ОТ АВТОРОВ.

Памяти любимого партизанского вождя, пламенного революционного трибуна, организатора, друга-соратника Сергея Лазо, зверски замученного японскими империалистами;

памяти сотен партизан Приморья, павших в геройских схватках с полчищами контр-революции;

деревням Красного Сучана: Хмельницкой, Серебряной, Казанке, Фроловке, приютившим на своей земле прах мужественных борцов-товарищей — Тимофея Мечика, Либкнехта, К. Гурзо, И. Глубокого, П. Дунаева и многих других, посвящаем свои строки.

«Как для обильного урожая требуется влага, так и для победы пролетарской революции требуется кровь революционеров. «И мы всегда готовы пролить эту кровь». Сергей Лазо. (Из речи на митинге партизан в селе Фроловке в июне 1919 г.)

ПРЕДИСЛОВИЕ.

Партизанское движение, как форма гражданской войны, пожалуй, с наибольшей яркостью и последовательностью выявилось в Приморской губернии. В то время как в Сибири партизанство продолжалось в общем около года (до прихода Красной армии), в остальных губерниях Дальневосточного края не более полутора лет, в Приморьи оно тянулось до трех лет. Были свои причины, приводившие к тому, что регулярной армии там организовать не удавалось до конца 1922 г. В основном, своеобразие приморской обстановки определялось тем, что на ее территории с лета 1918 года до октября 1922 года находились интервенционные войска капиталистических государств, главным образом Японии, которая всячески препятствовала укреплению революции на этой, отдаленной за 11 тысяч верст от центра нашей Советской страны, окраине.

Партизанство в нашей губернии годовой «передышкой» (с мая 1920 г. и до 26 мая 1921 г., до так называемого «Меркулового переворота») разделяется на два периода. Первым периодом нужно считать борьбу с колчаковщиной (с 1918 до 1920 г.) и вторым — борьбу с каппелевщиной (1921—1922 гг.). Наша работа охватывает только первый период, причем мы не оставляем надежды на то, что нам удастся в дальнейшем осветить и второй, не менее интересный и во многом отличающийся оригинальностью период.

Приступая к этой работе, мы, сознавая всю ответственность своей задачи, переживали сильнейшие колебания, так как явно недостаточный как по количеству, так главным образом по качеству материал по этому вопросу вынуждал нас пользоваться в значительной части нашей работы своей памятью — источником, понятно, не совсем надежным. Если хоть сколько-нибудь правильно и правдиво мы справились со своей задачей, так этому мы во многом обязаны тт. Губельману, Кушнареву (теперь покойному), Н. М. Матвееву, чрезвычайно внимательно просмотревшим нашу рукопись, давшим нам ценные указания, после которых мы нашу работу дополнили рядом фактов и принципиальных положений. Прежде чем приступать к делу, мы связались с рядом товарищей-приморцев, игравших ту или иную роль в партизанской борьбе 1918—1920 гг., и завязали с ними интенсивную переписку по существу каждого сколько-нибудь важного события того времени, чем нам удалось добиться установления многих моментов партизанской действительности. Всем товарищам, в той или иной мере содействовавшим выполнению нашей работы, мы выражаем самую сердечную благодарность. Одновременно нужно указать на тот факт, что инициативой настоящей работы авторы обязаны исключительно Истпарту ЦК ВКП(б) и названным выше товарищам, входившим в «Группу содействия Истпарту по истории революции Дальнего Востока».

Понятно, что для изучения истории революционного движения необходимо правдивое изложение событий. Авторы старались эту задачу выполнить, поскольку позволили им их силы и обстоятельства.

ЧАСТЬ I.

Организация восстания и первый этап борьбы партизан с колчаковщиной.

ГЛАВА I.

Свержение советов чехо-словаками. — Спасский фронт и его значение в подготовке партизанского восстания. — Нелегальные боевые дружины в деревнях Сучана. — Приказ Колчака о мобилизации и разоружении населения. — «Комитет по организации революционного сопротивления». — Налет милиции. — Съезд руководителей дружин.

Партизанское движение на Дальнем Востоке и в частности в Приморской области, впоследствии развернувшееся во внушительную силу революции, явилось несколько запоздавшим эхом событий, которые имели место летом и в начале осени 1918 года. В этих событиях, к числу которых относится высадка военных десантов интервенционных войск, затем выступление против советов чехо-словацких войск и т. д., защитником революции оказался только пролетариат, вернее — наиболее сознательная и решительная его часть, — в то время как широчайшие слои крестьян в подавляющей своей массе были безучастны. Революционные силы крестьянства развернулись лишь спустя 4—5 месяцев, т. е. в то время, когда вся Сибирь и Дальний Восток очутились в руках белогвардейщины.

В самом деле. Летом (июнь месяц) во Владивостокский порт прибывают эскадры союзников с пехотой, артиллерией, пулеметами; войска защитников цивилизации торжественно высаживаются на берег, занимают все важнейшие стратегические пункты, крепости, высылают гарнизоны во все города Приморской области — Никольск-Уссурийск, Спасск, через некоторое время в Хабаровск, Читу и т. д. Многочисленное офицерство, юнкера и вообще сторонники буржуазного строя — монархисты, кадеты, меньшевики и эсеры, окрыленные надеждой на осуществление своих планов «спасения России», демонстративно приветствуют высадку союзных десантов и, надеясь на их поддержку, усиливают мобилизацию контр-революционных сил, создают под теми или иными демократическими наименованиями боевые отряды, объединяя их общим лозунгом — «борьба за Учредительное собрание». На территории полосы отчуждения Восточно-китайской железной дороги, совершенно не тронутой событиями, происходившими в России, и сохранившей в целости все учреждения и традиции царского режима с их генералами и чиновниками, совершенно открыто комплектуются воинские части всё из тех же беженских элементов и дальневосточного казачества, главным образом Уссурийского и Забайкальского войск, привлеченных в Маньчжурию, Харбин и другие пограничные местности высокими окладами и надеждой возвратить себе былую «казачью почесть» и привилегии.

Генералы Хорват и Плешков, — тесно связанные с Русско-азиатским банком — фактическим в то время хозяином Восточно-китайской жел. дор., — пользуясь кредитом этого банка, закупают все необходимые средства для ведения войны с советской властью и оказывают содействие казачьим офицерам Забайкальского и Уссурийского войск Семенову и Калмыкову, впоследствии сделавшимся атаманами названных войск и покрывшим себя громкой «славой» палачей рабочих и крестьян. Одним словом, против молодой, еще неокрепшей революционной власти мобилизуются все силы, создается единый «демократический» фронт реакции, чающей восстановления «попранного авторитета и прав» Учредительного собрания. А крестьянские массы переживали в это время свой внутренний процесс: бедняцкие революционные элементы освобождались от вековечного господства кулацких элементов, освобождались и от эсеровской идеологии и, занятые собой, пока что оставались безучастными ко всем приготовлениям врагов советской власти. Именно поэтому с такой легкостью чехо-словакам удалось в июле свергнуть советы во Владивостоке, Никольск-Уссурийске, Хабаровске, а затем и в других городах. Именно в силу того, что своевременно крестьянство активно не поддержало немногочисленные пролетарские отряды, разбросанные по всей необъятной территории Приморской области и геройски защищавшие революцию на мостовых Владивостока и Никольск-Уссурийска, чехо-словакам и русским белогвардейцам удалось, с небольшими для себя жертвами, захватить власть в свои руки. В наши цели не входит освещение во всей подробности развернувшихся событий после восстания чехо-словацкой армии и связанных с нею русских белогвардейцев, но для того, чтобы можно было представить в общих чертах обстановку, которая предшествовала партизанскому восстанию, следует остановиться на основных ее чертах.

Восстание чехо-словаков началось одновременно во Владивостоке и Никольск-Уссурийске, а вслед затем со станции Пограничной выступили для поддержки мятежников банды генерала Плешкова и Калмыкова, которые, соединившись с уссурийскими казаками, двинулись в Никольск-Уссурийск. Во Владивостоке, после свержения совета и ареста исполкома, из местных боевых отрядов белогвардейцев и примкнувших к ним буржуазных сынков — гимназистов и студентов — была создана земская армия под командой полковника Толстого, которая должна была защищать власть вновь образованного правительства, возглавлявшегося эсером А. С. Медведевым. Переворот, как уже было сказано, произошел сравнительно быстро и без серьезного боя. Красная гвардия была относительно малочисленна, а враг был силен как своим техническим превосходством, так и подавляющей численностью: против горсточки красногвардейцев выступали единым фронтом сплоченные бешеной ненавистью к революции все партии, начиная от меньшевиков и эсеров и кончая неприкрытыми монархистами типа генералов Хорвата, Плешкова и т. п.

Кроме того, в любую минуту, если бы шансы на успех у чехо-словаков сколько-нибудь поколебались, к услугам контр-революции всегда могли быть готовы орудия союзной эскадры, стоящей на рейде в бухте «Золотой рог» и бдительно следившей за событиями. Это не могло не отразиться на моральном состоянии частей Красной гвардии. В результате такого соотношения сил попытка оказать сопротивление контр-революции вылилась в отчаянные схватки отдельных мелких групп рабочих, спешно вооружившихся и засевших в наиболее важных и удобных для обороны городских зданиях: на вокзале, в штабе крепости и т. д. Упорство и героизм пролетариев, особенно грузчиков порта, были изумительны. Иногда (как напр. при защите здания штаба крепости). 7—8 человек рабочих выдерживали нападение целого батальона профессиональных вояк-чехов и сдавали здание только тогда, когда уже не оставалось в живых ни одного из защитников или когда были израсходованы все патроны. Однако все эти геройские попытки со стороны рабочих оказались безрезультатными, и власть перешла в руки «защитников Учредиловки». Недолго однако, всего несколько недель, пришлось праздновать свою победу «временному правительству» — Приморской областной земской управе, занявшей место Владивостокского исполкома советов, так как наиболее решительные элементы контр-революции — военщина — вскоре устранили от командования войсками белых «земского» полковника Толстого. Быстро была произведена «реорганизация армии», и контр-революция приступила к «очищению области от большевизма».

К этому времени отступившие из Владивостока и Никольска красногвардейские части, к которым стали массами присоединяться рабочие, образовали против чехо-словаков фронт около станции Гродеково с намерением восстановить советскую власть. Но гродековский фронт, благодаря полной бездарности руководства со стороны командования (главным образом главкома Абрамова), долго продержаться не смог и тоже был ликвидирован, хотя физическая военная сила нами была сохранена. После этого образовывается спасский фронт, который держится около 3—3 1 / 2 месяцев. Мы не считаем себя в силах описать историю спасского фронта, однако она является одной из славных страниц упорной, смелой борьбы приморских рабочих за власть советов. Уже одно то, что этот фронт держался три слишком месяца в кольце многочисленных белогвардейских банд, чехо-словаков, а затем и «союзных войск», говорит само за себя. Мы не знаем точно числа красногвардейцев, отстаивавших спасские позиции; известно только, что силы контр-революции в несколько раз превосходили их по численности, не говоря уже о техническом превосходстве. Несмотря на это, в сентябре белые были разбиты на-голову; наши вновь приближались к Никольск-Уссурийску, и, принимая во внимание полную деморализацию чехов и русских белогвардейцев, можно было думать, что удастся снова взять Владивосток. Но в эту решительную минуту активно выступили интервенционные войска. Японцы, а затем и французы и англичане ринулись на горсточку отважных пролетариев, дерзнувших сопротивляться западно-европейской военной технике и стратегии. Спасский фронт был наконец сломан.

Параллельно со спасским фронтом в Забайкальской области был создан забайкальский фронт против банд атамана Семенова, который при попустительстве, а часто и при прямой поддержке китайского правительства сформировал на территории Восточно-китайской жел. дороги свою «армию», решив при ее помощи захватить Забайкалье. Здесь не так легко пришлось белогвардейщине, как в Приморьи. Банды Семенова были разбиты Красной гвардией под руководством тогда еще совсем юного большевистского полководца Сергея Лазо. Вскоре однако из Маньчжурии и Кореи были доставлены японские войска, решившие участь советов в Забайкальи и поставившие у власти Семенова.

Вслед за ликвидацией забайкальского фронта была свергнута советская власть в Иркутске, Ново-Николаевске (ныне Новосибирск), Красноярске, словом — во всей Западной Сибири. Разбитые красногвардейские части разошлись по деревням в глухие места с мыслью вновь взяться за оружие, когда позволит момент, когда силы революции вновь окажутся способными мобилизоваться.

В городах восстановилась самая оголтелая реакция: аресты, расстрелы, порки, разгром рабочих организаций, разгул пьяной офицерщины, грабежи и т. п. О страданиях, перенесенных трудящимися Сибири за время контр-революции, об издевательствах над ними, о пролитой крови и слезах будет передаваться из поколения в поколение, а у тех, кому пришлось пережить эти кошмарные времена, все виденное и пережитое никогда не изгладится из памяти. До этого едва ли кто-нибудь мог поверить, что человек способен проявить такую нечеловеческую, покрывшую собою мрачные времена инквизиции жестокость, которую проявила контр-революция по отношению к рабочим и крестьянам.

Вся Сибирь очутилась в безраздельном владении белогвардейщины. Советская Россия оказалась перед лицом сильнейшей опасности, так как в это же время создаются многочисленные фронты на юге, на Украине, на Дону, под Ленинградом, на Мурмане.

Однако в то время, когда контр-революция огнем и железом восстанавливала свою власть, крестьянство в массе своей стало мало-по-малу осознавать действительное значение происходящих событий.

Сначала крестьянин стал прислушиваться, присматриваться к новой власти, а затем под ударами приклада и нагайки раскусил содержание этой власти и, поняв, что ее цели сводятся к восстановлению царского режима и помещиков, к повторению войн и страданий, стал искать выхода, путей для восстановления той власти, которая только и давала гарантию освобождения для народа, за власть советов, свергнутых так недавно при его же молчаливом согласии. В сельских районах, расположенных вблизи пролетарских центров или там, где зажиточное крестьянство, так называемые «стодесятинники», составляло незначительную часть населения, где нужда в пригородной для посевов земле особенно велика, — в этих районах революционное настроение и стремление поддержать советскую власть преобладали и без белогвардейского террора. Наиболее обездоленное и вместе с тем наиболее сознательное крестьянство Ольгинского уезда, в особенности Сучанского района, отказывалось поддерживать мелкобуржуазные партии и выступало за большевиков еще задолго до падения советов в 1918 г. Значительная часть волостей Ольгинского уезда демонстративно отказалась выполнить приказ нового белогвардейского правительства о замене советов в селах и волостях земствами и сохранила советы на протяжении всей полосы гражданской войны. Летом 1918 г. сучанские крестьяне дали немало своих сыновей в Красную гвардию на спасский фронт. Они оказывали моральную и материальную поддержку этому фронту, а, когда он был разбит, многие десятки и сотни красногвардейцев нашли у сучанских крестьян надежное убежище от расстрелов и порок. Впрочем такое настроение крестьянства было для Приморской области, пожалуй, исключительным: остальные уезды напротив, если не оказывали прямой помощи белым, то старались держать нейтралитет, благожелательный опять-таки для белых. Однако властвование белых в течение каких-нибудь пары месяцев оказалось хорошим средством революционизирования не только деревни, но и городской мелкой буржуазии и интеллигенции. Под влиянием происходивших событий стала возрастать революционная активность бедняцких слоев крестьянства, и начал таять лед инертности у остальных его широких слоев. На сельских сходах, волостных съездах чаще стали слышаться голоса протеста против ненавистного контр-революционного «временного правительства», против распоясавшейся офицерщины и интервентов. Нередко эти отдельные голоса, при одобрении всей остальной массы, стали принимать характер открытого призыва к борьбе с реакцией. Словом, два-три месяца оказали такое влияние на крестьянство, какого нельзя было бы добиться никакой агитацией на протяжении целых десятилетий при других исторических условиях.

Сергей Лазо приветствует на митинге в г. Владивостоке 31/I 1920 года партизанские отряды и войска б. армии Колчака в день свержения реакции.

Организованным и сознательным выражением этой революционной активности и явилось создание нелегальных боевых дружин в Сучанском районе, поставивших себе целью подготовить восстание против контр-революции. Ядром этой нелегальной организации была группа крестьян деревень Хмельницкой и Серебряной; в нее входили учителя Мечик Тимофей и Ильюхов Николай и крестьяне Гурзо Корней, Краснов, Суховей Корней, Пряха Егор, Кошман, Гурзо Прокоп, Кидло Даниил. К сожалению, не сохранилось никаких документов, которые говорили бы о целях названного кружка и об его работе; поэтому приходится восстанавливать все по памяти. Первое организованное собрание кружка происходило в середине октября в квартире учителя Ильюхова. Здесь было признано, что наступило самое тяжелое время для революции, что малейшее промедление со стороны рабочих и крестьян должно породить непреодолимые трудности для советской власти, что обстановка властно требует скорейшей организации борьбы против контр-революции. Для практического выполнения поставленной задачи весь состав кружка объявил себя «Комитетом по подготовке революционного сопротивления контр-революции и интервентам»; председателем был избран Ильюхов, товарищем председателя Мечик. План работы комитета сводился к следующему. В каждой деревне и селе создается кружок — боевая дружина из наиболее революционных и преданных крестьян, которая сугубо конспиративно ведет подготовительную работу в своем селе и связывается с комитетом, указания которого выполняет беспрекословно. Сельские боевые дружины, в зависимости от их численности, составляют роту или взвод и входят в волостную единицу — батальон. Руководители дружин механически становятся командирами этих объединений. Для того, чтобы обеспечить качественный подбор руководителей дружин, комитету предоставлялось право назначения лиц, могущих, по его мнению, нести военные обязанности.

Вскоре были созданы дружины в деревнях Бархатной, Гордеевке, затем в Казанке, Фроловке, Сергеевке, Краснополье и т. д. Многие из этих кружков не оправдали надежд комитета, так как не смогли удержаться в рамках конспирации и превратились в широкие организации крестьян, захватывавшие нередко бо́льшую половину деревень, благодаря чему стерлась грань между руководителями и руководимыми; но этот факт показывал не только слабость таких дружин, но и то, что успех делу обеспечен, так как в нем приняли участие широчайшие массы крестьянства. Наиболее сильные дружины, все время остававшиеся на высоте своего положения руководителей движения, были в селениях Фроловке и Казанке; в эти дружины входили такие передовые крестьяне, как Солоненко Иван, Салусенко Иван, Серов Алексей (Фроловка), Косницкий Аким, сын и отец Дунаевы и секретарь Фроловского волостного совета Корытько Николай. Комитет рассчитывал покрыть боевыми дружинами всю долину Сучана, связаться с Сучанскими каменноугольными рудниками и с Сучанской железной дорогой, чтобы создать и там аналогичные организации из рабочих. В успехе работы среди шахтеров и железнодорожников комитет не сомневался, но здесь всплывали свои трудности: у рабочих было страстное желание бороться, но не было оружия, в то время как деревня имела винтовки в совершенно достаточном количестве. Дело в том, что Владивостокский исполком советов, предвидя возможность гражданской войны, демобилизовал в 1917 г. гарнизоны Владивостока и Никольск-Уссурийска, но оружие оставил на руках у солдат, в большинстве бывших местными крестьянами, причем каждому солдату, отправлявшемуся домой, было выдано до 100—200 и более патронов. Кроме того, исполком за месяц до своего падения произвел частичную разгрузку богатейших оружейных складов владивостокской крепости и оружие распределил среди рабочих и среди крестьянства наиболее революционных сел, в том числе и сел Сучанского района. Все это богатство целиком сохранилось у крестьян, в то время как рабочие в большей своей части были разоружены белыми или оставили свои винтовки на спасском фронте, куда они ушли по первому призыву советской власти. Таким образом проблема вооружения для «Комитета по организации революционного сопротивления» сводилась к перераспределению оружия, перекачке винтовок из деревни в каменноугольные копи и на железную дорогу. Легко понять трудность этой задачи. Первый шаг в этом направлении — учет оружия — был сделан комитетом, но итти дальше пока было несвоевременно. Впоследствии однако вопрос решился сам собой, и вступившие в боевые дружины рабочие были вооружены.

Слева: Ив. Солоненко. Справа: Ив. Петр. Салусенко. Организаторы первых нелегальных боевых дружин во Фроловке и Казанке. Активные участники обеих кампании партизанства в Приморьи.

Дальнейший ход событий не дал возможности комитету целиком осуществить организационный план. Комитет не успел широко развернуть свою подготовительную работу, а главное — еще не было достаточно распространено его организационное влияние среди шахтеров и железнодорожников, когда обстановка потребовала немедленных и решительных действий. 18 ноября адмирал Колчак «сверг» эсеро-кадетское «Временное сибирское правительство» и объявил себя диктатором. 8 или 9 декабря им был отдан приказ о мобилизации сначала офицеров и унтер-офицеров, а затем и солдат. Одновременно он предложил местному командованию своих войск приступить к разоружению населения. Начальникам гарнизонов рекомендовалось в приказах приступить к срочной организации «карательных экспедиций» для обеспечения своевременного выполнения воли правителя. В деревнях этот строгий приказ был получен на второй день после его издания. В это же время созданный названным выше «демократическим» Временным сибирским правительством «противобольшевистский» уральский фронт, поддерживаемый западно-сибирским кулачеством, приносил контр-революции все более и более утешительные сведения: Красная гвардия отступала и терпела поражения одно за другим. Патриотические газеты были полны торжествующими статьями и, захлебываясь в предвкушении радости, которая должна была наступить с завоеванием Москвы, предвещали скорую и окончательную победу своему «доблестному войску». Меньшевики и эсеры, первоначально возглавлявшие контр-революцию и запутавшиеся теперь, после «устранения» их от власти, косноязычно пророчествовали о том, что скоро-де наступит конец гражданской войны, т. е. будет раздавлена революция, и восторжествует великое «демократическое начало». Словом, каждый по-своему, в зависимости от того, какой социальный слой он представлял, делал свой вывод из того труднейшего положения, в котором очутилась к этому времени молодая советская страна. Ясно, что эта обстановка не могла не отразиться на характере и темпе подготовительной работы «Комитета по организации революционного сопротивления». Стало совершенно очевидным, что нельзя настаивать на выполнении первоначальных предположений относительно распространения организации на весь Сучанский район. В процессе работы комитет убедился в том, что вовсе нет никакой нужды при существующих условиях затевать столь громоздкую нелегальную организацию, так как готовить к восстанию путем убеждения никого не нужно было: все крестьяне, во всяком случае все наиболее революционные села, выражали полную готовность начать борьбу; надеяться же на то, что проведением организационного плана удастся сколько-нибудь основательно укрепить, спаять свою военную силу, было бы непозволительным легкомыслием, могущим помочь только белогвардейщине. Каждый день, каждый час был дорог. Нужно было немедленно начать выступление, чтобы отвлечь на себя возможно больше сил врага с уральского фронта. Никто из нас не рассчитывал, что восстание должно привести непосредственно к захвату власти; напротив, все готовились к длительной и упорной войне. Эта война не могла также носить фронтового характера, на что впоследствии тщетно вызывали нас белогвардейские генералы: она должна была носить характер партизанских набегов, т. е. быть в тех условиях наиболее чувствительной и вредной для неприятеля и наиболее доступной для нас. Близившийся решительный час ставил целый ряд принципиальных и практических вопросов (стратегия, снабжение, вовлечение других уездов в предстоящую борьбу и проч.). Для разрешения всех этих вопросов было решено созвать на 21 декабря съезд руководителей наиболее сильных и влиятельных дружин. Съезд был тем более необходим, что «Комитет по организации революционного сопротивления» на первое время потерял всякую надежду наладить связь с Владивостокской организацией большевиков и вся тяжесть политического руководства должна была целиком лечь на плечи неопытных, в большей части не вышедших еще из комсомольского возраста членов комитета.

Мы несколько раз пытались наладить связь с Владивостокским комитетом партии, посылали для этого ряд товарищей, но всякий раз попытки оказывались безрезультатными. В городе были полностью разгромлены рабочие и партийное организации, наиболее видные большевики, как напр. тт. Губельман (Володя Большой), Никифоров (Петр), Кушнарев и др., сидели в тюрьмах в чехо-словацких концентрационных лагерях, другие (как напр. Суханов) расстреляны. Уцелевшая часть товарищей организовала областной комитет партии, который настолько был законспирирован, что не только нам, в то время беспартийным, но и наиболее активным партийным работникам он был недоступен, так как связь поддерживалась через сложную и тонкую систему десятков, пятерок и т. д.

С другой стороны, трудность обстановки увеличивалась для нас из-за опасности оказаться изолированными от других районов губернии, если мы не распространим свое влияние за пределы Сучанской долины. Впрочем уже с первых шагов своей работы мы не могли не почувствовать этой изолированности. Крестьяне Никольско-уссурийского и других уездов, несмотря на возрастающее среди них недовольство против Колчака, оставались пассивными и не давали никаких поводов думать, что они поддержат восстание. «Комитету по организации революционного сопротивления» нужно было все эти условия учесть и, исходя из них, повести дальнейшую работу.

21 декабря съезд руководителей дружин состоялся в селе Фроловке. На нем присутствовали тт. Солоненко Иван, Мечик, Ильюхов, Серов, Самусенко Иван, Гурзо, Корытько и др. Во время заседания произошел случай, который оказался почти решающим при выборе срока для восстания. Пользуясь тем, что в нашем районе, как и в других уездах области, правительство еще не успело, вернее — боялось насаждать своих чиновников и что Сучанские копи, — ближайший пункт, где была расположена белая милиция, — находились от Фроловки в 15 верстах, мы не предприняли никаких мер охраны и вообще чувствовали себя настолько в безопасности, что спокойно расположились в здании волостного исполкома. Правда, каждый из нас был вооружен, если не револьвером, так винтовкой, но это могло, пожалуй, только вредить конспирации. Мы были в то время настолько увлечены успехом своего дела, всеобщим сочувствием и поддержкой со стороны крестьян, что и не думали о том, что могут найтись предатели, которые способны мешать нашей работе. Здесь сказалась неопытность наша. Не было прямых указаний на то, чтобы кто-нибудь донес о предполагающемся съезде наших дружин; однако во Владивостоке стало известно, что мы ведем подготовительную работу к восстанию, и в день открытия съезда внезапно нагрянул милицейский отряд во главе с помощником начальника владивостокской милиции Сорокиным. Отряд на санях подкатил к зданию волостного совета, но, вероятно не предполагая, что в нем находятся те, кого им нужно арестовать, расположился так, что оставил свободным выход через черный ход, и мы спокойно вышли через него незамеченными вместе с группой крестьян. Продолжение работ съезда было перенесено в соседний дом крестьянина Серова, где при попытке милиции взять нас можно было успешно отстреливаться. Вскоре крестьяне сообщили нам, что Сорокину стало известно о нашем пребывании во Фроловке и что он намерен арестовать пока двоих из «подозреваемых» им в большевизме — учителей Мечика и Ильюхова. Было ясно, что при таких обстоятельствах работа съезда нормально итти не может, а с другой стороны было очевидно и то, что белогвардейское правительство осведомлено о нашей работе и постарается не-сегодня-завтра выслать против нас карательный отряд. После оказалось, что наши предположения были вполне основательны: как потом выяснилось, начальник фроловской почтово-телеграфной конторы Захарко являлся провокатором, по донесению которого и прибыл упомянутый милицейский отряд. И в то время, когда съезд продолжал работать в доме крестьянина Серова, телеграф отбивал во Владивосток донесение о том, что в Сучанском районе готовится восстание, для предупреждения которого Захарко и начальник милиции Сорокин убеждали комиссара Приморской области Циммермана (назначенного Колчаком) срочно выслать на Сучан карательную экспедицию.

На съезде дружин было решено начать восстание немедленно. Первым актом восстания должна была явиться декларация, обращенная к консульскому корпусу и белогвардейскому правительству, с заявлением о том, что крестьяне и рабочие Сучанского района, сохранившие у себя власть советов, объявляют решительную и беспощадную войну контр-революции и ее вдохновителям — интервентам, пытающимся задушить Советскую республику, а с нею погубить и все дело трудящихся. Тут же было принято обращение к трудящимся остальных уездов Приморской области, призывающее последовать примеру сучанцев и с оружием в руках выступить на защиту советов. Вторым шагом являлось постановление о выселении из Сучанского района всех попов и контрреволюционных элементов, если они не дали повода для их ареста и предания революционному суду. Между прочим, милицейскому отряду Сорокина удалось бежать из Фроловки невредимым, но это счастье для него оказалось непродолжительным, так как при других обстоятельствах, о которых речь будет итти ниже, отряд был уничтожен. Для материального обеспечения восстания решено было установить налог на кулаков и зажиточных крестьян, квоота (доля) которого нормировалась в зависимости от соображений командования повстанческих войск. Командующим революционными партотрядами был избран Ильюхов и «помощником по политическим делам» Мечик, на которого возлагалась обязанность организовать политическую работу в отрядах и среди крестьян, распространять лозунги восстания по другим уездам и постараться втянуть их в борьбу. В установлении должности «помощника командующего по политическим делам», у масс, как видит читатель, проявилось интуитивное предвидение идеи красноармейских военкомов, сыгравших в гражданской войне славную роль политических агентов, эмиссаров партии и советской власти. Для нашего дела такого рода разделение труда требовалось практическими соображениями развертывающейся работы.

Извещение о решении восстать дружинники наиболее революционных сел (Серебряная, Хмельницкая, Гордеевка, Бархатная) приняли с энтузиазмом, в противоположность таким селам, как Казанка и Фроловка (особенно первая), которые не освободились еще целиком от демократических иллюзий и в глубине души питали надежду покончить с белогвардейским террором при помощи посторонней, третьей силы; в частности они рассчитывали на «демократические» американские войска, командование которых все время отравляло сознание колеблющихся крестьян своими демагогическими обещаниями не допускать реставрации царского режима, «незаконных» расстрелов и издевательства над крестьянами со стороны карательных экспедиций. Эти села, хотя формально и не возражали против восстания, но и достаточно бесстрастно относились к нему, призывая к осторожности и обдуманности, избегая резких, «крутых» мер.

Такого рода настроение проявлялось даже у наиболее видных членов дружины в с. Казанке, подпадавших в этом случае под влияние своих односельчан. Но у нас в тот момент увлечение положительными сторонами дела было настолько сильно, что никто не обращал внимания на отдельные минусы, хотя эти минусы и играли довольно внушительную роль. Это после и сказалось на деле.

ГЛАВА II.

Установление связи с сучанскими шахтерами. — Первый карательный отряд ген. Смирнова. — Колебания крестьян. — Начало восстания. — Первая неудача партизан. — Две тенденции в крестьянстве. — Порки и расстрелы. — Движение в Цемухинской долине.

Три-четыре дня спустя после съезда руководителей боевых дружин мы наконец связались с вожаками сучанских шахтеров — тт. Мартыновым и Локтевым, скрывавшимися в тайге после свержения советов. Узнав о развивающихся событиях, эти товарищи немедленно прибыли в деревню Хмельницкую. Мартынов сразу с головой ушел в работу по вовлечению в движение рабочих Сучанских каменноугольных копей и железной дороги, Локтев же почему-то некоторое время оставался в стороне и лишь в тот момент, когда разгорелась открытая борьба, вошел в наши ряды. Но не успела дать сколько-нибудь ощутимых результатов работа Мартынова, как получились сведения о том, что из Владивостока ген. Ивановым-Риновым отправлен против нас карательный отряд в 300 штыков при двух орудиях и 8 пулеметах под командой ген. Смирнова. Белогвардейские газеты повели бешеную травлю против Сучана, подготовляя «общественное мнение» к тем «решительным действиям», которыми они намерены были «вырвать с корнем большевистскую заразу» в нашем районе. Колчаковский комиссар Приморской области Циммерман особым приказом «отрешил от учительских должностей без права занятий таковых впредь» учителей Ильюхова и Мечика и объявил их уголовными преступниками как организаторов бандитизма. Словом, в ответ на нашу «ноту» об объявлении войны белогвардейскому правительству, в которой мы всех «участников власти и лиц способствующих ей» дерзко объявили вне закона, — со всех сторон послышался лай бешеных собак. Разумеется, дипломатический корпус нам ничего не ответил, — это было бы ниже его дипломатического достоинства. Его ответ был несколько иного порядка: по всей линии железной дороги, на Сучанских копях и в наиболее важных стратегических пунктах были усилены интервенционные гарнизоны.

С большой страстью и напряжением повели мы работу. Решено было устроить должный прием карательному отряду. При благоприятных условиях сила наших боевых дружин должна была оказаться довольно внушительной — даже в том случае, если рабочие не успеют слиться с нами: дружин в это время насчитывалось около 14 с числом могущих выступить против врага участников до 300—400 человек. В успех первого боя можно было верить еще и потому, что мы имели на своей стороне ряд преимуществ: свободный выбор позиции для засады, знание местности и — главное — революционный энтузиазм.

К нашему сожалению, карательный отряд, находясь в полной неосведомленности о положении в районе, проявлял в своем наступлении по линии железной дороги такую осторожность, что даже отказался от поезда и, миновав станцию Кангауз, расположенную в 30 верстах от Сучанских рудников, двинулся вперед пешком. На такое путешествие до станции Сучан ему потребовалось около двух дней тяжелых мытарств по крайне неблагоустроенному пути. В это время кулацкая часть деревень Казанки и Фроловки при поддержке «сомневающихся» и колеблющихся провела среди крестьян этих деревень мысль о необходимости послать депутацию в американский штаб, чтобы там просить защиты от репрессий белогвардейского правительства, а до получения ответа временно воздержаться от поддержки восстания. Этим своим шагом противникам восстания удалось деморализовать села Краснополье и Сергеевку, которые тоже заняли выжидательную позицию. Весть об этом оказалась для нас неожиданной.

Деревни Хмельницкая, Серебряная, Гордеевка, Бархатная, а затем примкнувшая к ним, под влиянием местного учителя Сосиновича и группы ему сочувствующих крестьян-бедняков, кулацкая деревня Бровничи (считавшаяся все время оплотом противников советской власти) ночью 28 декабря с революционными песнями собрались в деревне Хмельницкой, горя желанием подраться с белогвардейцами. Отсюда революционные партизанские отряды (как отныне стали называть себя дружины), в числе около 120 человек, в 2 часа ночи 29 декабря на санях двинулись на общий сборный пункт всех отрядов в деревню Казанку, откуда предполагалось пойти навстречу отряду ген. Смирнова для устройства засады.

Настроение партизан было боевое, торжественное. Для каждого из нас этот момент был лучшей минутой нашей жизни, самой светлой, неизгладимой.

Но мы в своих радостных переживаниях и не предполагали, что через несколько минут получим неприятную весть: на половине пути нас встретил гонец, высланный дружиной из Казанки, с извещением о том, что Казанка и Фроловка решили пока  н е  в ы с т у п а т ь  с  н а м и  против ген. Смирнова, что вместо этого они решили просить «демократический» американский штаб защитить деревни Сучана от разгрома белогвардейских банд и вечером накануне этого дня уже послали к американцам депутацию, до возвращения которой — по их мнению — нет никакого смысла затевать драку с ген. Смирновым. Вместе с тем казанцы и фроловцы просили и нас пока воздержаться от боя, чтобы не давать карательному отряду повода для репрессий и не осложнять миссии депутации. Эта неожиданная весть вызвала среди партизан некоторое замешательство, которое перешло затем в сильное недовольство. Послышались возгласы о предательстве и провокации. Некоторые партизаны настаивали на том, чтобы силой принудить казанцев итти вместе с нами. Впрочем и для всех было ясно, что нужно попытаться убедить слишком доверчивых, полагающихся на «американских дядюшек». Для этого было решено: 1) засаду против отряда ген. Смирнова перенести на участок между деревнями Хмельницкой и Серебряной, 2) дать возможность отряду Смирнова занять дер. Казанку и 3) командиру партизан немедленно выехать в эту деревню и попытаться организованно вывести дружины из тех сел, которые должен занять карательный отряд. Партизаны были отправлены обратно в Хмельницкую, а Ильюхов и Мечик выехали в Казанку.

Группа партизан Сучана.

Время однако оказалось уже проигранным. Только что успели названные товарищи прибыть в Казанку, как деревня была оцеплена белыми, и им пришлось под сильным обстрелом бежать обратно. Смирнов, узнав, что из его лап вырвались руководители восстания, послал вдогонку кавалерийский разъезд в 50—60 сабель, который преследовал Мечика и Ильюхова весь путь от Казанки до Хмельницкой. Партизанский отряд расположился в корейских фанзах около дер. Серебряной, в 7 верстах от Хмельницкой; кавалерийский разъезд занял без выстрела Хмельницкую, а затем и Серебряную. Первый блин у нас вышел комом: дать бой там, где предполагалось, не пришлось.

Тем временем подошли пехота и артиллерия ген. Смирнова и укрепились в дер. Хмельницкой. Мы начали готовиться к наступлению. Наступать было для нас менее выгодно при данных условиях, но обстоятельства безусловно этого требовали. 2 января, ночью, мы легко заняли свободную часть дер. Хмельницкой, расположились на крышах домов и открыли бешеную стрельбу по неприятелю. Среди белых произошел невообразимый переполох. Никто из них не мог догадаться, откуда идет стрельба: противника нет, а со всех сторон стреляют. В этом бою особенной изобретательностью по части разных трюков (вроде такого например: взобраться на дымовую трубу одной из ближайших к штабу белых избы и стрелять почти в упор по офицерам) отличились профессиональные охотники Иван Суховий и Сергей Семеньков. Белые, не видя противника, стреляли из пулеметов и ружей наугад, совершенно без ущерба для нас. Бой продолжался около двух часов и закончился тем, что покинули деревню как мы, так и белые, причем каждая из сторон конечно думала, что противник оказался победителем и что деревня занята им. Отряд Смирнова возвратился в дер. Казанку, а партизаны в Серебряную.

Карательный отряд делал свое дело. В деревнях, занимавшихся им, производилась дикая, безудержная расправа с крестьянами, особенно с дружинниками, которые не успели заблаговременно бежать в тайгу. Начало расправы было положено в Казанке, которая до этого жила иллюзиями возможности «мирного исхода» событий. Ген. Смирнов созвал здесь сходку и в присутствии всего села начал пороть мужиков раскаленными докрасна на огне шомполами, требуя сдачи оружия и указания, кто в селе является большевиком или сочувствует советской власти. В один вечер он выпорол 18 человек, причем каждый из «наказанных» получил от 30 до 80 ударов. Пороли и старых, и молодых, и «большевиков», и «учредиловцев», и сторонников партизан, и противников — без разбора, всех, кто, «по усмотрению офицеров», хоть сколько-нибудь внушал подозрение.

— Бьем вас, чтобы другим неповадно было, чтобы каждый из тех, кто побывал в наших руках, десятому и сотому заказывал не итти за большевиками. — Так напутствовали офицеры мужиков после того, как закончили над ними экзекуцию.

В день занятия деревни Казанки был расстрелян крестьянин Полунов.

В деревне Хмельницкой повторилось то же, что было в Казанке: выпороли тем же методом 9 крестьян и среди них семидесятилетнего старика Гурзу, который долго и упорно умолял «не обижать его», «побояться его старых лет» и «не снимать хоть его портки». Но бравая рука офицера не дрогнула: старику дали 25 ударов. В этой деревне белыми был захвачен в плен т. Кошман, один из участников подготовки восстания, который был тут же, на глазах своих родителей, подвергнут мучительной казни: его постепенно, методически рубили шашками — сначала одну руку, потом другую, затем ноги и т. д. Старик-отец Кошмана собрал куски тела сына в мешок и похоронил лишь на третий день, так как офицеры для «острастки» не разрешали убирать обезображенный труп героя.

В деревне Серебряной повторилась та же картина: был созван сход крестьян, и офицеры по выбору выпороли 6 человек. Ген. Смирнов приказом объявил, что не прекратит репрессий, пока крестьяне не выдадут организаторов восстания Ильюхова и Мечика и не сдадут оружия.

Тем временем вернулась депутация дер. Казанки, ездившая в штаб американских войск; она получила от американцев обещание «бдительно следить за событиями и не допускать беззаконных действий генерала Смирнова». Но ответ американцев оказался запоздавшим: теперь уже не стало колеблющихся и сомневающихся — все решили взяться за оружие и итти к партизанам.

4 января мы решили сделать налет на отряд Смирнова. Отобрано было для этого около 40 лучших стрелков, в задачу которых входило занять несколько домов в Казанке и ночью произвести нападение на те дома, в которых помещались офицеры. Более широкий план наступления осуществить в тот момент нельзя было, потому что наши силы исчислялись не более как в 150—180 человек. Эта группа партизан под командой Ильюхова отправилась в путь через дер. Хмельницкую. Но противник перехитрил нас. В ту же ночь офицерский отряд человек в 50 занял Хмельницкую и расположился группами в 10—15 человек в здании школы и двух-трех домах, где обычно бывали учителя Мечик и Ильюхов и другие руководители восстания; их хотели захватить живьем. Предварительно офицерами была арестована жена Ильюхова Е. И. Слепцова, которую они объявили заложницей. Ген. Смирнов с остальной частью отряда расположился вблизи деревни в корейских фанзах. Чтобы не обнаружилась эта хитрая ловушка, офицеры целые сутки никого не выпускали из занятых ими домов. Не предполагая о приготовленной коварной ловушке, группа партизан прибыла в Хмельницкую и остановилась на некоторое время в избушке на краю деревни с тем, чтобы после отдыха вновь продолжать путь. Белые расположились таким образом, что при всех обстоятельствах партизаны очутились бы в очень затруднительном положении, если бы попытались направиться в деревню Казанку. Офицеры вполне основательно могли восхищаться ловкостью своей засады. Однако они не учли одного: забыли, а, может быть, в это время еще не знали, что в партизанской войне против них принимают участие не только рабочие и крестьяне с винтовками, но все население, все трудящиеся, начиная от глубоких стариков и кончая малолетними детьми. Этот факт оказался роковым для хитро задуманного их предприятия. Перед тем как партизаны готовились продолжать свой опасный путь, прибежала к ним шестилетняя девочка, дочь партизана Корнея Суховея, которая, по-детски волнуясь, сообщила, что в домах засели офицеры и ждут появления партизан, чтобы их схватить. Донесение маленького разведчика сразу изменило наши планы. Партизаны бросились в атаку на первую же избу крестьянина К. Суховея, убили офицера, вышедшего из избы осмотреть улицу, и попытались проникнуть внутрь, чтобы захватить в плен всю засаду. Офицеры стали отстреливаться и кричать, что, если партизаны попытаются ломать дверь, они перестреляют всю семью К. Суховея (жену и пятерых детей), а затем покончат с собой. Партизаны остановили свой натиск. Через некоторое время белая засада, расположенная в фанзах около Хмельницкой, со всех сторон открыла пулеметный и ружейный огонь по партизанам. Положение оказалось невыгодным для нас; поэтому, отстреливаясь, мы покинули деревню и вернулись к своим в Серебряную. Планы противника были разбиты, но вместе с тем и задача партизан осталась неосуществленной. Обозленные таким исходом дела, белые решили взять реванш в другом деле. Они разграбили ряд крестьянских хозяйств, кооперативную лавку, квартиру учителя, школьное имущество и с этими «трофеями» вернулись в Казанку.

Характер такой борьбы этих дней нас мало удовлетворял. В самом деле, эта борьба приняла форму схватки довольно внушительной военной единицы белогвардейцев с небольшой кучкой наиболее преданных революционных крестьян, насчитывавших в своих рядах не более 150—180 человек. Мы оказались как бы изолированными от других районов губернии, были одиноки. Правда, на нашей стороне были энтузиазм и сочувствие крестьянства, но все же стало ясно, что дальше так продолжаться не может. Мы увлеклись военными операциями и мало уделяли внимания делу распространения восстания на всю область. Этот факт впрочем находил свое частичное оправдание в том, что сами условия обстановки нас вынуждали больше уделять внимания боевым операциям, а главное — мы не имели агитаторских сил и технических средств для пропаганды идеи восстания. Популяризация же лозунгов восстания, основным из которых являлся лозунг «борьба за советы», была тем более необходима, что, как отмечалось выше, некоторые уезды все еще продолжали поддерживать Учредиловку.

Ген. Смирнов убедился, что выполнить приказ о «разоружении населения» и аресте «зловредного элемента» не так легко, как это думали его правители и как он сам сначала надеялся. В первые два-три дня после своего прихода в Сучанский район он без разбору порол раскаленными шомполами крестьян, теперь же засел в Казанке, не рискуя высунуть нос за ее пределы. Мы решили воспользоваться этим замешательством противника, чтобы заняться расширением и укреплением партизанства.

Первым делом мы разослали по всем волостям области призыв к крестьянам следующего содержания:

Всем, всем, всем.

Пламя революционного восстания рабочих и крестьян охватило все села Сучана. Вот уже неделя, как восставшие против белогвардейщины и интервенции красные партизаны выдерживают бешеный напор банды генерала Смирнова. Бандиты расстреливают и порют раскаленными на огне шомполами крестьян и рабочих. Мы восстали потому, что страстно хотим помочь нашей Советской стране свергнуть палача Колчака, восстановить советскую власть в Сибири и на Дальнем Востоке и прогнать интервентов. Помогите нам. Организуйте партизанские отряды, идите в бой с нашим вековечным врагом. Поддержите нас. Да здравствуют советы! Долой палачей! Ни пяди не уступайте завоеваний революции. Сучанские партизаны.

11 января 1919 г. это воззвание было отправлено в Цемухинский район, Никольско-уссурийский и Ольгинский уезды, и, кажется, уже на третий день мы получили ответ на него от группы товарищей из Цемухинского района с выражением солидарности и обещанием поддержки. В этом районе скрывались от белых бывшие члены Забайкальского исполкома, в то время левые эсеры М. Д. Иванов, проживавший под фамилией Володарчика, и Кл. Ив. Жук (Макарова), которые были связаны с некоторыми учителями, в частности с И. В. Слинкиным, и группой бывших красногвардейцев — Мелехиным, Овчаренко (Лихоткиным) и другими. Эти все товарищи, по инициативе Иванова и Жук, образовали революционный кружок и ждали момента, чтобы начать работу по подготовке восстания против Колчака. Вести из Сучана ободрили их, и они приступили к работе. Район гор. Ольги, расположенный в 300—400 верстах от нас и отделенный трудно проходимым горным хребтом Сихото-Алин, без сколько-нибудь сносных путей сообщения, вероятно не получил нашего воззвания, но о факте восстания узнал «по слухам от крестьян». «Слухи» были вообще в то время для нас чуть ли не единственным средством связи и агитации. Мало заселенная окраина, бездорожье, отсутствие телефона и телеграфа (которым пока еще владел враг), отсутствие печатного слова, кроме спорадически выпускаемых штабом партизанских отрядов небольших, вроде вышеприведенного, воззваний, отпечатанных на старенькой, полуразбитой пишущей машине, взятой во Фроловском волостном совете, — все это давало самый широкий простор слухам и разговорам. Впрочем слухи, по быстроте распространения конкурировавшие с телефоном и телеграфом, в данном случае служили только на пользу нам. Они самый маленький наш успех варьировали на разные лады, так что создавали необычайную популярность сучанскому восстанию и, преувеличивая его размеры, придавали ему притягательную силу даже для колеблющихся элементов деревни. В этом смысле первые наши бои с генералом Смирновым явились значительным агитационным средством. И не столько наше воззвание, сколько главным образом «народная молва» распространила весть о партизанах, призывая трудящихся помочь сучанцам и образовать единый фронт против контр-революции.

Однако наш лозунг «борьба за советы» не везде одинаково воспринимался. В интересах ясности изложения нам придется несколько уклониться от последовательности развития событий и остановиться на настроении крестьянства Приморской губернии в этот период.

Захват власти адмиралом Колчаком, объявление им мобилизации населения для усиления белогвардейского фронта против Советской России, появление прямой и неприкрытой опасности буржуазно-помещичьей реставрации, идея которой уже успела целиком пропитать белую армию и «правительственный» аппарат, вплотную ставили крестьянство, за исключением лишь кулацкой верхушки, перед вопросом о необходимости защиты своих элементарных политических прав. Крестьянство чувствовало, что дальше оставаться пассивным зрителем в политических событиях ему нельзя, что пробил час, когда оно должно взяться за оружие. Выступление «союзных государств» (интервенция) вместе с контрреволюцией порождало опасность полной или частичной аннексии Дальнего Востока, издавна лакомого «кусочка» для империализма, что в свою очередь вызывало в крестьянстве национальное чувство, стремление бороться за территориальную независимость Дальнего Востока. Словом, назрели такие условия, когда подавляющая масса крестьянства должна была поддержать восстание. Вопрос мог возникнуть только о том, под чьим руководством и под какими лозунгами эта борьба должна происходить. Та часть деревенской бедноты, которая давно уже решительно и бесповоротно связала свою политическую борьбу с пролетариатом, при данной обстановке еще сильнее, крепче почувствовала необходимость совместных, согласованных с ним действий, подчинив себя наиболее надежному и последовательному руководству рабочего класса.

Кулаки работали в свою очередь: зажиточных крестьян, которые еще в значительной своей части жили иллюзиями Учредительного собрания, они всеми мерами старались удержать от большевистского влияния и использовать на защиту «национального дела» против советов.

Сучанские крестьяне, находившиеся в менее выгодных экономических условиях по сравнению с такими уездами, как Никольско-уссурийский, и вынужденные в силу этого часто уходить на заработки в город, на железную дорогу или в каменноугольные рудники, были более связаны с рабочими и потому отличались наибольшей революционностью и сознательностью. Сучанцы явились наиболее решительными выразителями настроения бедняцкого крестьянства, когда первыми выступили на борьбу за советы. Влияние пролетарских настроений здесь было предопределено самой хозяйственной обстановкой, связью с рудниками и фабрично-заводскими предприятиями, сконцентрированными в южной части Приморья.

Другие уезды, чисто крестьянские или наиболее зажиточные, обеспеченные землей и угодьями, отображали в этот момент все шатания и слабость идеологии мелкособственнического крестьянства. Так, если Сучанский район, сохранивший в целости власть советов, несмотря на перевороты и господство реакции в городе, теперь выступил на борьбу за советскую власть, то пробуждение активности Никольско-уссурийского уезда происходило под знаком полной неясности в политических требованиях крестьянства: шатание, безыдейность и, в худшем случае, даже открытое выступление за Учредительное собрание, т. е. подпадение под прямое влияние кулаков и эсеров, — вот что наблюдалось здесь. И поэтому Никольско-уссурийский уезд был крайне неорганизован, раздроблен и служил объектом всякого рода эсеровских интриг и авантюр в 1918 г., в период существования советской власти, тогда как Сучанский район всякий раз выступал единым организованным фронтом, а когда восторжествовала реакция, он создал свою в полной мере независимую от контр-революции «Сучанскую республику советов», знамя которой донес незапятнанным до окончательной победы.

Наиболее ярким показателем этих двух оттенков крестьянских настроений являются следующие два документа, которые были опубликованы несколько позднее рассматриваемого периода, но тем не менее дают представление и о данном моменте. Мы помещаем здесь эти интересные документы в нетронутом виде, без всяких поправок. Первый из них принадлежит сучанским партизанам и, являясь косвенным ответом на провокационную агитацию меньшевиков и эсеров против восстания на Сучане, обращен к рабочим Владивостока, среди которых велась указанная меньшевистско-эсеровская агитация.

ВОЗЗВАНИЕ

к рабочим города Владивостока.

Товарищи рабочие! Охвативший в городах и селах все живое, честное из трудящихся пожар восстания угнетенных масс начался на Сучане как бы от вспышки маленькой спички. Это революционное пламя, сметающее на своем пути прошлый, вчерашний мир, захватило и крестьянство. В крестьянстве жил, воспитывался и рос революционный дух веками угнетения со стороны помещиков и капиталистов. В первый период революции крестьянство как будто спало. Теперь оно стало задыхаться в душной атмосфере реакции, когда их стали вербовать в контрреволюционную армию и посылать на фронт против их же братьев крестьян и рабочих, крестьяне восстали. Однако крестьянство восстало не только потому, что забирают у него последнюю лошадь, а главным образом в силу того, что оно решило активно, с оружием в руках, завоевать себе свободу, жертвуя всем, даже своей жизнью, добиваться власти, отвечающей требованиям трудового народа, власти советов. Наши враги, провокаторы, стараются доказать вам, что теперешнее восстание крестьян уляжется, как только уйдут из деревни карательные отряды. Ложь! Не верьте этому, товарищи рабочие! Эти темные элементы стремятся создать недоверие к нам, к нашему восстанию, у пролетарских масс. Мы поклялись не складывать оружие до тех пор, пока не завоюем окончательно свои политические позиции, пока на-голову не разобьем вражеской армии. Имевшие место в деревнях расстрелы, издевательства, грабежи и насилия со стороны карательных отрядов нас не устрашат. Мы или все до одного погибнем или добьемся свободы. Рабочие Сучанского рудника нас поняли, они не поддались гнусной провокации, они образовывают с нами вместе боевые революционные отряды. Мы, крестьяне, обращаемся к вам с горячим призывом: сливайтесь в один общий поток народного возмущения, идите с нами на кровавый бой с насильниками. Раньше доверчивое крестьянство, верившее в красивые слова прихвостней буржуазии, не все шло с вами; многие из них не сознавали великой силы рабоче-крестьянского социалистического движения. Теперь все, как один, старики и молодые слились с сучанскими рабочими в одну братскую семью и ждут, когда придет момент строгой расправы с их поработителями. Товарищи, мы обращаем на вас все наши взоры. Вы должны тоже восстать. Крестьяне сейчас заявляют вам, товарищи, что никто никогда из них в солдаты не пойдет и ничего для вражеской армии не даст. Мы дезорганизовываем тыл сибирской армии, оставляем колчаковский фронт, следовательно помогаем советской власти расправиться с своими врагами. Крестьяне объявили беспощадный террор всем предателям, провокаторам, кулакам и буржуям. Крестьяне ведут бой с карательными отрядами, поражают их, и, сколько бы реакционеры в своих газетах ни умолчаливали об этом, ни провоцировали нас, крестьяне не замолкнут. Товарищи рабочие! К нам, в нашу армию! В бой за революцию рабочих и крестьян! Да здравствует всемирное восстание! Да здравствует братский союз рабочих и крестьян! Смерть паразитам и врагам трудящихся! За власть советов! Штаб революционных партизанских отрядов Сучанской долины. Крестьяне Сучанской долины.

2 февраля 1919 г.

Второй документ принадлежит «крестьянско-рабочей армии» Никольско-уссурийского уезда, которая стала образовываться из крестьян после того, как сучанское восстание получило наибольшее распространение, и относится к тому периоду, когда революционный Сучан еще не взял под свое руководство эту «крестьянско-рабочую армию». Мы его тоже помещаем без редакционных поправок:

Всем, всем, всем.

Ивановская, Анучинская, Черниговская, Сысоевская и Яковлевская волости, протестуя против зверского выколачивания непосильных податей и без согласия Учредительного собрания набора новобранцев для ведения партийной борьбы и насилия, производимого карательными отрядами над мирным населением, вплоть до бесцельного уничтожения огнем имущества, истязания, расстрелов мужчин, женщин и детей, вплоть до грабежа иностранных подданных, представителями русского правительства в Сибири и на Дальнем Востоке (колчаковского правительства — И. Т.), заявляют, что такая политика вынудила крестьянское население взяться за оружие для отстаивания своей жизни и своих семей, а также для защиты благосостояния иностранцев, и образовать вооруженную армию. Мы обращаемся к мирному населению и иностранцам, имеющим интересы в районе охваченных волостей, с призывом мирно продолжать свой труд. Мы гарантируем всем как личную безопасность, так и безопасность имущества. Обращаясь ко всему населению области и представителям иностранных консульств дружественных нам держав с просьбой не верить наветам и вымыслам наших врагов, распространяемых против восставшего народа, в случае сомнений в искренности наших заявлений мы просим выслать своих представителей и представителей от населения, которое еще не взялось за оружие, и убедиться в истинном положении дела. Этим представителям мы гарантируем беспрепятственный и безопасный пропуск через фронт и удобный способ передвижения внутрь нашего района. Все люди — все хотят жить! Для защиты своей жизни мы и взялись за ружье. Таков наш лозунг. Революционный штаб Крестьянско-рабочей армии Никольско-уссурийского уезда.

Март 1919 г.

В этих двух документах две тенденции в крестьянском движении представлены наиболее ярко. Тенденция первая — борьба за социалистическую революцию и вторая — типично мелкобуржуазная, болтающаяся между революцией и контр-революцией.

Однако, несмотря на весь этот идейный разброд, — который, по нашему мнению, проистекал оттого, что партизанское движение еще не окрепло и не было еще достаточно сильного руководящего центра, способного охватить восстание, в значительной степени находившееся во власти стихии, — дело наше с каждым днем все более укреплялось. 14 января мы получили информацию от товарищей Иванова и других из Цемухинского района о том, что они успешно ведут формирование партизанских отрядов с целью возможно скорее двинуться к нам на поддержку. Из Никольского уезда к нам приехали через тайгу крестьяне с просьбой выслать руководителей для организации там восстания; из Сучанских каменноугольных копей и с железной дороги стали партиями прибывать рабочие и — что отраднее всего — многие из них со своими винтовками и патронами, что облегчало нам снабжение оружием остальных товарищей. Тов. Мартынов со свойственными ему энергией и добросовестностью ночи и дни просиживал за перепиской с своими друзьями-шахтерами, призывая их бросать работу и итти в отряды. В результате у нас образовалось довольно сильное и спаянное пролетарское ядро, опираясь на которое легко можно было преодолевать недисциплинированность и разброд в партизанских отрядах. Сучанские шахтеры, сыгравшие потом в движении наиболее славную роль, в этот период облегчили нам также подбор командиров, большинство командных должностей скоро были заняты ими, и этим как бы закреплялось пролетарское руководство партизанской борьбой. Многие из этих командиров, — как Сергеев, Шурыгин, Гусев и другие, — могли показать пример не одному профессиональному вояке из белых офицеров. Только с этого времени начинает складываться прочная партизанская организация в нашем районе.

Впрочем не все шло гладко. В конце января мы получили сведения, что в Никольско-уссурийском уезде в дер. Варваровке арестована крестьянами группа наших агитаторов во главе с Корнеем Гурзо, которые были «заподозрены» в большевизме. Любопытное дело: крестьяне начинают готовиться к восстанию, просят у нас руководителей, а когда мы высылаем 17 человек своих партизан, их арестовывают и намереваются выдать «властям», т. е. отдать на съедение озверевшей белогвардейщине. Немедленно мы послали крестьянам Варваровки ультимативное требование освободить наших товарищей. Мы им объясняли, что восстание на Сучане есть как раз большевистское восстание и что, если они не освободят партизан, мы примем такие меры, от которых им не поздоровится. В результате наши товарищи были освобождены. После оказалось, что кулацкая в значительной своей части деревня Варваровка, затем староверская деревня Виноградова и еще две-три объявили «двум борющимся сторонам», т. е. нам и белым, что они отказываются от поддержки кого бы то ни было в «братоубийственной борьбе» и объявляют себя «нейтральной стороной», а для того, чтобы этот нейтралитет не был нарушен ни одной из сторон, они просили «союзное командование» взять их под свою защиту. Это был тот самый «нейтралитет», которым кулак наивно пытался прикрыть свою контрреволюционность и в силу которого, как это вообще часто бывало в истории гражданских войн, «нейтральным» достаточно доставалось от обеих сторон.

Зато из Цемухинского района мы получали все более и более отрадные сведения: организация партизанских отрядов проходила там успешно и при всеобщем сочувствии крестьянства.

Мы начали готовиться к наступлению на ген. Смирнова, который в это время так растерялся при виде разворачивающейся картины восстания, что не выходил никуда из Казанки, каждую минуту ожидая набега партизан. К тому же в его отряде стало «неспокойно». Карательный отряд, как и вся «армия» Колчака, в то время представлял сброд самых различных элементов как социальных, так и национальных. Тут на-ряду с родовитым офицером-дворянином можно было встретить и хунхуза-китайца, и босяка, и гимназиста, и студента, и т. д. Хунхузы составляли значительную часть отряда Смирнова — около половины. Вся эта банда довольно высоко оплачивалась, чем только и поддерживался ее «боевой дух». Наемная система армии порождала своеобразный «демократизм» у защитников «национального дела», который характеризовался тем, что при военных операциях последнее слово сплошь и рядом оставалось за хунхузами: достаточно было задержать выплату им жалованья, как хунхузы устраивали «забастовку» и отказывались подчиняться приказу командира. Однажды был такой случай. Смирнов со своим карательным отрядом, направляясь из Казанки во Фроловку, должен был перейти реку Сицу, на которой провалился лед от тяжести батареи, и орудия пришлось вытаскивать людям на себе. Китайцы-хунхузы, не получившие своевременно жалованья, отказались от этой работы, заявляя, что они не будут больше подчиняться офицерам, если генерал не выплатит немедленно денег. Смирнову пришлось выполнить требование «забастовщиков», после чего орудия были вытащены из реки и отряд смог продолжать свой путь. Не бо́льшая в отряде, белогвардейцев была в то время и «идеологическая спайка». Меньшинство, т. е. офицерский элемент и «золотая молодежь», жило бешеной ненавистью к большевикам и все свои упования строило на том, что диктатура Колчака, «сильная власть», сможет организовать в достаточной степени сильное контр-революционное движение, чтобы реставрировать царский режим. За ними боязливо плелись либеральная буржуазия и интеллигенция, тая мысль внести «соответствующие коррективы» в тот общественно-политический строй, который должен возникнуть взамен колчаковской диктатуры после победы над советской властью. Силу всему этому реакционному движению придавали пассивность, колебания крестьянства и контр-революционность его верхушечной части. Любопытно между прочим, как понимали свою высокую миссию хунхузы. На вопрос крестьян, чего они добиваются, за что воюют, эти «бравые солдаты» на ломаном русском языке отвечали: «борсука ломайла учредилка, наша хочу починяй учредилка». В карательные отряды белогвардейское правительство старалось посылать прежде всего этот сброд «починщиков учредилки»; поэтому немудрено, что ген. Смирнов потерял спокойствие и твердость духа, когда партизаны стали организационно и численно расти, завоевывая с каждым днем все больше и больше сочувствие среди рабочих и крестьянства.

ГЛАВА III.

От обороны к наступлению. — Бой под д. Гордеевкой. — Бой под д. Веприно. — Казнь 9 крестьян. — Приезд американской комиссии в штаб отрядов.

Обстановка позволила нам перейти от обороны к наступлению. По соглашению с партизанским отрядом Цемухинского района было решено объединить все наши силы и выбить Смирнова из Казанки. Для этой цели все партизанские силы двух районов были стянуты в селение Гордеевку, и 16 января предполагалось начать наступление. За сутки до назначенного срока на сборный пункт прибыли цемухинцы во главе с тт. Ивановым, Слинкиным, Жук и другими, с которыми мы теперь только впервые встретились, а потом спаялись в одну семью, неразлучную на протяжении всего периода тяжелой работы. Тут впрочем уместно будет сказать об ошибке, которую допустили при организации партизанского отряда названные товарищи. Они настолько были захвачены революционным энтузиазмом, что, опираясь на широкую популярность среди крестьян лозунгов восстания, приняли такое настроение деревни за фактор, объединяющий поголовно  в с е х  к р е с т ь я н  в одну сплошную революционную массу, где якобы сглажены под влиянием этого настроения все социальные противоречия и где живет только одна мысль — борьба против реакции и за восстановление советов. Поэтому Иванов, Слинкин и Жук объявили «всеобщую мобилизацию» в своем районе и таким путем влили в партизанскую массу чуждые делу кулацкие и идущие за ними элементы; кулаки, боясь репрессий со стороны партизан, конечно не могли сопротивляться этой мобилизации. Такой шаг имел двоякий и в обоих случаях отрицательный результат: 1) был нарушен добровольческий характер создания партизанских отрядов, опираясь на который только и можно было создать достаточно сильную организацию того периода, и 2) в наши ряды пришел наш враг, старавшийся всяческими средствами породить сомнение, неверие в свои силы, внести идейный разброд в среду повстанцев. Ошибка товарищей цемухинцев сказалась при первом же случае.

1) Иванов М. Д. — член Рев. штаба и начальник операт. Отдела. 2) Жук-Макарова К. И. — редактор. 3) Слинкин И. В. — председатель Ольгинского рев. штаба и исполкома. Все трое — организаторы восстания в Цемухинской долине.

В Гордеевке был устроен митинг, на котором нужно было решить вопрос об общем командовании и поднять революционный дух партизан перед наступлением. По первому вопросу как будто не произошло особых разногласий: командиром объединенных отрядов был избран Ильюхов. Однако, как только в горячих речах ораторы стали призывать к немедленному наступлению на занятую белыми Казанку (военная тайна тут не особенно сохранялась), началось «вавилонское столпотворение». Два кулака из деревни Новороссия — Лисица и Смага (последний потом был нами расстрелян за связь с белыми) — и шедшая за ними часть крестьян оказали сильнейшее сопротивление нашему «боевизму», ссылаясь на то, что после боя начнутся разграбление их имущества, террор и всякие напасти. Вследствие такого финала, нового для сучанцев, но вполне впрочем обычного для цемухинцев (в значительной своей части напоминавших по хозяйственному положению и политическому настроению крестьян Никольско-уссурийского уезда, о которых мы говорили выше), наступление было отложено на одни сутки, в течение которых мы надеялись справиться с этими внутренними затруднениями. Положение оказалось действительно тяжелым: как ни старались мы «локализовать» кулацкий сектор цемухинцев, высвобождая из-под его влияния бедняков (крестьян с. Новомосковского и др.), этот отряд все же не мог внушать нам особых надежд. Случай вывел нас на время из затруднения: мы получили сведения, что в Цемухинский район выслан карательный отряд под командой ген. Волкова, того самого, который с группой офицеров месяц тому назад разделался с так называемым «Временным сибирским правительством» в городе Омске. Дело в том, что белогвардейская власть, получая неутешительные сведения о настроениях крестьянства и о положении, в котором очутился ген. Смирнов, решила как можно скорее разделаться с нами. В задачу отряда Волкова входило очистить от партизан Цемухинский район и возможно быстрее двинуться через хребет Сихат-Алин против Сучана, на помощь ген. Смирнову. В силу этого цемухинский партотряд был нами переброшен вновь в свой район, чтобы оказать сопротивление ген. Волкову. Там же решено было произвести реорганизацию партотряда, распустив по домам вредную для дела его часть, и оставить в отряде лишь тех, кто добровольно желает с винтовкой в руках бороться за советскую власть. Одновременно было решено, что т. Мечик останется в Сучанском районе, а Ильюхов должен на время выехать в Цемухинский район.

Через два или три дня развернулись события. Оказалось, что власть, растерявшись перед лицом происходящих событий, отправила еще один — третий по счету — карательный отряд, который должен был со станции Тигровая двинуться по направлению селений Гордеевка — Бровничи — Хмельницкая, имея задачу взять в кольцо сучанских партизан с тем, чтобы одновременным наступлением с отрядами генералов Смирнова и Волкова совершенно лишить нас путей к спасению. Силы неприятеля таким образом приняли внушительный размер, а хитро задуманный план действительно мог поставить нас в затруднительное положение. В самом деле, сучанский партотряд к тому времени насчитывал в своих рядах не более 200 человек наиболее надежных товарищей, и в цемухинском после реорганизации пока оставалась небольшая горсточка в 70—80 человек; против нас же стоял враг, имея в общем (считая все три отряда) около 1000—1200 человек при пулеметах, артиллерии и коннице. Партизаны всё же решили принять бой и готовились к трудностям, вытекающим из такого соотношения сил.

22 января разыгрались бои. Первый бой произошел в Цемухинском районе под деревней Веприно. Расположившись на горном перевале, в густом лесу, на прекрасных позициях, партизаны устроили противнику засаду. Каратели начали наступление с утренней зарей, причем, не предполагая, что партизаны сделают им встречу именно в данном пункте, они двигались так, как если бы им ничто не угрожало — без охранения и других мер предосторожности, в результате чего прямо-таки напоролись на нашу засаду. Сильнейший огонь, открытый партизанами по видимой цели, вызвал среди белогвардейцев панику. Сначала они еще пытались отстреливаться, но потом в беспорядке, не слушая команды офицеров, обратились в бегство. Лишь часа через три после боя противник оправился и начал через лесную чащу по глубокому снегу наступать на нас с фланга, отказавшись от попыток взять позиции в лоб. В результате такого маневра преимущество нашей засады было утрачено, и партизанам пришлось отступить.

В это же утро произошел второй бой под дер. Гордеевкой в Сучанском районе. Здесь наши силы были более значительными, хотя в свою очередь и противник был более силен. Наступлением на Гордеевку руководил сам генерал Смирнов, прибывший сюда из Казанки с группой офицеров. Белые имели около 250 штыков пехоты, около 50 сабель кавалерии и батарею артиллерии. Партизаны собрали только около 120 человек; остальные должны были охранять все опасные подступы на случай внезапного нападения с тыла. В полутора верстах от Гордеевки белые были встречены нашим огнем из засады. Быстро мы сбили кавалерию, которая, оставив 5 всадников убитыми и ранеными, шарахнулась назад. Завязалась перестрелка с пехотой, а затем развернулся бой, который длился около двух часов. Партизаны не выдержали и должны были отступить в деревню Серебряную, оставив противнику Гордеевку.

В обоих этих боях мы не потеряли ни одного своего товарища, в то время как в рядах белых было убито 5 офицеров и около десятка солдат, причем в гордеевском бою нами были взяты даже трофеи — 6 лошадей и некоторое количество патронов и обмундирования. Но что́ было важно — это тот факт, что партизаны в обоих случаях проявили изумительную выдержку, стойкость и организованность. Это подбадривало нас и давало большую уверенность в том, что мы вполне можем конкурировать по боеспособности с белыми, а главное — этим рассеивалось сомнение, неверие в наши силы, которое еще не было изжито значительной частью крестьян. Несколько снизившаяся перед этим волна клеветы, травли и проклятий по адресу партизан в белой прессе — после этих событий вновь поднялась на невиданную с первых дней восстания высоту. Ложь и провокация широко были использованы газетами для агитации против нас. В довершение своей подлости белые разыграли чудовищную комедию в надежде хотя этим объединить «общественность» в борьбе с партизанскими отрядами.

В бою под Веприным был убит офицер Пашкеев, один из активных местных деятелей контр-революции, а под Гордеевкой — никому неизвестный офицер Монаков. Пашкееву власти села Шкотово устроили торжественные похороны в надежде повлиять на крестьян в том духе, что партизаны, мол, настолько потеряли «национальное чувство», что убивают местных деятелей, не щадя тем самым «русское дело». В церквах попы, несмотря на будничный день, устроили торжественные богослужения и в «пастырском слове народу» призывали его встать на защиту православной церкви. Однако все старания их не принесли сколько-нибудь существенных результатов. Не то было в случае с Монаковым, труп которого привезли во Владивосток. Газеты наполнились статьями, посвященными «павшему герою», с призывом ко всем принять участие в его похоронах. Наместник Колчака по Дальнему Востоку ген. Иванов-Ринов в день похорон приказал гарнизону выстроиться на Соборной площади для сопровождения гроба. Попы много и долго звонили в колокола, сзывая «народ». В воскресенье, в день похорон, собралось довольно много всякого люда и войска. На площадь явились и власти и даже «сам» Иванов-Ринов. Тут священник Давыдов объявил собравшимся, что Монаков не был убит в бою, а раненым был захвачен в плен партизанами и затем подвергнут нечеловеческим пыткам, после которых герой, стоически переносивший все мучения, умер. В заключение поп Давыдов предлагал всем, желающим убедиться в подлинности его слов, осмотреть труп Монакова. Труп был действительно зверски изуродован: на плечах тела можно было заметить дыры от гвоздей, которыми пробивались погоны, лицо обезображено. Провокация на первый раз удалась: присутствовавшие на похоронах «героя» в большинстве поверили в справедливость слов попа Давыдова, и попытка белогвардейского правительства представить партизанское движение как бандитское дала свои плоды. В ответ на эту неслыханную клевету и обман мы обратились со специальным воззванием к рабочим и трудящимся Владивостока, в котором разоблачали ложь контр-революции и доказывали, что партизанам, если бы они даже и хотели этого, фактически не было времени и возможности заниматься экзекуцией над офицером Монаковым, так как трупы убитых белых солдат и офицеров в бою под Гордеевкой во все время боя находились между цепями партизан и белых, а после боя территория, на которой лежали эти трупы, перешла сразу же в руки противника. Мы установили лишь тот факт, что во время боя двое партизан-смельчаков, не обращая внимания на двойной огонь (наш и огонь белых), подбежали к трупам и взяли у офицеров документы, — это был единственный случай, когда партизаны находились вблизи убитых офицеров.

Впрочем колчаковской власти описанная провокация нужна была еще и для того, чтобы отвлечь внимание населения от тех зверств, которые были учинены карательными отрядами после гордеевского и вепринского боев. Зверства же эти превзошли все, что видел сучанский рабочий и крестьянин до тех пор. Начнем с ген. Смирнова. Заняв дер. Гордеевку, он был поражен тем, что ни в одной избе нет крестьян — все бежали в сопки: остались лишь 9 стариков, которые не имели сил добраться до тайги. Эти старики были арестованы и подвергнуты «допросу». Их сначала избивали шомполами, затем на импровизированных блоках, приделанных к потолку избы, подняли вверх и оставили висеть привязанными за руки около двух часов. Когда и эта пытка не дала результатов (стариков допрашивали о местонахождении партизан), несчастные крестьяне были облиты кипятком. Наконец к вечеру (пытка продолжалась весь день) всех стариков выстроили в ряд, и офицеры их расстреляли. Один из этих истинных героев, мужественно выносивший боль и страданья, но не выдавший своих партизан (хотя он и все остальные знали, где находятся партизаны, какова их численность и пр.), по фамилии Цакунь, получивший 16 пулевых ранений, каким-то чудом остался жив: он попал под трупы своих товарищей и так пролежал до следующего утра, а когда белые ушли из деревни, выбрался из-под трупов и приполз к себе в избу.

Ген. Волков, занявший селение Новороссию, расстрелял двух крестьян, а в с. Ново-Москва он же расстрелял троих и в заключение облил керосином муку и пшеницу тех крестьян, запасы которых давали ему повод думать, что партизаны смогут получать у них хлеб и материальную поддержку. Особое чувство у нас вызвала казнь двоих немцев, бывших военнопленных. Эти два товарища прибыли к нам из города, где им угрожала расправа чехо-словацких шовинистов, и попросили зачислить их в отряд. Мы с радостью приняли обоих в свои ряды; но, так как они были совершенно измучены, истощены и больны, то решено было временно оставить их в дер. Ново-Москва у надежного крестьянина, где они должны были законспирироваться и оставаться до тех пор, пока наберутся сил, чтобы делать с партизанами изнурительные таежные переходы. Ген. Волков все же обнаружил их и расправился с присущей ему жестокостью. Наши немецкие друзья испытали страшные мучения: в январский мороз их раздели донага, разложили на льду и запороли на-смерть проволокой. Получив известие об их казни, мы испытали сильнейшее огорчение: у каждого из нас была мысль, не мы ли являемся виновниками их смерти; ведь в отряде они были бы спасены, и, во всяком случае, страдания, связанные с партизанской жизнью, даже при состоянии их здоровья, ни в какой степени не могли сравниться с тем, что пришлось им вынести от рук палачей. Каждый из партизан на примере смерти немцев, на основе тех чувств, которые ему пришлось испытывать в связи с этой смертью, друг перед другом старался по-своему подчеркнуть, что в нем и следа не осталось от того «патриотического угара», которым жила прежняя Россия во время войны с Германией; напротив, именно потому, что буржуазия хотела, жаждала этой националистической ненависти, каждый партизан старался подчеркнуть, что теперь любовь к рабочим и крестьянам Германии должна войти в плоть и кровь русских трудящихся; каждому из нас в этот момент хотелось подчеркнуть с особой силой, что партизаны и их дело — дело не только нашей русской, но и международной революции. От этого наша скорбь о немецких товарищах была еще сильнее и глубже. Многие из сучанцев долго будут помнить и хранить в своих сердцах память неизвестных (мы не помним даже их фамилий) немецких товарищей, о которых мы знали только, что они дрались под командой Сергея Лазо на забайкальском фронте против атамана Семенова и что они были революционерами.

Зверства доблестных генералов Смирнова и Волкова вызвали бурю негодования в крестьянстве. На сельских сходах стали выносить резолюции с протестами против расправы, учиняемой правительством; протесты эти посылались консульскому корпусу и «союзному командованию» во Владивосток. Мы использовали все средства для агитации за поддержку партизан как единственной силы, могущей защитить деревни от грабежа и насилий карательных отрядов. Одновременно командир партизанских отрядов отправил иностранным консулам подробное описание событий с протестом против покровительства интервентов белогвардейскому террору над рабочими и крестьянами, требуя немедленного прекращения вмешательства «союзных государств» вдела Советской республики и увода интервентских войск. В ответ на все это штаб американских войск выслал в село Гордеевку, где были казнены старики-крестьяне, предусмотрительно названные в оперативных сводках белых войск «партизанами», комиссию из пяти человек (два офицера и трое солдат). Мы намерены особо осветить вопрос о взаимоотношениях партизан с интервентами, в частности американцами, здесь же коснемся только этой комиссии. Деятельность ее свелась к тому, что были сфотографированы трупы замученных и составлен «акт»; для приличия офицеры немного поохали, покачали головой, заявили нам, что партизаны в своем возмущении вполне правы, что они удивлены действиями русских коллег-офицеров, и затем благополучно, под охраной партизан, отбыли на станцию Тигровая, а оттуда во Владивосток. Ясно, что в газетах ничего не было сказано ни о факте поездки комиссии ни о результатах ее работ.

Впрочем американская комиссия больше интересовалась партизанами, нежели самим предметом своей «командировки». Члены комиссии расспрашивали о социальном составе отрядов, о командирах, их образовании, командирском стаже, о нашей политической платформе. Они наивно доказывали, что нам нужно бороться как раз за тот строй, который установлен в «демократической, свободной» Америке, и пытались убедить нас, что для разрешения «социальных конфликтов» вовсе не обязательна гражданская война, что при наличии «доброй к тому воли» вполне можно найти компромиссную формулу для установления соглашения между нами и правительством Колчака. Много и долго говорили они нам в таком духе. Мы просили американцев только об одном — опубликовать в газетах их впечатления о расстрелах и грабежах, творимых белыми отрядами. Обещание было дано, но, конечно, не выполнено. По части же политики мы им сразу заявили, что между нами и белыми находится непроходимая пропасть, и, пренебрегая «дипломатическим тактом», выразили уверенность, что нам придется бороться не только с нашей контр-революцией, но и с теперешними нашими гостями. Этим и закончилась первая наша «дипломатическая» встреча с иностранцами.

ГЛАВА IV.

Отступление ген. Смирнова. — Захват партизанами в плен отряда колчаковской милиции. — Развертывание агитации и организационная работа. — Подкрепление сучанцев из г. Ольги. — Гибель т. Мечика.

4 февраля быстро и неожиданно для нас ген. Смирнов оставил Казанку и двинулся в селение Владимиро-Александровку, которое являлось скорее удобным убежищем для него, чем стратегическим пунктом, сколько-нибудь угрожавшим партизанам. Это село расположено у берега моря и удобно только тем, что в минуту опасности можно было быстро погрузиться на пароходы и бежать во Владивосток. В дер. Фроловке белые оставили под видом милиции разведывательный отряд в 20 человек, который должен был выполнить роль арьергарда. Через несколько часов после ухода Смирнова мы напали на этот отряд, захватили его целиком в плен и всех расстреляли. После расстрела этих двадцати «защитников отечества» белогвардейские газеты стали травить нас еще с большим бешенством. Между прочим они кричали, что советский фронт на Урале совершено разбит, что не-сегодня-завтра Колчак с триумфом должен въехать в Москву, что надежд на восстановление фронта у большевиков нет никаких и поэтому партизанское движение на Дальнем Востоке, не имеющее поддержки ни со стороны Советской России ни со стороны народа, носит уже целиком бандитский, а не политический характер. Так как мы не имели никаких сведений о положении на уральском фронте и вынуждены были ориентироваться лишь по белой информации, читая в ней «между строк», то приходилось жить только тем, что́ давал нам этот сомнительный источник плюс своя собственная фантазия. Ясно, что вследствие этого делалось не мало промахов, избежать которых мы старались только тем, что стремились возможно скорее связаться с партией. До сих пор наши попытки в этом отношении не давали никаких результатов.

Это обстоятельство заставило нас, не оставляя намерения настойчиво добиваться связи с партией, постараться найти внутри самого партизанского движения средства, гарантирующие нас хоть в малой степени от ошибок в руководстве партотрядами. Наиболее верным и доступным в этом отношении средством было создание коллективного органа, который возглавлял бы восстание. Организовать его было тем более необходимо и своевременно, что каждый день вносил в работу все новые и бо́льшие трудности, преодолеть которые никто из нас в одиночку не смог бы. На этой почве созрела мысль о созыве съезда руководителей партизанских отрядов. По задуманному нами плану, будущий руководящий центр должен явиться не только военной, но и политической властью на территории восстания, с тем чтобы эта власть восстанавливала органы советской власти в каждом селе, волости, а затем и в городах, по мере расширения нашего влияния и вовлечения в революционное движение новых районов. Мы считали, что политическая программа партизанских отрядов, их лозунги и декларации, с которыми они обращались к трудящимся области, и в данный момент, когда мы приобрели внушительную силу, способную говорить с врагом твердым языком, должны получить организационное выражение. Этим мы надеялись создать бо́льшую веру у рабочих и крестьян в смело начатое революционное дело и вместе с тем воспитать их в том духе, что наше восстание против белогвардейщины есть акт рассчитанной не на день-два-три, а на долгий срок, упорной, труднейшей, систематической борьбы с врагом.

По этим причинам нужно было широко развернуть агитационную кампанию среди крестьян и рабочих, чтобы, с одной стороны, подготовить их к съезду, а с другой стороны — обеспечить соответствующий авторитет новому органу власти. Военно-политическая обстановка к тому времени вполне благоприятствовала нашим планам. Как было сказано, ген. Смирнов, опасаясь дальнейших неудач в своем предприятии, вынужден был, после гордеевского боя и последовавшего затем нажима со стороны партизан, беспокоивших его своими внезапными повседневными набегами, укрыться в с. Владимиро-Александровку, подальше от военной опасности, очистив для нас всю остальную территорию Сучанского района, а карательный отряд ген. Волкова, не добившись «ликвидации» восстания в Цемухинском районе, срочно был отозван «наместником» Дальневосточного края Ивановым-Риновым во Владивосток и затем вместе с офицерским отрядом отправлен на уральский фронт; оттуда ему не пришлось вернуться, так как он, по газетным сведениям, через два или три месяца был убит.

14 февраля мы получили наконец информацию из Ольгинского и Тетюхинского районов. Оттуда нам сообщали, что крестьянство, не желая примириться с существованием контр-революционного правительства, тоже решило взяться за оружие, объявить беспощадную борьбу реакции и добиваться восстановления советской власти в Приморской области, а затем и на всей территории Дальнего Востока и Сибири. В названных районах были организованы два партизанских отряда — тетюхинский под командой т. Сержанта и ольгинский под командой т. Глазкова. Партизаны произвели переворот в г. Ольге, арестовали и расстреляли правительственную милицию, восстановили деятельность Ольгинского совета и объявили белогвардейской власти, что будут подчиняться только советскому правительству, в борьбе за соединение с которым ими будут использованы все свои силы. Нас обрадовало в этой информации не столько самое сообщение о факте восстания, сколько политическая платформа этого восстания. Было ясно, что революционный Сучан, эта осажденная белогвардейщиной крепость, получит у ольгинцев ясную и безоговорочную поддержку. Имена руководителей восстания, исключая учителя Лободы, нам не были в то время известны, но это ничуть не поколебало нашей уверенности в том, что мы сможем установить сотрудничество, единый фронт в борьбе за советы. На третий день после первой информации прибыл делегат от ольгинского отряда, который сообщил, что отряд в 180 человек идет к нам на поддержку и находится уже в двух сутках ходьбы от Сучана. Как оказалось, первое письмо ольгинцев почему-то запоздало, и они, не дождавшись от нас ответа и имея сведения о том, что на Сучане все время происходят бои с карательными отрядами, решили немедленно двинуться к нам на помощь. Этот поход был не из легких. От Ольги до Сучана считается около 350 верст тяжелого, недоступного для езды на телегах пути, идущего по густой тайге, крутым горам, болотам, причем на всем его протяжении не было населенных пунктов кроме одного небольшого хутора да еще трех-четырех деревень, расположенных в самом Ольгинском районе. Нужны были мужицкое упорство и настойчивость, революционная страсть партизана и тренировка таежника, чтобы зимой, в феврале месяце, несмотря на глубокий снег и мороз, без надежды получить после тяжелого перехода отдых в теплой избе, рискнуть на такое предприятие.

Навстречу ольгинцам мы выслали роту партизан, и с ней отправился т. Мечик, помощник командующего по политическим делам, который попутно должен был провести подготовительную к съезду партизанских руководителей работу среди крестьянства в Сучанской и других волостях.

Тут разыгралась трагедия.

Тов. Мечик с тремя конными партизанами расположился в с. Унаши, в избушках на краю деревни, ожидая донесения наблюдательных постов, выставленных на дороге, по которой должен был итти ольгинский отряд. Он не заметил того обстоятельства, что противоположная сторона деревни в это время была занята белым разъездом в 30 сабель. Рота пехоты, вышедшая от нас с Мечиком, была остановлена этим разъездом в 8 верстах от Унашей в дер. Перятино. Обнаружив наших всадников и желая захватить их живьем, разъезд стремглав бросился на них. Мечик с партизанами, отстреливаясь, устремился в том направлении, откуда ожидали ольгинцев, в надежде получить поддержку от них или, во всяком случае, скрыться в лес. Колчаковцы настигали и уже вот-вот готовы были рубить партизан шашками, как дело приняло неожиданный оборот. В этот момент ольгинский отряд приближался к деревне Унаши, но, заметив кавалерию, рассыпался в цепь. Когда кавалерия приблизилась и была уже в нескольких шагах от цепи ольгинцев, последним стало ясно, что через минуты две они должны будут столкнуться грудь с грудью; поэтому они, не подозревая, что среди бегущих находятся и наши товарищи, открыли огонь. После первого залпа были сбиты с лошадей т. Мечик и т. Старовойт А. (шахтер), после второго — т. Гульков (рабочий) и 2 лошади. Колчаковцы, пораженные неожиданным и дружным огнем, быстро повернули лошадей и ускакали назад в Унаши, а затем во Владимировку к своим, к сожалению отделавшись только испугом. Мечик оказался раненым в грудь и в ногу. Чтобы прекратить пальбу увлекшихся ольгинцев, он, собрав последние силы, поднялся на колена и закричал: «Товарищи, мы — партизаны!..». В ответ на это ольгинцы, до которых не долетели слова Мечика, дали еще залп, которым Мечик был убит: пуля пробила ему лоб, и он свалился мертвый рядом со своей убитой лошадью.

Тов. Мечик Тимофей, организатор первых партотрядов. Трагически погиб в 1919 г. под дер. Унаши.

Тут же лежал раненый Старовойт, а т. Гулькова с простреленными грудью и обеими ногами увлекла его лошадь в лес, где он, истекая кровью, мучился долгое время и умер на седле.

Ольгинцы, отразив атаку, подбежали к Мечику, которого они приняли за офицера; сняв с него походную сумку с документами, воззваниями, они только теперь узнали, что от их пуль погибли их же товарищи. Пораженные отчаянием, многие партизаны рыдали. Ведь о Мечике каждый из них успел уже наслышаться как об одном из смелых руководителей сучанского восстания, честном, преданнейшем революционере.

На нас этот факт произвел потрясающее впечатление. Тимофей — искреннейший друг, неисчерпаемый источник энергии и инициативы, смелый, пламенный борец, не развившийся еще молодой организаторский талант: сколько он вкладывал в дело веры, как страстно мечтал о том счастливом моменте, когда мы, заброшенная на далекую окраину горсточка партизан, по тернистому и кровавому пути придем наконец к своей заветной цели — соединимся с Красной армией, с Советской страной! Его молодая фантазия часто рисовала счастливую перспективу социалистического строительства, которое наступит после нашей победы, и всякий раз в это время он казался особенно привлекательным! И всегда, — и в те минуты, когда он воспламенялся ураганом нестерпимой ненависти, презрения к своему врагу, и тогда, когда он мечтал о мирном социалистическом строительстве, — всегда он оставался смелым, бодрым, преданным рабочему классу революционером и добрым отзывчивым другом. И так глупо, случайно погиб этот человек! Но долго-долго рабочие и крестьяне Приморья будут помнить это славное имя, помнить и любить его. И эта любовь будет лучшим памятником нашему Тимофею…

Прибывший ольгинский отряд расположился в селе Новицком. В его задачу входило противодействовать карательному отряду ген. Смирнова, если бы последний вновь попытался взять Казанку. Ольгинцы сразу же признали командование над собою сучанских руководителей и действовали с нами совместно.

ГЛАВА V.

Второй съезд партизанских руководителей. — Выборы и организация Ревштаба. — Разногласия с Дальневосточным комитетом РКП(б). — Лозунги восстания.

Съезд партизанских руководителей был назначен в конце февраля в с. Фроловке. Но перед его созывом мы вновь решили добиваться связи с партийной организацией Владивостока, чтобы получить от нее руководство. С этой целью было решено послать ответственного товарища, который подробно информировал бы комитет и договорился бы о всех деталях руководства. За неделю до съезда во Владивосток отправился т. Иванов, который ближе других был связан с партийной «эмиграцией» — бежавшими сюда из разных городов Дальнего Востока товарищами, надеявшимися, что в чужом городе они получат большую возможность спасти себя от белогвардейской расправы и вести революционную работу. Поездка Иванова оказалась не безрезультатной: связаться ему удалось, но зато мы должны были пережить новое огорчение, теперь уже с другого конца. Он привез примерно такую директиву из Владивостока: 1) Дальневосточный областной комитет РКП(б) считает, что после тяжелого поражения пролетариата летом 1918 г., в период выступления чехо-словаков и внутренней контр-революции, сложилась такая обстановка, при которой рассчитывать на новое выступление трудящихся масс с оружием в руках на борьбу за советы невозможно — до тех пор, пока не пройдет вполне закономерная и неизбежная в таких случаях полоса разброда, уныния и пассивности. 2) Крестьянское восстание на Сучане носит характер стихии, способной на скорое охлаждение и ликвидацию, и после первых поражений не будет в состоянии оказывать сопротивления белым; поэтому всерьез принимать его во внимание при определении революционной ситуации нельзя. 3) При всех неблагоприятных обстоятельствах для партизанского движения, как-то: отсутствие продовольствия, патронов и прочего, — время года (зима) может создать такие трудности, преодолеть которые руководители будут не в состоянии, и движение само по себе сойдет на-нет. На основании всех этих соображений нам предлагалось взять решительный курс на «организованную ликвидацию» восстания, стараясь этим избежать стихийного краха, после которого могут возникнуть необычайные трудности.

Позиция партийной организации произвела на нас ошеломляющее впечатление. В самом деле: восстание к тому времени захватило большинство районов области, мы одержали над белыми ряд побед, партизаны в боях проявили столько стойкости, организованности; дисциплина в отрядах стала значительно укрепляться; крестьяне везут нам хлеб, дают лошадей для комплектования конных разведывательских команд при отрядах; размах движения принял такие размеры, что мы стали уже перед вопросом организации власти. И при всем этом мы получаем от партийного комитета, на который были устремлены все наши надежды, директиву «взять решительный курс на организованную ликвидацию восстания». Напрасны были наши протесты против такого решения, напрасно мы доказывали, что активность революционных масс, о которой комитет заботится в своей резолюции, партизанское движение как раз собой и выражает, что «технические трудности» борьбы, о которых говорит письмо комитета, нами успешно преодолеваются и будут преодолеваться, что к тому же без этих трудностей не обходится и противная сторона — белые; что восстание партизан на Сучане есть движение не только чисто крестьянское, но и рабочее, так как в наши ряды влилось все сознательное, активное, что имеется среди шахтеров на Сучанских каменноугольных копях, на железной дороге и т. д. Через неделю к нам прибыл представитель от комитета из Владивостока т. Шишкин Володя (Володя Маленький), который долго и упорно пытался убедить нас в правильности позиции комитета, но кончил тем, что сам заявил о нашей правоте и об отказе от своей прежней позиции. Такая частичная победа все же не выводила нас из тяжелого состояния, и мы твердо решили защищаться, не сдавать своих позиций и не выполнять директивы комитета, а стараться убедить его в ложности его точки зрения. Как ни ценили мы авторитет партийного комитета, как ни нуждались в его руководстве, но интересы дела требовали в данном случае не итти по пути, на который толкала нас директива из Владивостока. К величайшему нашему удовлетворению, потом, когда вопрос был улажен и наша точка зрения была принята комитетом, мы узнали, что дело с первым письмом обстояло несколько иначе, чем сообщили нам тт. Иванов и Шишкин. Выяснилось, что т. Иванова ввела в заблуждение группа членов комитета и товарищей связанных с ней, называвшая себя «группой сибиряков» (они бежали от расправы из Сибири, главным образом из Иркутска, во Владивосток) и возглавлявшаяся тт. Резниковым, А. Н. Сафроновой и др. Эти товарищи, подменив собою партийный комитет, самостоятельно вели с нашими представителями обсуждение вопроса о партизанском движении и в результате написали нам письмо, содержавшее приведенную выше директиву. От их имени и приезжал Влад. Шишкин, который, видимо, тоже предполагал, что он выполняет волю комитета в целом. Когда позднее эта «группа сибиряков» на заседании комитета выступила со своей резолюцией по нашему вопросу, их точка зрения была провалена, и состоялось решение приветствовать восстание на Сучане, оказать ему поддержку и взять его под свое руководство. Мы здесь не намерены входить в суть инцидента с «сибиряками», — думаем, что те товарищи, которые будут писать историю Дальневосточной организации нашей партии, смогут наиболее правильно осветить этот вопрос. Нам хотелось бы только предупредить, что наше изложение этого вопроса ни в коем случае не должно пониматься так, что в поведении «группы сибиряков», в отношении их к восстанию, было что-нибудь выходящее за пределы искренности и добросовестности. Напротив, многие из них, как напр. т. Резников В., оставаясь во Владивостоке, не мало поработали на пользу партизанских отрядов, против которых они прежде так решительно выступали^[1].

В результате постановления о поддержке партизанского движения при Областном комитете РКП(б) был создан военный отдел для снабжения нас обмундированием, патронами и прочим и для организации рабочих дружин, которые отправлялись на усиление отрядов. В военный отдел входили тт. Володя Маленький (Шишкин), Птицын (А. А. Воронин), Сибирцев Игорь, Зоя Секретарева (Зоя Большая) и др. Этот военный отдел через рабочий Красный Крест, — полулегальную организацию, в которой работали Зоя Маленькая (Станкова), Шумяцкая, Надя Батурина и др., — вскоре развернул прекрасную работу. Но о деятельности его — в следующей главе.

Необходимо подчеркнуть, что исправление линии «группы сибиряков» по отношению к партизанскому движению и установление правильного курса, который взял по этому вопросу партийный комитет, в значительной степени зависело от тт. Губельмана (дядя Володя), Кушнарева (Петра) и Раева (дядя Ваня), которые, благодаря своему авторитету и влиянию, смогли своевременно предотвратить опасность отрыва партии от революционного движения масс, от утери партией руководящей роли, к чему по существу вела точка зрения «сибиряков». Мало того, если бы восторжествовал взгляд «сибиряков» и партизанское движение предоставили самому себе, нам труднее было бы справиться с вырождением революционного партизанства на отдельных его участках в «батьковщину», т. е. в силу, противоположную тем лозунгам, за осуществление которых была начата борьба; партии тогда пришлось бы столкнуться с большими трудностями. Указанное же решение партии, обеспечившее своевременный ее контроль и руководство отрядами, придало партизанской организации характер строго революционного, принципиально выдержанного, организованного движения рабочих и крестьян за лозунги партии и советской власти. И в силу этого приморское партизанство за всю свою долгую и тяжелую историю не знало примеров сколько-нибудь значительного отклонения от выдержанной политической линии и могло сравнительно легко справляться с проявлениями беспринципной анархичности, сепаратизма и карьеризма отдельных командиров.

Тов. Локтев Г. С., член Ревштаба, зав. отделом снабжения.

Таким образом ко времени съезда командиров и руководителей партизан обстановка значительно прояснилась, трудности работы были смягчены, пути дальнейшего движения стали более ясны и конкретны.

Съезд открылся во Фроловке в марте 1919 г. Присутствовали тт. Иванов, Мартынов, Локтев, Ильюхов, Слинкин, Кл. Жук, Корытько, Ив. Солоненко, Ив. Самусенко, Овчаренко, Глазков и другие, всего человек 18. Разбирался в сущности один вопрос — «об организации временного революционного штаба и его задачах». Работа съезда продолжалась, кажется, один день: вопросы разрешены были без всяких разногласий и без долгих прений, так как существовала предварительная сговоренность. Был избран «Временный военно-революционный штаб партизанских отрядов Ольгинского уезда», как высший орган власти на территории, отвоеванной у контр-революции. В состав его вошли: Слинкин И. В. (председатель), Мартынов (заместитель), Ильюхов (командующий партотрядами), Иванов М. Д. (начальник военно-оперативного отдела штаба), Корытько (начальник связи), Локтев (снабжения), Глубоких (следственная комиссия) и Сенкевич (зав. центральным госпиталем). Через некоторое время были созданы отдел по национальным делам, которым заведывал кореец Г. С. Хан, и административный отдел, во главе которого был поставлен М. В. Титов (Гоголев), бывший в 1918 году командиром полка на красногвардейском забайкальском фронте; оба эти товарища были введены в состав Временного военно-революционного штаба.

В задачу административного отдела штаба входило: 1) восстановить деятельность местных советов (волостных и сельских) и организовать советы на территории, которая будет освобождаться от влияния белых; 2) разрешать все гражданские дела.

Партизанские отряды было решено реорганизовать по следующей схеме: в Сучанском районе действуют два отряда — «1-й сучанский революционный партизанский отряд» в составе 400 штыков и 20 сабель конной разведывательной команды при командире т. Либкнехте (немецкий эмигрант) и «2-й ольгинский революционный партизанский отряд» под командой т. Глазкова; в Цемухинском районе — один «цемухинский партизанский отряд» в 200 человек под командой т. Кудра (которого вскоре заменил т. Шевченко) и в Майхэ-шкотовском районе — также один «майхиненский отряд» в 150 чел. под командой т. Овчаренко. Каждый отряд состоял из 3—4 рот, подрывной команды, конной разведки, команды связи, обоза для перевозки провианта и запасов вооружения и подвижного госпиталя.

После закрытия съезда Временный военно-революционный штаб обратился с воззванием к трудящимся, в котором разъяснялись задачи штаба и население призывалось поддержать новую революционную власть. Одновременно была послана декларация консульскому корпусу во Владивостоке «для доведения до сведения своих правительств» о том, что партизаны в целях скорейшего достижения своей цели — соединения трудящихся Дальневосточного края с Советской Россией — организовали у себя временную революционную власть, которая объявила: 1) мятежниками лиц, принадлежащих к составу «Временного сибирского Правительства», возглавляемого адмиралом Колчаком; 2) незаконными все сделки, которые будут заключены этим правительством с иностранными государствами; 3) не подлежащими выполнению все постановления и законодательные акты мятежного правительства. Одновременно декларация требовала от иностранцев немедленного увода войск с территории Советской республики и прекращения поддержки контр-революционных изменников. Насколько помнится, декларация была составлена в самом резком и непримиримом тоне; составлялась она коллективно и по своему стилю больше напоминала не дипломатическую ноту, а исторический «ответ запорожцев турецкому султану», с тем лишь отличием, что в нашей декларации не было таких «сильных» выражений. Теперь приходится пожалеть, что в тот момент мы слишком перегнули палку в своем стремлении «не разводить канцелярий», слишком поддались давлению партизанской психологии, требовавшей, чтобы штаб был портативным, таким, чтобы все его архивы вмещались в карман («штаб в кармане»). Благодаря этому мы не сохранили почти ни одного из важнейших документов периода партизанской борьбы, и теперь приходится пользоваться единственным и не всегда надежным источником — своей памятью. Указанные выше документы, также не сохранившиеся, были интересны уже потому, что после их опубликования белогвардейская печать подняла дикую кампанию против Ревштаба, требуя от интервентов, до сих пор не выступавших активно против нас, немедленного вмешательства и подавления партизанского движения. Впрочем в этих воплях о помощи белогвардейская власть проявила больше свои слабые стороны: газетная травля давала ясно почувствовать, что наш враг слаб, не рассчитывает на свои силы для борьбы с нами и умоляет о помощи своих покровителей — интервентов.

С образованием Ревштаба нами был взят решительный курс на экспансию партизанского движения — распространение наших организаций на всё еще дремавшие во власти политического безразличия и пассивности Никольско-уссурийский уезд и районы, расположенные за пределами Приморской области. С другой стороны, мы поставили перед собой задачу окончательно вытеснить белогвардейские банды из Сучанского района, с тем чтобы организовать со всех сторон блокаду городов Владивостока, Никольск-Уссурийска и Шкотова, где белые могли оставаться, поскольку их охраняли интервенционные войска.

Предстоящая борьба обещала принять исключительный по упорству и напряжению сил характер; поэтому к ней нужно было подготовиться основательно. Первым делом требовалось ускорить комплектование партизанских отрядов, увеличить их численность и укрепить дисциплину. Сложность боевых операций, связанных с выполнением плана Ревштаба, требовала усиления  с п е ц и а л и з а ц и и  в отрядах. Нужно было развернуть формирование подрывных команд, улучшить их качественный состав, снабдить в достаточном количестве взрывчатыми веществами и всеми необходимыми принадлежностями, чтобы можно было парализовать работу железных дорог, изолировать от города и порта все каменноугольные копи, лишить промышленность, морские суда и транспорт топлива. Нужно было срочно начать формирование команд связи, достать телеграфистов и телефонистов, чтобы при расширении поля боевых действий можно было быстро наладить техническую связь с отрядами и населением, так как имеющиеся кавалерийские команды по своей численности были явно недостаточны даже для обслуживания пехоты при боевых операциях, не говоря уже о том, что они не могли в должной мере обеспечить потребности отрядов во внутренней связи. Требовалось расширение госпитальных баз, увеличение запасов вооружения, главным образом патронов, а также продовольствия; нужно было усилить обозы и сделать их наиболее подвижными, т. е. телегу и сани заменить вьючными лошадьми и т. д. Кроме всего прочего, на случай плохого исхода событий следовало подготовить убежище в таежных горах, где предполагалось создать временные базы.

Словом, работа закипела полным ходом. Из Владивостока стали прибывать группы рабочих, сформированные комитетом партии для усиления партотрядов. Из Сучанских, Зыбунных, Угловских каменноугольных копей, с Уссурийской и Сучанской железных дорог, из города Никольск-Уссурийска тоже усиленно потянулись к нам рабочие. Этот пролетарский элемент сыграл величайшую роль в повстанческом движении как в первоначальной его стадии, так и потом, когда борьба достигла высшей точки напряжения. В моменты побед и поражений, тяжелых испытаний, недоедания, холода, лишений, связанных с длинными таежными переходами, эти пролетарии в основной своей и наиболее сознательной части оказывались самыми стойкими, готовыми вести борьбу до конца товарищами. Они в этот период вписали наиболее славные страницы в историю революции на Дальнем Востоке и вполне заслуженно могут гордиться тем, что рожденная в огне ожесточенной гражданской войны советская власть, за торжество которой они вели борьбу без отдыха в течение 3 1 / 2 лет, теперь укрепилась. Ибо и они, эти сучанские шахтеры, владивостокские грузчики и металлисты, своей кровью цементировали пьедестал советской власти и будущего счастья трудящихся.

Восстание на Сучане и вся партизанская борьба в Приморской области шли под знаменем восстановления власти пролетарских советов, свергнутых контр-революцией в 1918 г., т. е. за осуществление задач  с о ц и а л и с т и ч е с к о й  революции, а не для осуществления чисто-д е м о к р а т и ч е с к и х  требований, как это считают тт. Яковенко и Щетинкин. Недолгий срок, в течение которого была проявлена величайшая по своему значению работа советов в 1918 году, остался памятным в умах трудящихся и делал лозунг «борьба за советы» более конкретным и родным. Мы думаем, что кто-нибудь из товарищей, руководивших революционным движением на Дальнем Востоке до чехо-словацкого переворота, возьмется наконец за перо, чтобы осветить деятельность советской власти того времени.

ГЛАВА VI.

Партизанское хозяйство. — Патронные мастерские. — Выкупы. — Помощь партии и рабочих Владивостока.

Группа товарищей из Приморского областного комитета РКП(б), выступавших против партизанского движения в январе 1919 года (см. выше), между прочим указывала, что партизаны обречены будут на тяжелое поражение уже потому, что им не удастся преодолеть трудности, связанные с питанием, вооружением и проч. Как опыт показал, эти соображения оказались по меньшей мере преувеличенными.

Партизанские отряды ни в первоначальный период своего развития ни в то время, когда борьба приняла самый напористый, ожесточенный характер, не испытывали материальной нужды в такой степени, чтобы можно было, — вернее, нужно было, — ставить вопрос о свертывании наших сил и тем более о ликвидации отрядов. Слов нет, трудности в этом отношении нам пришлось терпеть необычайные; они были неизмеримо бо́льшими по сравнению с тем, что пришлось испытывать нашим врагам, колчаковцам. В распоряжении Колчака все же был какой ни-на-есть тыл — фабрики, заводы, финансы, запасы военных снаряжений, транспорт, мошна «союзников» и своей буржуазии, государственный аппарат и прочее. Партизаны были лишены всего этого; но именно этим самым, если не принимать во внимание такие вопросы, как соотношение (количественное и качественное) военных сил, были предопределены характер революционной борьбы, организация и способы ее ведения: именно поэтому с первых дней повстанческое движение приняло  п а р т и з а н с к о е  н а п р а в л е н и е  и не было  д а ж е  п о п ы т о к  создавать фронты, копать окопы для защиты своего влияния и т. п., что потребовало бы непосильных средств, ненужных жертв и, может быть, поражений.

Политически партизанское движение было связано в одно целое с пролетарской диктатурой, с Советской Россией, и оно было сильно своей связью с социалистической революцией. Партизаны должны были играть роль  л а з у т ч и к о в, передового отряда Красной армии, действующих в тылу противника. Этим предопределялась и  с и с т е м а  снабжения отрядов. Партизаны были органически связаны с избой крестьянина и семьей рабочего и своего хозяйства по существу не имели. Продовольственный вопрос разрешался «самотеком», естественным путем. Изба крестьянина всегда была гостеприимно открыта для партизан и играла роль маленькой хозяйственной ячейки. Сами крестьяне в каждом селе через сельсовет или, где его не было, через специально уполномоченных лиц организовали дело так, чтобы наиболее рационально в соответствии с достатком каждого крестьянина распределить тяжесть кормежки бойцов и лошадей. При расквартировании отрядов в деревне роль командиров сводилась только к тому, чтобы сообщить председателю сельсовета о количестве едоков, числящихся в его отряде на довольствии, а потом уже сами крестьяне размещали товарищей по хатам, где они получали пищу не только на время стоянки, но и на два-три дня похода. Нужно заметить, что за все время ни разу не приходилось прибегать к принудительному «вселению» партизан в избу, исключая те единичные случаи, когда речь шла о попах и кулаках. В отношении этой категории, как правило, применялись особые меры: к попам и кулакам назначалось вдвое-втрое больше обычной нормы едоков. На таких началах было организовано и фуражирование лошадей, принадлежавших партизанским отрядам. Таким образом основная тяжесть материального содержания партизанских войск не лежала на плечах нашего командования и Ревштаба. Естественно, что при таком положении вещей регулярность снабжения всецело зависела от того, в каком районе оперирует отряд, насколько этот район богат и какое число едоков в нем сконцентрировано. Нередко по оперативным соображениям в бедных и редко населенных местах приходилось группировать далеко непропорциональное местным возможностям количество партизан. В этом случае требовался подвоз продовольствия из ближайших более богатых районов. С другой стороны, тяжесть походной жизни понуждала нас к тому, чтобы питание партизанских отрядов было поставлено в лучшие условия, чем это мог дать крестьянин. Оба эти момента налагали на нас обязанность принимать дополнительные меры к добыванию средств и к созданию своего собственного снабженческого аппарата. Тут перед нами были только два пути: 1) доставка продовольствия из Владивостока и 2) экспроприация буржуазии и кулачества. Оба эти способа были использованы с достаточной полнотой. Приморский областной комитет РКП(б) создал специальный отдел для снабжения партизанских отрядов, который потом в целях усиления материальной помощи нам был расширен и объединен с аналогичными органами других партий (максималистов, анархистов и левых эсеров) и на средства, собранные рабочими Владивостока, стал развертывать свою работу. Объединенный революционный комитет, составленный всеми названными партийными организациями, к концу весны 1919 г. настолько расширил свою работу, что помощь его стала играть для партизанских отрядов выдающуюся роль. Между бухтой Находка, расположенной в зоне нашего влияния, и гор. Владивостоком было налажено правильное курсирование шаланд, катеров, моторных лодок и проч., словом — был создан свой «флот», который доставлял нам все необходимое. Партизаны в мае месяце отобрали у колчаковцев катер, который потом развозил полученный груз по берегу моря в те места, откуда ближе всего можно было доставить его к отрядам. Однажды, кажется в июле месяце, благодаря удивительной изворотливости и ловкости владивостокских товарищей, особенно руководителей большевистского отдела снабжения — тт. Воронина А. А. (Птицына) и Шишкина В. П. (Володи Маленького), им удалось при помощи уездной земской управы (производившей в этот период смену своих политических вех) так обвести колчаковскую власть, что та дала свое согласие на отправку «в пострадавшие от гражданской войны районы» 2000 пуд. муки по железной дороге. Эта мука нами была разгружена на виду у белых и интервенционных гарнизонов и без всякого препятствия с их стороны доставлена в партотряды.

Нелегальная квартира отдела снабжения Далькрайкома РКП(б) во Владивостоке. Стоят руководители снабжения партизан тт. Кушнарев (X) и Шишкин (Володя Маленький) (XX).

С своей стороны мы всякими путями старались удовлетворить потребности отрядов собственными средствами. С первых дней восстания партизаны выбросили лозунг: «тяжесть борьбы с контр-революцией должна быть переложена на наших врагов». По этой программе все кулаки были обложены натуральным налогом, все товары купцов были конфискованы, имущество буржуазии объявлено народным достоянием. В результате всех этих мер мы несколько смягчили свою нужду. Особенно полезной оказалась конфискация имущества у буржуазии. В селе Петровке мы забрали в свое ведение рыбные заводы, рыбалки русско-японской фирмы Люри и К° в бухте Находка и консервный завод. Благодаря этому не только удалось снабдить рыбными и крабными консервами и селедкой отряды, но и оказалось возможным раздать остаток рыбных запасов беднейшему крестьянству и рабочим. Предприятия фирмы Люри и К° нами были пущены в ход и эксплуатировались около 7 месяцев, пока их снова не захватили колчаковцы. С консервными заводами нам справиться не удалось: консервирование мяса и икры оказалось работой настолько сложной, что без специалистов, которые бежали от нас в лагерь противника, ничего поделать было нельзя. Зато на этих заводах мы нашли внушительные запасы готового продукта, которым питались все отряды в течение трех месяцев: каждому партизану выдавалось по банке в день этих дорогих, аристократических деликатесов. Это было такой роскошью, которую не всякий буржуа позволял себе в лучшие для него времена (банка крабовых консервов в довоенное время стоила около 1 руб. 75 коп.).

Система снабжения партотрядов, успех которой зависел исключительно от благосостояния крестьянского хозяйства, в частности от размера посева и урожая, заставляла нас самым внимательным образом относиться к этому вопросу. Ведь если бы крестьяне сократили площадь своих посевов до таких размеров, что для них не было бы возможности кормить партизан, мы столкнулись бы с непреодолимыми продовольственными трудностями: все то, что мы получали из города или добывали своими средствами, играло только вспомогательную роль, главная же тяжесть лежала на крестьянстве. Поэтому партотряды, впитавшие в себя наиболее здоровый, работоспособный элемент деревни, должны были помочь крестьянам и в полевых работах. С этой целью нами выделялись рабочие команды, которые расходились по крестьянским домам для помощи, а также давались отпуска на полевые работы тем, у кого не оставалось дома работников; словом, мы возвращали деревне на неделю — на две столько рабочей силы, сколько это можно было сделать, не ослабляя боеспособности партотрядов. На таких же основаниях раздавались лошади для нуждающихся крестьян.

Пожалуй, самым последним и тоже важным источником снабжения партотрядов продовольствием были трофеи. Колчаковские банды своих собственных обозов не имели и питались, как шутили партизаны, на подножном корму, т. е. грабили крестьян, отбирали у заподозренных в большевизме лиц имущество, скот, хлеб и проч. Только в тот период, когда мы стали настолько сильны, что смогли на деле объявить войну и интервентам, трофеи в своем значении для нас поднялись. Крупных добыч было две: одна от японцев, другая от американцев. У американцев летом 1919 г. было захвачено после боя под деревней Тигровой (стан Кангауз) 1.000 пудов муки, 500 комплектов обмундирования, множество всяких сластей, консервов, вин, 3 палатки и т. д., у японцев — вагон рису (около 800 пудов), галеты, сухари, полвагона папирос, несколько бочек саки (японская водка) и многое другое. Кстати сказать, напитки, в разное время попадавшие в наши руки от противника, тут же выливались на землю, так как пьянство в отрядах было запрещено партизанским дисциплинарным уставом. Более мелкие случаи, когда интервенты оставляли на месте боя свои обозы или запасы продовольствия и одежду, повторялись довольно часто, но, конечно, не могли являться основой нашего материального благополучия.

Самым большим для нас вопросом являлись обмундирование и в особенности обувь. Если фураж, хлеб и т. п. доставлялись самими крестьянами, то обувь и верхнюю одежду мы от них получить не могли. Нужно было покупать все эти предметы. Тут требовались колоссальные усилия не только для того, чтобы раздобыть денежные средства, но и главным образом для того, чтобы преодолеть тысячи препятствий по доставке товара из города. Владивосток являлся почти единственным рынком, где можно было закупить все нам необходимое, в частности «улы» (род китайских лаптей из кожи). Эти «улы» удостоились нашего выбора не только потому, что они были сравнительно дешевы и удобны, но главным образом из-за того, что владивостокский рынок не ощущал в них недостатка. Требования же на них были очень велики: постоянные длительные походы, которые делали партизаны, прямо-таки сжигали обувь. Каждый день требовалось новых 100—200 пар «ул», и партийный комитет Владивостока — при всей его энергии — удовлетворить наши требования не мог. Пришлось прибегать к посредничеству мелких торгашей — контрабандистов и спекулянтов. Торговали «улами» преимущественно китайцы. Это обстоятельство облегчало их доставку, так как почти все китайцы, даже купечество, по своим политическим симпатиям были явно на нашей стороне^[2]. Наиболее надежным «аппаратом» по снабжению нас «улами» был юркий изворотливый китаец Илюшка, имевший большие связи с китайским купечеством. Он мог удовлетворить любые наши требования. Правда, он наживался на этих поставках тоже достаточно. Часто шутили мы над Илюшкой, называя его представителем «партизанской буржуазии», жиреющим на поставках для отрядов. И Илюшка был верен идеологии этого сорта буржуазии. Точно так же, как пауки, разбухшие на поставках в империалистическую войну, громче всех кричали: «война до победного конца», — так и Илюшка всегда был одним из горячих защитников нашего лозунга: «борьба до полного разгрома контрреволюции». До того как Илюшка стал играть счастливую для себя роль «партизанского поставщика», он был простым бобылем; поэтому немудрено, что он иногда с грустью говорил, что борьба с Колчаком должна скоро окончиться и что тогда наступит «смерть Илюшке». На Илюшке сто́ит остановиться хотя бы потому, что, пожалуй, не было ни одного крестьянина во всей области, который бы его не знал и не считал бы своим «приятелем». В обращении, несмотря на свое «положение», Илюшка всегда был «демократ». Он со всеми за панибрата, всем доказывает, что Колчак «солочи» и «сукин сын», всякого угощает папироской и всегда гордится, что он тоже «партизан». Однако за всем этим Илюшка не забывал и себя: за каждый грош он мог торговаться с Локтевым и Самусенко, нашими хозяйственниками, по целым часам. Так Илюшка работал с нами в течение всего периода партизанского движения. Ясно, что свою «преданность» партизанским отрядам он ставил в зависимость от того, насколько аккуратно мы могли платить ему за доставку «ул» и как высоко мы расцениваем его рискованную работу.

Это была самая высокая и важная статья расхода финансового бюджета Ревштаба. Деньги в партизанском быту играли самую ничтожную роль. И в самом деле, зачем они нужны были партизану, когда в каждой деревне, в каждой крестьянской избе он находил «стол и дом», сердечную встречу хозяина? Табак — и тот получал каждый из них бесплатно от корейцев, занимающихся, между прочим, табаководством. В те моменты, когда противник вытеснял нас из русской деревни и мы вынуждены были на день-два уйти в сопки, мы располагались там в корейских фанзах, обычно разбросанных в тайге, и переходили на «азиатскую кухню». Корейцы в Сучанском районе старались всячески поддерживать партизанское движение, видя в нем свою защиту от японского империализма и надежду в случае победы на то, что партизаны будут добиваться улучшения их экономического положения. Поэтому каждый из корейцев считал своим долгом помочь нам, и всякий раз, когда партизанский отряд останавливался в фанзах, там устраивался целый праздник: варилась лучшая чумиза^[3], подавались самая изысканная «чемчи»^[4], всякие пряности и т. д.

При всех этих условиях, потребность в денежных средствах сокращалась в значительной степени по всем статьям партизанского хозяйства. Однако нужда в деньгах не могла свестись к нулю. Трудность, с которой приходилось добывать деньги, делала наше «финансовое ведомство» предметом постоянных забот всех работников. Статьи доходов были весьма неустойчивы; благодаря этому, конечно, не было и твердой «финансовой системы». Более или менее постоянным доходом был у нас налог на кулаков и зажиточных крестьян, политически враждебно настроенных против нас. Этот налог являлся полунатуральным-полуденежным, причем соотношение между этими двумя его элементами находилось в зависимости от нужды данного момента. Высокий авторитет партизанской власти и полное бессилие наших недоброжелателей из названной части крестьянства обеспечивали сравнительно быстрое и беспрепятственное поступление налога, и никакого специального налогового аппарата не требовалось. Впрочем размеры этого дохода для нас были далеко не достаточны. Количество крестьян, которые входили в эту категорию облагаемых, было настолько мало, что теперь мы без всякого труда могли бы их всех перечислить по фамилиям. Это были те, которые являлись идеологами, вожаками и не отказались до последних дней от своих бессильных попыток противодействовать нашим социалистическим лозунгам, те, которые стремились перевести движение партизан на рельсы эсеро-меньшевистских или колчаковских требований. В дальнейшем нами будет доказано, что наличие двух политических течений в крестьянстве Приморья было, фактом немаловажного значения, так как партизанская программа, которая целиком и полностью воспроизводила лозунги Октябрьской революции, далеко не удовлетворявшие желаний капиталистической верхушки деревни, вынудила кулаков и связанных с ними богатеев на открытое выступление за колчаковскую власть. С этой точки зрения возникновение «налога» на враждебные нам слои деревни лишь фиксировало наличие такого расслоения крестьянства, и налог играл в наших руках роль орудия классовой борьбы.

Вторым сравнительно постоянным источником являлось обложение лесопромышленников. Богатейшие леса Приморской губернии издавна привлекали русских и иностранных капиталистов. Прибыль, которую они получали от этой своей деятельности, была настолько велика, что лесопромышленники готовы были пойти на всякий риск и даже игнорировать дикую ненависть к «красным бандитам», лишь бы продолжать работу в районах, занятых партизанами. Все лесные концессии были в наших руках, и для белых они были недосягаемы. Поэтому ни один из капиталистов не мог обойти Ревштаб и должен был вступить в сношения с ним, если хотел обеспечить себе в работе безопасность. Мы воспользовались выгодой своего положения и давали разрешения на лесные разработки или лицензии на вывоз материалов лишь при условии выплаты нам специального налога или доставки продовольствия и других предметов из Владивостока. Главный контингент промышленников составляли японцы, которые, пользуясь своей «неприкосновенностью», охраняемой интервентами, могли более свободно доставлять нам из городов все, что мы требовали. Что касается русских капиталистов, то они в этом случае попадали в очень «неудобное» для себя положение. Они должны были нелегально, скрываясь от своих друзей по классу, снабжать нас, своих врагов, идя наперекор классовой «совести» и интересам. И они делали так. Это было ярким показателем омерзительной жадности, рвачества буржуазии и поразительным примером «классовой солидарности» наших врагов, весь незатейливый смысл которой заключался в том, чтобы добиться права выхватывать высокие барыши.

Не совсем последним источником пополнения наших финансовых ресурсов нужно считать так называемые «выкупы», к которым мы впрочем прибегали лишь в случаях крайней и неотложной нужды. Эта своеобразная, возможная пожалуй только в условиях партизанства форма экспроприации буржуазии состояла в том, что мы проникали в стан противника, арестовывали наиболее крупного капиталиста и затем под угрозой смерти предлагали пленнику внести определенных размеров контрибуцию. Этот путь был опасным, скользким; поэтому мы воздерживались от возведения его в систему, а когда прибегали к нему, то поручения возлагались на проверенных ответственных товарищей. Наиболее характерен в таком роде случай с бывшим водочным королем Дальнего Востока Пьянковым; о нем расскажем для того, чтобы не было ложного истолкования нашей системы «выкупов».

В мае 1919 г. т. Ильюхов с ротой партизан и подрывной командой, руководимой виртуозным подрывником т. Ярошенко, отправился из Цемухинской долины (куда к этому времени были стянуты все партотряды) на станцию Раздольное Уссурийской жел. дор.; он имел задание напасть на расположенный там колчаковский гарнизон, состоявший из 800 штыков пехоты, бронепоезда и батареи, выбить из винокуренного завода колчаковскую охрану, взорвать железнодорожный мост и захватить в плен хозяина завода И. С. Пьянкова. Полностью этот план реализовать не удалось, так как колчаковцы получили от шпионов сведения о нашем приближении и приняли меры предосторожности. Завод был взят без выстрела: колчаковцы побоялись вступать в бой и бежали в Раздольное. В то время как подрывная команда «хозяйничала» у полотна железной дороги, закладывала фугас под мост, резала телеграфные провода, сваливала столбы, развинчивала рельсы и т. д., — на заводе был арестован Пьянков, у которого конфисковали 19 прекраснейших лошадей, 8 пишущих машинок для «печатания» газеты «Вестник партизана» и т. п. Через час колчаковцы пустили против нас бронепоезд и повели наступление пехотой. Завязался бой, оказавшийся безрезультатным для обеих сторон: колчаковцы боялись подходить к занятому нами заводу и вели стрельбу на таком расстоянии, что никакого вреда причинить нам не могли; партизаны выставили вперед свою цепь и тем препятствовали дальнейшему продвижению противника. В это время на заводе был открыт митинг рабочих, где их информировали о политическом положении и о задачах, за осуществление которых партизаны борются.

Здесь не безынтересно отметить отношение к нам рабочих, продолжавших оставаться под гнетом контр-революционной власти. Они встретили партизан восторженно. Через несколько минут после того, как был взят завод, рабочие вышли из своих квартир; появились красные флаги, полились речи, крики «ура», братские приветствия. Работницы со всех сторон несли угощение: хлеб, молоко, блины и т. п. Молодые рабочие достали винтовки и тут же все выстроились в ряд. Сильное впечатление на рабочих произвел следующий факт. Когда работницы стали угощать партизан блинами (приготовленными поразительно быстро — спустя 10—15 минут после прихода отряда), партизаны, находившиеся еще в цепи или на посту, отказались принять угощение, указав, что на это нет разрешения командира и что они при выполнении боевой обязанности не могут принимать пищи. Рабочие и работницы после такого заявления удивленно переглянулись, а затем кто-то из толпы прокричал: «Да здравствует революционная дисциплина, да здравствуют братья партизаны!» Заводская площадь огласилась восторженным «ура». Восторг вызвал у рабочих и следующий случай. Ильюхов, после ареста Пьянкова, подошел к заводской кассе, вызвал кассира и для проверки кассы тут же составил из рабочих комиссию. Деньги, принадлежавшие Пьянкову, были взяты и зафиксированы в акте как конфискованные «на борьбу за советы». В нижнем шкафу лежали средства рабочего кооператива, которые были оставлены в неприкосновенности. Рабочие упорно настаивали на том, чтобы партизаны взяли и эти деньги, заявляя, что они их жертвуют тоже на борьбу за советы, но партизаны решительно отказались, ссылаясь на то, что нельзя разрушать кооператив, без которого рабочим трудно будет содержать свои семьи. Нужно иметь в виду, что все это происходило в то время, когда шел бой с робко наступавшими на нас колчаковцами. Громким крикам «ура», горячим пламенным речам, братским приветствиям аккомпанировала музыка пулеметов, ружей и пушек. От этого боевое настроение еще больше поднималось. Призывным речам придавалась особенная сила и мощь. Революционный порыв солидарности возбудил крепкую, непоколебимую уверенность в том, что действительно будут «здравствовать советы», это испытанное орудие борющегося пролетариата.

Хозяин завода Пьянков трепетал от страха. После он рассказывал, что был «умилен» картиной встречи партизан и рабочих и вместе с тем подавлен тем, что через 5—10 минут его ждет смерть, а семью его надругательства. Скоро Пьянкову пришлось приятно разочароваться в некоторых своих мрачных настроениях. Он был поражен «интеллигентностью» и «воспитанностью» партизан, когда они, прежде чем войти в комнату его жены, попросили разрешение на это, затем вежливо спросили у нее, нет ли в квартире оружия, и, получив отрицательный ответ, извиняясь оставили ее в покое, дав слово не причинять ее мужу особых неприятностей. Пробыв около двух часов на заводе, партизаны возвратились в свой район. Любопытно было наблюдать за эволюцией настроения нашего пленника. Партизан в глазах обывателя, «культурного человека», представлялся по меньшей мере мрачным хамом: белогвардейские газеты распространяли самые чудовищные небылицы о нашей «жестокости», художники и борзописцы рисовали образ партизана в виде отъявленного уголовного бандита и головореза; поэтому угнетенное настроение Пьянкова было вполне объяснимо. Однако он быстро освоился с новой обстановкой и, как уверял нас, даже «полюбил» партизан за их бескорыстное служение революционному делу. Чтобы окончательно «войти в нашу семью», он переменил свою фамилию на «товарища Винокурова»: ведь неудобно же было называться «товарищем Пьянковым», так как слово «товарищ» никак не могло сочетаться с Пьянковым-капиталистом, надувавшим трудящихся для своей наживы. В деревне Фроловке, резиденции Ревштаба, с «товарищем Винокуровым» произошел торг, в результате которого он должен был выплатить контрибуцию в 150 тыс. рублей.

Были еще более мелкие случаи «выкупов» (напр. с шахтовладельцем Артцем), но они в разных вариациях повторяли то, что мы сказали о «пьянковском деле». Во всяком случае, данная статья дохода не была основным источником пополнения наших финансовых ресурсов.

Из Владивостока мы денежной помощи совершенно не получали. Да и откуда партийной организации было взять денег, когда сама она перебивалась с копейки на копейку и члены ее жили буквально впроголодь? Мы не можем сейчас привести сколько-нибудь точных цифр своих расходов на покупку обмундирования; скажем лишь, что, несмотря на трудности, особой нужды мы не испытывали и изворачиваться удавалось сравнительно успешно.

Такими же «самобытными» путями, как в деле продовольствования партизан, было организовано и снабжение их патронами, оружием, боевыми припасами. Винтовки мы получали от самих крестьян, к которым они попали, как сказано выше, при разгрузке оружейных складов крепости по постановлению Владивостокского исполкома. Это мероприятие исполкома сыграло решающую роль в успехе нашего восстания, в значительной степени освободив нас от забот по добыче вооружения. Немудрено, что одним из первых мероприятий адмирала Колчака после свержения «Временного сибирского правительства» была попытка разоружить крестьян, сумевших получить себе винтовки во время советской власти.

Партизанские отряды были вооружены в общем однотипными винтовками 3-линейного калибра и, на всякий случай, имели по 50—80 патронов на каждого бойца. Признаться, в период подготовки к восстанию у каждого из нас вызывал тревогу столь скудный запас патронов. Опыт показал, что мы в этот момент не учитывали всех возможностей. В первые месяцы партизанских операций ценную услугу в этом отношении оказали нам сами крестьяне и сучанские шахтеры: по своей инициативе они организовали во Фроловке, Казанке и других селах кустарное производство патронов и вырабатывали их в таком количестве, что могли в значительной степени смягчить остроту патронного кризиса. Сущность производства заключалась в следующем: сучанские шахтеры в своих мастерских сделали необходимое количество металлических формочек («калып»^[5], как их называли) для отливки из свинца пуль; в пустую гильзу, которую партизан после выстрела должен был обязательно сохранять и передавать в мастерские, насыпался порох, старый использованный капсюль сменялся новым, забивался небольшой пыж (можно впрочем и без него), вставлялась отлитая пуля в гильзу, и патрон готов. Легко понять теперь неосновательность жалоб белых на то, что партизаны употребляли нарезные патроны. Приготовленные подобным способом патроны в случаях попадания делали такие раны, что спасти раненого было почти невозможно. Чтобы облегчить положение тех белогвардейцев, которые могли попасть под пули партизан, мы, в ответ на обвинение нас со стороны белых в жестокости, неоднократно предлагали их офицерам выход, а именно: мы предлагали снабжать нас из складов владивостокской крепости, находившихся в их руках, фабричными патронами, тогда ранения наших врагов были бы менее ужасными. Белые отказывались от нашего предложения — тем хуже для них. Впрочем мы сами принимали меры к добыче пуль с твердой оболочкой, так как свинцовые пули оказывались пригодными только для берданок. Тут нам помогло наследство, которое оставил после себя еще со времен царского режима гарнизон, охранявший «дисциплинарный батальон» в селе Анучино.

В течение десятков лет в Анучине обучали солдат стрельбе. Стрельбищем служил земельный вал, в котором было накоплено большое количество пуль из 3-линейных винтовок. Мы решили воспользоваться этим богатейшим кладом. Сконцентрированные в Анучине арестованные сельские попы, которых мы предусмотрительно задержали почти всех поголовно, были приспособлены к работе по раскопке вала и собиранию пуль. Это предприятие оказалось довольно продуктивным: материал для патронных мастерских доставлялся в большом количестве, и работа закипела.

Параллельно с изготовлением патронов наши мастерские стали создавать при себе новые «цехи» по выделке бомб. Это производство являлось еще более примитивным, хоть и не менее важным. Чтобы сделать бомбу, бралась пустая банка из-под консервов (а банок у нас было предостаточно после того, как мы захватили консервные заводы Люри и К° и Стахеева), в нее вкладывался заряд взрывчатых веществ (динамит), мелкие куски жести, железа, проволоки; все это закрывалось крышкой, к которой приделывался фитиль из бикфордова шнура, и бомба готова. Для употребления этого смертоносного снаряда требовалась сноровка и даже, если хотите, искусство; не каждый мог им пользоваться. Во-первых, нужна была выдержка, так как фитиль зажигался спичкой и бомбу нужно было продержать столько времени в руках, сколько требовалось времени, при хладнокровном настроении, для счета до восьми. По счету «девять» бомба бросалась в место, где больше всего скучивался противник. Взрыв был потрясающий; как-то своеобразно соединялся глухой гул с режущим ухо треском. Содержимое банки-бомбы разлеталось во все стороны, поражая все на пути. Если партизан заранее не приготовил себе убежища, ему так же, как и врагам, грозила смерть или, еще хуже, ранение, которое в известном случае было самым тяжелым исходом, так как попадавший в тело кусок гвоздя или грязной ржавой жести не только рвал на куски мясо, но, как правило, производил заражение крови. Такими средневековыми способами мы вынуждены были пользоваться: нельзя же было итти с голыми руками против вооруженного с ног до головы врага.

Свои скудные запасы патронов мы пополняли еще трофеями. В этом случае к партизану очень подходит пословица: «волка кормят ноги». Запас патронов в 50—60 штук на человека всегда — и в начале боя и после него — как-то фатально оставался неизменным: при бережной стрельбе, направленной только по видимой цели, в двух-трехчасовом бою каждый партизан расходовал 20—30 патронов, а после боя это количество снова пополнялось из «мастерских» и из захваченных трофеев. Когда же наконец, усилиями Владивостокского партийного комитета, прежде всего тт. В. П. Шишкина и А. А. Воронина, в июне нам было доставлено морским путем (на катере) около сотни тысяч патронов и гранат (не партизанской уже выработки, а образца Новицкого и др.). — мы почти совсем перестали испытывать нужду в них.

В методе партизанской войны одно из главных мест занимает разрушение системы коммуникации войск противника: взрыв железнодорожных мостов, водокачек, полотна дороги, телеграфных проводов и столбов, телефонной связи и т. д. Для осуществления всего этого требовалась масса взрывчатых веществ — динамита и пироксилина. Из города такой материал доставить было почти невозможно, да там его и не было. В Сучанском районе больше, чем где бы то ни было, практиковалось разрушение всех указанных сооружений, и этим мы обязаны исключительно пролетариату Сучанских, Зыбунных и Угловских каменноугольных копей. Шахтеры сыграли в этом отношении решающую роль. Всякий раз как нами закладывался фугас, чтобы поднять на воздух колчаковский эшелон или железнодорожный мост, и тратились на это последние запасы взрывчатых веществ, мы питали уверенность, что завтра вновь можем повторить такую операцию, потому что шахтеры уже приготовили 2—3 пуда динамита и спешат отправить его в наше распоряжение. Каждый забойщик, пренебрегая своей выработкой, откладывал сколько мог динамита, затем передавал в условное место, где по фунту, по два со всех шахт собирался внушительных размеров подарок партизанам. Наиболее энергичными и смелыми организаторами снабжения партизан взрывчатыми материалами были рабочий Гусев, старик Сергеев и Кореннов. Они были связаны с широкими массами шахтеров, пользовались их доверием и под носом у белых и интервенционных гарнизонов с такой поразительной ловкостью руководили делом, что ни разу за все время не имели ни одного провала, следствием которого были бы арест или перебой в работе. Разумеется, что тут решающую роль играли сами шахтеры, которые почти поголовно поддерживали партизан и искали случая помочь им. Нужно было не мало усилий со стороны Ревштаба, чтобы доказать этим пролетариям невозможность всем им пойти в отряды, к чему они горячо стремились. Поэтому, работая в шахте, они старались усиленной помощью компенсировать свою неудовлетворенность тем, что сами они не находятся с оружием в руках в рядах бойцов революции. Приморские шахтеры, особенно сучанцы, являлись неисчерпаемым источником физических и моральных сил для партизанского движения. Они сыграли в нем почетную роль передового авангарда, были опорой в тяжелые дни поражений, уныния и разброда, мощным ядром боевых победных наступлений, партизанских налетов на стаи контр-революции. Первые страницы истории партизанства должны заслуженно принадлежать этим товарищам, с энтузиазмом менявшим шахтерскую кирку на партизанскую винтовку и бомбу.

Конский состав для партизанских отрядов мы получали двумя путями: от крестьян и от своего противника. Как только восстание стало расширяться, крестьяне Казанки, Фроловки и других селений на общих собраниях вынесли постановление закупить из общественных сумм верховых лошадей для партизан в количестве 10—20 голов от каждой деревни. Этому примеру последовали другие села, и в отрядах начали создаваться конные разведывательные команды. Революционный штаб с своей стороны потребовал, чтобы кулацкие хозяйства, богатые лошадьми годными в строю, выделили лошадей для отрядов, причем стоимость этих поставок должна покрыться налогом, который был установлен на зажиточные слои деревни. Таким образом революционное крестьянство, будучи кровно заинтересовано в победе партизан, служило и в этом случае резервом для материальных сил революции, в то время как кулаки принудительным путем были обращены на службу партизанским отрядам и, подчиняясь нашей силе, должны были — пока что — отказаться от активного сопротивления. С другой стороны, первые же бои с колчаковцами оказали нам значительную помощь в формировании конницы. После гордеевского боя было захвачено несколько лошадей с прекрасными английскими седлами, а когда размеры боевых операций расширились, добыча стала все возрастать. В результате всех этих мер мы достигли того, что каждый отряд приобрел себе конницу и сколотил разведывательные команды в 20—50 сабель, т. е. примерно 15—20 % состава пехоты на боевую единицу (каждый отряд насчитывал около 150—300 штыков).

Одним словом, партизанское «интендантство», «склады вооружения», «конский запас» и проч., точно так же как и живая физическая сила и революционный порыв, черпались из недр рабоче-крестьянских масс. Трудящиеся добровольно шли на страдания и смерть за свою революционную власть, за власть советов. Кто же из них мог рассуждать о том, чтобы избежать тяжести, которая падала на его хозяйство в результате этой невиданной в истории классовой схватки! Красный Сучан обратился в вооруженный лагерь, в крепость, осажденную со всех сторон беспощадным врагом. Падет «крепость», погибнет партизанский лагерь — будет сметено все: люди, имущество, скот. Так рассуждал рабочий, иначе не мог думать и крестьянин. Естественно поэтому, что каждая деревня, каждая изба являлись опорными пунктами, казармой и интендантством революционных партизан. Каждый крестьянин, крестьянка, даже детвора механически входили в дислокацию наших войск и, в зависимости от возраста и пола, все выполняли свою определенную военную функцию. В этом смысле невозможно было провести границы между партизанами и «мирными» жителями: различие между ними заключалось только в том, что одни были с винтовками, а другие без них, одни являлись передовыми цепями «фронта», другие — тылом, не менее самих партизан опасным для врага и полезным для революции.

В тот момент, когда партизанское движение стало более организованным и централизованным, мы должны были сделать систему своего снабжения более независимой от «крестьянской кухни» и начали строить свое отрядное хозяйство. Такой поворот, помимо того, что он был обусловлен изменившимся характером военных операций, находил свое оправдание и в том, что к этому времени мы «разбогатели», получили более или менее постоянные источники своего снабжения (доходы от лесорубок, захваченных заводов, помощь из Владивостока и пр.). Размах наших операций значительно расширился, хотя и силы противника увеличились. Теперь против нас активно выступали уже и интервенты: нужно было подумать и о том, чтобы на крайний исход создать убежище. Убежищами в данном случае являлись партизанские «базы», разбросанные в разных местах по таким сопкам, куда колчаковцы, а тем более японцы, не могли проникнуть, не будучи достаточно знакомы с местностью и таежными тропами, пронизывающими трудно проходимый лес и крутые каменистые сопки. Типичное строение этих баз заключалось в следующем. В удобном во всех отношениях пункте, чаще всего верстах в 10—25 от населенного пункта, на склоне сопки строились бараки на 200—300 человек, туда завозились вьючным путем, на лошадях, а часто и на своем горбе, продовольствие на 10—20 дней и фураж для лошадей, и в это убежище в случае вынужденной необходимости (когда, как шутили партизаны, становилось «тошно» от напора белобандитов) укрывался партизанский отряд целиком, оставляя генералов в горьком раздумьи о том, куда могли деваться партизаны. При базе нередко устраивались госпиталь, баня, хлебопекарня и всегда кухня и склады для продовольствия; база же являлась и партизанским «домом отдыха»: товарищи, наиболее переутомившиеся после тяжелых переходов, изнервничавшиеся от боевой жизни, отправлялись в убежище на неделю-две и здесь могли спокойно отлежаться и подкормиться. Базы сыграли значительную роль в партизанской жизни, отличавшейся своей специфичностью.

Партизанский арестный дом в с. Фроловке (бывшее здание волсовета).

Как это бывает во всяком большом деле, партизаны в поисках более устойчивых источников для пополнения своих материальных запасов нередко прибегали к фантастическим планам. Интересна в этом смысле попытка организовать чеканку своих денег. Дело было так. Из вангоуских фанз в марте месяце прибыла к нам делегация от корейских крестьян с извещением, что в их районе около хутора Соломенного корейцами обнаружены богатые золотые россыпи, которые они решили передать в эксплуатацию партизанам, чтобы обеспечить успех борьбы с японцами. Многие из нас отнеслись к такому предложению скептически, но Мартынов, дни и ночи проводивший в заботах по изысканию средств, горячо схватился за эту мысль и с присущей ему напористостью убедил всех в том, что это дело верное и сулящее большие надежды. Организация «приисков» была поручена Мартынову. Долго он трудился, исходил много горных троп, тайгу, но дело, как и следовало ожидать, провалилось. Золото, конечно, было в Вангоуском районе, но добыча его для нас, не имеющих опыта и технических приспособлений, оказалась не по плечу. Так и пропал труд нашего Мартынова даром.

С печатанием денег (бумажных) был другой случай. Как-то к нам прибыл из Владивостока перебежчик из латышских стрелков, который предложил нам оборудовать чуть ли не фабрику для изготовления денег. Мы отнеслись к нему с большим подозрением, так как он напоминал собою авантюриста, пройдоху. Предложение было решительно отвергнуто, как явно вздорное и политически опасное. Таким образом наше финансовое хозяйство продолжало оставаться на прежних более реальных основаниях.

Законно будет поставить вопрос: какой же в конце концов эффект давали все вышеназванные пути и источники снабжения партизанских отрядов? Как питался, как был одет партизан?

Относительно одежды можно ответить словами партизанской песни: «кто в чем попало одет». Неизменные «улы» на ногах, большая, сшитая часто из невыделанной шкурки шапка с длинными ушами, короткий до пояса пиджачок или шинелишка, а чаще всего полушубок, плотно охваченный двумя патронташами, расположенными крест-на-крест через плечи, за поясом бомба, та самая, которая приготовлена на своих партизанских «заводах», — вот внешний вид партизана. Пищей служили главным образом хлеб, сало, чай, реже традиционный крестьянский борщ и все то, чем богата крестьянская хата. Но это только в том случае, когда партотряд размещался в деревне.

ЧАСТЬ II.

Полоса подъема партизанской борьбы.

ГЛАВА VII.

Организация Ольгинского ревштаба. — Его работа. — Областной съезд партотрядов и создание Областного революционного комитета.

Первый этап партизанской борьбы в Приморьи был периодом собирания сил, мобилизации революционно-боевой энергии трудящихся и оформления повстанческих отрядов в организованные вооруженные части. Эта полоса партизанства характеризовалась немалым количеством вольных и невольных ошибок и погрешностей, но главное было сделано: массы крестьянства были двинуты с места и поставлены лицом к лицу с противником; дальнейший ход борьбы и ее развитие были обеспечены тем, что растущее революционное движение и сознание необходимости вооруженного сопротивления охватывало теперь значительную часть Приморской области. Дальнейшее развертывание восстания и его организационное оформление становилось теперь в порядок дня работ созданного центрального органа по руководству движением — Временного военно-революционного штаба Ольгинского уезда.

По сути дела этот Ревштаб становится органом советской власти в той форме, которая диктовалась тогдашней обстановкой Ольгинского уезда, носившей бивуачный характер. Правда, Ревштаб не представлял собою органа, избранного на принципах широкого участия трудящихся масс, но, поскольку он, помимо оперативного руководства вооруженными отрядами, являлся также органом, руководящим всей общественной жизнью, и позднее даже превратился в исполнительный комитет советов Ольгинского уезда, постольку мы смело берем его под свою защиту как зародыш подлинной советской власти, которая волею истории должна была в огне и пепле гражданской войны пережить различные стадии и процессы, чтобы стать тем, чем есть теперь она у нас.

Нелишним считаем сказать несколько слов, почему Ревштаб расположился во Фроловке, а не где-нибудь в другом месте.

Мы уже указывали на борьбу, происходившую в Приморьи за первые советы в 1918 году. Под напором чехо-словаков и японо-американских десантов во Владивостоке власть советов была свергнута в июне 1918 года, а позднее, когда был ликвидирован спасский фронт, советы были подавлены по всей области. Единственное счастливое исключение представляла Фроловка, где сохранился волостной совет до октября 1918 г. — до прихода первых японских отрядов с Сучана, которые пытались арестовать исполком этого совета, состоявший из председателя т. Бегункова (крестьянин дер. Краснополье) и секретаря т. Корытько, и тем самым стереть с лица земли последний мозоливший интервентам глаза совет. Однако по уходе японцев Фроловский совет продолжал свою работу, водрузив на здании волисполкома сорванную японцами вывеску: «Исполком советов Фроловской волости». Фактически этот совет не прекращал своей работы вплоть до января 1919 г., т. е. до прихода во Фроловку банд ген. Смирнова, установившего власть штыка и нагайки. Естественно, что Фроловский совет мог существовать лишь на почве признания и полной поддержки его крестьянским населением, которое потом одно из первых восстало против правителя Колчака и его приспешников. Нами это учитывалось как факт положительного значения, и поэтому-то главным образом Фроловка и была избрана центром движения и резиденцией Ревштаба.

Приведенный незначительный сам по себе исторический факт ярко свидетельствует о том, насколько глубоко пустила свои корни в толщу трудящихся масс Дальнего Востока идея советовластия, насколько прочно она уже тогда укрепилась в их сознании, несмотря на столь непродолжительное свое существование. И напрасно некоторые из современных деятелей Дальнего Востока тенденциозно пытаются историческую родословную советской власти вести лишь со времени ликвидации демократической Дальневосточной республики (ДВР), созданной по настоятельным директивам партийного и советского центра, тогда еще РСФСР. Мы должны ДВР рассматривать именно как маневр ленинской стратегии в гигантской классовой борьбе.

Мощный подъем трудящихся масс Дальнего Востока и проявленное ими героическое упорство в многолетней гражданской борьбе и объясняются именно тем, что они, эти массы, были насквозь пропитаны лозунгом: «за советы». Демократические же формы правления не только не являлись целью борьбы рабочих и крестьян, но, наоборот, колоссальнейшие усилия потребовались со стороны компартии для того, чтобы доказать населению и главным образом армии (состоявшей в большей части из партизан) необходимость и целесообразность пойти на компромисс, созвать Учредительное собрание и заменить демократической властью советы, за которые были принесены огромнейшие жертвы в годы борьбы с русской контр-революцией и полчищами интервенционных войск мирового империализма.

Рассматривать эпоху первых (создавшихся в 1917—18 гг.) советов на Дальнем Востоке как малозначительный исторический эпизод — это значит по меньшей мере извращать исторические факты и их смысл. В самом деле, почему краевой съезд советов. Дальневосточного края, состоявшийся в марте 1926 года в гор. Хабаровске, именуется первым? Ведь этим самым пытаются предать забвению, похоронить навсегда всю историю строительства советов на Дальнем Востоке в 1918 году. Как можно забыть, что рабочие и крестьяне Дальнего Востока кровью своею вписали свою страничку на скрижалях пролетарского Октября в первый героический период строительства советов?

Мы беремся восстановить истину и напоминаем «историкам» современного Дальнего Востока, что в 1917—18 гг. здесь было проведено 4 краевых съезда советов. Об этом, хотя и вскользь, говорится и в отчете Дальревкома, вышедшем к упомянутому «первому» съезду советов под названием «Три года советского строительства в Дальневосточном крае». На стр. 8 там сказано: «4-й краевой съезд рабочих и солдатских, крестьянских и казачьих депутатов был по сути дела первым полномочным советским краевым съездом, так как на нем были представители крестьян и казаков». Там же говорится и об избрании краевого комитета в составе 14 человек.

Казалось бы, после того, как сами составители отчета указывают на проведенные еще в 1918 г. краевые съезды советов, происходивший в 1926 г. краевой съезд советов Дальневосточного края, в интересах исторической истины, должно именовать во всяком случае не первым.

Несомненно, что революционно-боевой дух крестьянства Фроловской волости вытекал из того, что она расположена вблизи Сучанских каменноугольных копей (в 15 верстах) и всеми своими экономическими нитями связана с рудниками, откуда и передавалось это мятежное настроение. Сучанские рудники для окрестного крестьянского населения были всегда местом приложения свободных в хозяйстве рук и источником побочных заработков, да и среди рабочего населения рудников было не мало опролетаризировавшихся крестьян. Вот собственно те каналы, по которым перекачивался революционный дух из рабочих центров в крестьянскую среду. Не малое значение для успеха борьбы и руководства движением имело наличие здесь почтово-телеграфного отделения, которое послужило нам базой для развития связи между отрядами и другими пунктами.

Что же представлял по своей структуре Ревштаб, какие функции и насколько успешно выполнял каждый его отдел?

При Ревштабе были организованы отделы: 1) военно-оперативный, 2) внутренних дел (сформировавшийся несколько позднее), 3) связи, 4) хозяйственный, 5) судебно-следственный, 6) санитарный, 7) национальный (вернее — корейский отдел) и 8) редакционный. Военно-оперативный отдел штаба (во главе его стоял т. Иванов М. Д.) в своей работе исходил из намеченных съездом задач: переформирование отрядов с целью их укрупнения, организационное их улучшение, укрепление дисциплины и проведение в жизнь принципа назначенства командного состава. Все эти задачи вытекали из одной главной, ради которой происходило объединение отрядов, — задачи вытеснения колчаковских и интервенционных войск из пределов области для восстановления советской власти и полного овладения всеми экономическими ресурсами (каменноугольные копи и т. п.), чтобы от всех источников отрезать города, в которых концентрировались белые, и тем самым поставить их в положение осажденных. Переформирование и укрупнение отрядов было произведено штабом по схеме, которая нами изложена в конце первой части. Они были построены по территориальному принципу, объединяли партизан порайонно и сводили мелкие отряды в общий районный отряд под единым командованием. Этим самым автоматически проводилось и укрупнение отрядов. Каждый отряд разбивался, в зависимости от общей численности, на роты, роты — на взводы и т. д. Каждая часть возглавлялась командиром. Одним словом, переформирование шло по общему образцу войсковых частей. Помимо этого, при каждом отряде созданы были команды специальных служб: а) конных разведчиков, б) связи — телеграфисты и телефонисты, в) подрывники, г) санитарные отряды и т. д. Конечно, эти команды создавались по мере появляющихся материальных к тому возможностей — увеличения конского состава, снаряжения, телефонных и телеграфных аппаратов и т. п. Во всем этом было не мало трудностей. Легче всего было формирование подрывных команд, так как взрывчатых веществ было всегда в изобилии благодаря близости рудников.

Группа руководящего состава сучанских партизан. Сняты на крыльце Фроловской школы, где помещался Ольгинский ревштаб.

1) Титов-Гоголев.

2) Бабарыкин.

3) Ильюхов.

4) Тетерин-Петров.

5) Глубоков.

6) Тужиков.

7) Мартынов.

8) Самусенко.

Пока движение переживало свой младенческий период, отряды были мелкие по численности, повстанческие районы были разобщены и невелики сами по себе. Когда задачи борьбы во всем их грандиозном масштабе не были еще усвоены борющимися и самая борьба едва выходила за пределы защиты родных сел, тогда командиры отрядов выбирались путем голосования на общих собраниях отрядов: суверенное, так сказать, право выбора «воеводы» принадлежало самим отрядам. Метод централизованного управления тогда отсутствовал, поскольку не было вообще руководящего центра помимо самого отряда. В то время очаги повстанцев, разбросанные по разным уголкам обширнейшей территории Приморья, напоминали собой гнезда, выводки из которых, по мере своего органического развития и укрепления, постепенно связывались с однородными гнездами соседних районов для взаимной борьбы с хищниками-стервятниками, стаями налетавшими на них из-под крылышка интервентов. Теперь, когда кольцо восстания сомкнулось в масштабе всего Ольгинского уезда, первичные формы управления и руководства должны были уступить место новым формам — единому руководству из центра. Логическим концом выборности было создание Ревштаба. С этого момента весь командный состав в партизанских отрядах назначался военно-оперативным отделом с утверждением Ревштабом. Партизанские отряды, действовавшие до сих пор — во всех случаях своей оперативной работы — сепаратно, по своему усмотрению, должны были теперь вести работу в зависимости от общих задач и интересов и не иначе, как в соответствии с указаниями Ревштаба, по его директивам. Конечно, эта реорганизация не прошла совершенно безболезненно. Сепаратистские тенденции в некоторых отрядах сохранялись, но они постепенно были изжиты, и лишь в одном отряде т. Шевченко Гаврилы они нашли чрезвычайно острое выражение. Об этом мы расскажем особо. Практически назначение командного состава во всех отрядах не вносило сколько-нибудь резких персональных изменений: основной кадр командиров был утвержден Ревштабом тот же; с ним партизаны уже сжились, убедились в преданности его делу борьбы и видели в командирах не только опытных руководителей, но и верных боевых товарищей. Положительные результаты объединения партизанских частей под единым централизованным руководством были вскоре же осознаны всеми бойцами и окружающим населением. Все видели, что до тех пор, пока отряды были мелки и раздроблены и не имели связывающего их центра, они были слабы, чтобы вести сколько-нибудь успешную борьбу с врагами. Противник мог (да это так и было) бросать свои силы на отдельные партизанские отряды, разбивать их хотя бы на время и тем сеять панику среди населения и известным образом парализовать повстанческое движение в данном районе. Партизаны должны были уходить из сел, скитаться по лесам, а противник занимал деревни, грабил дома партизан, жег имущество, словом — «наводил порядок огнем и мечом». Все это имело место в течение первого, организационного периода движения. Второй период представляет собою полосу наибольшего напряжения борьбы, яркой выразительности и четкости организационных форм, компактного массового действия революционных сил, увенчавшегося целым рядом блестящих побед над белыми офицерскими бандами. Об этом мы скажем ниже, а сейчас переходим к обзору тех методов проведения дисциплины и укрепления ее, которыми приходилось пользоваться на различных ступенях развития борьбы.

В регулярных войсковых частях старой армии для внедрения дисциплины служил огромнейший арсенал всевозможных мер, как-то: концентрация солдат в казармах, наличие многоступенчатой лестницы командного состава — от ефрейтора до генерала, специальная долбежка уставов, инструкций, гауптвахта для особо строптивых и непокорных и вся вообще шпицрутенская система. Партизанские отряды — это совершенно иное по природе своей войско, к которому методы воспитания по принципу беспрекословного подчинения начальству ни с какой стороны не приложимы. Единственная основа, на которой можно создать и привить революционную дисциплину, это развитие сознательности бойцов, понимание ими той ответственной роли, которую возложила на них история.

При первоначальном формировании отрядов не производилось достаточно строгой фильтрации вступающих бойцов, и поэтому в среду их естественно проникал сорный элемент — трусы, воришки, охотники до сули (корейский самогон) и прочие типы криминального порядка. Не спаслись отряды и от проникновения в них шпиков и агентов колчаковских контр-разведок, пришедших с гнусными разрушительными намерениями. Они, как только могли, разлагали неокрепшие ряды партизан, и вот в отношении этих-то вредных элементов нужны были какие-то меры борьбы и притом меры, рассчитанные на полное их обезвреживание. Такие элементы в отрядах насчитывались впрочем единицами и по преимуществу притекали из городов.

В выборе мер борьбы с большими и малыми проступками требовалась особая осторожность: надо было применять такие, которые были бы приемлемы для самих отрядов, поддержаны ими и не убивали бы революционного духа. Среди этих мер, круг которых был очень ограничен, были и чрезвычайно жесткие, включительно до расстрела. Помнится случай, когда за изнасилование корейки партизан был расстрелян по приговору отрядного суда. К корейскому населению, как угнетенному меньшинству, мы вообще относились с особой чуткостью и вниманием, тем более, что корейская молодежь дружно вступала в партизанские отряды. С еще большей болью в сердце вспоминаем случай, когда сучанский отряд с барабанным боем провел по улице деревни Екатериновки несколько партизан, уличенных в краже у крестьянок белья и платьев. Их сопровождала группа партизан, а сами они должны были выкрикивать: «мы воры, мы опозорили имя борца революции!» и т. п. В некоторых отрядах, по решению общего собрания партизан, даже пороли розгами замеченных неоднократно в выходящих из ряда вон поступках — мародерстве, пьянстве и т. п. Конечно, все это было в единичных случаях в первую пору партизанской борьбы; когда в отрядах появилось достаточное количество сознательных и культурных революционных работников, дело воспитания бойцов в духе революционной дисциплины стало обязанностью каждого. Устраивались доклады, велись беседы, и позднее устраивались вечера с самой разнообразной программой на основе самотворчества бойцов. Так было например в сучанском отряде, где культурных сил было больше, чем в других отрядах.

Военно-оперативным отделом был выработан дисциплинарный устав для партизанских отрядов, которым регламентировались меры наказания за такие преступления, как бегство с поля борьбы или из тыловых частей, неисполнение боевых приказов, пьянство, воровство, провокация, мародерство и проч.

Следующий отдел Ревштаба — внутренних дел — был в сущности административным отделом исполкома. Он должен был организовывать волкомы, сельсоветы, регулировать общественную жизнь, ведать ремонтом дорог, проведением некоторых общественных повинностей и налогов среди населения, наблюдать за сохранением общественного порядка и спокойствия, вести борьбу с сулеварением (самогон) и пьянством и т. д. Конечно, здесь не приходится говорить о стройной системе работ, — все это выполнялось в меру тех условий, в которых находился Ольгинский уезд, а он представлял собой боевой лагерь. Организация власти на местах была трудно разрешимым вопросом. После падения советов их заменило номинально земство. При Колчаке в Приморьи был наместник, власть которого распространялась преимущественно на города, а отдаленная периферия была предоставлена сама себе, и фактически там не было никаких органов власти. В волостях существовали волуправления, в селах — старосты, но все это было только вывеской. Население в это время тоже не проявляло ни малейшего желания к созданию каких-либо органов самоуправления. И только в тех местах, куда до восстания имели доступ сатрапы наместника, были созданы скорее какие-то суррогаты власти, чем нормальные органы с конституционной физиономией. Когда началось вооруженное восстание, бывшие исполкомы советов в волостях вновь стали работать, но, конечно, говорить о планомерной, регулярной их работе не приходится. Работа носила эпизодический характер и больше шла по линии выполнения различных заданий штабов партизанских отрядов: по снабжению провизией отрядов, их расквартированию, перевозке, доставке одежды, обуви, фуража и т. п. В селах изредка происходили сходки, собрания. Насколько «власть» за этот период стала нежелательным бременем для крестьян, в особенности в местностях, куда совершались белогвардейские прогулки, легче всего понять на примере сельской власти. Колчаковцы не могли выносить названия «председатель села», сохранившегося от периода советской власти (сокращенное название председателя сельского совета), и немало получили розг и прикладов несчастные председатели и те, кто в присутствии колчаковцев употреблял этот термин. Однако крестьяне быстро приспособились к новому «режиму» и стали обязанности представителя местной власти исполнять поочередно — сначала по неделям, а потом этот срок дошел до одних суток: всякий боялся быть захваченным белыми в этом «почетном» звании. Белые обычно называли главу села старостой, а партизаны — председателем сельсовета; таким образом у каждого представителя сельвласти было две стороны медали. До чего панически боялись сельские старосты встречи с колчаковской властью, можно судить по следующим примерам. Когда ген. Смирнов после занятия Фроловки однажды вызвал к себе в штаб старосту селения Королевки (где Титов был учителем некоторое время), Прокоп Никула так испугался этого приглашения, что, отправляясь во Фроловку, слезно распрощался со всей семьей (сын его Макар первоначально был в партизанах) и забежал утром к Титову на квартиру попрощаться. «Еду на смерть. Я уж, Яков Степаныч, не вернусь домой. Либо расстреляют, либо запорют. Вас-то я не выдам… Прощайте…». Другого крестьянина — Бегункова тот же ген. Смирнов подверг пыткам и порке, угрожая посадить его надлежащим местом на раскаленную сковородку только за то, что он был ранее председателем советского волисполкома. Отсюда понятно, почему в этот период трудно было организовать на местах работающий регулярно аппарат: страх охватывал каждого, кому приходил черед брать хотя бы не надолго бразды правления в тот момент, когда могли появиться золотопогонные «ревнители правопорядка». Нам удалось закрепить в волостях и селениях более долгосрочные органы самоуправления, проведя для этого в некоторых волостях волостные съезды крестьян с избранием исполкомов. Различного рода общественные обязанности — гужевые, дорожные, фуражные и т. п. — по нарядам Ревштаба обычно выполнялись под руководством этих органов без какого бы то ни было принуждения и репрессий. Таким образом отделу внутренних дел удалось провести частичный ремонт гужевых проселочных дорог; поселки выполняли эту работу по нарядам. Одно время при Ревштабе были организованы артели рабочих, пришедших с Сучанских копей и не попавших в отряд за недостатком оружия; они временно выполняли различные хозяйственные работы. Проведена была даже частичная реквизиция семенных хлебов в деревне Бровничи (очень зажиточное село) для распределения среди бедняцких хозяйств дер. Гордеевки.

Борьба с самогоном, варкой которого занимались великолепно квалифицированные в этом отношении корейцы, здесь была затруднена тем обстоятельством, что корейцы жили отдельными фанзами по полям и лесам и трудно поддавались нашему надзору В этом деле огромнейшую услугу оказал Ревштабу корейский отдел, пользовавшийся большой популярностью среди корейского населения: он через партизан-корейцев помогал нам выявить сулеваров. С этим злом Ревштаб вел жестокую борьбу: обнаруженные заводы разрушались, сулю выливали на землю, налагали штрафы на виновных и даже производили конфискацию их имущества. Только такой резкий и выдержанный курс помог нам избавиться от пьянства как распространенного явления и безобразий, вытекающих из него.

Необходимо отметить еще один характерный штрих, также говорящий о некотором революционном завоевании в области быта, в вопросе о браке и рождении детей. Обычно «освящение» этих событий производилось в церкви попом. Теперь же, когда попам в Ольгинском уезде стало жить не по нутру, население в силу необходимости стало жить «бусурманами», как говорили крестьяне. Внутренний отдел завел при Ревштабе нечто вроде современного ЗАГСа. Вот в этот новомодный «ЗАГС» и приходили крестьяне для записи брака или развода или рождения детей и других житейских случаев. Здесь т. Титов учинял на бумаге тот или иной акт, снабжал обе стороны выписками, словом — любезно помогал им перевертывать вверх тормашками догнивающие старые формы и традиционные обычаи. Так мало-по-малу насаждался новый революционный быт, навстречу которому в первых рядах шла революционизировавшаяся в огне борьбы деревенская молодежь. Сила печати, сделанной нашим «гравером» Гаврилой Лесовым из подошвы старой резиновой калоши и распластывавшейся на даваемых «новобрачным» выписках, повергла в прах силу «таинства божия». Из того же «ЗАГСа» исходила инициатива давать новорожденным новые революционные имена. Первое такое имя — «Пролетария» — было дано родившейся в сопках дочери т. Ильюхова, затем один мальчик был назван «Совет». Так постепенно слагалось нечто новое из незаметных, стихийно возникающих явлений.

О других функциях данного отдела Ревштаба мы распространяться не будем. Отметим только, что авторитет Ревштаба в целом, которым он пользовался среди масс, помог достичь вполне достаточной увязки во взаимоотношениях с крестьянством и проводить работу без перебоев. Ревштаб совершенно не знал каких-либо конфликтов, недовольства и жалоб со стороны крестьян. Ярким подтверждением сказанного может служить единодушие крестьянства, проявленное в деле созыва уездного съезда сельского населения, а также дружная работа этого съезда.

Отдел связи Ревштаба имел задачей сохранить имевшиеся телеграфные линии и оборудование станций и вместе с тем обслужить нужды партизанских отрядов. Соответствующий персонал в отрядах имелся, и позднее, когда Владивостокская парторганизация снабдила нас телефонными аппаратами и техническими материалами, мы имели телефонную и телеграфную связь как между партизанскими отрядами, так и между отдельными районами. Телеграфом и телефоном были связаны ревштабы Фроловский и Анучинский (о последнем скажем ниже), разделенные расстоянием в 3—4 дня пешей ходьбы по таежным тропам. Установка часто подвергалась порче, и на восстановление ее тратилась уйма времени и человеческой энергии.

О работе хозяйственного отдела мы говорили уже достаточно подробно в главе о снабжении партизанских отрядов. Что касается санитарного отдела, то он обслуживал прежде всего действующие вооруженные части. Нужды населения удовлетворялись лишь попутно и постольку, поскольку этому способствовали обстановка и материальные ресурсы наших санитарных околотков, госпиталей, в смысле наличия медикаментов и персонала. Во главе этого отдела стоял врач-коммунист А. А. Сенкевич, при нем было несколько фельдшеров и сестер милосердия. Каждый партизанский отряд имел свой санитарный отряд. Нужно еще сказать относительно тех источников, откуда санитарный отдел получал медикаменты и прочие средства и материалы. Основанием для организации лазарета и лечебных пунктов при отрядах послужили волостные и сельские лечебные пункты. Во Фроловской волости таких пунктов было три, из них два с достаточным количеством средств. Фельдшера, по заданиям организаторов восстания, позаботились запастись из земских центральных медицинских складов и магазинов необходимыми и широко применяемыми лекарствами. А позднее, когда связь с городом была затруднена и лечебные пункты лишены были возможности приобретать оттуда лекарства, Ревштаб, благодаря наладившейся конспиративной связи с Владивостокской подпольной большевистской организацией, получал медикаменты через нее. Сначала пытались посылать для этого сестер под видом простых крестьянок, но это сопряжено было с огромным риском, и, кроме того, все едущие в районы восстания подвергались обыскам на железнодорожных станциях и в других пунктах. Осенью 1919 года налажена была связь с военным госпиталем в Никольск-Уссурийске, откуда нам секретнейшим путем переслали две или три посылки медикаментов, ваты, перевязочных материалов и т. п. Связь с этим колчаковским госпиталем была установлена через перебежчика-офицера, пришедшего в наш Сучанский полк. Недостаток средств был, конечно, весьма ощутительный, несмотря на строжайший режим экономии в расходовании средств. Вместо ваты мы часто употребляли обыкновенную крестьянскую коноплю-паклю, или же перевязочным материалом служили собираемые среди крестьян изношенное платье и тряпье; все это, конечно, употреблялось после соответственного обеззаражения, стерилизации (стерилизатор, кстати сказать, был). Отсюда легко понять, каким вниманием и заботой нужно было окружить больного или раненого, чтобы исход лечения был благоприятен. И только благодаря такому вниманию мы знали мало случаев смерти среди лечившихся партизан. Ценнейшую услугу оказал этот отдел в период нашего разгрома, когда с несколькими десятками раненых госпиталь был законспирирован в тайге, в верховьях реки Сучана.

Остановимся теперь на судебно-следственном отделе Ревштаба. После первого же соприкосновения с противником, перед партизанами возникла необходимость установления каких-то норм наказания и воздействия на представителей враждебной нам стороны. Когда приходилось захватывать в плен или арестовывать участников боевых организаций противника, то первоначально, при отсутствии судебных органов, у нас не могло быть и выбора в вопросе о мере наказания: только расстрелять. Обычно командиры, а чаще всего отряд или группа решали судьбу виновного. Так было например с фроловской полицией, арестованной партизанами по уходе отряда ген. Смирнова: 20 человек полицейских были без всякого суда и следствия расстреляны. По мере организационного оформления партизанских отрядов и их руководящих органов, при отрядах выделялись на выборных началах отрядные судьи из трех авторитетных товарищей, которым и передавались дела виновных. В некоторых случаях судебное разбирательство происходило в объединенных заседаниях отрядных судов двух отрядов. Эти учреждения носили название «полевых судов». В своих решениях судьи руководствовались исключительно своей совестью и революционной целесообразностью. Особый подход в выборе мер наказания был по отношению к виновным из мирной крестьянской среды. Бывали, допустим, случаи, когда какой-либо крестьянин выполнял функции агента-информатора колчаковских штабов. Суды проявляли тут особую осторожность, применяя арест-предупреждение, штраф или залог, а нередко ограничивались просто поручительством общества или ни в чем предосудительном незамеченных крестьян. К высшей мере наказания прибегали лишь в крайних случаях.

С момента образования Ревштаба был организован Революционный трибунал, куда передавались все дела. Следственный материал собирался специальной следственной комиссией. При Ревтрибунале имелась своего рода прокуратура, одна часть которой выполняла роль обвинения, другая — защиты подсудимого. Решения трибунала представлялись на утверждение Ревштаба; последнему подавались и кассационные жалобы подсудимыми. Заседания трибунала почти всегда бывали открытыми и охотно посещались крестьянами; не мало дел прошло буквально при переполненном помещении, где происходило заседание трибунала. К решениям Ревтрибунала и Ревштаба крестьяне и рабочие относились с особенной серьезностью, вдумчиво вникая в суть дела. Нормами наказания были: арест, изгнание из полосы партизанского движения, конфискация имущества, штраф, объявление врагом трудящихся и вне закона. Расстрел применялся лишь к явно сознательному вооруженному врагу или предателю. Целая серия дел была разобрана Ревтрибуналом в связи с бандитизмом, проявленным группой партизан и выразившимся в мародерстве, ограблениях как русских крестьян, преимущественно зажиточных, на коих шайка налагала «контрибуцию», так и корейцев. Ревтрибунал и Ревштаб провели борьбу с этим злом со всей решимостью, и в результате были расстреляны несколько братьев Дубоделовых из с. Владимиро-Александровки, братья Беляевы, братья Валовики из Унаши, Астахов и др. Крестьянство в этом вопросе целиком одобряло решения трибунала. Чтобы не быть голословным в вопросе об авторитете Ревштаба и суда, мы приведем пример, иллюстрирующий отношения сельчан к этим органам. В селе Сергеевке, Фроловской волости, старик Пустовойт, глава семьи более чем в 20 человек, убил из ревности свою жену-старуху. Это был самодур, который за время супружеской жизни несчетное число раз до полусмерти избивал свою жену. Воспользовавшись отсутствием кого-либо из членов семьи, этот изверг шкворнем размозжил голову спавшей на печи старухе. Случай этот ошеломил все село. Обратились в штаб с просьбой арестовать убийцу и предать суду. Автору этих строк, Титову, было поручено Ревштабом помочь крестьянам образовать путем выборов на общем сельском собрании суд из своих односельчан. Собрание однако единогласно постановило просить наш суд рассмотреть это из ряда вон выходящее дело. В состав партизанского суда были введены два представителя от села Сергеевки, и дело было рассмотрено после производства предварительного следствия. Все село собралось на суд, продолжавшийся целый день. Помещение школы было переполнено до отказа. Прошла длинная вереница свидетелей-соседей, в том числе и женщин, которые охарактеризовали убитую как безупречную жену. Дети ее, сами теперь уже 40—45-летние отцы и деды, отозвались о покойной как о сердечной, прекрасной матери. Старик-убийца молол всякий вздор. Кстати сказать, мы оба — авторы этой книги — выступали на суде: Ильюхов — в качестве защитника, Титов — в роли обвинителя. Суд вынес удовлетворивший всех присутствовавших смертный приговор.

Постепенное видоизменение форм карательных органов партизанского движения следовало параллельно общему развитию масштаба вооруженной борьбы, и по мере того, как крепло, кристаллизуясь в более правильные формы, самое движение, более четкие и ясные формы принимал и судебно-карательный аппарат. Однако, на всех ступенях его развития, во всех решениях суда красной нитью проходила чуткая классовая линия, строго соответствующая интересам трудящихся и направленная на усиление их борьбы. Иного подхода, конечно, и быть не могло.

Одной из центральных задач в общей деятельности Ревштаба стоял корейский вопрос. Контингент корейского населения в Приморской области довольно значительный: по данным VII Приморской партийной губернской конференции 1925 года корейцев числится здесь до 94 000 человек, причем 56,1 % их сосредоточено главным образом во Владивостокском (бывшем Ольгинском) уезде. Корейцы появились в Приморьи с того времени, как японские империалисты простерли свои цепкие клещи на беззащитную Корею. Непрерывным потоком приливали корейцы во вновь заселяемую приморскую тайгу, оседали здесь во всех уголках и снова брались за землю, борясь за свое существование. Это были в массе своей крестьяне-земледельцы, и среди них немало было такого крестьянско-бунтарного элемента, который не примирился с варварским произволом японских хищников и эксплуататоров. Однако и здесь корейцев неприветливо встретила судьба. В одну шеренгу дешевых рабочих рук с русскими бедняками попадали несчастные корейцы, превращаясь буквально в крепостных, из которых беспримерно выматывались жилы богатыми крестьянами. Они-то и являлись пионерами по раскорчевыванию дикой тайги Приморья; под напором их мускулов звенели пила и лопата, и эхом отдавался топор, когда эти несчастные рабы XX века за право иметь хотя бы полдесятины земли должны были свалить десятину-две могучего леса, уничтожить пни и вырыть глубоко вросшие в недра корни. Под стоны и вопли этих прикованных к земле из-за куска хлеба желтых рабов масляно расплывалась лоснящаяся рожа кулака, и раскатистым эхом неслись по лесу и горам «хозяйские» окрики и понукания. Нередко в те годы у кулака работали «исполу» 3—4 корейских семьи на его полях, а хозяин знал лишь по счету прятать в амбар мешки с хлебом, картошкой и прочими продуктами, фактически не затрачивая нисколько своей силы на обработку поля и уборку хлеба и не давая за это порой даже и семян. Вот в какой кабале вынужден был поселиться и жить приморский кореец благодаря неотразимо тяготевшей над ним «власти земли». Этим экономическим условиям целиком отвечало и правовое положение корейцев. Если у буржуазно-кулацких элементов существует непреложный взгляд на бедноту как на людей, которым «сам бог повелел» претерпевать до конца все муки на этом свете в надежде, что «господь воздаст во царствии своем», то это отношение еще в большей степени распространялось на пришельцев-корейцев. «Ербо»^[6] превращался во вьючное безропотное животное. Авторам этих строк известен факт, когда закрепощенный душой и телом кореец, не отрываясь от хозяйского двора, не выходя из тайги, прожил в землянке до момента нашего с ним знакомства 47 лет^[7]. Сорок семь лет! Полвека вдали от людей! И что получил за свой беспрерывный проклятый труд этот вросший в землю старик? Живя больше в одиночестве, он теперь с трудом понимал даже родной корейский язык, а весь русский лексикон его ограничивался словами: «Даласатуй, капитана хозяина!» Как-то мы этого оземлившегося человека угостили медом; он долго не решался его попробовать, а когда его наконец уговорили корейцы-партизаны, он сказал, что такую вещь кушает впервые в жизни. Это не утрировка, не преувеличение, а один из многих фактов недалекого прошлого.

Вот почему корейцы, особенно корейская молодежь, так живо и сочувственно откликнулись на нагрянувшие события. Нутром они почувствовали, что эта борьба затрагивает их глубокие интересы, что надо и им ввязаться в драку, принять участие в общем деле трудящихся, что с победой и они не останутся обойденными. Симпатии корейцев к партизанам с первых дней выявились со всей очевидностью. В их фанзах партизаны находили гостеприимный приют, здесь они могли спать спокойно, так как и старые и малые корейцы ночи напролет прохаживали вокруг фанз по дорогам, оберегая партизан от возможного внезапного набега белых. Ревштаб правильно учел всю важность корейского вопроса и стал на путь вовлечения этих париев в общую борьбу совместно со всеми рабочими и крестьянами. С этой целью при Ревштабе и был создан национальный отдел — по существу корейский, как его потом и называли, так как других национальностей, как отдельных социальных групп, здесь не было. Руководил этим отделом т. Григорий Семенович Хан. Он имел высшее образование — окончил Сеульский корейский университет. Среди корейского населения пользовался огромным уважением. Корейский отдел вел широкую пропагандистскую работу. Среди корейцев было много толковой развитой молодежи; с нею-то т. Хан и повел работу среди населения.

На ротаторе и импровизированном шапирографе в большом количестве печатались корейская газета, воззвания и листовки, которые распространялись затем по всей таежной периферии. Бывало, около Ревштаба в тени на корточках сидит вереница стариков и молодых корейцев в ожидании выпуска своей газеты и листовок; получив таковые, они, пришедшие из таежных уголков, порою очень далеких, отправлялись обратно, неся свежие вести из своего любимого коротдела. Насколько действенна была эта пропагандистско-агитаторская работа коротдела, можно судить по тому, что мы в первые же недели его существования имели приток в наши отряды корейского молодняка из окрестных деревушек и фанз. Вскоре сформировался специальный корейский отряд в две роты. Среди своего населения корейцы-партизаны раздобыли винтовки, берданы и другое оружие. Это было встречено нами с большой радостью: значит, правильно была взята линия, правильно нащупан путь, и задето за живое это население. Корейский отряд представлял образец дисциплины, преданности и любви к делу. Члены его всеми силами старались завоевать доверие со стороны населения. Корейцы-крестьяне с полной готовностью, в порядке сборов и налогов, доставляли все необходимое для отрядов: и провизию, и обувь, и одежду, и прочее. Помнится один неприятный случай, который вызвал было на время неприязненное отношение со стороны русских крестьян к корейцам-партизанам; но такое настроение было быстро рассеяно. Кореец-партизан, сменившись с караула у арестного дома, стал разряжать берданку, произвел нечаянный выстрел и убил мальчика лет 15, сына арестованного. С раздробленным черепом, истекая кровью, мальчик в течение нескольких минут был в предсмертной агонии и произвел потрясающее впечатление на сбежавшуюся к месту происшествия большую толпу народа. Посыпались упреки, нарекания и угрозы против несчастного, до крайних пределов растерявшегося молодого корейца. Бедняга чуть было не застрелил и себя, но товарищи предотвратили это. Он был самими же корейцами арестован. Назавтра или даже в тот же день в Ревштаб пришла делегация с протоколом от общего собрания корейского партотряда, который требовал расстрела своего товарища, произведшего злополучный выстрел. Решение было мотивировано тем, что в подобном случае трудно определить, нечаянный или намеренный сделан был выстрел, и что снисхождение к виновнику может дать повод к злоумышленным действиям, когда под видом нечаянного выстрела могут убивать и ответственных работников. Больших трудов стоило представителям Ревштаба убедить партотряд в обратном и рассеять излишнюю эксцентричность, охватившую корейцев. Этот случай может служить показателем того, насколько корейские отряды ценили создавшееся отношение к ним со стороны русского населения, насколько больно и страшно им было потерять это отношение: чтобы устранить возникшее недовольство, они проявили даже готовность к кровавой жертве. Впрочем вскоре и те русские, которые посылали упреки по адресу случайного убийцы, сами осознали необоснованность огульных наветов на всех корейцев.

Партизаны-корейцы Сучанской долины.

Среди корейцев мы не знаем случая неподчинения дисциплине, невыполнения приказов или — чего проще — пьянства. В этом отношении они были образцовые красные бойцы. Правда, они уступали русским партизанам в боевом отношении, причиной чего были плохое знание русского языка, отсутствие военной муштровки да, вероятно, и общий уровень развития.

Взятая Ревштабом линия по корейскому вопросу получила законченное свое выражение в решениях съезда рабоче-крестьянского населения Ольгинского уезда, по которым корейцы были объявлены — при полном единодушии съезда — равноправными во всех отношениях гражданами, включая и право на бесплатное пользование землей и прочими угодьями на общих основаниях.

Нам остается остановиться еще на работе редакционного отдела Ревштаба. Значение живого и печатного слова, как средства связи, информации, пропаганды и как способа закрепления в известных социальных слоях и группах тех или иных идей, огромно. Этим путем совершается и организация общества вокруг пропагандируемых идей и лозунгов. Нужно отдать дань и этому достойному оружию борьбы. В предыдущих главах достаточно подробно были изложены общественно-политические условия, на фоне которых зарождалось повстанческое движение в Приморьи. Сначала, когда шло скрытое организационное оформление первых партизанских групп, конечно не приходилось говорить о каких-нибудь широких, открытых, свободных формах и приемах агитации за вхождение в вооруженную группу: сговариваться приходилось с оглядкой, на ушко, поодиночке. Гораздо свободнее можно было говорить после того, как кой-куда заглянули белые отряды. Глядишь — там арестовали, тут выпороли, там обобрали, увели лошаденку и т. п. Само население воочию увидело, что новая «власть» — Омское правительство, Колчак — это не то, что советы. В деревнях стали созываться собрания бывших фронтовиков и молодняка, которых не-сегодня-завтра мобилизует Колчак, и тут форма агитации приобретает уже массовый характер. Нужда в печатном слове стала ощущаться все острее, нужно было охватить возможно большие круги населения. Опять Фроловка и здесь занимает первое место. На лицевой стороне вывески Фроловского совета стояло: «Фроловское волостное управление», но люди-то сидели там советские — Бегунков и Корытько. Пустили в ход имевшуюся пишущую машинку, и отсюда полетели первые воззвания, листовки в разные деревушки. С осторожностью и бережливостью распространяемые, они пошли гулять по рукам деревенского молодняка, который надо было во что бы то ни стало «сагитнуть» вступать в отряды. Движение вылезало из скорлупы. Ускорить его можно было посылкой живых сил, агитаторов в те места, где «блюстители порядка» прошлись по спинам и скулам крестьян, когда пытались разоружить население и собрать оружие по деревням с тем, чтобы потом безоружных переловить как кур, или, на их языке, «призвать в войска». Однако агитаторских сил в отрядах еще не было в достаточном количестве, города же пока плохо знали о начавшемся движении, а если и знали, то, очевидно, плохо верили в то, что движение будет устойчивым и длительным. К рабочим города Владивостока еще до организации Ревштаба боевые организации Сучана посылали свои воззвания, призывавшие к поддержке вооруженного восстания.

Во всяком случае, до сформирования Ольгинского ревштаба печатная агитация носила случайный, спорадический характер. Не было главным образом технических приспособлений. Агитаторский кадр почти ограничивался группой непосредственных руководителей боевых отрядов, которые, конечно, не могли отрываться от своих отрядов, чтобы пойти с агитацией по деревням. Недостаток агитационно-пропагандистских и вообще культурных сил ощущался очень остро в отрядах, из города же приходили очень немногие. Учительство повстанческих районов слабо реагировало на события и отсиживалось по деревням. Поэтому Ревштаб обратился с особым воззванием к народному учительству Ольгинского уезда и объявил мобилизацию передовой части его. Вот это воззвание (помещаем без изменений):

К революционному народному учительству.

После Октябрьской рабоче-крестьянской революции, народное учительство, боровшееся за святые идеалы свободы, пошло против трудящихся масс, стремящихся к закреплению свободы. От крестьян и рабочих откололась вся интеллигенция, не говоря о той интеллигенции, которая ради собственных интересов с первых же дней боролась всеми средствами, стараясь удержать свое привилегированное положение. Народ остался один, благодаря чему он, стоя у власти, делал ошибки в своих действиях. Народные учителя не только не помогали народу бороться с реакционными элементами, своими врагами, но и своим преступным безучастным наблюдением за ходом революции, а иногда даже активным выступлением против рабоче-крестьянской власти, заносили нож в спину тому, для кого учитель должен только жить. Истинно-народная власть была свергнута с помощью иностранных штыков — опоры власти буржуазии, и революция стала утопать в грязной яме насилия, издевательства, зверской расправы. Буржуазия, захватив власть в свои руки, на свой трон посадила адмирала Колчака, чтобы в корне подавить «взбунтовавшихся рабов». Самодержец Сибири, бумажный король, послал во все деревни и по всем уголкам своего царства экспедиционные карательные отряды. Застонали под ударами плетей и нагаек горемыка-крестьянин и рабочий. Полилась невинная народная кровь труженика. Массовые расстрелы ни в чем неповинных крестьян и рабочих, не исключая даже стариков и детей, изнасилование женщин, ограбление последнего имущества возмутили крестьян. Народ восстал. Восстал против паразитов-эксплуататоров. Все, как один, восстали крестьяне и рабочие. Начались бои, бои не на жизнь, а на смерть с русскими башибузуками-колчаковцами, рыщущими по их бедным деревушкам с целью разоружения населения, набора молодежи в свою паскудную армию, с целью грабежа. Крестьянин посмотрел вокруг себя и никого не увидел. Так называемая интеллигенция до сих пор продолжает мертвецки спать. Народного учителя и теперь около крестьянина нет. Где же он? Где тот народный учитель, который везде громко заявлял, что он с народом, что он за народ? Неужели сердце его настолько очерствело, что до него не доходят стоны казненных крестьян, плач детей, умоляющий лепет с просьбой о пощаде насилуемой женщины? Где вы все, называющие себя честными тружениками на общее благо, на процветание всего хорошего? Где те народные учительницы, которые после восьмичасовой работы в душной и пыльной комнате просиживали у головы больного крестьянина? Где же вы все, просвещенные? Позор, сто раз позор. История революции не забудет вашего отношения к крестьянину и заклеймит вас позором. Заклейменные позором, пассивные зрители за ходом теперешних великих исторических событий, молчите. А вам, революционное учительство, т. е. тем, у которых еще бьется сердце за святые идеалы свободы, тем, которые любят народ, доводится до сведения, что именем рабоче-крестьянского населения Ольгинского уезда, десятитысячной армии тружеников, ОБЪЯВЛЯЕТСЯ МОБИЛИЗАЦИЯ. Идите все в наши ряды. Поле для работы широкое, раздольное. Идите и сейте на этом поле все доброе, святое. В эту минуту ваша школа — здесь, в среде организованного боевого крестьянства. К бою, все честные люди и любящие свободу. Проклятье всем штрейкбрехерам, изменникам, предателям трудового народа. Да здравствует мировая социалистическая революция! Военный комиссар, председатель Ревштаба Ольгинского уезда.

Учительство действительно не оказалось глухим. В Ревштаб явились учителя: Изместьев В. С., Булах А. М., Михайлов Андрей и ряд других. Несколько учительниц тоже пришли в штаб и предложили свои услуги; из них мы знаем Кузнецову М. А. Учительницы были использованы для пошивки белья и тому подобных работ для партотрядов.

Не остались без внимания со стороны нашей агитации и солдаты колчаковской армии. Во все отряды, проникавшие на территорию, охваченную восстанием, передавались листовки, воззвания и обращения к солдатам. Их призывали перейти на сторону рабоче-крестьянских партизанских отрядов для общей борьбы с бандами офицерства. Здесь нередко, для «пущей убедительности» очевидно, на-ряду с призывом мы видим и угрозы революционным судом по отношению к тем, которые, оставаясь в рядах колчаковских войск, будут попадать к нам в плен. В одном из таких воззваний, выпущенном от имени Ревштаба, говорилось:

Товарищам, находящимся в отрядах Колчака.

Товарищи! Все, кто хочет помочь крестьянам и рабочим в их борьбе с бандами офицерства, нашим исконным врагом, переходите к нам, к нам немедленно, в противном случае при взятии нами вас в плен будете судимы, как контр-революционеры, военно-революционным судом. Все, у кого есть еще совесть, у кого благородное чувство, у кого не умерла святая любовь к трудящимся, все идите к нам как братья, идите в наши ряды и будем работать совместно на общее благо человечества и дружными усилиями свергнем гнет вековой навсегда. Временный военно-революционный штаб Ольгинского уезда.

Из приведенных агиток можно видеть, насколько плохо владели языком мы все, принимавшие участие в этом «литературном труде». «Святые идеалы», «святая любовь» и т. п. Сейчас эти выражения кажутся наивными, но тогда нам, политическим недоучкам, первопуткам, горящим чувством революционной борьбы и местью, нам всякое такое словечко казалось чрезвычайно убедительным и сильно действующим. При всех своих недостатках, агитация среди колчаковцев проходила все же не безрезультатно. Из первых же побывавших в Сучанской долине колчаковских отрядов к нам в партотряды перебежало несколько солдат, и они до конца борьбы оставались с нами. Не ускользнули из поля нашего внимания и американцы, — именно американцы, а не японцы или другие интервенционные войска, — и это не случайно. Дело в том, что свое пребывание в Сибири и на Дальнем Востоке американцы старались изобразить в своих декларациях как мирное, без всяких завоевательных и поработительных целей. В первое время они не выступали активно на борьбу против нас, находясь однако на железнодорожных станциях бок-о-бок с нами. Среди крестьян они даже прослыли неопасными, лойяльными по отношению к нам демократами; поэтому мы и обращались к ним со своими воззваниями, стараясь разъяснить им цели нашей борьбы.

Вот одно из таких воззваний:

Мы, воины революционно-крестьянских партизанских отрядов, обращаемся к вам, к своим собратьям, рабочим и крестьянам американского народа. Сейчас здесь, по долине реки Сучана, около района рудника, который вы охраняете, происходит борьба; восстали крестьяне и часть рабочих с оружием в руках против векового своего врага, против угнетателей в лице колчаковских, смирновских и других так называемых правительственных отрядов, несущих с собой все гнилое старое, что было сброшено в великую революцию, которую и ваш народ приветствовал. С напряженным вниманием следите вы, иностранцы, за всем происходящим вокруг вас, но с недостаточным вниманием: вы видите движущееся тело, но не движущуюся душу. Вы удивляетесь, как одна нация, разделившись на два лагеря, борется друг с другом; вам странно, как русские пошли против своих же русских, упуская из виду, что для нас наций не существует: мы соединяемся с угнетенными всего мира против угнетателей всех стран, для нас важен класс, а не нация. Вы затрудняетесь разобраться в наших бесчисленных партиях, да это и не нужно. Имейте в виду только два лагеря, никогда не примиримых и не соединимых: один лагерь, — на стороне которого так называемая буржуазия, т. е. богатые классы, живущие трудом рабочих и крестьян, старое офицерство, которому при новом строе нечего будет делать, чиновничество и часть интеллигенции со старыми понятиями, воспитывавшаяся в старой школе, — боится всего нового, всего сметающего, каким является наше движение. Другой лагерь — рабочие, крестьяне и другая часть интеллигенции, перешедшая туда. Они, как составляющие бо́льшую часть населения всего мира, без которой остановилась бы машина и фабрика, перестали бы крутиться ремни на заводах, тучная земля осталась бы не возделанной, а люди, считающие себя хозяевами, ходили бы спотыкаясь в темноте, нагие, пожирая камни вместо хлеба, — эта сила считает себя в праве взять всю власть и строить свою жизнь, как она хочет, а не как приказывает ей толпа паразитов. Этого хочет не кучка большевиков, не взбунтовавшиеся рабы, как нас называют, — этого хочет весь трудовой народ, вся великая армия рабочих и крестьян всего мира. Ваше правительство это знает, и еще знает оно, что и вы, солдаты, можете понять это стремление, и это самое страшное для него, ибо некого будет тогда посылать для подавления революционных движений и не на что им тогда будет опираться. И вот оно вырывает вас из дому, из вашей родной Америки, и бросает к нам тушить пожар, говоря, что «в России завелась ужасная болезнь, называется она большевизмом, и эту болезнь нужно лечить пулей и штыком, а то весь русский народ, который мы любим, пропадет, и вы сами берегитесь, потому что она заразительна, и кто заразится ею, тот делается словно зверь: всех режет и стреляет». Но неправда, лгут вам все, это говорящие: мы не хотим крови, мы не хотим смерти, и если сейчас, взявши винтовки в руки, мы пошли на них, то потому, что в нас стреляют и порют шомполами. Спросите вашу следственную комиссию, что делалось с девятью крестьянами-стариками в деревне Гордеевке, как их, подвешивая, обливали кипятком, истязали и наконец расстреляли; спросите крестьян Новой Москвы, как эти отряды, едущие восстановить порядок, обливали керосином припасы; и много других примеров могли бы мы привести. Народ долго терпел, но настал и терпению конец, и теперь восставший на защиту своих сел, семей и хозяйств он не оставит оружия, пока снова не возвратится к нему его власть. Мы начали гореть, но горим не одни: посмотрите, что делается в Германии, бросьте взгляд на Англию. Италию, оглянитесь к себе в Америку, — разве вы не слышите возгласы из ваших рабочих союзов? И, сколько бы союзные правительства ни старались заглушить бряцанием оружия эти возгласы, они услышатся вами. Солдаты Америки! Вас бросили сюда тушить пожар, но берегитесь: не вы нас потушите, а мы вас зажжем, и тогда вы поймете нас, поймете, что не разбойничать мы поднялись, а за свое правое дело, за свое существование. Вы мешаете нам своим присутствием здесь на Дальнем Востоке, вы тормозите наше движение, но мы не обвиняем вас, солдат, — это дело тех, кто вами руководит. На вас, солдат, у нас не подымется рука, если вы сами первые не сделаете выстрела. Мы считаем вас своими братьями и верим, что настанет время, когда в ногу рабочие, солдаты и крестьяне всего мира пойдут на своего общего врага. Штаб Революционно-партизанского отряда.

Теперь скажем о нашей партизанской газете. По сформировании Ольгинского ревштаба, первой его заботой было создание газеты, через которую можно было бы регулярно информировать отряды и окружающее население как о ходе событий непосредственно в Приморьи, так и вообще о положении дел в Советской России, на красном фронте и т. д. Фроловский совет отдает нам пишущую машинку и импровизированный шапирограф. Первый номер газеты появляется в свет после больших препятствий: то не было лент, то копировальной бумаги, — все надо было добыть, а это было трудно, когда из нашей полосы, как зачумленной, почти никто не пропускался в город и другие места. Газетному делу всецело отдалась наша партизанка Кл. Ив. Жук-Макарова, член первого Забайкальского областного исполкома советов периода 1918 года. Она появилась в Приморьи нелегально, скрываясь от атамановских следопытов.

Бывало, день и ночь стучит машинка, а стопка газеты растет медленно. Если бы иметь хоть ротатор или еще одну машинку, куда успешнее пошло бы дело, но все это пока оставалось мечтой. Надо удивляться упорству и усидчивости Кл. Ив. Вот она роется в белогвардейских газетах, полученных из Владивостока: тут «Эхо», «Дальневосточное обозрение», «Голос Приморья», «Дальний Восток»; попадаются иногда и харбинские газеты. Перечитывает их Кл. Ив., делает пометки, вырезки для нашей газеты, строчит к ним комментарии и т. д. Наконец перед нами красуется 50, а иногда и более номеров «Революционного партизана» — так называлось это первое, горячо любимое детище. За рассылкой дело не стало. И летит наша газета к бойцам в разные отряды. Жадно впиваются глаза чтеца-партизана в каждое слово. Вокруг него сгрудился десяток-полтора других партизан. С полуоткрытым ртом и напряженным вниманием ловят каждое слово. Вдруг взрыв смеха и целый поток реплик и острот со всех сторон. В чем дело? Оказывается, читают о том, как какое-нибудь «Дальневосточное обозрение» сообщает «о поражении, нанесенном сучанским партизанам», «о расстрелянных пленных», «о бандитах, сдавшихся на милость победителей». Смех… Перечитывается снова, и снова веселье. Любили партизаны читать и слушать такие сообщения, «достоверно» передаваемые белогвардейской печатью. А вот — иная аудитория. Сельская сходка. Хата полна. Накурено. Гуторят крестьяне о разных делах. Председатель объявляет собранию, что будет зачитана газета Ревштаба. Галдеж смолкает. Речитативом читается передовая; скучновато, не всеми ясно понимается. Но вот перешли к хронике и к отделу «Из газет». Тут повторяется та же картина, что и в отряде. Реплики, замечания. Каждый выражает свои мысли по-своему.

«Революционный партизан» быстро привился среди читателей. Здесь каждый находил свое родное, понятное и близкое. Идейно-политическое направление газеты было насыщено лозунгами, призывающими к борьбе за власть советов, за власть рабочих и крестьян. Эти лозунги красовались в заголовке каждого номера газеты. Боевизм и порыв к решительной борьбе были заложены в газете. В сохранившемся у нас третьем номере «Революционного партизана» в виде эпиграфа помещено следующее призывное четверостишье:

Мы не уступим, мы не устанем,

Мы дружно станем, как грозный вал,

И на призывы мятежных братьев

Мы всех поднимем, кто духом пал.

Круг корреспондентов-сотрудников газеты был сначала очень незначителен, но постепенно он нарастал. Партизаны начали присылать свои корявые статейки; появились робкие, неуклюжие стихи, сочиненные ими же и отражавшие дух времени. Деревня вообще горазда до поэзии, и во все времена она умела отразить в своих частушках особенности каждого момента своей жизни. Партизан стал теперь весьма популярной фигурой деревни, и о нем шла речь, что называется, в песнях и сказках. Вот начало одной из многочисленных частушек:

На Сучане есть дорога —

Маленьки вагончики [8].

Партизаны — парни славны,

Прямо симпомпончики.

Весь присылаемый партизанами материал пересматривался, подправлялся и, если можно было, шел в печать. Заголовок первых номеров писался от руки, но потом наш резчик Ганя Лисовой, пролив семь потов, преподнес редакции подарок — деревянное клише с названием газеты.

Организация Ревштаба и дальнейшие успехи партизан были сигналом для рабочих города. Если до этого приток городских сил в партотряды был крайне скромен в силу того, что города довольно скептически смотрели на крестьянские восстания и плохо верили в успех дела, то теперь Ревштаб стал показателем широкого движения, глубоко охватившего крестьянство. С другой стороны, усиливающиеся репрессии в городах, облавы на молодежь с целью поставить ее под ружье, аресты, расправы, вообще весь удушливый смрад колчаковской реакции заставляли рабочих искать выход из несносных условий жизни. В марте-апреле к нам рекой потянулись матросы и рабочие не только из Владивостока, но и из других рабочих центров, каменноугольных копей и железной дороги. Партизанство стало единственной возможностью для открытой вооруженной борьбы с противником. Актуальное значение этому вопросу придавала и передовая учащаяся молодежь города, так или иначе связавшая себя с революцией. С рабочими и матросами из Владивостока к нам пришли через сопки, по малодоступным тропам, новые молодые силы. Здесь были: Игорь Сибирцев, Андрей Попов, Саша Булыга (Фадеев), Нерезов, Седойкин, Зюк-Дольников, Шафир, Проноза-Судаков и ряд других товарищей. До этого вместе с Иваном Харитоновым прибыла Тамара Головнина, причем они приехали из города под видом кооперативных инструкторов. Теперь уже музыка пошла не та. Эти молодые силы с кипучей энергией и энтузиазмом накинулись на агитационно-пропагандистскую работу. Газета расширилась в размере (ее теперь назвали «Вестник партизана»), стала живей, содержательней. Появился даже особый литературно-художественный отдел, где печатались стихи и рассказы, преимущественно произведения этой молодежи, причем выделялись своей красочностью и художественностью стихи поэта-самородка долины Сучана — Кости Рослого. Кстати, его фамилия совершенно не гармонировала с его внешностью. Этот лядащий, сутулый, скобкообразный, белобрысый Костя с ранних лет писал стихи; у него есть масса народных сказок, легенд и былин, написанных в легкой и изящной форме. Не преувеличивая, можно сказать, что его дарованию могли бы позавидовать многие и многие из современных столичных писателей. Написанная им «ода» о партизанстве нами не раз с затаенным дыханием была прослушана в его же неподражаемой декламации. Этот любимец бойцов, этот весельчак и теперь крестьянствует на полях родного Сучана^[9]. Писал в нашей газете и Николай Хренов, молодой учитель, направлявший тогда стези свои по футуристической дорожке. Партизанам нравились его «заковырки и вычуры», как они говорили.

На еще более широкую ногу удалось поставить печатное дело после удачно сделанного налета на завод Пьянкова, в результате чего Ревштаб обогатился восемью хорошими пишущими машинами, лентами к ним, копировальной и писчей бумагой. Дело информации и пропаганды значительно шагнуло вперед. При всех недочетах вольных и невольных, какими страдал «Вестник партизана», он все же оказал нам огромнейшую услугу в деле разъяснения и закрепления лозунгов, под которыми шла борьба, помог очистить от излишней обывательской плесени сознание широких крестьянских масс, создавал нужное настроение; через него организовывались бойцы и все население, укреплялась революционная дисциплина; он освещал также, хотя и в небольшой степени, положение дел в РСФСР и пробуждение рабочих в других странах. Это был маленький светильник, проливающий свет в глухую пору нависших темных туч реакции, и без такого освещения борьба была бы обречена на большие неудачи.

Если раньше для развития движения нехватало, помимо прочего, живых пропагандистских сил, то с приходом владивостокской молодежи этот пробел был значительно заполнен. Ревштаб немедля разослал прибывших товарищей по всем весям Приморья, в такие отдаленные и глухие уголки, где революцией и не пахло, где жизнь не была еще затронута происходившими событиями и где крестьяне о них слыхали лишь краем уха. Перевалили агитаторы и в соседние уезды, с которыми у нас были чрезвычайно слабые связи и мы имели мало данных о положении дел у них. Движение крестьянства в Никольско-уссурийском и Иманском уездах в своем развитии значительно отстало от Ольгинского уезда: в этих районах оно стало заметным лишь весной. Вообще, чем дальше лежал район от железной дороги, каменноугольных копей и других экономических факторов, т. е. чем больше он был удален от пунктов, где концентрировались рабочие — носители революционных настроений, тем больше сказывались деревенский консерватизм и инертность крестьянства; кроме того, здесь контингент «стодесятинников» был больше, — вот причины более медленного нарастания движения и более позднего приобщения к вооруженному восстанию населения этих уездов Приморья. Не меньшую роль в этом торможении революционного движения играло, очевидно, и то обстоятельство, что там, где не было рабочих центров и было менее революционно настроенное крестьянство, там мало осело и революционных работников, укрывавшихся от всевидящего ока колчаковских контр-разведчиков после падения советов на Дальнем Востоке. В Иманском уезде организатором движения были учитель Думкин-Морозов (в партизанстве Морозов) и бывший эмигрант Гурко, а в Никольско-уссурийском районе мы знали только тт. Степаненко и Туманова; партизанскими гнездами последних были селения Ивановка и главным образом Анучино. В названные два района и были преимущественно направлены наши пропагандисты и работники вообще. Другая часть пошла по Ольгинскому уезду — с информационными целями по восставшим волостям, а также с целью поднять на борьбу не втянутые до сих пор села Петровской долины; оттуда, вскоре после удачно проведенной работы, явилась в распоряжение сучанского отряда вновь сформировавшаяся группа партизан в числе около 50 вооруженных бойцов во главе с посланными Ревштабом тт. Тамарой Головниной, Григорием Пронозой, Иваном Харитоновым и др. Ново-литовская волость довольно радушно приняла наших ребят. Старики, старухи, жены с полной готовностью провожали своих детей и мужей, набивали их заплечные сумки «жратвой» и давали для передачи другим партизанам полотенца, рубахи, портянки и прочие необходимые для бойца вещи. Важно отметить, что с этой группой в партизанские отряды влились два учителя: Самойленко (по-партизански Салов), погибший от белых, и Татаринов. Оба вскоре получили от Ревштаба назначение на командные должности и до конца были активными работниками. Первая группа, ушедшая в соседние уезды, влилась в действовавшие там отряды и фактически послужила звеном, связывающим разрозненные до того времени партизанские районы. Влияние Ольгинского ревштаба теперь выходило уже далеко за пределы уезда, распространяясь фактически на все движение в Приморской области.

Нужно остановиться еще на партизанской работе на северной окраине Ольгинского уезда, где действовали по прибрежью несколько партизанских отрядов, направляя свои силы главным образом на г. Ольгу и Тетюхе; сюда на пароходах морем часто приезжали отряды белых и японцев, и с ними-то партизаны вели ожесточенную борьбу. Ольга не раз была обстреляна из артиллерии с моря, когда партизаны не допускали в нее белых. Исторически в этом районе движение сложилось так. Вспыхнуло оно вскоре после того, как на Сучане прогремели первые боевые схватки с колчаковцами: это было эхо, отозвавшееся на дальнем севере, в районе серебряно-свинцовых рудников в Тетюхе, где, хотя в небольшом количестве, но имелись рабочие. Кроме того, в этой северной прибрежной полосе живет чрезвычайно бедное крестьянство, которому почти никогда нехватало своих продуктов до нового урожая, и оно перебивалось на ссудах и субсидиях. Вот здесь-то во Владимиро-Мономаховке и Тетюхе и был сорганизован партизанский отряд под руководством тт. Сержанта и Шуббо; находившаяся в Тетюхе колчаковская милиция, мешавшая организации партотряда, была арестована. Отряд этот ушел затем на помощь отряду т. Глазкова, который вел борьбу за освобождение города Ольги, где колчаковцы успели свить себе разбойничье гнездо. Объединенным отрядам удалось общими усилиями дать колчаковцам потасовку, после которой последние, разместившись на пароходах, обстреляли с моря город и, не солоно хлебавши, уплыли во Владивосток. Эти отряды и далее на севере очистили все пункты, где ушкуйничала правительственная милиция, в частности б. Императорскую Гавань. За это время они имели здесь несколько удачных боев, препятствуя десантам белых и японцев высадиться на берег. В апреле отряды перешли в Сучанскую долину, где неоднократно участвовали в боях за очищение Сучанской железнодорожной ветки от белых и интервенционных гарнизонов.

Достигнув связи со всеми партизанскими отрядами, действовавшими в Приморьи, Ревштаб поставил перед собою новую задачу — организовать областной руководящий партизанский центр, местонахождение которого предположено было в зоне Никольско-уссурийского и Иманского уездов, более Ольгинского нуждавшихся в организационном руководстве. Ревштаб постановил созвать съезд представителей партизанских отрядов, оперировавших во всех уездах, с тем, чтобы обсудить, каким образом связать партизанское движение всей области воедино и создать в тылу правителя Колчака и наместника Дальнего Востока ген. Иванова-Ринова сплошной гражданский фронт, т. е. весь тыл их превратить в боевой лагерь, куда они должны были бросать свои и без того тощие силы. В конце апреля, заручившись согласием всех партизанских отрядов других уездов, Ревштаб решил созвать областной партизанский съезд в Анучине, куда и были командированы тт. Иванов, Харитонов, Бабарыкин — видные работники Ольгинского ревштаба. Съезд состоялся в начале мая при участии 18 человек, преимущественно командированных партизанскими отрядами Приморья. Результатом работ его было избрание Областного революционного комитета. Председателем нового Ревкома был избран Ив. Вас. Харитонов, а в состав его вошли Павел Бабарыкин, затем анучинский крестьянин Белкин и от Владивостокского парткома Адольф Крастин. Съезд выделил 2—3 человека для посылки в Хабаровский район и Амурскую губернию, чтобы иметь связь с действующими там партизанскими отрядами; кроме того, имелось в виду получить оттуда часть средств, по слухам переданных первым советским правительством Д. В. Краснощекова организаторам революционной борьбы. Насколько были основательны эти слухи о средствах и какова была судьба товарищей, посланных за сотни и тысячи верст по тайге и сопкам, нам не позволили установить новые нагрянувшие летом по всей Приморской области события в связи с решительной схваткой всех повстанческих сил с русскими и интервенционными войсками.

Резиденция Областного ревкома в 1919 году.

Цели и задачи нового Облревкома были в сущности те же, что и у Ольгинского ревштаба, лишь масштаб их простирался на всю область. Структура Ревкома должна была быть, собственно говоря, копией Ольгинского ревштаба, но нужно сказать прямо, что новорожденный Ревком оказался не совсем полнокровным и мощным. По существу это был преждевременный плод от не вполне созревшего в значительной своей части (Никольско-уссурийский и Иманский уезды) партизанского движения, с одной стороны, и труднейших объективных условий для работы — с другой. Мы не хотим этого затушевывать. Трудности, перед которыми предстал Облревком с первых же дней своей деятельности, заключались в условиях связи. Приморская область, как и все дальневосточные области, представляет собою огромнейшую территорию, слабо заселенную, с громадными массивами лесов, тайгой, при отсутствии хоть сколько-нибудь сносных путей сообщения. Так, наш уездный центр находился в 3—4 днях пути от Анучина по таежной тропе, идущей через реки, лесные дебри и высокие горы. Даже лошади порожняком трудно проходили по этим тропам. Эти центры мы все-таки связали телефонной и телеграфной линиями. Не лучше дело обстояло и в отношении условий связи с другими повстанческими участками. Кроме того, дни Ревкома были недолговечны еще и вот почему. Противник чуял, что в области крестьянство и рабочие совсем выпряглись из оглобель; бешеным потоком разрастающееся движение не только не давало белогвардейцам показать носа в деревню, но и стало угрожать непосредственной опасностью городам, где на гнилых тронах восседали гг. «наместники» со своей «шатией». У них оставалось одно: или признать свое бессилие перед восставшими, или же еще попытаться показать, что у них есть «порох в пороховницах». Избрав последнее, враги в июне начинают копошиться, усиленно бьют челом перед «самураями» и «янки» и под прикрытием этих нянюшек делают новые налеты на партизанские районы — с переменным впрочем успехом для обеих сторон. Это — одно из главнейших и решающих условий, которые не дали дозреть и набраться полных соков и сил вновь созданному Областному революционному комитету. Все же нельзя не указать на то, что Облревком проделал большую работу в деле вовлечения новых масс населения в партотряды, организационно усилил их и одержал с ними ряд побед над противником, что заметно подняло революционный дух отрядов и их уверенность в собственных силах. Так например, под руководством члена Облревкома т. Белкина и при участии остальных его членов партотряды этих двух районов дали хорошую потасовку белым под Яковлевкой и Ивановкой, а на станции Ипполитовка Уссурийской железной дороги разбили и поголовно уничтожили японский отряд численностью в две роты.

ГЛАВА VIII.

Неудачная попытка белых к высадке десанта. — Эскадра союзников атакует партизан. — Находкинские бои.

Итак, непосредственной целью организации Революционного штаба и собирания сил явилось желание возможно быстрее изгнать из Сучана карательные отряды белогвардейцев и очищение всего южного Приморья от враждебных нам сил, чтобы на более широкой основе развернуть партизанское движение и создать прямую дорогу к Владивостоку, этой командной высоте контр-революции. Первым и самым трудным делом в выполнении этого плана являлось овладение сел. Владимиро-Александровкой и вообще завоевание Сучана. На одном из заседаний Ревштаба было поручено командующему партотрядами т. Ильюхову разработать оперативный план и срочно приступить к боевым действиям. 6 марта все партизанские силы повели наступление в направлении Владимировки. Без боя противник оставил сначала село Перятино, затем Унаши, Екатериновку и Голубовку и укрепился во Владимировке. Он быстро начал возводить окопы на улицах, на сопках, обволакиваться густой цепью проволочных заграждений, устраивать блиндажи, покрывать деревни целым лабиринтом ходов для сообщения. Для этих фортификационных работ было мобилизовано все население, все живое; видимо враг готовился к самой упорной обороне своего единственного теперь опорного пункта. При такой ситуации мы, не имея артиллерии и пулеметов, не хотели итти напролом на замуровавшегося противника и решили попытаться взять деревню внезапно — после того, как силы колчаковцев будут подорваны нашими частичными операциями и блокадой. Унаши занял ольгинский отряд в 250 чел. под руководством т. Глазкова, а деревни Екатериновку, Голубовку и бухту Находку (откуда ожидалось подкрепление белым из Владивостока) сучанский отряд в 600—700 штыков под командой Либкнехта. Силы белых определялись примерно в 1 200 чел.; командовал ими ген. Волков — герой разгона эсеро-кадетского коалиционного «Всероссийского временного правительства», без сколько-нибудь существенного сопротивления уступившего место адмиралу Колчаку. Таким образом Владимировка превратилась в крепость, осажденную со всех сторон партизанами и лишенную возможности связаться с Сучанскими рудниками и Владивостоком. Началась длительная и упорная борьба. Партизаны со всех сторон каждую ночь нападали на заставы противника, на дома, занятые колчаковцами, не давали ни минуты покоя обороняющимся, держа их в страхе и трепете. Так продолжалось 8 труднейших, бессонных суток. Для того чтобы определить настроение белых, мы включились в телеграфную линию и от имени начальника американского гарнизона на Сучанских рудниках начали вести с ними разговор по прямому проводу. Разговор состоял примерно в следующем. Мы называем фамилию американского начальника Пендельтона и вежливо, с нотками сочувствия, спрашиваем начальника белых:

— Верны ли наши сведения, полученные частным путем, о том, что партизаны обложили со всех сторон Владимировку, лишили связи господина ген. Волкова с правительственными войсками и ген. Ивановым-Риновым?

Начальник штаба белых отвечает:

— Да.

«П о л к о в н и к  П е н д е л ь т о н»: Есть ли у вас уверенность в том, что господин ген. Волков сможет самостоятельно восстановить эту связь, чтобы получить поддержку извне и разрушить партизанскую блокаду?

О т в е т: Трудно сказать, но такой уверенности мы все же не теряем.

В о п р о с: Не могу ли я надеяться на счастливый для нашей армии случай, чтобы помочь уважаемому генералу?

О т в е т: Я об этом доложу, лично же думаю, что генерал будет рад вашему предложению и поспешит выразить свою сердечную благодарность вашей доблестной армии.

В о п р о с: А известно ли вам, подлец, что это говорят красные партизаны, что вы непредусмотрительно разболтали ваши секреты о вашем отчаянии?

О т в е т: Негодяи!

С  н а ш е й  с т о р о н ы: Да здравствует социалистическая революция! Привет солдатам, смерть офицерам!

О т в е т — нецензурные слова, поток ругательств.

Вскоре мы наладили телеграфную связь с гарнизоном белых, и беспрестанно партизаны вели с колчаковцами разговоры, которые всегда заканчивались самыми отборными ругательствами. Белые тоже охотно вызывали нас по телефону, пока ген. Волков не запретил этого оригинального удовольствия. На 9-й день осады ночью ген. Волков с группой офицеров «перихитрил» нас и по лесной тропе бежал во Владивосток, оставив своих молодцов без него, «столь ценного для родины патриота», переживать трепет перед опасностью. 17 марта мы сняли свои силы в районе бухты Находка, стянули их в Екатериновку и на рассвете повели наступление на белогвардейские укрепления. Однако, несмотря на бессонные ночи и 9-дневное напряжение сил, белые оказали упорное сопротивление и нашу атаку отбили. Ночью мы собирались вновь атаковать позиции противника, но в течение дня картина резко изменилась.

Наши наблюдательные посты, расставленные на сопках у берега моря, донесли, что на горизонте появился морской отряд из 4 судов, который приближался к бухте Находка. Мы быстро мобилизовали крестьянские подводы и двинули весь сучанский отряд к берегу для оказания сопротивления высадке десанта. Ольгинский отряд должен был удерживать за собой села Унаши, Екатериновку и Голубовку и дорогу, соединяющую Владимировку с Находкой, не допуская ни под каким видом выступления владимирского гарнизона белых на помощь десанту. Инициатива наступления таким образом перешла в руки врага, а мы должны были теперь обороняться. Часа через два наблюдатели донесли, что в море заметно приближение к нам еще трех судов. Обстановка складывалась не совсем благоприятно для нас. Не доходя полуверсты до берега, три судна остановились и начали выгружать в лодки войска. Остальные четыре судна расположились на флангах и приняли боевой порядок. Мы, развернув свои цепи, заняли удобные позиции по берегу и, затаив дыхание, ждали приближения целой стаи лодок, битком нагруженных солдатами. Лодки осторожно подходят всё ближе и ближе. Подпустив их на расстояние 800—1000 шагов, партизанская цепь открыла дружный огонь. В лодках поднялся беспорядочный крик солдат, сливавшийся с командой офицеров, видимо тоже растерявшихся от неожиданной встречи. Несколько минут десант не мог привести себя в порядок; наконец послышалась ответная нестройная стрельба, и… лодки круто стали поворачивать, направляясь назад. С судов наконец загрохотали орудия, но момент уже был упущен. Десант был отбит.

Спустя два часа стала усиливаться артиллерийская пальба по нашим цепям. Ясно, что она была рассчитана на подготовку к новой попытке высадить десант. В действительности так и случилось. Снова мы видим посадку войск в лодки, снова плывут они, растянувшись в один ряд, теперь уже, очевидно, с твердым решением произвести высадку вопреки сопротивлению партизан. Повторилась такая же картина боя, только более упорного с обеих сторон и продолжавшегося около полутора часа. Партизаны сидели в скалах крутого морского берега и, укрываясь от огня неприятеля, метко разили колчаковцев, прятавшихся за борта своих лодок. Десант снова не выдержал и вернулся на суда. Артиллерийский огонь, бешено развитый со всех семи судов, не мог повлиять на исход боя, и незначительная по сравнению с подавляющей силой противника кучка партизан громко и весело торжествовала вторую победу.

Вечер и ночь прошли благополучно. Рано утром в облаках морского тумана наши наблюдатели заметили приближение новых двух судов — одного японского, другого американского. Цепь партизан, пролежавшая на своей позиции уже около суток, с гордостью встретила появление этих судов. И в самом деле, было чем гордиться: целая эскадра оказывается бессильной, не может ничего сделать, чтобы выручить владимировский гарнизон белогвардейцев, с нетерпением ожидающих помощи со стороны моря. Каково же сейчас самочувствие правительства во Владивостоке, каково после этого будет представление его о наших силах! «Ребята, не сдавать позиции, будем бороться до последнего патрона», — заговорили партизаны. В действительности, конечно, никто и не намерен был сдаваться, и этот призыв многие встретили даже с некоторой обидой: «Ясно, не сдаваться, какие же тут разговоры… Запевай: „Смело, товарищи, в ногу“». А суда интервентов между тем приближались. Орудия стали усиливать пальбу, били то по нашим цепям, то, ожесточаясь, переносили свой прицел на деревни Голубовку и Екатериновку, расположенные в 10—12 верстах от берега. Наконец все суда соединились, и стрельба прекратилась; около часа, видимо, шли переговоры о согласованном плане действия. Затем орудия опять возобновили свою работу. Наступал критический момент. С судов снова стали высаживаться на лодки войска. Трудность для противника попрежнему состояла в том, что основную тяжесть нашего сопротивления должны были нести лодки. Пулеметный огонь в виду дальности расстояния не представлял для нас опасности и больше поднимал дух наших бойцов, нежели давал преимущества противнику. Артиллерия же беспорядочно била по всей территории боя и не могла никак нащупать нашей цепи. В результате бой делался очень шумным, внешне интенсивным, но почти безрезультатным для нападающей стороны. Зато положение партизан было превосходное: их цепи стреляли по лодкам на очень близком расстоянии и с большой вероятностью попадания. Вот почему и эта третья попытка к высадке десанта потерпела неудачу.

Трое суток почти без сна, упорно и стойко партизаны сучанского отряда удерживали свои позиции, разбивая все попытки врага взять берег и произвести высадку, чтобы выручить из тяжелого состояния владимировский гарнизон; трое суток шла без перерыва артиллерийская канонада, время от времени подкрепляемая пулеметным и ружейным огнем с обеих сторон. Весть о таком успехе партизан разнеслась по всем уголкам области. Ревштаб слал нам свои воззвания с выражением восхищения поведением своих бойцов и призывая продолжать оборону. Крестьяне на сходах выносили такого же характера резолюции с обещанием сделать со своей стороны все возможное для оказания помощи своим сыновьям и братьям. Партизаны ликовали, гордясь столь неожиданным успехом (кто же из нас мог надеяться, что мы сумеем так долго держаться против целой эскадры контр-революции!).

Наконец противник, собрав все свои силы, даже матросов с пароходов, двинулся с небывалым за все эти три дня упорством и выбил нас из нашей засады. Патроны были на исходе; поэтому решено было отступить. В течение всего пути от бухты Находка до Екатериновки, куда мы стягивали свои силы, шел бой: наш арьергард не давал возможности противнику форсировать свой натиск. Артиллерия теперь уже била прямо по равнине, где, как на ладони, были видны судам наши цепи. В этот момент получили шрапнельные ранения, первые за все время обороны, три партизана. В Екатериновке сучанский отряд получил подкрепление в 80 штыков новых бойцов, прибывших во главе с неутомимым нашим агитатором «Макар Макаровичем» — псевдоним Тамары Головниной, месяц тому назад отправленной Ревштабом в нетронутую доселе восстанием Душкинскую волость для организации крестьянства. Однако в Екатериновке дать бой было невыгодно по тем соображениям, что наши силы (сучанский и ольгинский отряды) не могли по географическим условиям объединиться и составить компактную массу для серьезного сопротивления: между селением Унаши, где стоял ольгинский отряд, и Екатериновкой лежит большой горный хребет, и протекает река, разрывающая их на два самостоятельные участка. Место боя поэтому перенесли под деревню Перятино, где были во всех отношениях выгодные позиции. Партизаны, упоенные успехами, не хотели отступать и требовали от командиров оказать сопротивление под Екатериновкой, не обращая внимания на все доводы. С неудовольствием они подчинились приказу об отступлении. 21 марта мы отошли в Перятино, а высадившийся десант, состоявший, как потом выяснилось, из морских стрелков и школы гардемаринов, «красы и гордости» владивостокской контр-революции, в числе 1500 человек занял Владимировку и соединился с гарнизоном, находившимся около полумесяца в окружении партизан. Мы ожидали наступления. Однако колчаковцы, испытавшие находкинский бой, где им в течение трех дней не мало пришлось понервничать, не проявляли, несмотря на превосходство своих сил, особой решительности и пока не готовились итти против нас. Так мы стояли друг против друга около двух недель, ограничиваясь лишь мелкими, хотя и частыми, стычками разведчиков.

ГЛАВА IX.

Подготовка к бою с белыми. — Бой под Перятиным. — Приезд американской делегации к партизанам. — Захват в плен американских офицеров белыми. — Заигрывание полковника Пендельтона. — Наступление партизан. — Белые изгоняются из Сучанской долины. — Концентрация партотрядов в Цемухинской долине.

4 апреля ночью прибежала к нам группа крестьян с известием, что деревня Унаши занята белыми и что противник предполагает собрать всех мирных жителей и «гнать» всех их впереди своих цепей, которые поутру будут наступать на Перятино. Из объяснений крестьян мы поняли, что такая дикая выходка белогвардейских командиров была рассчитана на то, чтобы парализовать боеспособность наших отрядов, которые, мол, не станут стрелять в своих. Впрочем на деле слух об этом намерении белых не оправдался и, видимо, был пущен с провокационной целью. Мы немедленно стали развертываться в боевой порядок. Двухнедельная «передышка» дала нам возможность облюбовать самые выгодные позиции и обдумать все детали предстоящего боя.

Село Перятино стоит в долине между двумя хребтами, приближаясь к одному из них, с восточной стороны, на расстояние нескольких саженей. Мимо села с западной стороны протекает быстрая горная река Сучан. Благодаря весеннему половодью переправа через реку была невозможна без лодок, а все лодки находились в наших руках. Единственно открытой оставалась южная сторона, где расстилалась совершенно ровная долина, представлявшая удобный путь для наступления. Перед деревней проходит второе, старое русло небольшой речки, впадающей в Сучан. Свои цепи мы расположили так: весь сучанский отряд и часть ольгинцев в количестве около 750 штыков рассыпались по руслу этой речонки, сослужившей роль прекрасных естественных окопов для стрельбы с колена; человек 150 заняли хребет, что с восточной стороны деревни, и образовали левый фланг, углом расположенный саженей на 100 вперед, а около 50—80 партизан на лодках переправились через Сицу и заняли ее берег на расстоянии сажен 80—100 от нашей лобовой цепи. Таким образом получился своеобразный ковш, войдя внутрь которого, противник в любом случае попадал под перекрестный огонь партизанских цепей. Фланги, помимо прочего, должны были мешать попытке противника обойти нас с тыла. Вперед была выслана конная разведка, возглавлявшаяся нашим неугомонным весельчаком «Ягодкой» — т. Сорокиным Георгием (впоследствии погибшим на забайкальском фронте в борьбе против банд атамана Семенова). Кроме того, все удобные пункты, с которых можно наблюдать вдаль, были заняты сетью наблюдательных постов. Словом, силы наши были расставлены так, что мы вполне могли надеяться на благоприятный исход боя.

В восемь часов утра (время для внезапного набега не столь выгодное) наблюдатели условными знаками передают нам, что противник выступил из села Унаши и правильной походной колонной со всей системой охранения медленно движется по дороге на Перятино. Численность его — мы логически установили на месте — должна быть около 2000 человек пехоты и конницы, до 8 пулеметов и 1 батарея. Командирам, возглавлявшим отдельные участки нашей позиции, была послана команда «по местам». Гуськом по-партизански (партизаны ходили всегда «гуськом»), предчувствуя веселое дело, потянулись наши между домами по переулкам в разные стороны.

В это время с тыловой заставы передают сведения, что прибыла американская делегация в составе двух офицеров с четырьмя солдатами и просит разрешения повидаться с «господами» Ильюховым и Тетериным. Американцы прибыли для переговоров относительно доставки нам обмундирования. В этот период они основательно заигрывали с нами, видимо не теряя уверенности, что можно будет партизан сагитировать как свою группировку, в противовес атаманам, ставленникам японской интервенции. Такая оценка «политики» американцев подтвердилась месяц спустя тем, что командующий чехо-словацкими войсками через освобожденного из тюрьмы т. Яременко прямо предложил нам за определенную «компенсацию» переменить свои «непримиримо крайние» лозунги на лозунг за Учредительное собрание. Во всяком случае мы приняли несвоевременно появившихся «дипломатических» гостей, хотя и без подобающего гостеприимства. Вежливо извинившись, что по «объективным» причинам не можем уделить времени на переговоры, мы предложили им остаться в наших рядах до тех пор, пока окончится бой, после чего можно будет начать беседу. Признаться, свое предложение мы основывали на несовсем «честных» расчетах: мы думали в бою поставить наших гостей в такое место, где они наверняка могли бы пострадать от колчаковских пуль. Янки, всегда падкие на острые ощущения, с радостью согласились воспользоваться интересным случаем — увидеть партизан в боевой обстановке, но занять рекомендуемое нами место отказались, заявив, что предпочитают засесть на крыше школы, самого высокого здания в деревне, и обозревать картину боя во всей ее полноте. Мы вынуждены были признать неотразимость доводов наших гостей.

Колчаковцы двигались очень медленно, видимо опасаясь натолкнуться на засаду: за полтора часа они прошли всего лишь пять верст и теперь еще находились в трех с половиной верстах от нас. Однако решающий час приближался. Крестьяне все скрылись в погреба и подполья, а иные и совсем укатили в сопки, захватив с собой всю живность. Улицы села совершенно пусты; по ним только изредка пробегает галопом наша связь, несущая приказ по цепи. Все партизаны заняты своим делом: кто просматривает винтовку, чистит затвор, кто запасается на всякий случай хлебом, а большинство готовит упор для винтовки и возбужденно ведет спор о том, сколько шагов вон до того кустика и сколько вот до этого деревка, чтобы своевременно наставить правильный прицел. Все эти занятия сопровождаются веселыми шутками, беспрестанным «закуриванием» и остротами по адресу колчаковцев. В 10 часов утра вдруг прибегает с противоположной стороны реки Сучан партизан, который сообщает, что из Владивостока прибыл груз «от партии». Этот груз из бухты Золотой Рог был отправлен партийным комитетом на китайской шаланде до села Душкино и оттуда на подводах доставлен в Перятино. «Посылка» моментально была переправлена через реку на нашу сторону, и в ней оказалось весьма кстати несколько тысяч патронов, 300 гранат, несколько наганов, масса пороха и капсюлей для наших «патронных мастерских». Все это привез Тихон Самусенко, крестьянин дер. Фроловки, тогда работавший в уездном земстве. В находкинском бою за три дня каждому партизану пришлось потратить бо́льшую часть патронов, поэтому новое их пополнение было встречено с большой радостью. «Спасибо партии!» — слышались по цепи голоса партизан, набивающих патронами сумки. «Партия» (речь идет о коммунистах) всегда оставалась для партизана последней апелляционной инстанцией в сомнительных и спорных вопросах; и она же часто выручала в трудные минуты. Партизаны потому так хорошо относились к ней, что были органически связаны с работой партии.

Только мы успели разобрать по рукам патроны и гранаты, как колчаковские цепи приблизились и были теперь на расстоянии не более тысячи шагов.

В 11 часов утра начался бой. Картина его сразу приняла неблагоприятный для противника характер: он хотел перехитрить нас, но совершенно неожиданно для себя сам попал на удочку. Чтобы напасть на нас врасплох, колчаковцы, не дойдя трех верст до Перятина, выслали по хребту, лежащему с восточной стороны деревни, свой отряд человек в 150—200, имея намерение обойти нас с левого фланга в тыл и в решительную минуту, когда мы будем увлечены их передовыми цепями, ударить внезапно нам в спину. Однако такой маневр нами был предусмотрен, и туда на хребет, как уже говорилось, был выслан ольгинский отряд. Прежде всего началась стрельба в горах на этом хребте. Остальные цепи колчаковцев, на расстоянии примерно 1000 шагов, залегли в ожидании результатов своей фланговой диверсии и начали окапываться. Через полчаса на хребте стрельба прекратилась: ольгинцы отбили колчаковцев, которые, оставив несколько трупов, бежали назад. В это время по дороге, поднимая целые облака пыли, с гиком бросилась на нас кавалерия. Подпустив ее поближе к себе, цепь т. Тетерина (Петрова), командовавшего правым участком, дала один, затем второй, третий залп… Ошеломленные лошади стали надыбы; у противника воцарилась паника. Некоторые кавалеристы стали соскакивать с лошадей и спешно устанавливать пулеметы. Еще один залп, частый ружейный огонь партизан, и кавалерия быстро поворачивает назад. Атака отбита. Наступил небольшой перерыв. Партизаны, перебивая друг друга, восторженно делятся впечатлениями первых стычек. Наконец противник развертывает все свои силы в одну цепь и начинает редкую перебежку по всей линии. В это время ольгинцы были подтянуты поближе к нашему левому флангу с таким расчетом, чтобы оказать существенную поддержку любой нашей цепи. Заговорила и батарея колчаковцев. Сначала она бьет на шрапнель, а потом некоторые орудия переходят и на картечь, — расстояние ведь — рукой подать. Завязалась самая отчаянная пальба. Когда колчаковская цепь подошла совсем близко к нам, открыли огонь и наши фланги. Враг попал под перекрестный огонь — положение самое невыгодное для него, но он еще держится стойко. Перестрелка продолжалась около часа. Наконец противник начал отступать. Мы отчетливо слышим нервный голос команды офицеров, призывающих своих солдат к спокойствию и выдержке, чтобы не нарушался порядок отступления. И третья лобовая атака нами отбита. Орудия продолжают посылать в деревню снаряды. Дух партизанских цепей еще больше поднялся. Там и сям слышно пение: «Смело, товарищи, в ногу», выкрики «ура», потом снова пение: «Сами набьем мы патроны, к ружьям привинтим штыки».

Вскоре противник оправился и снова густыми цепями повел наступление. Пулеметы захлебывались, старательно строча по всему фронту. Ружейный огонь партизан стал настолько сильным и разительным, что колчаковцы уже не делали перебежки цепями, а по одному ползли на четвереньках. Драка началась самая упорная и, видимо, решающая. Американцы, до сих пор сидевшие на крыше школьного здания, начали нервничать и, увлеченные партизанской страстностью, сами втянулись в события. Лейтенант, глава делегации, внимательно следил за маневрами колчаковцев и, желая нам «помочь», через своего солдата передавал нам каждые 10—15 минут записки с извещением о всякой перемене картины боя. Мы старались подать вид, что сведения лейтенанта нам оказывают пользу, хотя на самом деле они ничего нового нам не давали и только отрывали напрасно внимание на деликатную болтовню с посланцами янки. Под давлением нашего перекрестного огня колчаковцы наконец приостановили продвижение вперед, залегли и начали окапываться. Бой продолжался теперь невыгодно для нас: попадание стало минимальным, — не видно было колчаковских стрелков, спрятавшихся в окопы.

Под вечер снова возобновилось наступление. Противнику удалось совсем близко подползти к деревне. Вот уже он захватил несколько домов, расположенных на краю деревни. Партизаны стали занимать крыши и оттуда продолжать стрельбу. Началась упорная борьба за овладение каждым домом, крестьянским двором. Партизаны с яростью защищали каждый шаг своей позиции. Американцы всё чаще присылали нам свои назойливые информации. Битва наполовину перенеслась на улицу и дворы деревни. С наступлением темноты полил проливной дождь, и мы решили больше не расстреливать патронов, так как деревню стала покрывать та ночная темь, какая бывает весной в дождливую погоду. Цепи наши стали стягиваться к восточной части деревни, к кладбищу. Мы отступили по тропе в деревню Новицкую, на пять верст от Перятина. Но тут случилось несчастье: мы изменили правилам дипломатической вежливости и традициям гостеприимства — ушли из Перятина, не предупредив об этом американскую делегацию, которая поэтому попала в плен к колчаковцам. В связи с этим начались интересные события, о которых будет сказано ниже.

Перятинский бой таким образом продолжался целых 10 часов без перерыва. Мы вышли из него с пятью ранеными партизанами, двое из которых с опасными ранениями были взяты нашими «друзьями»-американцами в свой госпиталь. Один там умер (пуля попала ему в живот и пронзила кишки), а другой вылечился. Потери колчаковцев трудно было установить — как по перятинскому, так и по находкинскому боям. Крестьяне, которые увозили трупы из-под Перятина, насчитали убитыми около ста сорока человек, а солдаты-колчаковцы, после перебежавшие к нам, утверждали, что всего было в это время, убито до 160 человек, при очень большом числе раненых. По тем же источникам, в находкинском бою было убито около 85 человек. Словом, две сотни трупов белогвардейцы наверняка оставили в этих двух операциях. Партизаны отступили от Перятина, как отступили и от Находки. Внешне белогвардейцы остались победителями, но только внешне. Не было сомнения не только для нас, но и для противника, что за нами оставалась громадная моральная победа. В самом деле: держать на рейде 10 хорошо вооруженных морских судов, препятствуя в продолжение столького времени высадке десанта, оказывать в течение десяти часов отчаянное сопротивление продвижению двух слишком тысяч профессиональных вояк, снабженных восемью пулеметами и батареей с неограниченным запасом патронов и снарядов, противостоять «цвету» белой армии — частям гардемаринов, будущих морских офицеров, проделать все это — громадное достижение для сравнительно небольшого отряда партизан, которые «сами набивают патроны» и обучаются военному делу в процессе жестоких битв. Неудивительно, что после описанных боев настроение крестьянства и рабочих приняло прямо восторженный характер. Ревштаб прислал партизанам горячее поздравление с победой, и сами партизаны на деле убедились в своей мощи, которую до сих пор каждый из них как-то не замечал. Во Владивостоке белогвардейская пресса и «патриотическая общественность» не без основания забили тревогу о возрастающей опасности со стороны «партизанского бандитизма». Партизаны сделались предметом всеобщего внимания: одни радовались росту их силы, другие со скрежетом зубовным проклинали их. Мы приветствовали это, надеясь, что в таком случае против нас будут высланы еще большие силы, а это не может не повлиять на успехи нашей Красной армии.

В деревню Новицкую мы вошли усталые и голодные в дождливую весеннюю ночь. В центре деревни встретил нас кавалерийский разъезд американских солдат, которые на ломаном русском языке заявили, что американский лейтенант просит «комендант Ильюхов и Петров» остановиться в квартире, где «сидят американский офицер». Предложение, как и самое пребывание американцев в Новицкой, нам показалось подозрительным, заинтриговало нас. Быстро разместив партизан по квартирам и выставив охранение, приглашенные «коменданты» отправились в избу, где «сидят американский офицер». Здесь партизанам было оказано большое гостеприимство. Прежде всего их накормили доотвала всякими, с точки зрения партизанской кулинарии, изысканными яствами. Американцы, выражая восхищение поведением партизан в бою, высказали огорчение, что до сих пор они ничего не знают о судьбе своей делегации, и попросили нас рассказать о ней, что мы знали. Оказалось, что в период боя янки пережили немало. Как только стали доноситься до Сучанских рудников звуки стрельбы, полковник Пендельтон (начгар) решил, что его делегация может попасть в опасное положение, и выслал стоящий теперь в Новицкой отряд для спасения своих посланцев. Этот отряд, прибыв в Новицкую, немедленно выслал в Перятино парламентеров с белыми флагами, которые прибыли туда в тот момент, когда партизаны оставили деревню. Колчаковцы обстреляли парламентеров и ранили в руку одного офицера. Обозленные и встревоженные за судьбу названной делегации парламентеры поспешили вернуться обратно. Тут же нам показали письмо от офицеров, захваченных в плен, в котором те сообщали, что колчаковцы объявили их «шпионами» и к утру намерены расстрелять, если они не реабилитируют себя. Растерявшийся после такого оборота дела, полковник Пендельтон через своих посланцев просил нашего совета, как ему теперь следует поступить, чтобы освободить пленников. Ситуация сложилась для нас выгодная хоть куда. Без долгих разговоров мы сообщили полковнику Пендельтону, что, по нашему мнению, единственным путем для освобождения пленных офицеров является наше совместное с американцами немедленное наступление на белогвардейцев. Письмо с изложением этого взгляда мы послали Пендельтону с молодым американским офицером. И каковы бы, вы думали, были результаты? Полковник Пендельтон часа через два прислал ответ, в котором благодарил за «разумный совет» и сообщал, что он выслал в Новицкую свой отряд, который должен соединиться с нами и поступить в распоряжение «комендант Ильюхова» для совместного с партизанами наступления на Перятино. На рассвете к нам прибыл адъютант этого отряда для связи. Мы терпеливо ждем «подкрепления». Однако проходит час, два, а отряда нет. И мы и американцы, сидящие с нами в избе, начинаем нервничать и теряться в догадках. Вдруг влетают в деревню на взмыленных лошадях пять конных американских солдат и с видимой досадой сообщают, что их отряд с артиллерией завяз в болоте и просит партизан помочь ему оттуда выбраться. В такой версии мы усомнились и решили уклониться от помощи. Всем партизанским отрядам тут же был отдан приказ выступить из деревни и занять боевые позиции с целью одним начать наступление на Перятино. Американцы долго убеждали нас отказаться от этих планов и подождать прибытия их отряда. Мы с ними не соглашались. В это время является из Перятина освободившаяся из колчаковского плена американская делегация, и дело принимает иной оборот: полковник Пендельтон отзывает свой отряд назад на Сучанские рудники. После мы проверили достоверность версии о злоключениях американского отряда, и факты все подтвердились. Оказалось, что янки отправились в поход с целой кавалькадой обозов, походными кухнями, лазаретом и прочим, и вся эта тяжеловесная махина ночью сбилась с дороги и попала в болото, где и завязла. Мы пожалели о том, что были излишне осторожны: нужно было помочь отряду выбраться из болота и довести его до столкновения с колчаковцами. Это имело бы не последнее значение для разрыва «дружественных отношений» белогвардейского правительства с американскими интервентами.

Итак мы решили наступать на Перятино одни. Часов в восемь-утра наши силы двинулись вперед по горным тропам. Но бою не суждено было разыграться: колчаковцы поспешили сняться и без сопротивления оставили сначала Перятино, потом и Унаши. В Перятине белые подожгли 8 домов, с крыш которых партизаны накануне в бою оказывали наиболее сильное сопротивление; бандиты в бессильной злобе против партизан начали расправляться с мирными крестьянами. Пожар затушить не удалось, и дома сгорели дотла. В деревне и по пути отступления белых партизаны находили разбросанные пачки патронов: это тайно от офицеров оставляли подарок солдаты, сочувствующие партизанам. Мы продолжали преследовать белых. Наконец они покидают Владимировку и спешат к бухте Находка, где их ожидает «эскадра». Там «доблестные войска», отведавшие партизанских пуль, спешно грузятся на суда и под нашим обстрелом отплывают в море и потом во Владивосток.

Похороны т. Либкнехта в селе Казанке в мае 1919 года.

Во Владимировке нас встретила печальная весть: нечаянным выстрелом из японского карабина застрелился командир сучанского отряда т. Либкнехт. Взамен его был назначен т. Петров-Тетерин.

Весь Сучан, все южное Приморье теперь было очищено от белогвардейщины. Власть Ревштаба здесь распространилась повсеместно на все села. Продолжало оставаться в руках колчаковцев только одно село Шкотово.

Чтобы развязать себе руки для непосредственной борьбы с интервентами, решено было все партизанские отряды перебросить в Цемухинскую долину, оставив в Сучане лишь небольшую часть сил для поддержания порядка. В этих целях сучанский отряд должен был отправиться в с. Новороссию, а ольгинский отряд — остаться в с. Новицком. Началась перегруппировка сил. Во всех селах, по которым проходил сучанский отряд, ему устраивались крестьянами восторженные встречи. В деревне Новой Москве крестьяне вынесли на улицу стол с «хлебом-солью»; вышло все село с красными флагами приветствовать героев находкинского и перятинского боев. Крестьянин Андрейченко произнес горячую речь и призывал сучанцев разделаться с белобандитами в Цемухинском районе так же, как это они сделали в Сучанском районе.

Между прочим в эту пору явился к нам Шевченко со своей легендой о многотысячных отрядах, которыми он командовал где-то в Приханкайском районе. С этих пор и начинается «батьковщина» в некоторых отрядах Цемухинского района, тративших свою энергию больше на борьбу за карьеру честолюбивого Шевченка, нежели на борьбу с белыми. Отрадно, что сучанцы сразу же «раскусили» немудреную натуру этого «героя» и поставили его на подобающее место. Он замкнулся в своем Цемухинском отряде и уже не делал попытки опереться в своих домогательствах на отряды Сучанской долины.

ГЛАВА X.

Ревштаб в борьбе с партизанской «батьковщиной». — Укрепление дисциплины партотрядов. — Сергей Лазо — командующий партизанскими отрядами.

В обзоре деятельности судебно-следственного отдела Ревштаба отчасти уже было сказано о наблюдавшихся в партизанских отрядах болячках, с которыми Ревштаб вел довольно решительную борьбу. Неизбежность этих болячек, в виде мелких преступлений и проступков, исходила из самой природы и сущности партизанских отрядов. Что собою представляли эти отряды? В отношении свойств и нравов это был сколок с широких крестьянских и рабочих слоев, из представителей коих состояли партотряды. Они и жили и боролись здесь же в деревнях, домах, на своих улицах. Среди них мы могли наблюдать много проявлений человеческих слабостей и пороков: питье водки, драки, кражи и т. д. Но это было зло сравнительно небольшой руки. На-ряду с этим однако имело место в партизанских частях и другое, более серьезное явление, более опасное для всей судьбы вооруженной борьбы: имя этому явлению — атамановщина, «батьковщина», как порождение анархо-индивидуалистических стремлений. На нем мы считаем необходимым остановиться. К этому обязывает и то обстоятельство, что появившиеся до сих пор в нашей печати различного рода повествования о партизанской борьбе, в виде журнальных статей, дневников и мемуаров, совершенно не отражают внутренней сущности партизанских отрядов и действительного положения их в этот период. Авторы изображают партизанство скорее как народное торжество, как широкую масленицу, когда все катится как по маслу, и на этом празднике есть «именинники» с железной, стальной и т. п. волей; эти герои и вожди стоят высоко над серыми массами крестьян и рабочих, которые, будучи загнаны нагайкой и шомполом в сопки, бродят по тайге бессильными массами, без организации, «без отчизны, без семьи» и вдруг попадают на сказочного «героя» и начинают творить по его мановению чудеса побед.

Таких героев, «рассудку вопреки, наперекор стихиям» сокрушающих с легкостью полчища вооруженного до зубов врага, изобразил т. Степан Серышев в своей статье, помещенной в сборнике Истпарта «Революция на Дальнем Востоке». Другой автор — т. Яременко, описывая в журнале «Пролетарская революция» (№ 7 за 1922 год) события в Приморьи, дает совершенно нелепый «эскиз» партизана. Фантазия т. Яременко, на манер суздальских богомазов, разрисовывает партизана в таких красках: «Одетый как-нибудь, во что-нибудь, с берданицей или старой трехлинейкой, хорошо если при 25 патронах, с у х о й  о т  г о л о д а н и я,  ж е л т ы й  о т  м а л о к р о в и я, терпящий все (?), идущий на смерть (почему не на победу?) с берданкой против пулеметов». Забыв далее про намалеванный эскиз «сухого» и «желтого» партизана, который в изображении нашего художника больше похож на изможденного постом и воздержанием монаха, чем на пролетарского бойца, автор в другом месте рисует партизана живым, жизнерадостным, «смело и гордо идущим по девственным горным лесам, быстро взбираясь на высокие сопки и распевая любимые песни свободы».

Эти две противоречивые цитаты из «трудов» т. Яременко говорят сами за себя, свидетельствуя о степени серьезности его подхода к делу.

А т. Серышеву мы задаем вопрос: где же у вас героизм масс, класса? Партизаны бродят у вас по тайге как бессильная толпа, напоминающая собой библейские стада баранов, покинутых пастырем. У вас, т. Серышев, одни голые герои, а около них, этих сверхчеловеков или средневековых витязей (как их рисуют историки типа Рождественского), очевидно сохранившихся до наших дней, толкутся смерды, безвольные толпы черни… Так писать нельзя. Впрочем так и мыслить едва ли можно.

Мы ничуть не думаем затушевывать светлые образы действительных героев революции: порукой тому — посвящение нашей скромной работы подлинному революционеру, организатору и вождю рабоче-крестьянских вооруженных сил — т. Лазо; но всех бывших командиров партизанских отрядов и других работников возводить в степень «легендарных героев», «вождей, людей великого ума и знания военного дела»^[10], — это значит заведомо извращать историю, это значит создать ложное представление о великой эпохе, о грандиозном социальном сдвиге, о таком процессе, в котором главной действующей силой и источником героических побед над классовым врагом был коллектив, сами массы, выделяющие из себя своих руководителей. Недаром к «трудам» одного из этих авторов — С. Серышева имеется масса подстрочных примечаний, поправок т. О. Сомова, с указанием то на неправильное, то на субъективное освещение тех или иных событий на Дальнем Востоке. Тов. Яременко в своем «дневнике» тоже преподнес такие вымыслы о приморских событиях, о партизанстве, что прямо-таки диву даешься, насколько надо быть бесцеремонным, чтобы, так исказивши действительный ход движения, преподнести его читателям, тем более через партийный орган, да еще в виде дневника. Так, автор пишет об Ольгинском съезде трудящихся в 1919 г., что он закрылся в дни 3—6 июня (дата дневника), прилагаемая же резолюция съезда по текущему моменту помечена датой 29 июня, а декларация 3 июля. Невольно задаешь вопрос: где писался «дневник» — в Приморьи или в Москве? Организацию Ольгинского ревштаба Яременко относит к осени 1918 г., тогда как Ревштаб организован в марте 1919 г.; имеется масса и других извращений, в которых нет надобности рыться здесь. Не желая следовать по стопам указанных авторов, мы преследуем одну цель — дать подлинную картину событий, со всеми их положительными и отрицательными сторонами, с описанием не только добродетелей, но и пороков отдельных товарищей, занимавших ответственные посты в деле руководства движением. Мы руководимся лишь тем желанием, чтобы наша партия, изучающая опыт гражданской войны, ее методы и организацию, могла иметь под руками правдивый материал, а не различные досужие измышления. Разве всегда и во всем шло гладко партизанское движение? Нет, этого не было. Среди руководящего состава были такие товарищи, которые не вполне понимали задачи и пути классовой борьбы, не считались с волею коллектива, иногда болезненно проявляли излишний субъективизм и не чувствовали себя достаточно ответственными за собственные поступки, порой создавая такую обстановку, когда, при известных упущениях, революционное партизанское движение могло бы превратиться в подлинную атамановщину, махновщину. Надо сказать: «да, было и так». И образец таких потенциальных зародышей батьковщины, о которой никто из приведенных авторов ни словом не обмолвился, мы и намерены передать нашим читателям.

В начале 1919 г. в Приморьи появляется Гаврила Шевченко; это один из участников спасского фронта в 1918 г., происходивший из казаков Уссурийского казачьего войска, малограмотный деревенский парень. Шевченко командовал тогда какой-то частью, и, когда фронт был ликвидирован, он, по слухам, перешел на китайскую сторону с отрядом войск. Какова была численность этого отряда, установить трудно. Когда атамановская реакция разошлась во-всю по всем областям Дальнего Востока, когда затрещали крестьянские хребты и эмблемой власти стала окровавленная офицерская нагайка с крючками и наконечниками, с раскаленным шомполом, — в народе всюду глухо ползли слухи, что вот скоро из гор нагрянет Красная гвардия. Слухи эти в первое время разрастались в целые легенды. Придушенный реакцией народ надеялся, что вот кто-то придет, освободит… И в унисон его чаяниям росли эти легенды о чудо-богатырях, которым положено сокрушить врага. Так в пору мрачной полосы атамановских застенков, под стоны и вопли, создался и наш «герой» Гаврила Шевченко. О нем в Приморьи заговорили, что он привел с Амура несколько тысяч хорошо вооруженного войска и занял район Камень-Рыболов около озера Ханка в Никольско-уссурийском уезде. В разговоре с т. Ильюховым сам Шевченко не отрицал, а, наоборот, еще более сгущал эти слухи, говоря, что у него действительно там стоят войска и что на Сучан он пришел «разнюхать» обстановку и уж потом, если найдет это стратегически нужным, передвинет сюда и свои тысячи. Легенда в первое время на разные лады варьировалась среди населения, воспаленная фантазия которого все легко принимала за истину. Гаврила Шевченко здесь стал героем. В действительности Гаврила Шевченко остался в Цемухинской долине сначала в роли командира двух-трех сотен партизан, а после ряда боев стал начальником отрядов Цемухинского района, где в период наибольшего развития движения насчитывалось до 700—800 человек партизан. Мы не думаем умалять работу т. Шевченка; наоборот, мы должны отметить его активное участие в борьбе с контр-революцией на Дальнем Востоке в течение всего периода этой борьбы, причем он занимал довольно значительные посты в руководстве движением; со всей решительностью мы заявляем, что он безусловно являлся заклятым врагом буржуазии и не последним бойцом против ее легионов. Но тем не менее мы не хотим скрывать и того, что Шевченко не принадлежал к числу людей с четко выраженным политическим мировоззрением, не представлял собою дисциплинированного революционера, сознающего с должной ясностью всю ответственность за все свои поступки. Характерной особенностью Гаврилы Шевченка тогда являлось пренебрежительное отношение даже к революционной власти, к руководящему коллективу, что и проявлялось не раз. Вторым весьма заметным грешком была выпивка, которая у него в отряде пользовалась всеми правами гражданства. «Отчего не хлебнуть для храбрости?», «един бог без греха», — говаривал Шевченко в таких случаях. Панибратство, вольница в поступках были отличительной чертой, в особенности среди близко окружавшей его группы партизан. В отряде у него было лишь очень незначительное число сознательных и выдержанных революционных работников, которые могли бы влиять в смысле укрепления подлинно революционной дисциплины в отряде. Наоборот, к нему больше липли анархистствующие элементы, попадавшие сюда преимущественно из городов; даже целая группа анархистов нашла приют в отряде Шевченка. Вот в этих-то социальных слоях и политических группировках и находила себе пищу шевченковщина. Естественно, что для Шевченка при таком его окружении Ольгинский ревштаб оказался не по сердцу. Однажды Шевченко без суда и следствия, не доведя даже до сведения Ревштаба, арестовал и расстрелял показавшегося ему подозрительным партизана-партийца, корейского офицера т. Кима. Был и еще ряд подобных поступков. Ревштаб, являясь олицетворением принципа коллективного руководства и в своей деятельности строго считаясь с революционной целесообразностью, должен был призвать Шевченка к порядку. Но это мало подействовало на Шевченка: он не только ничуть не изменил своих действий, но даже стал в совершенно открытую оппозицию по отношению к штабу, распространяя про него различные небылицы среди своих отрядов. Созданная Ревштабом комиссия для расследования некоторых дел Шевченка вернулась от него ни с чем. Один раз Ревштаб вынес Шевченку порицание и неоднократно призывал его к порядку и подчинению. Но самостийность Шевченка от этого не убывала. Повернуть же дело более круто против него Ревштаб не решался отчасти потому, что слишком переоценил его значение в партизанских отрядах, а главное потому, что подобное столкновение могло быть при такой обстановке истолковано как беспринципная борьба за власть. Это заставляло бережнее относиться к движению, которое несомненно потеряло бы многое от резкого конфликта. Теперь мы говорим, что у Ревштаба просто нехватало нужной решительности в борьбе с нарождавшейся «батьковщиной». Полного своего завершения поведение Шевченка достигло с приходом к нам в Ревштаб тт. Лазо, Губельмана, Владивостокова и других, командированных для усиления партийной работы Приморским комитетом РКП(б). Тов. Лазо был командирован в качестве руководителя всем партизанским движением Приморья и единодушно поддержан был Ревштабом, комсоставом и партизанами сучанского и ольгинского отрядов. Шевченко стал тут на недопустимый путь клеветы, распространял по отрядам слухи, что Лазо — «жид» (его же выражение), так же как и пришедшие с ним, и что теперь делу каюк — предадут. Дальше итти было некуда. Ревштаб потребовал от Шевченка, чтобы он удалился из Приморья. Давши на заседании Ревштаба честное слово сделать это, Шевченко назавтра же выкинул на общем собрании партизан сучанского отряда новый фортель. На этом собрании т. Лазо был объявлен командующим партизанскими войсками Приморья. Шевченко выступил с демагогической речью, в которой уверял партизан в своей любви к ним, говорил, что готов за них умереть, что штаб вынуждает его покинуть работу, и в заключение, приставив наган к виску, заявил, что, если отряд потребует назначить его, Шевченка, главкомом, то он здесь же немедленно застрелится. Это в конец подорвало всякое доверие к Шевченку — тем более, что в сучанском отряде он совершенно не пользовался никаким авторитетом. После, снова раскаявшись, Шевченко ушел в свой район, где все-таки продолжал гнусную травлю против Лазо, Губельмана и Ревштаба в целом. Но дальнейший ход событий, связанных с целой серией отважных партизанских боев (операциями цемухинских отрядов руководил т. Лазо), воочию убедил партизан, что Шевченко перед т. Лазо является совсем маленьким человеком. С этих пор удельный вес Шевченка все быстрее сходил к нулю, а вся его легендарность показала обратную сторону его фигуры — бездарность. Позднее, когда после пережитого упадка партизанство вновь пошло в гору, Шевченко остался «генералом без армии», каковым и застал его момент падения власти Розанова и Колчака на Дальнем Востоке.

Нужно ли после всего сказанного говорить о том тлетворном влиянии, которое сеял Шевченко среди несознательной части партизан?

Такую же историю, лишь в несколько меньшем масштабе, повторил и командир горносучанского партизанского отряда Савицкий и кое-кто другой; но от воспроизведения этих искаженных образов революционного партизанства мы воздержимся. Влияние Шевченка и других подобного рода «героев» не проникало далеко вглубь повстанческих масс. Революционные события сами по себе и живой пример других отрядов, построенных на здоровой революционной основе, оздоровляюще действовали на дефективные части, не давая им разложиться. Разъяснения Ревштаба о неправильных действиях и поведении Шевченка несомненно помогали, если не изжить окончательно, то в значительной степени парализовать этот гангренозный процесс и силе коллектива подчинить злую волю одиночек.

Здоровое течение, давшее решительный отпор и вырвавшее почву из-под ног Шевченка, победило, и т. Лазо приступил к составлению грандиозного плана действий партизанских отрядов. Но раньше мы должны сказать несколько слов о личности самого т. Лазо.

Сергей Лазо был прежде всего человек стройного, планового действия, преданнейший делу пролетарской борьбы коммунист, скромнейший до аскетизма в своих потребностях и с материальной стороны никогда не выделявший себя выше рядового красногвардейца и партизана. Таким и только таким знает и помнит т. Лазо любой фронтовик, участвовавший в подавлении банд атамана Семенова в Забайкальи в 1918 году, когда он был командующим маньчжурским фронтом. Под его руководством было сломлено упорство офицерских полков, руководимых старыми генералами и полковниками всех родов оружия. Похожих на Лазо немного у нас. Лазо не работал от случая к случаю, не принимал решений под мимолетными впечатлениями; строгий учет и анализ всех скрещивающихся условий обстановки всегда ложились в основу его решений и мероприятий. Методы работы, которыми он пользовался, не даром заставляли завидовать ему. Прежде всего т. Сергей занялся изучением состояния всех отдельных отрядов, их составом, вооружением, дисциплиной и близко связался с каждым командиром отряда и роты путем общих совещаний и индивидуальных бесед. Он не кричал о себе, а с неослабевающим упорством изучал опыт и сделанные ошибки, вовлекая в свою работу окружающих. Он ночи просиживал над разработкой плана, тактики, диспозиции и инструкции командирам включительно до взводного, строго разграничивая автономные действия каждого от действий, вытекающих из соподчинения. Всеми нами чувствовалось, что это какая-то силовая пружина, приводящая к согласованному действию весь вооруженный аппарат.

Военная обстановка в Ольгинском уезде к приходу Лазо (это было в начале июня 1919 года) была приблизительно такова. После проведенных с полным успехом для партизан весенних операций на территории уезда не оставалось ни одного колчаковца. По узкоколейной Сучанской железнодорожной ветке и далее до Владивостока на всех станциях и полустанках были расположены американские, японские и другие интервенционные части. Вести с ними войну не входило в наши оперативные планы: учитывали, что этот враг нам не по плечу, да и они всячески избегали вооруженного столкновения с партизанами. С американцами, главный гарнизон которых был размещен на Сучанских каменноугольных копях (на главном руднике № 2), Ревштаб заключил даже письменный трактат, устанавливающий «нейтральную зону» для обеих сторон. Нейтральная зона представляла собой трехверстную полосу по обе стороны железной дороги от станции Сучан до станции Шкотово. Для нас выгоды этого трактата заключались в том, что, как мы рассчитывали (да так и было на самом деле), американские войска, не переходя этой демаркационной линии, не могли оказать непосредственной помощи русским белогвардейским отрядам, появившимся в партизанских районах, а с одними белогвардейцами мы при теперешних силах справлялись без особых затруднений. Ближайшие пункты расположения партизанских частей от железной дороги были не ближе 11 верст по Сучанской долине. По договору допускалось  б е з  в о о р у ж е н и я  переходить за установленную линию как солдатам американской армии, так и партизанам. Выгоды этого пункта соглашения для нас выражались в свободном доступе на Сучанские рудники и в другие места, где наш хозяйственный отдел производил закупку обуви («ул»), медикаментов и прочих необходимых предметов для отрядов; кроме того, через рабочих копей и железной дороги мы узнавали всевозможные новости, получали газеты и даже завязали нелегальные связи с американскими солдатами. Фактически это условие о нейтральной полосе распространялось и на войска других государств.

Среди американских солдат были эмигранты из царской России. Нам удалось установить с американцами «смычку» в том смысле, что мы имели возможность понемногу получать патроны, и даже шел сговор о доставке нам винтовок, револьверов, бомб и наконец пулеметов. Вероятным успех сговора казался потому, что «янки» были большие любители самогона (суля), а пьяным им бывало «море по колено». У партизан кое-где появились американские винтовки и револьверы системы Кольта. Под пьяную руку американец братался с партизаном и ломаным русским языком заявлял: «Кольчак ни кароше — партиезан есть кароше»; «партизан брат есть», — указывал американец на большой палец своей руки.

Рудничный профком рабочих-шахтеров, с которым тесно был связан Ревштаб, однажды использовал эти дружественные отношения так, что, получив два вагона подарков, которыми американцы обычно демонстрировали перед русскими свою «благодетельность», передал их в распоряжение Ревштаба. Тут были белье, обувь, одежда, одеяла, изрядное количество кожи и других вещей. Для нас это было весьма кстати. Из-за этого впоследствии загорелся сыр-бор. Полковник Пендельтон, начальник сучанского американского гарнизона, под давлением белогвардейских штабов, был снят американским командованием «за незаконное сожительство» с Ольгинским ревштабом и заменен полковником Бресслером. В одной из патриотических газет, трубивших тогда о явном содействии «бандитам-большевикам», было напечатано даже объяснение «пострадавшего» Пендельтона, который заявлял, что, «находясь в окружении партизан, ему ничего более не оставалось делать, как признать авторитет Ольгинского ревштаба, который был здесь так же силен в сельском населении, как сильна власть Колчака в городах».

Полковник Бресслер не внес ничего нового в наши отношения с американцами, и они оставались пока прежними. Эту передышку партизаны использовали прежде всего для некоторого отдыха после длительных весенних боев, добыли за это время из Владивостока оружие, некоторое количество боевых припасов, медикаментов и т. п. А самая главная выгода была в возможности переброски партизанских частей из очищенного от белых Сучанского района в соседнюю Цемухинскую долину, где более слабые по численности и организованности отряды Шевченка вели борьбу с часто появлявшимися бандами белых. С приходом сучанского отряда белым и в Цемухе были закрыты пути, и партизаны стали искать для своих «свободных рук» дальнейшей «работы». С этой целью соединенными силами сучанского и цемухинского отрядов был предпринят поход к разъезду Кипарисово и деревне Раздольное, где в одну из таких прогулок в середине мая, как уже упоминалось, был арестован владелец различных заводов и известный по Дальнему Востоку винокур Пьянков, офицер колчаковской армии, а на винном заводе его был разбит и взорван в здании винного склада японский отряд.