно, ибо то, что известно в глазах одного, может быть неизвестно в глазах другого. Слово известность в делах судебных по истине подозрительно. Это претензия, которой очень часто пользовались при неимении или при трудности добыть доказательство. Однако бывают случаи, когда факты настолько известны, что противная сторона не решится их отрицать из стыда. Таковы, напр., наступление осени после лета, границы страны, ее государственное устройство, ее действующее законодательство, за исключением обычного права, как права не писанного, не получившего санкции верховной власти и не составляющего предмета специального изучения судьи, законные предположения, т. е. обстоятельства, которые закон повелевает судье признавать (напр., предметы, утвержденные решением гражданского суда) пока противное не сделается достоверным (каковые, однако, не согласны с основными формами уголовного судопроизводства) и т. п.

Если какое-либо обстоятельство, имеющее отношение к уголовному процессу, и подвергается предустановленным (законом наперед, 313 ст. У. У. С.) доказательствам, то последние имеют силу доколе противное не доказано. Правила, установляемые для сего законом, суть лишь приблизительные обобщения.

Каковы бы не были виды доказательств, но мы составляем себе убеждение о событии, имевшем место в прошлом, или на основании доверия к показаниям людей (подсудимого, свидетеля, автора письменного документа и др.) или же по законам мышления на основании заключения о связи какого-либо вещественного факта с нравственной природой человека, с factum probandum, составляющим предмет исследования.

26. Ордалии

Везде всех народов ордаль, или суд Божий, есть признак умственной немощи. В период первоначального развития государственности две силы проявляют свое исключительное действие в человеке — сила физическая и сила суеверия. Они присущи невежеству, варварству.

Анализировать мотивы, распознавать различные степени намерения, оценивать одно показание, сравнивать его с другим, с общей вероятностью — все эти операции предполагают глубокое знание человеческого сердца и недоступны невежественному человеку, тем более, что человеческий микрокозм подвержен неправильностям и беспорядкам и понятие "законы природы" не распространяется на разряд психологических и нравственных фактов. Поэтому естественно, что слабый ум человека, как, напр., у ребенка, не надеясь дойти в борьбе с преступлением до истины путем логического мышления, смешивая простую идею о предмете с убеждением о его существовании, искал ее вне суда, в мире внешнем, в этих двух источникам.

Суеверный человек того времени взывал к тому, что в его веровании казалось судом Божьим: он полагал, что Бог непосредственным вмешательством обнаружит невиновность посредством гаданий, заклинаний, вопрошаний демонических сил природы, тех духов, которыми полны земля, воздух, словом, все стихии, при испытании водой, огнем, ядом, крестом, физической борьбой в судебном поединке, пыткой. Если глубже вникнуть в тайны человеческого сердца, то в нем найдется скрытное предрасположение верить в чудесное, как будто оно распространяет нашу власть и дает нам сверхъестественные средства.

Необыкновенное действие воображения заключается в принятии собственных изобретений за действительность. Всем нам знакомо это состояние ложного верования из происходящего в сновидениях. Мечты в них принимаются за действительность. Это заблуждение может встречаться как у детей, так и у лиц зрелого возраста или вследствие болезненного состояния, или вследствие религиозных убеждений, или вследствие необыкновенного потрясения.

Общее доверие к чудесному легко объяснить: можно ли ожидать от обыкновенных людей такой проницательности, чтобы они могли судить, что в данном случае не было ничего сверхестественного, что, напр., болезнь не прекратилась естественно или от принятия лекарств, что временное прекращение симптомов болезни произвело пораженное воображение, что весь рассказ о совершившемся чуде есть сказка или, по крайней мере, что он извращен в значительном числе обстоятельств.

История медицины представляет самые любопытные примеры влияния воображения. Долго на золото смотрели как на лучшее лекарство, потому что оно было драгоценно, было редкостью, а эмблемой его служило солнце, влияние которого на произведения земли и вообще на мир физический, вероятно, было первым звеном в цепи этих заблуждений, в том числе и веры в астрологию.

Когда дело идет о существах, созданных воображением, то разум бывает невполне свободен при оценке показания.

Тут примешивается страх, сомнение, кажется, опасным бояться оскорбить этим невидимых деятелей. В народе распространено много рассказов о мщении, которое обращалось им на неверующих.

Вера поддерживается и естественною склонностью придавать значение исполнившимся и скрывать или перетолковывать не исполнившиеся предсказания, ложным стыдом отказаться от нее или влиянием какого-либо интереса. Суеверный, доверчивый человек найдет более случаев в подтверждение своей веры, нежели в рассеянии ее. Сумасшедший, фанатик не знает сомнений. Чем более средство чуждо естественной вероятности, тем более оно внушает полнейшее доверие. Страх есть самый сильный двигатель. К тому же обманщики не забывают примешивать к своим действиям специальные мотивы обмана — церемонии, множество обрядностей и слов — с целью приготовить и подчинить воображение, произвести на него эффект и свалить вину на человека что-либо упустившего. В частности, мотивы доверия к чудесному различны. Так вера в превращение менее ценных металлов в золото обусловливается желанием обладать неограниченным средством богатства. Но вера в превращение золота, напр., в свинец не была бы так сильна, потому что сила соблазняющих мотивов далеко не была бы так велика.

Еще с большей силой действуют соблазняющие мотивы в излечении болезней сверхестественными средствами. Здесь соединяются две могущественные страсти человеческого сердца — отвращение к страданию и привязанность к жизни, чтобы склонить суждение и волю к самой слепой доверчивости.

Вера в предсказывание будущего, в гадание по внутренностям, в сглазы, в оракулов, в астрологию поддерживалась и поддерживается желанием упредить будущее счастье, а еще чаще надеждою избежать несчастья, следуя советам оракула, а также и случаями, в которых событие соответствовало предсказанию, хотя оно и не заключало в себе ничего сверхестественного, потому что часто могло быть только два возможных события-смерть или излечение. А сколько жрецы имели средств, чтобы осведомляться об обстоятельствах и судить о вероятностях, чтобы извлекать секреты от самих спрашивающих совет, чтобы при двусмысленных ответах выходить всегда правыми. Мотивы веры в талисманы, амулеты — все те же. Суеверный человек предпочтет обвинить себя в тысяче ошибок, нежели при несчастии усомниться в своей погремушке, в своем талисмане, от которого он ждет спасения. В этом заключаются разнообразные причины, установившие верования в призраки, в приведения, в одержимых бесом, в чертей, вампиров, чародеев, колдунов, во все те ужасные существа, которые перестали играть роль на суде, но появляются еще в хижинах.

Все обманы этого рода производят общее зло — извращение рассудка и зло специальное — препятствие прогрессу науки. Обладатель мнимого специфического средства есть естественный враг настоящего лекарства; но это еще не все: эти обманщики, эти чудотворцы всегда почти бывают орудием какой-нибудь секты; они имеют какую-нибудь цель и обманывают только для того, чтобы подчинить себе доверчивых людей.

В России народный обычай выбрал из судов Божьих ту, именно, ордаль, которая всего более соответствовала неугомонной удали, склонности к расправе кулаком, к самоуправству — поле. Судебный поединок был не что иное, как проявление доисторического кулачного боя, возведенного в значение Божьего приговора. Религиозную сторону его составляло крестное целование, которое совершали перед поединком оба польщика. Но и тогда стремились к известной форме правосудия: условия поединков регламентировались, существовал особый полевой судья, кровавый прием желали упорядочить хотя несколько, требовали участия власти, над ней не издевались.

По мере того, как развивались логика и нравственность, страшные и чудовищные средства, к которым прибегали для открытия истины на суде, — очистительные присяги, поединки, испытания, пытки — были оставлены, судебные процессы перестали быть игрой случая или зрелищами жонглерства; диалектики заменили место заклинателей и палачей, человек, выдержавший с железом в руке сотни несправедливостей, не выдерживает в присутствии публики взгляда просвещенного судьи.

Чистые суды Божьи — испытание водой и железом-исчезают в России рано, поединок — после Иоанна Грозного, в самом конце ХVI века. Поединок был искоренен совокупными действиями законодательной власти светской и церкви, которая не могла терпеть его равнодушно, потому что ей вообще противны были убийства, насилия, свирепый бой дубинами и ослапами, в котором из двоих присягающих польщиков, очевидно, один был неправ и, следовательно, совершал клятвопреступление, притом часто не тот, который оставался побитым; наконец, потому, что польщики прибегали к волшебству, чарованиям.

Ложные мнения, зародившиеся в весьма отдаленные времена, породили в наше время предрасположение верить ложным свидетелям. Люди легче увлекаются подражанием, чем размышлением. Мнение, высказанное одним, производит мнение другого.

Воспитание при помощи предосторожностей, задуманных издалека, подчиняет слабых, увлекает рабское стадо подражателей. Факты, извлекаемые нами из своего личного опыта, весьма слабы, малочисленны в сравнении с теми, которые нам необходимо знать и относительно которых мы вынуждены полагаться на других.

27. Дуэль

Дуэль, по мнению некоторых ученых, характеризует собой ложные взгляды и понятия общества, состояние дикости. Человек, говорят они, принадлежит телом земле, а душой Богу. Уничтожать жизнь другого раньше времени он не уполномочен.

Дуэль есть совсем не право, а довод сильного. Она вредна в нравственном смысле, вредна социальному порядку; она подрывает уважение к судебной власти и закону, заменяя его личным произволом. Отказ от дуэли есть выражение уважения к закону и согражданам. К чему придут люди, если с детства усвоят мысль, что в этом мире каждый призван мстить за себя, не обращаясь к защите законной власти? Поводы ее часто вздорные, напр., жалкие ссоры в театре; и вот из-за чего жена теряет мужа, мать -сына!

Никто не должен посягать на жизнь своего ближнего. Только гимназист, начитавшийся романов, мог бы, пожалуй, выставить дикое положение, что можно удалять из общества путем убийства, что можно подобным способом очищать общество.

28. Присяга

На место поединка, наконец, поставлена присяга, также ордаль, но только в смягченном виде, основанная на убеждении, что Бог, имя которого призывал клянущийся, покарает лжеприсяжника.

Смысл, важность и значение присяги основаны на следующих словах священного писания: " Вторично воззвал к Аврааму Ангел Господен (с неба) и сказал: "Мною клянусь, — говорит Господь, — что так как ты сделал сие дело и не пожалел сына твоего, единственного твоего (для Меня), то Я, благословлю тебя:" (Бытия, гл. 22, стих. 15, 16, 17). "Господа Бога твоего да убоишися, и тому (единому) послужиши, и к Нему прилипишися, и именем Его клянетися (Второзаконие, X, 20). В послании Апостола Павла к евреям (гл. VI, XIII, XIV, XVI, XVII) говорится: " Бог, понеже ни единым имяше большимъ клятися, клятся собою, глаголя: во истину благословляя благословлю тя:". Далее говорится так: "Человецы бо большим (т. е. высшимъ) клянутся и всякому их прекословию (т. е. спору) кончина во извещение (т. е. удостоверение) клятва. В нем же лишшее (т. е. преимущественнее), хотя Бог показати наследникомъ обетования непреложное (т. е. непреложность своей воли) совета своего, ходатайства клятвою (т. е. в посредство употребил клятву)". У Евангелиста Иоанна (гл. XIV, — VI,) говорится: "Аз есмь путь и истина и животъ". В послании к голатам (гл. VI, — 7) сказано: "Не льститеся. Бог поругаем не бываетъ". Наконец, за ложность присяги (клятвы) кто же должен воздать, как не Тот, Чье имя призывалось: "Мне отмщение и Аз воздам, глаголет. Господь, страшно есть впасти в руци Бога живого" (Евр. гл. X, — 30,81).

Присяга, или торжественная формула призыва Бога в свидетели, освященная самим Богом клятва, есть необходимый институт правовой и социальной жизни, общежития. Сила присяги зависит от трех санкций: религиозной, т. е. боязни подвергнуться наказанию от Бога в настоящей или будущей жизни, — санкции, действующей на душу, легальной, или боязни наказаний, назначенных в законе за клятвопреступление, и санкции чести, или боязни бесчестия, связанного с ложью, высказанной под присягой. Люди потерянные, у которых не остается ни нравственной, ни религиозной узды, образуют в некоторых странах закоренелых и бесстыдных людей, которые присягу на суде обратили в ремесло. Человеческое общество нуждается для прочности своих устоев не только в объективной правде, но и в субъективной уверенности в правде. Ему нужна для отправления своих функций уверенность в правдивости людей, вступающих между собой во взаимные отношения. Эта уверенность не всегда может быть достигнута путем логических умозаключений, фактических обстоятельств, осязательных доказательств, Человеческий ум относителен и может ошибаться; человеческая природа субъективна и может впадать в односторонность; человеческая совесть неустойчива, человеческая воля слаба, и человек может уклоняться в сторону вражды, мести, неправды, зла.

Если бы человеческий род находился на высоте нравственного состояния и стремился осуществить разумное только потому, что оно разумно, или же если бы он был достаточно глубоко проникнут сознанием ясной и святой обязанности правдивости, то не было бы надобности в присяге. Но по опыту мы знаем, что люди легкомысленны, непостоянны и лживы, продажны, что слабый человек постоянно колеблется между добром и злом, что очень часто ему нужно необыкновенное, чрезвычайно сильное душевное воздействие, которое побудило бы его к совершению одного поступка и удержало бы от совершения другого поступка. Поэтому призывается на помощь авторитет, стоящий выше человеческих несовершенств, всестороннее, всемогущее, вездесущее и всевидящее существо — Бог, именем которого человек побуждается к правде и во имя которого высказанное или обещанное внушает к себе доверие.