Предисловие

Книга английского капитана Фердинанда Тохая «Секретный корпус» написана автором вскоре после окончания первой мировой войны и в первый же год выхода выдержала в Англии три издания. Это можно объяснить интересом, проявлявшимся читающей публикой к так называемой «невидимой войне». Впрочем, в этой книге читатель не найдёт тех «пикантных» подробностей, которыми заполнены страницы воспоминаний разведчиков различных стран эпохи первой мировой войны.

В отличие от многих других английских, французских, немецких и других авторов, выпустивших после первой мировой войны поистине несметное количество сочинений подобного рода, капитан Тохай пытается набросать синтезированную картину деятельности разведки и контрразведки на различных фронтах. Он заявляет, что его книга представляет собой «сказание о разведке на всех фронтах». Он посвятил её офицерам-зачинателям разведывательного корпуса, действовавшим за рубежом в 1914–1915 гг.

Автор называет разведку «битвой, скрытой от дневного света», «битвой умов». Последним термином он определяет «подлинную область разведки», т. е. разведку на поле боя. И действительно, наибольший интерес представляет шестая глава книги, которая так и названа автором — «Битва умов».

Читатель найдёт в этой книге некоторые не лишённые интереса общие замечания о разведке и разведчиках, в частности — немецкого типа. Тохай напоминает хвастливое заявление обожествляемого немецко-фашистскими разбойниками Фридриха II о том, что вместо сотни поваров он берёт с собой на войну сотню шпионов. Можно вполне согласиться также с характеристикой, данной автором небезызвестному прусскому обер-шпиону Штиберу, наделённому, как пишет Тохай, «всеми человеческими пороками». Штибер был организатором прусского шпионажа во Франции накануне франко-прусской войны 1870 года. Это он, как пишет Тохай, «заложил основы того шпионажа, который в настоящее время известен в наиболее гнусных видах». Для него кампания 1870 года «была триумфом заранее рассчитанных низостей».

В предлагаемой читателю книге можно найти и другое, весьма любопытное, суждение автора о кадрах шпионажа. Он, в частности, указывает на то, что в разведке испытали свои силы все — «от принца до нищего». Русоголовые молодые англичане, молодые гречанки, кабатчики, горничные, матросы, крестьяне, железнодорожные носильщики, военные атташе, молодые девицы — завсегдатаи баров, сообразительные актрисы, безмозглые принцессы, политические деятели, подагрические кардиналы, бульварные красотки, аристократические сынки с моноклем в глазу, гувернантки, клерки, проститутки, мошенники, искатели приключений, гадалки, «дамы из общества» — все они проходят длинной чередой через страницы книги рядом с королевами и членами царствовавших фамилий. Напоминая обо всём этом, Тохай как бы хочет подчеркнуть, как обширна и сложна область борьбы с шпионажем, т. е, работа контрразведки и контрразведчика.

Но всё это лишь часть картины. Другая, не менее значительная, заключается именно в борьбе с неприятельским шпионажем на поле боя и в прифронтовой зоне, а также в раскрытии замыслов врага при помощи самых разнообразных средств: агентурной разведки, воздушной разведки, войсковой разведки, аэрофотосъёмки, допроса пленных, изучения захваченных документов, опознания трупов убитых неприятельских солдат и офицеров и многих, многих других, которые в совокупности являются источниками осведомления своего командования о противнике.

Накануне первой мировой войны английской контрразведке предстояло, прежде всего, нанести уничтожающий удар вражеской агентуре немедленно после начала военных действий. Известно, что вплоть до самой войны немецкие разведчики «резерва», т. е. главная агентура, не проявляли в тылу противника никакой активности, чтобы до поры до времени себя не обнаруживать. Английская контрразведка, наоборот, стремилась заранее их «засечь», но также до поры до времени старалась не вспугнуть немецкую «дичь». В известной степени это ей удалось. В первые же дни войны в Англии были арестованы десятки немецких шпионов «резерва». По мнению Тохая, успешное решение этой задачи отчасти объясняется бездарностью немецкого шпионажа, «жёсткими» формами его организации, в противовес английской «гибкой системе». Едва ли с этим можно согласиться.

Из записок Карла Гревса, бывшего крупного немецкого шпиона, перешедшего затем на английскую службу^[1], явствует, что германский генеральный штаб был хорошо осведомлён через свою шпионскую сеть о военном и политическом положении тех стран, с которыми Германия готовилась воевать. «Я имел много случаев наблюдать, пишет Гревс, какой исчерпывающей полнотой сведений, до мельчайших деталей, обладает германский главный штаб… Меня поразило, какое количество труда, времени и денег пришлось затратить для того, чтобы собрать сведения, находящиеся в архивах германского главного штаба».

Сам Тохай, рассказывая о германском шпионаже, приводит в качестве примера деятельность германского шпиона Васмуса, бывшего германского консула в Южной Персии. В течение всей войны, пишет Тохай, Васмус оставался «постоянной угрозой, политической силой, с которой приходилось считаться». Его агенты работали повсюду и выполняли самые разнообразные функции — от агентурной разведки до организации восстаний в британских владениях на Ближнем и Среднем Востоке.

Можно сказать, что и до сих пор ещё на Ближнем Востоке не искоренены окончательно гнёзда германского шпионажа и диверсии. Известные события в Сирии и Ираке полностью подтверждают это.

Борьба с германским шпионажем требовала огромного напряжения сил. Вот что, например, Тохай рассказывает об организации системы наблюдения за подозрительными лицами и за населением городов вообще. Обычно город делился на определённое число контрольных районов, каждый из которых находился под наблюдением старшего офицера разведки или сыскной полиции. Этот офицер имел в своём распоряжении отряд обученных агентов, которые, в свою очередь, руководили «указчиками», вербовавшимися из жителей данного района.

Задача, поставленная перед каждым контрольным районом, состояла в том, чтобы, во-первых, ни один посторонний человек не мог проникнуть в его пределы незамеченным, и, во-вторых, в том, чтобы наблюдать за каждым обитателем данного района. Разведывательное управление систематически проверяло бдительность всей системы наблюдения в том или ином контрольном районе. С этой целью туда направлялись посторонние лица, выдававшие себя за коммивояжёров или других «деловых людей». Все они, разумеется, снабжались фальшивыми документами. Если их задерживали и арестовывали в испытуемом районе, следовательно, там всё обстояло благополучно с точки зрения контрразведки.

Немцы по-своему боролись против этой системы, раздувая слухи о… шпионаже и шпионах, заваливали британские контрразведывательные органы сотнями писем о подозрительных лицах, что вносило известную дезорганизацию, так как внимание раздваивалось, а иногда направлялось по ложным следам.

Кроме того, немецкие шпионы довольно быстро приспособились к некоторым новым обстоятельствам, предвидеть которые было невозможно в начале войны. Прежде всего, немцы широко использовали для засылки своих шпионов в Англию потоки бельгийских беженцев, устремившиеся туда. В общей сложности, в Англию за время войны прибыло не менее 250 000 бельгийцев, причём часто у них даже не было документов. По данным Тохая, германская разведка в полной мере воспользовалась этим обстоятельством и перебросила в Англию многих шпионов под видом несчастных бездомных бельгийцев.

Этим же средством германская разведка пользовалась для засылки своих шпионов в прифронтовую зону во Франции. Тысячи, десятки тысяч беженцев — бельгийских, французских, люксембургских — передвигались во время войны в прифронтовой зоне. Особенно большая опасность, рассказывает Тохай, возникла в связи с возвращением на родину десятков тысяч французских граждан из Бельгии, кружным путём через Швейцарию, в Северную Францию. Британской контрразведке пришлось принять самые разнообразные контрмеры, вплоть до посылки офицеров-контрразведчиков в Швейцарию, где беженцев, возвращавшихся во Францию, подвергали тщательному допросу, и где за каждым подозрительным устанавливалось наблюдение. Тохай допускает всё же, что немало немецких шпионов проникло на территорию союзников под видом беженцев, возвращающихся на родину.

Больших усилий требовало также наблюдение за населением прифронтовой полосы. Английская зона находилась под наблюдением британской контрразведки. Здесь применялась та же система, что и в самой Англии. Вся зона была разбита на четыре главных района.

В каждом районе было приблизительно 20 полицейских участков. Каждый из них охватывал 50 квадратных миль. В свою очередь, полицейский участок был разбит на 8 или 10 общин, каждая из которых охватывала район в 5 квадратных миль. Население каждой общины составляло приблизительно до 3 000 человек. За ними наблюдали агенты контрразведки, имевшие в своём распоряжении «указчиков» из местного населения, причём таковыми обычно являлись либо мэр, либо приходской священник. Каждый главный район подразделялся ещё на три зоны: передовую, среднюю и тыловую. Особенно тщательно наблюдение велось за передовой, полуфронтовой зоной.

Несмотря на всю эту сложную систему, созданную английской контрразведкой, немецким шпионам всё же удавалось проникнуть в прифронтовую зону. Во время первой мировой войны союзные власти так и не решились выселить население прифронтовой зоны, и это доставляло им, как пишет Тохай, весьма много забот, а главное, в значительной степени сводило на нет усилия контрразведки.

Заслуживает внимания то, что Тохай рассказывает об опыте британской контрразведки в области борьбы с немецким шпионажем на территории, освобождённой от немецких войск. Английская и французская агентура ещё до начала наступления союзников в 1918 году выявила весьма многих немецких шпионов из местных жителей — бельгийцев и французов, — и по мере продвижения союзников вперёд эти вражеские шпионы немедленно арестовывались.

В Монсе, Шарлеруа, Намюре были арестованы все женщины, которые сожительствовали с немцами, ибо в каждой из них легко было заподозрить немецкого шпиона. Союзной контрразведке при этом огромную помощь оказывало местное население, в основе своей оставшееся верным родине. Благодаря этой помощи «чёрные списки», составленные заранее союзной контрразведкой, быстро пополнялись сотнями имен лиц, которые так или иначе были связаны с немецкими оккупантами.

Небезынтересными и полезными могут и теперь оказаться замечания капитана Тохая о борьбе британской контрразведки против способов связи германских шпионов, в частности радиосвязи, и разоблачение, например, «Науэнской загадки», способов осведомления о месте падения немецких бомб, сброшенных с самолётов, и т. д. Заслуживает при этом внимания борьба контрразведки против использования солдат и офицеров, едущих с фронта в тыл, а тем более из одной союзной страны в другую, в качестве «почтальонов» для передачи «частных» писем по «невинным» адресам. Этим путём немецкие шпионы весьма часто избегали союзной цензуры при пересылке сведений в такие страны, откуда они могли быть беспрепятственно доставлены либо в Германию, либо соответствующему шпионскому центру, находящемуся в глубоком тылу.

Британская контрразведка применяла, как увидит читатель, различные способы борьбы против вражеской разведки. Одним из таких способов являлось распространение заведомо ложных слухов, в особенности этот способ применялся английской морской контрразведкой для того, чтобы скрыть от глаз и ушей неприятельских шпионов истинную цель выхода в море того или другого корабля или целого соединения, как и караванов союзных транспортов. Эти слухи обычно распространялись офицерами и скоро становились достоянием команд, и от них доходили до ушей немецких шпионов. Во многих случаях германское морское командование оказывалось сбитым с толку.

К этому же способу прибегали и немцы, которые, в частности, производили ложные переброски войск, и иногда им удавалось ввести в заблуждение английское командование.

Весьма многие факты, рассказываемые капитаном Тохаем, подтверждают известное положение о том, как велико на войне значение сохранения военной тайны, в особенности накануне крупных операций, во время сосредоточения войск. Многое здесь зависит от того, насколько органы контрразведки умело и настойчиво борются за сохранение военной тайны. С другой стороны, от разведки же зависит, насколько быстро своё собственное командование сумеет проникнуть в тщательно охраняемую противником его военную тайну. Можно согласиться с капитаном Тохаем, что настоящий офицер разведки должен мысленно, если не физически, жить за линиями противника.

Главное, пишет Тохай, к чему стремилась английская разведка, — это в точности знать, с какими именно войсками противника он имеет дело на данном участке фронта. Это достигалось различными способами: опросом пленного, установлением личности отдельного немца, живого или мёртвого, подслушиванием разговоров солдат и офицеров противника в их окопах. Всё это вело к установлению номера батальона, к определению полка, а, следовательно, и дивизии.

Разведчики внимательно изучали документы пленного или убитого немца, его личный жетон, погоны, нарукавные знаки или другие знаки на одежде и снаряжении, карты, записные книжки, письма, дневники, открытки. Немцы, пишет Тохай, и в ту войну были большие любители писать письма и хранить таковые независимо от того, были ли это письма от жён, матерей или друзей, находившихся в других дивизиях и корпусах. Насколько велико значение тщательного изучения всех подобных материалов, свидетельствует следующий факт: как утверждает автор книги, первое указание на то, что немцы готовятся к майскому наступлению 1918 года на Шмен де Дам, маршал Фош получил именно из захваченных личных документов и почтовой открытки. Как ни громоздко изучение огромной корреспонденции — иногда до 50 мешков писем, открыток и дневников в день, — из которой только очень небольшой процент оказывался ценным, — оно всегда приносило пользу.

Английская разведка при этом тщательно отмечала адреса отправителей и получателей, почтовые штемпеля. По этим документам удавалось устанавливать весьма многое: рост или сокращение сил противника, прибытие резервов, исчезновение дивизий, реорганизацию и перегруппировку немецких войск. Этими же путями британская разведка устанавливала всё, что её интересовало относительно командующих армиями и, в особенности, дивизиями противника, и иногда это позволяло раскрывать его замыслы и предупреждать их. Таким же путём получались сведения о внутреннем состоянии противника.

Но самым важным Тохай считает допрос военнопленных. Офицеры британской разведки во Франции за время войны допросили в общей сложности до 300 000 пленных немцев. При этом они пользовались такой чисто немецкой чертой характера пленных, как хвастовство. Тохай называет немцев хвастливыми тщеславными гуннами и считает, что заставить немца хвастать — верное средство получить от него нужные сведения. Офицеры разведки всегда помнили о том, что сведения, полученные ими при допросе пленных, могут пригодиться тотчас же, даже во время боя. Поэтому оперативное использование сведений, полученных от пленных, чаще всего являлось мерилом успешности самого допроса.

Книга капитана Тохай читается с интересом. Читатель сам легко отбросит всё несущественное, сомнительное, устаревшее и сумеет извлечь пользу из многих заслуживающих внимания замечаний одного из опытных британских разведчиков.

И. Ерткашов^[2]

Глава первая

Разведка

Это рассказ о войне внутри войны — о сражении, скрытом от дневного света, о затяжной, безжалостной «битве умов». Под словом «Разведка» и подразумевают подобное состязание, т. е. процесс, посредством которого одно лицо или государство получает информацию от другого против его воли.

Разведка существовала во все времена, соответственно видоизменяясь. В описаниях такого рода человеческой деятельности ранних времён вы прочтёте о некой Раав, снабдившей Иисуса Навина сведениями о военном положении в Иерихоне. Далила, другая женщина-агент, искала и обрела информацию об источнике силы мощного противника.

У Ганнибала, мастера маскировки, была своя излюбленная шутка: он привязывал к рогам быков горящие факелы и направлял сотни пылающих животных в неприятельский лагерь. Вспомните приёмы инквизиторов. В дни процветания Венеции разведка играла не меньшую роль, чем битвы. Фридрих II хвастал тем, что берёт с собою в бой «сто шпионов вместо сотни поваров». Французская революция с её «чёрным кабинетом», который просматривал всю подозрительную корреспонденцию, ещё больше приближает нас к современности. Звезда Наполеона, быть может, не вознеслась бы столь высоко без Карла Шульмейстера. Не одну страницу вписал он в историю. Поражение, которое потерпел маршал Мак вследствие небольшого манёвра, проведённого этим «лучшим из шпионов», «человеком без национальности и чести», и по сей день может служить образцом. Манёвр заключался в том, что Шульмейстер, инсценировав ссору с Наполеоном, сумел приблизиться к австрийскому штабу и собрать информацию для Наполеона.

К другому типу принадлежал Андрэ, участник американской войны за независимость. Но такие люди не часто встречаются в летописях этой профессии. Гораздо чаще это бывают люди типа пруссака Штибера, наделённого всеми человеческими пороками. Он заложил основы наиболее гнусных видов шпионажа; для Штибера кампания 1870 года была триумфом заранее рассчитанных низостей. Алчность мужчин и слабость женщин — вот чем он пользовался.

Всё плутовство, хитрость и военная мудрость веков нашли применение в современности, усиленные и дополненные новейшими открытиями и изобретениями, — такой стала разведка последнего времени, с каждым мигом умножающая список обманов и предательств. В ней испытали свои силы все — от принца до нищего. Одни из корысти, другие из-за любви, третьи во имя родины, четвёртые из тщеславия, а кое-кто и просто из любопытства.

Русоголовые молодые англичане бродили по Ирану, переодетые курдами; молодых гречанок с Хиоса и Митилены готовили для агентурной работы в Афинах; американские кабатчики подслушивали хмельные разговоры военных; горничные рылись в чемоданах генералов. Подкупленные матросы взрывали корабли, губя своих товарищей, и за грошовое жалованье люди ежедневно, ежечасно рисковали жизнью, выполняя задания за линией фронта. Престарелые фламандские крестьяне сигнализировали крыльями мельниц, а железнодорожные носильщики отмечали полки, прошедшие через их станции. Безупречные военные атташе пытались шампанским растопить холодную сдержанность офицеров; смешливые девицы в кабачках, стуча деревянными башмаками и кутаясь в грубые шали, за кружкой пива выведывали военные тайны у солдат, расквартированных в деревне.

Сообразительные актрисы с невинным видом слушали болтовню своих воинственных поклонников, а недалёкие принцессы, тщательно проинструктированные хитрыми государственными мужами, расспрашивали о том, о сём — «ах, вы так интересно рассказываете!» — офицеров и простолюдинов, крайне польщённых августейшим вниманием.

Безвестные бельгийцы спускались с самолётов в тыл к немцам. Подагрические кардиналы осведомляли Священную Римскую империю Габсбургов о настроениях в Италии.

Бульварные красотки подбирали словечки, случайно оброненные пьяными солдатами. Агенты-бедуины оставляли вереницы следов на песке. Ловкие офицеры устраивались на работу на военные заводы и верфи за границей. Аристократические сынки с моноклями прислушивались к случайным обрывкам разговоров в дипломатических салонах. Честные дельцы выплывали на ночные свидания с немецкими подводными лодками. Пронырливые багдадцы, бренча браслетами, по поручению британцев вели наблюдение за подозрительными людьми в городе калифов… Макиавелли и Талейран перевернулись бы в гробу при виде коварстве и низости современных интриг.

Но это лишь часть картины.

Кроме работы с агентами и их донесениями, у разведывательного корпуса — секретного корпуса — есть и другие заботы.

Воздушная разведка, аэрофотосъёмка и наземное наблюдение; допрос пленных и изучение захваченных документов; опознавание личности убитых противников и изучение сигнальной связи — не менее важные функции, чем работа секретной службы, ибо разведка — это синтез информации, исходящей из всех источников, но в то же время и анализ её в свете уже известных фактов. Шпион или агент — только один из источников. Было бы неправильно рассматривать деятельность разведки на поле сражения только как дополнение к шпионской работе в другом месте; на самом деле она сама по себе составляла две трети «битвы умов», т. е. постоянного выяснения планов, замыслов и действий противника. Без разведывательного корпуса нельзя выиграть войну, как нельзя выиграть её без танков или авиации.

Генеральные штабы в 1914–1918 гг. следили друг за другом с настороженностью кошки, отмечая малейшее движение противника. Глаза разведки всегда открыты.

Глава вторая

В больших городах

Для того, чтобы проследить развитие шпионажа во время войны, необходимо начать с мирного времени. В памятные дни 1914 года, когда голос лорда Робертса не мог быть услышан из-за ольстерской шумихи^[3], и когда кайзер был чрезвычайно ласков с англичанами, Британия расходовала на секретную службу 50 000 фунтов стерлингов, а Германия в двенадцать раз больше. Характер и размах предвоенного шпионажа можно представить, если рассмотреть методы, применённые этими двумя державами. Английский шпионаж был настолько «чист», насколько может быть чистым столь сомнительное искусство. Основные заповеди английского шпионажа: «Не пользуйтесь тёмными личностями и женщинами. Рано или поздно они подведут. Полагайтесь на информацию, исходящую из заслуживающих доверия источников: британских посольств, дипломатических миссий и консульств. Официальный британский представитель за границей ничего существенного не пропустит. Кроме того, он не требует платы и работает во имя родины. Если известный путешественник, делец или офицер в отпуску захочет поделиться своими наблюдениями, — тем лучше. Однако дело обстоит иначе в отношении Германии. Если придётся воевать, то нашим противником окажется, скорее всего, Германия. Поэтому мы должны расширить систему шпионажа против неё».

Таким образом, получалось, что кое-какие британские офицеры, вроде капитанов Тренча и Бертрама Стюарта, стали слоняться по Германии, изучая состояние флота и армии, а в особенности возможность внезапного вторжения в Англию на плоскодонных судах с Фризских островов.

Среди этих безобидных английских туристов встречались и любители ботаники, увозившие рисунки растений, которые на самом деле были планами крепостей. Но работали не только эти талантливые исследователи. Выведывание секретов в мирное время — не основная функция секретной службы; главное — терпеливо и основательно созидать секретно-информационную службу, которая сумеет выдержать испытание войной, когда границы закрыты, а получение и доставка информации становятся настоящей работой по сравнению с детской игрой мирного времени. В то время как всюду раздавались истерические вопли о необходимости арестовать неуклюжих германских шпионов, орудовавших в Англии, «толстокожее» Адмиралтейство и «лишенное воображения» Военное министерство спокойно занимались своим делом — размещением скрытых глаз и ушей в «фатерланде» (шутливое название Германии) и вокруг него. Бывало, что годами эти глаза и уши получали жалованье за безделье — в ожидании первого дня войны.

В военное время агент должен отвечать двум основным требованиям: быть постоянным жителем страны, в которой предстоит заниматься шпионажем, и, кроме того, иметь там постоянную работу, что позволяет избежать подозрений.

Предпочтительно, чтобы агент был уроженцем страны, в которой шпионит, или хотя бы страны нейтральной. Военное министерство и Адмиралтейство методически занимались подыскиванием таких людей. А немцы между тем издевались:

— Глупые, честные англичане! Они не знают самых элементарных правил игры. За всё время арестовано только три наших шпиона. Выпьем ещё раз за «Великий день»!

«Великий день» настал… и «глупые, честные» англичане нанесли немцам такой мастерский удар, что он сказался на всей последующей борьбе. Вот как это случилось.

Система германского шпионажа отличалась от английской. Немецкая система была, во-первых, агрессивной по своей структуре. Во-вторых, она рассчитывала не на храбрость, находчивость, честность и ум, а на жадность, слабость и моральную развращённость. Немцы наводнили Англию шпионами. Это верно. Но какими шпионами! Старшие официанты и гувернантки, собиравшие всякие сплетни; парикмахеры и клерки, надоедавшие просьбами о прибавке жалованья; граждане нейтральных стран, имевшие связи с Германией; хорошенькие немецкие и австрийские актрисы, появлявшиеся в театрах Вест-энда (аристократический квартал в Лондоне); проститутки; иногда, очень редко, британские подданные; мошенники и искатели приключений.

«Если вы не станете присылать лучшей информации, мы позаботимся, чтобы англичане узнали о том, что вы шпион», угрожали одному нерадивому агенту в письме, своевременно перехваченном специальной ветвью разведки в Лондоне. Естественно, что были также немецкие агенты, занимавшие высокое положение, такие, как член парламента Требитч Линкольн. Появлялись и немецкие офицеры, разъезжавшие по Англии на автомобилях, якобы соревнуясь на «Кубок принца Генриха Прусского». Политические агенты информировали Германию обо всём, что происходило в Ольстере. Иные немецкие агенты посылали на родину исключительно интересную информацию об общественных деятелях; эти сообщения аккуратно заносили на карточки в Берлине.

Вот, например, лакомый кусок: «Моя хозяйка леди N, делает вид, что отправляется на всё воскресенье в Сюррей. В действительности она остаётся в Лондоне» (даётся адрес). Несомненно, немцы при этом лелеяли приятную мысль, что смогут в один прекрасный день испытать свои методы на леди…

Немецкие агенты наглели с каждым днём; таких, как Шульц и Гроссе, даже пришлось арестовать, чтобы успокоить общественное мнение. Большинство же шпионов оставили на свободе, предоставив им безмятежно катиться по привычной колее. В течение пяти лет «глупые, честные» англичане спокойно работали, пока не изучили каждого сколько-нибудь значительного германского агента в стране.

Этого результата они смогли добиться лишь тщательным применением метода исключения. Несмотря на отсутствие в те дни цензуры, корреспонденцию всех, кто был на подозрении, систематически проверяли, следили за их поведением, а также поведением всех, с кем они общались.

Много потребовалось искусства, чтобы усыпить бдительность немцев, укрепить в них чувство безнаказанности. Их никак нельзя было назвать «зелёными», но Штейнгауэр и другие организаторы получали очень скудную помощь от своих шпионов в Англии. Откровенно говоря, немцы — создатели современного шпионажа — самые бездарные его представители. Прежде всего, немцу очень трудно скрыть свою национальность: его акцент, форма головы и манеры неповторимы. Во-вторых, у него слишком прямолинейный ум, нет ни интуиции, ни вдохновения. Он живёт «согласно плану».

В-третьих, высокомерие немцев определённо даёт преимущество нашим разведчикам. Самоуверенность сделала немцев беспечными. Так, Карл Гревс счёл достаточным для отвода глаз запечатывать свои донесения в конверты с этикеткой известной химической фирмы. Другие открыто ездили по восточному побережью с фотоаппаратами и тетрадями для зарисовок…

Не всё коту масленица, однако… В одну прекрасную августовскую ночь Англия объявила Германии войну, а на утро отдали приказ — и двадцать главных германских шпионов были арестованы, а свыше двухсот других взяты под строгое наблюдение. Если к этому прибавить интернирование девяти тысяч подданных враждебных государств, то можно считать чистку более или менее исчерпывающей.

Во всей Англии ни один мост, ни один вершок железной дороги не были повреждены, ничья враждебная рука не поднялась против мобилизации. Штейнгауэр потерпел полное поражение. Немцы поспешили заслать в Англию Лоди, Кюпферле и подобных им «американских граждан» с фальшивыми паспортами. Вряд ли кому-нибудь из них удалось поработать больше недели. На горьком опыте немцы убедились в том, в чём позднее ценою не менее горького опыта пришлось убедиться французам: совершенно невозможно восстановить провалившуюся систему шпионажа в стране, с которой воюешь.

Было бы бессмысленно в этой книге анализировать развитие шпионажа в каком-нибудь определённом городе или даже стране. Я предпочитаю показать калейдоскоп событий, перенося читателя из Лондона в Багдад, из Варшавы в Салоники. Надеюсь, что с помощью контрастов мне удастся создать достаточно яркую картину.

Во всех крупных городах воюющих стран практиковалась одна и та же система шпионажа (если отбросить национальные особенности). Назовём её «системой спрута».

Телом «спрута» был резидент, а щупальцами — его местные агенты. Резидента называли «почтовым ящиком»; к нему направлялись все донесения и информации, собранные щупальцами, или агентами-исполнителями. Затем эти донесения забирал у «почтовых ящиков» странствующий агент, постоянно курсирующий между родиной и страной, в которой работали шпионы. Иногда агенты-резиденты находили другие способы передачи собранной ими информации — этому посвящена глава «Средства связи».

Резидентом обычно бывал мужчина, какой-нибудь преуспевающий предприниматель, хорошо законспирированный, подданный либо той страны, против которой вёлся шпионаж, либо одной из нейтральных стран. Своих агентов-исполнителей он выбирал сам. Гувернантка в семье генерала; служащий отеля; парикмахер, живущий вблизи больших военных лагерей; агент нейтральной пароходной компании; актриса, разъезжающая по всему миру; артист иностранного мюзик-холла, совершающий турне; подкупленный солдат; неудачник из хорошей семьи; добровольный сотрудник Красного Креста.

В разных странах по-разному подходили к выбору исполнителей. Например, во Франции чаще привлекали женщин, чем в Англии, а в Германии больше, чем в любой другой стране, использовали для шпионской работы подонков общества. Ради безопасности всей системы агенты-исполнители не знали друг друга — единственный шпион, с которым они общались, был их «почтовый ящик». Это единственный человек, которого они могли бы выдать, — обстоятельство, заставлявшее «почтовые ящики» с большой осторожностью подходить к выбору исполнителей. В этом заключалась основная сила системы. Как только исполнитель замечал, что за ним следят, он должен был немедленно выключаться из системы. Если бы исполнители всегда придерживались такого правила, провалы целых шпионских групп были бы значительно реже: однако корыстолюбие обычно заставляло их продолжать шпионаж или слишком рано возобновлять его после временного перерыва, хотя они знали, что за ними следят.

Немцы крепко держали своих агентов в руках, выплачивая вознаграждение лишь через два месяца после выполнения задания. Таким образом, деньги, которые им причиталось получить, служили приманкой, без которой они, может быть, и решили бы, что игра не стоит свеч.

Члены одной шпионской организации называли друг друга различными буквами алфавита, постоянно меняя их в зависимости от определённых фаз луны. Иногда «почтовые ящики» на случай своего ареста давали список имён и адресов исполнителей своему начальству. Рискованная, но вместе с тем совершенно необходимая мера, ибо иначе, в случае ареста резидента, вся система автоматически рассыпалась бы: ведь в штабе не знали исполнителей.

Кроме исполнителей, «почтовых ящиков» и агентов-сборщиков, государство пользовалось ещё специальными агентами, работавшими независимо; к ним относятся морские и военные специалисты, контрразведчики, шпионы-»болваны» и тому подобное. Их деятельность показана дальше на отдельных примерах. Внимательное чтение примеров скорее поможет читателю усвоить основы разведывательной работы в больших городах, чем учёнейший трактат об этом искусстве, не говоря уже о том, что подобный трактат невозможно написать.

Условия нейтрального города допускали большую свободу действий.

Британский руководящий резидент в Женеве или Гааге обычно занимал официальный пост и бывал должным образом аккредитован при правительстве. Так, в одной нейтральной столице наш главный представитель шпионажа работал в британском консульстве. Вот что он рассказал автору о событиях, происходивших много лет назад:

— Я занимался своим делом. Я не был шпионом. Поэтому прямо попросить меня убраться восвояси никто не мог. Между тем немцы это неоднократно пытались сделать.

Каждый день я честно ходил на службу, когда же кто-нибудь — британец или иностранец, хотя бы немец, — выражал желание побеседовать со мной, я всегда готов был выслушать и хорошо заплатить, если найду подходящим товар.

— Товар?

— Вы правильно расслышали. Вы прочли уйму всякой чепухи о работе секретной службы. На самом деле она не так запутана и таинственна, как её представляют. На этом свете часто можно достичь цели простейшими способами. Я и применял простейшие способы. Шпионы продавали определённый товар, и я обращался с ними точно так же, как обращался бы с человеком, продающим кусок сыра. Они приходили в кабинет и заявляли, что есть такая информация, от которой задрожат стены Иерихона. «Хорошо, — говорил я, — показывайте». О нет, они должны сначала получить деньги. Вы думаете, я платил сразу? Как бы не так! Даёте ли вы, покупая автомобиль, деньги раньше, чем его увидите? Так с какой стати стану я давать хоть грош, прежде чем увижу, что покупаю? Во-первых, как бы я мог оценить товар? Я так и говорил; их дело — принимать мои условия или нет. Они должны были верить на слово, что я их не одурачу. Тут-то и была загвоздка. Будучи мошенниками, они по своей природе не могли побороть в себе недоверия ко всем остальным людям. Наверное, я вначале упустил из-за этого много возможностей. Однако со временем мои друзья-шпионы научились доверять мне. Я придерживался самой простой системы оплаты: давал шпионам примерно десять фунтов авансом и обещал ещё пятьдесят или шестьдесят фунтов по получении из Лондона телеграммы, подтверждающей ценность товара. Иной раз приходилось ждать неделями. Одно время у меня в списках было 150 агентов. Некоторые получали регулярную плату — около десяти фунтов стерлингов в месяц, другие — только возмещение расходов и дополнительное вознаграждение тех случаях, когда приносили настоящий товар. В течение всей войны не прерывалась связь с Берлином. Часть, и довольно значительная, нашей работы касалась немецкого списка убитых и раненых. Как вы знаете, в наблюдении за ростом германской армии сильно помогало изучение списка её потерь и выяснение, кто убит и кто ранен, к какому разряду армии, району или округу принадлежали, и т. д.

В 1915 году немцы почуяли, в чём дело, и перестали публиковать в газетах списки потерь, а стали их вывешивать в определённых местах в каждом городе и в каждой деревне. Приходилось засылать агентов в Германию для изучения этих списков. И мы обычно получали почти такие же полные сведения, как если бы списки всё ещё ежедневно публиковались в прессе. Иной раз приходилось иметь дело с большими оригиналами… С двойниками, которые нередко ко мне заходили… Ну и плели же они!

— А вы знали, что они двойники?

— А как же, конечно, знал! Часто они прямо от меня направлялись к моему немецкому противнику по игре, который помещался тут же, за углом. Это было просто коммерческое предложение. Представьте себе нейтральную страну. Приходит агент с информацией из Берлина. Он не всегда приходил сам, иногда предпочитал залечь и выжидать. Тогда он пользовался посредником, хорошим, честным гражданином нейтральной страны, который являлся ко мне и говорил о делах. Такой посредник получал жирный куш из заработка шпиона «за комиссию». Затем — возможно, в тот же самый день — наш приятель-посредник встречал шпиона из Англии, брал его донесения и шёл продавать товар немецкому агенту-приёмщику. О, это была красивая игра!

Но самое забавное происходило, когда приходил какой-нибудь немец, чтобы продать мне свою информацию. У меня был немец, который заходил регулярно и всегда приносил хороший товар. Мы, бывало, церемонно раскланивались друг с другом. Пройдоха! Другие немцы появлялись, чтобы напустить туман или продать фальшивую информацию, рассчитывая ввести в заблуждение наше разведывательное отделение. Их штучки, бывало, нетрудно разгадать.

Но иной раз они действовали тоньше, и имело смысл заплатить небольшую сумму, как задаток за предложенную информацию, и кратко передать её по телеграфу в Англию, чтобы испытать, не окажется ли она правильной. А, кроме того, наше начальство всегда интересовалось, чему именно немцы хотят заставить нас поверить.

Однажды, когда наши друзья, правившие нейтральной страной, закапризничали и стали угрожать арестом или высылкой нескольких немцев, заподозренных в шпионаже, из Берлина прислали большое количество «болванов», чтобы их арестовали вместо настоящих агентов, которые продолжали спокойно работать. В другой раз нейтральное правительство было страшно взволновано раскрытием в своей среде клуба шпионов. Это и в самом деле было интересно. По-видимому, около дюжины весьма активных шпионов всевозможных национальностей регулярно встречались в одном погребке, где снабжали друг друга за наличный расчёт информацией, после чего перепродавали её стране, на службе которой в тот момент состояли. Например, человек, работающий на Францию, встречался с человеком, работающим на Германию. Французский агент старался продать свою информацию немцу в тот момент, когда эта информация высоко котировалась в Германии. Так же поступали и немецкие агенты. В шпионском погребке, вероятно, заключались редкостные сделки. Этот факт стал достоянием общественности после того, как однажды ночью там разразилась ссора.

* * *

Шпионов обычно засылали в доки, в окрестности лагерей, в театры, в семьи общественных деятелей и обязательно в пивные-»американки». Там, где требовалась серьёзная, кропотливая работа, женщины заметно отставали от мужчин.

У женщины не хватает терпения, методичности, внимания, когда кет ощутимых результатов её деятельности. Женщина неосторожна, и, что ещё важней, её сердце может оказаться сильнее головы.

В Копенгагене в 1916 году британская секретная служба решила взять на работу агента-женщину. Это было отступлением от нашего обычая, но на сей раз возникли особые обстоятельства.

Отель «Англетер» на Конгенс Ниторф был в некотором смысле немецким штабом, как и отель «Астория» в Брюсселе. Обычно немцы, посещая столицу Дании, останавливались в «Англетере». Однажды в этот отель приехал некий молодой прусский офицер из штаба. Британской разведке стало известно, что офицер прибыл с важным поручением.

Уайт-холлу^[4] захотелось разузнать побольше. Глава нашей местной секретной службы, выяснив слабость молодого пруссака, решил, выражаясь профессиональным жаргоном, «спустить на него женщину».

Наняли (на чисто деловых условиях) очаровательную молодую датчанку и поселили её в «Англетере». Очень скоро молодой пруссак стал проявлять интерес к своей соседке, можно было подумать, что всё идёт, как задумано. Конец истории человек, нанявший датчанку, рассказывает так:

— В один прекрасный день она пришла ко мне в кабинет, заплакала, положила пачку банкнот на стол и сказала, что не может продолжать «слежку за Фрицем», так как влюбилась в него. После я уже никогда не нанимал женщин…

Случай в другой нейтральной стране с некой молодой австрийкой ещё раз показал ненадёжность женщин в шпионаже.

«Фрейлен» принадлежала к очаровательным венским «космополиткам», которые в былые дни наводняли Аахен, Лозанну и Монте-Карло. Она говорила на нескольких языках почти без акцента. Мы наняли эту фрейлен в помощь нашему резиденту, работавшему в крупном городе. Она действовала по традиционному методу: становилась временной возлюбленной того, на кого указывала наша секретная служба.

В задачи фрейлен входило наблюдать за своими любовниками и вникать в их дела. Иногда давали и более сложные поручения. Фрейлен не обладала излишней щепетильностью, первое время все шло хорошо. Стол начальника был завален донесениями. Вскоре, однако, её сообщения стали скудны и однообразны. Фрейлен жаловалась, что её поклонники вдруг сделались молчаливыми. Часто приходила со своих свиданий обескураженная, с пустыми руками. Ей пригрозили увольнением. После вторичного и более строгого предупреждения так же внезапно и необъяснимо наступил перелом — на этот раз к лучшему. Донесения вновь обогатились сочными деталями. Фрейлен работала безотказно и узнавала всё, что ей поручали. Начальник каждую неделю посылал сводку этих донесений в свой центр.

А между тем в Уайт-холле были недовольны. При проверке её последние донесения, такие подробные и красочные, оказались просто-напросто выдумкой. Агента-резидента отозвали, а фрейлен попросили убраться восвояси.

Чем объяснить её причуды? Да тем, что после нескольких недель проституции ради шпионажа она влюбилась в своего начальника и уже не могла бросаться в объятия первых встречных по его приказанию; когда же стали угрожать увольнением, она решила сделать вид, что встречается с мужчинами, как и прежде, и выдумывала свои донесения. Ей и не снилось, что этим самым она губит человека, которого полюбила…

Я привёл основные недостатки женщин как агентов. Тем не менее, они имеют некоторые преимущества перед мужчинами. Женщина подчас обладает большей интуицией, коварней, может рассчитывать на своё обаяние и на рыцарские чувства мужчин. Иной раз она может даже оказаться гением в шпионаже; однако, как правило, женщина годится лишь для особых «трюков» — другого слова не подберёшь, — а не для основной работы — собирания информации, тщательного до крохоборства. По существу, на шпионок нельзя полагаться, как нельзя доверять им тайн. Кроме того, они склонны к преувеличениям — боязнь, распространённая, впрочем, среди шпионов обоих полов: у женщин — часто на почве тщеславия, у мужчин — из желания получить побольше денег. Именно женщина была причиной провала французской системы шпионажа в Бельгии в 1915 году, в результате чего немцы арестовали 66 агентов.

Восточную танцовщицу Маргариту-Гертруду Зелле, или «Мата Хари», называли красавицей и самым опасным в мире шпионом. Она не была ни тем, ни другим. Но это не умаляет, а скорее увеличивает интерес к её истории. Странное создание, она, безусловно, обладала всеми данными незаурядной шпионки: была талантлива, много путешествовала, знала нравы Востока и Запада, обычаи британской армии (четырнадцати лет Маргарита Зелле вышла замуж за британского офицера), наконец, в жилах её текла смешанная кровь Европы и Азии. От отца она усвоила холодную деловитость голландцев, от матери — склонность к мистицизму, лживость и подобострастность японцев.

В раннем возрасте потеряв отца, Мата Хари вместе с матерью оставила Яву, где её ожидала безрадостная судьба работницы на сахарных плантациях, и уехала в Бирму. Здесь мать определила её в буддийский храм танцовщицей. Эти жрицы, посвятившие себя Будде, на самом деле служили другому кумиру — мужчине. Там девушка в совершенстве постигла искусство очаровывать и одурачивать мужчин.

Встреча с британским офицером, за которого она вышла замуж, знаменует собой начало нового этапа её жизни. Нелегко танцовщице бежать из священной темницы, но Мата Хари, прирождённая авантюристка, бежала. Однако даже дети, родившиеся от этого брака, не могли примирить её с чопорной, монотонной жизнью, которую вели жёны должностных лиц в Индии. Захватив с собой дочь, Мата Хари уехала от мужа в Голландию. Затем её потянуло в Париж, где она зажила той жизнью, для которой была создана. Деньги, и много денег, были необходимы. Она знала многих мужчин, один из них состоял на службе государства, ради которого Мата Хари, в конце концов, и погибла. С этим немцем она поселилась в предместье Парижа, в домике, роскошно меблированном в восточном вкусе, наслаждаясь ночной жизнью французской столицы.

Как только вспыхнула война, Мата Хари начала карьеру шпионки. Сначала она разъезжала по всей Европе. Будучи голландкой, она официально считалась нейтральной. Союзники смотрели на неё как на бывшую жену офицера британской армии с хорошей шотландской фамилией. Для центральных держав она была их агентом, а для народов европейских стран — талантливой, очаровательной танцовщицей.

Несколько месяцев в 1915 году Мата Хари выступала в мюзик-холле в Мадриде. Тут она впервые была заподозрена французской и британской секретными службами.

Подозрения не уменьшились, когда на следующий год Мата Хари собралась в Голландию. Отделение британской разведки было предупреждено, и когда пароход, на котором ехала танцовщица, прибыл в Саутгемптон, Мата Хари встретили и отвезли в Лондон. Однако никаких улик не обнаружили. Очевидно, всё необходимое она запоминала.

Мата Хари была не столь красивой, сколь обаятельной.

Гибкая, смуглая, живая, даже в 39 лет она невольно привлекала общее внимание. У неё был необычайной гибкости ум. Она вышла победительницей из схватки с лондонским первоклассным следователем. Однако подозрения остались. Ей отказали в праве продолжать путешествие и отправили обратно в Испанию с напутствием «быть осторожней», так как всё о ней известно. Мата Хари не воспользовалась предостережением. Вскоре она перешла границу Испании в надежде через Францию добраться до Швейцарии, но по дороге её арестовали и увезли в Париж. На этот раз при ней оказались уличающие документы, её судили, признали виновной и расстреляли. На расстрел она пошла в самом шикарном платье и на прощанье помахала солдатам перчаткой.

Эта полувосточная женщина была никуда негодным шпионом, так как везде привлекала внимание. Она достигла успеха в жизни, была богата. Зачем же рисковала жизнью ради чужого дела? Это можно объяснить лишь влиянием немца, с которым она жила несколько лет до войны…^[5]

Население (особенно в Англии) неправильно смотрит на шпионаж. Требуют крови, в то время как бороться надлежит не с отдельными шпионами, а со всей системой. Раскрытие одного зашифрованного слова гораздо ценнее для Англии, чем дюжина казней в Тауэре (тюрьма в Лондоне).

Это приводит нас к контрразведке, или искусству вылавливания шпионов. Организация контрразведки в больших городах воюющих стран строилась более или менее одинаково.

Начнём с наблюдения за подозрительными и за населением вообще.

Обычно город делили на контрольные районы, каждый из которых находился под наблюдением старшего офицера разведки или сыскной полиции. Офицер имел в своем распоряжении отряд обученных агентов, которые, в свою очередь, нанимали «указчиков» из достойных доверия граждан.

Основной принцип заключался в том, что каждый контрольный район должен представлять собой «водонепроницаемое» отделение, в котором был бы замечен всякий посторонний человек и контролирующие органы знали бы каждого обитателя. Гражданские «указчики» должны подслушивать, подглядывать и доносить. Иногда для испытания «непроницаемости» района разведывательное управление посылало агента, выдающего себя за коммивояжёра или иного делового человека, и снабжало его фальшивыми документами. Если он подвергался аресту — значит всё в порядке.

Однако трудности, связанные с проверкой огромной населения, очень велики. В самый разгар войны в Париже было много авантюристов, одетых в форму британских офицеров. Не все они были агентами противника, но некоторые искатели приключений, безусловно, шпионили. Армия, особенно в начале войны, когда отовсюду стекались добровольцы, — прекрасное убежище для смелого агента. Где, как не в армии, мог шпион найти ту обстановку, которая интересовала его? Разоблачить мнимого офицера очень трудно. Простая перемена отличительного полкового значка могла обмануть военную полицию, а эти джентльмены держали с полдюжины различных знаков у себя на квартире или даже в карманах.

В первые месяцы войны проверке контрольных районов в Лондоне сильно мешала общая шпиономания. Всякого иностранца-официанта, всякого, кто закуривал у окна папиросу или кормил на улице голубей, граждане подозревали в шпионаже. В воображении ревностных и суетливых патриотов поминутно взлетали на воздух мосты и военные заводы. Знаменитых людей пачками расстреливали в Тауэре — в воображении тех же истериков, — а официантки и горничные шли на расстрел батальонами. На самом же деле в Англии за всю войну казнили меньше двух десятков шпионов. Со всех сторон приходили фантастические сообщения о немцах, которых якобы видели разъезжающими по ночам на автомобилях или застигали в тот момент, когда они сигнализировали авиации. Затем стали подозревать всех швейцарских гувернанток, которых нанимали в «хороших домах»…

Одно время лондонские власти получали в день до четырёхсот сообщений о «шпионах»; публика не могла понять, что именно подобной паники и желали немцы. Немцам только и нужно было, чтобы британские власти, заваленные лживыми донесениями, не успевали расследовать существенные дела. Однако всеобщее беспокойство было не совсем лишено оснований. Немцы нашли совершенно неожиданный способ посылки своих агентов — с толпами бельгийских беженцев, беспорядочно прибывавших в Англию. В общей сложности на всякого рода судах, от военных кораблей до вёсельных лодок, Ла-Манш переплыло четверть миллиона беженцев. Власти Фолькстона и Дувра не успевали проверять документы, к тому же у большинства изгнанников не оказалось паспортов. Германская разведка воспользовалась этим и перебросила многих шпионов под видом несчастных, бездомных бельгийцев. Иногда шпионов задерживали, судили и казнили. Эти разоблачения и наложили совершенно несправедливо клеймо на всех бельгийцев вообще.

В наблюдение за каким-нибудь человеком входила и проверка его переписки. Каждое отправленное по почте письмо, газету или посылку, — а их отправлялось ежедневно миллионы, — следовало распечатать; приходилось проверять и все телеграммы и каблограммы. Наиболее систематической перлюстрации подвергались письма, идущие за границу, но и внутренняя корреспонденция не оставалась без внимания. Таким путём государство получало много ценной коммерческой и прочей информации, которая затем передавалась в правительственные ведомства. Но главной функцией цензуры была, конечно, помощь в разоблачении шпионов. В одном Лондоне приходилось просматривать письма на шестидесяти языках. Расшифровать шифрованные сообщения цензуре удалось на 31 языке. Подозрительную корреспонденцию обычно фотографировали, а затем пересылали адресату.

Работники лаборатории секретной переписки при Министерстве почт и телеграфов во время войны сделали очень много. Вначале немцы прибегали к простым способам тайной записи — писали лимонным соком, слюной и разбавленным молоком. В первом случае следовало провести по бумаге горячим утюгом, во втором — нанести на письмо обыкновенные чернила, в третьем — посыпать мелким порошком графита. Затем враг стал применять более тонкие методы, но и цензура не отставала. Многое зависело от бумаги, на которой писалось тайное послание, и приходилось искать методы борьбы с самыми изощрёнными способами германской тайнописи. Лаборатории месяцами производили опыты, прежде чем изобрели некую красную жидкость, которая оказалась почти универсальным проявителем. При смазывании этим составом тотчас же выступали любые скрытые письмена. В то же время жидкость легко смывалась, и документ мог быть отправлен дальше. Об эффективности цензуры и контршпионажа в Лондоне можно судить по делу некоего Мюллера.

Власти заинтересовались английскими газетами, которые кто-то систематически посылал в Голландию с карандашными пометками возле безобидных на первый взгляд объявлений. Газеты с пометками отправлялись то из Ливерпуля, то из Портсмута, то из Лондона. Отправители, естественно, были неизвестны. Возможно, что объявления были самыми обыкновенными торговыми рекламами, а возможно это был код, по которому противнику передавались секретные сведения. На всякий случай дали распоряжение — все газеты, адресованные в Голландию, если на них имелись пометки, передавать экспертам-дешифровщикам; те же из газет, на которых не было видимых пометок, подвергать испытанию в химической лаборатории, чтобы выяснить, нет ли написанного симпатическими чернилами. И вот однажды на газете, отмеченной карандашом, была обнаружена цифра «201», написанная симпатическими чернилами. Разведка сейчас же приступила к проверке проживающих в Лондоне в домах под № 201. Предполагали произвести расследование даже по всей стране, но эта крайняя мера оказалась ненужной. В одном доме № 201, в предместье Лондона, жил некий скандинавец Петер Ган. Он и раньше находился под наблюдением как гражданин нейтральной страны; однако его поведение не вызывало подозрений, хотя наблюдение за корреспонденцией обнаружило, что он получает суммы, превышавшие барыши, которые можно объяснить коммерческими операциями. Суммы эти он получал от одного торгового дома в Голландии. Переводы сопровождались безобидными сопроводительными письмами. Гана попросили объяснить происхождение денег. Он откровенно заявил, что получает их для знакомого датчанина, по фамилии Мюллер, который, насколько ему известно, был коммивояжёром одной голландской фирмы, что соответствовало действительности.

Из дальнейшего допроса явствовало, что он, не ведая того, служил банкиром для странствующего шпиона Мюллера. Ган согласился помогать полиции.

— Мюллер, — сказал он, — находится сейчас в Ньюкастле; незадолго до этого был в Ливерпуле и Портсмуте (оттуда были посланы в Голландию более ранние газеты с пометками).

Дело Мюллера стало вырисовываться с некоторой чёткостью. Установили, что он систематически помещает объявления в английских газетах — лондонских и провинциальных, а затем отправляет эти газеты в Голландию. Не подлежало сомнению, что объявления были составлены по заранее разработанному коду и заключали секретную информацию. Отправитель мог считать себя в полной безопасности: он являлся в контору газеты, давал объявление. Когда газета выходила, покупал её и, пометив объявление, посылал в Голландию. Однако Мюллер поддался искушению и рискнул однажды приписать симпатическими; чернилами роковую цифру «201», вероятно, намекая, чтобы следующий перевод был сделан на имя Гана — одного из его «банкиров» в Англии. Если бы не эта ошибка, Мюллер и вся его организация могли бы долгое время действовать безнаказанно — никто не знал отправителя газет, да к тому же карандашные пометки на объявлениях внушали лишь смутные подозрения.

Проследим дальнейшее развитие событий…

Наблюдение за Мюллером поручили опытному сыщику с инструкцией — ни в коем случае не возбуждать подозрений. Лучше потерять след Мюллера, — гласила инструкция, — чем дать заметить, что за ним следят.

Всякую корреспонденцию, поступавшую из Голландии на адрес Гана, аккуратно вскрывали, фотографировали и пересылали Гану, который, согласно инструкции, отправлял письмо ничего не подозревавшему Мюллеру. Кроме того, фотографировали все помеченные объявления в газетах, адресованных в Голландию, и подвергали их испытанию на симпатические чернила, а затем посылали по назначению.

Таким образом, всё, что Мюллер отправлял своим немецким хозяевам, и всё, что они отправляли ему, проходило через руки британской разведки. Оставалось расшифровать два кода — тот, которым пользовался Мюллер для объявлений, и код, которым пользовались авторы писем, сопровождающих денежные переводы.

После большой и кропотливой работы экспертов первое расшифрованное объявление приобрело такой вид: «Первоклассная информация за 120 фунтов стерлингов. Сведения об отправке боеприпасов для Италии».

Теперь власти решили, что пора Мюллеру понести наказание. Код и система были у них в руках. Мюллера арестовали, судили и расстреляли.^[6] Но официально он продолжал существовать. Недели и месяцы прошли о тех пор, как Мюллер покинул бренный мир, а газеты с объявлениями продолжали поступать в Голландию. На «том конце» были довольны информацией, «Мюллер» даже получил надбавку от своих хозяев. Само собой разумеется, что эта информация была блестящим вымыслом, рассчитанным на дезориентацию противника. Лондонское отделение разведки успело заработать свыше 400 фунтов стерлингов у германской секретной службы до тех пор, пока пришло, наконец, письмо:

«Ввиду поступления от вас ложной информации, систематически вводящей нас в заблуждение, сим уведомляем, что ваши услуги больше не нужны».

Столь безжалостно уволенное в отставку Лондонское отделение разведки утешилось покупкой автомобиля на заработанные деньги. Машина эта и по сей день носит название «Мюллер».

Я пытался показать, как было организовано наблюдение за большим городом, его населением и корреспонденцией. Однако у разведки находилось немало и других дел.

Так, руководитель разведки Адмиралтейства отличился в распространении ложных сведений. Эта работа при правильной постановке дела может дать весьма значительные результаты. Адмиралтейство посылало своего агента в какой-нибудь порт, вроде Плимута или Портсмута, для распространения слухов среди матросов, находящихся на 6epeгу и на кораблях; слухи предварительно сочинялись в лондонском штабе. Например, надо было пустить слух о том, что флотилия истребителей из Хариджа в скором времени будет направлена в Скапа или что в такой-то день предполагаются операции на Северном море. Принимали меры, чтобы слухи проникали «под палубу», в помещение для артиллеристов и в кают-компанию. Таким образом, военное судно становилось таким гнездом слухов, что простому смертному, будь он стократ шпионом, физически невозможно было разобраться, где правда, где ложь.

Надо сказать, что разведкой фабриковалась половина слухов военного времени. Возможно, что и знаменитая история с русской армией, которая якобы высадилась в Шотландии, чтобы через Англию отправиться во Францию, исходит из того же источника. В слухе не было ни слова правды, но он передавался так обстоятельно, с такими сочными подробностями, да к тому же людьми здравомыслящими и даже известными, что его можно с уверенностью отнести к махинациям разведки; этим стремились заставить германский генеральный штаб в критический момент войны произвести перегруппировку сил.

Нельзя не упомянуть также о контрразведчиках. Контрразведка — запутанный и сложный процесс, посредством которого секретная служба шпионит за своими же шпионами.

Помню, как-то в Риме зашёл разговор о контрразведке, я, между прочим, высказал мысль, что Рим представлял собой благодатную почву для шпионажа. Почти все наши коммуникации с Салониками, Палестиной и Месопотамией проходили через Италию, поэтому десятки морских и армейских офицеров ежедневно проезжали по стране. Каждый должен был провести двенадцать часов в Риме — прямого поезда не было; обычно все они останавливались в «Континентале». Холл отеля бывал постоянно полон офицеров всех рангов и полков. Они беспечно болтали между собою, точно на всём белом свете никто не знает английского языка, кроме британских офицеров. Иной раз до вашего слуха долетали обрывки разговоров о передвижениях целых дивизий, об отправке транспортов и потерях Франции. Всё это обсуждалось свободно, и вы невольно оглядывались на штатскую публику, прогуливающуюся по холлу. Тут были итальянские офицеры, пара пожилых джентльменов и с полдюжины «хорошеньких женщин». Одни играли в карты. Другие демонстративно читали газеты, третьи сидели, курили, дремали.

Иной британский офицер, более галантный, чем его товарищи, поймав взгляд черноокой синьорины, пускался в разговоры с ней на своеобразном лингвистическом попурри, рожденном войной — полслова по-итальянски, два по-французски и три по-английски.

— Я слышал, что десятая дивизия уже отправляется из Салоник в Египет, — во всеуслышание изрекает молодой лейтенант из тщеславного желания показать, что он в курсе дел. Он даже оглядывается — хочет убедиться, что его слышат.

В тон отвечает командир «молчаливой службы» британского флота:

— «Куин» покидает Неаполь. Её база будет Таранто. И так до бесконечности… Невольно начинаешь мысленно обвинять Генеральный штаб, когда слышишь эту вредную болтовню; невольно задумываешься о том, что не мешало бы болтунам пройти курс «противошиионской» обороны наподобие противохимической.

Говоря о «Континентале», мой собеседник сообщал, — Иные мадемуазели, которых вы там видели, — ничего за других не поручусь. Дело, видите ли, обстоит так: берёшь себе на заметку несколько десятков подозрительных. Затем идёшь к итальянцам, а они говорят: «О, у неё все в порядке» или «Мы всё о ней знаем». По поводу «Континенталя» итальянцы говорят: «Ах, эти женщины безвредны. Некоторые из них — наши же агенты». Возможно, что среди них есть и контрразведчики.

Контрразведчик — агент, который шпионит за другими шпионами. Таких немного. Это цвет шпионов, они должны быть мастерами своего дела и абсолютно честными людьми.

Работа контрразведчика заключается главным образом в наблюдении, чтобы наши агенты не сходили с пути истины и не вели двойной игры. Искушение стать «двойником» величайшая из опасностей в шпионаже. Предположим, вы посылаете агента в Германию и оплачиваете его труд. Немногие узнают об этом и обращаются к шпиону с самым соблазнительным контрпредложением. Предположим, он соглашается. Что ему может помешать? Мы пускаем его обратно в Англию для доклада. А затем снова отправляем в Германию с новым заданием. Немцы пускают его в Германию для доклада обо всём, что он видел и слышал в Англии. Так он и «циркулирует». Почти невозможно поймать агента на этой, в высшей степени прибыльной, двойной игре. Контрразведчик — вот кого мы привлекаем для решения такой задачи. Контрразведчик получает от главы секретной службы список агентов, за которыми следует наблюдать, Он (или она) отмечает, где агенты живут, с кем встречаются, что делают — словом, всё, что имеет отношение к ним. Это, как я сказал, самая трудная работа во всём шпионаже — обманывать профессиональных обманщиков. А уже если контрразведчик, в свою очередь, соблазнится и перейдёт на сторону противника, тогда не ждите ничего хорошего. Это, однако, бывает очень редко. Честность контрразведчика должна быть вне сомнений.

Больше всего контрразведчиков было в Швейцарии, в стране, где агенты всех государств буквально натыкались друг на друга. На одной лишь франко-швейцарской границе было арестовано триста шпионов и просто тёмных людей; можно с уверенностью предположить, что и на других швейцарских границах происходило то же самое. Швейцария кишела агентами-сборщиками — немецкими, британскими, итальянскими, австрийскими, французскими; в их обязанности входило собирать донесения путешествующих агентов — граждан нейтральных стран, которые привозили донесения из Парижа, Рима и Вены. Затем они передавали информацию в свои генеральные штабы. Швейцарское правительство формально негодовало по поводу международного шпионажа, процветающего в стране. По существу же смотрело на происходящее сквозь пальцы, ибо эта армия шпионов давала возможность бойко торговать. Каждая страна держала десятки агентов во всех крупных городах Швейцарии. Они вели наблюдение за всеми приезжающими и отъезжающими.

Шпионы враждующих государств встречались друг с другом за столиками ресторанов и доносили друг на друга своему начальству. Здесь же легионы контрразведчиков следили, чтобы агенты своих стран не общались с противником и тёмными людьми. Страна шпионов — Швейцария — представляла воистину занимательное зрелище в годы войны.

Немаловажную роль играло подслушивание телефонных разговоров. Тысячи обитателей Лондона, Парижа и других городов, вероятно, удивились, если бы узнали, что невидимые уши разведки систематически слушали их болтовню. Когда же абонент находился на особом подозрении, разведка прислушивалась к каждому его разговору по телефону.

С другой стороны, перед шпионами открывались широкие перспективы, когда им удавалось включиться в телефонную или телеграфную сеть, которой пользовались государственные деятели.

Одно время возникли серьёзные опасения, что немцы присоединились к кабелю, который проходил через пролив и соединял Военное министерство с британским Генеральным штабом во Франции. По этому кабелю часто передавались секретнейшие донесения (например, во время одного сражения во Франции звонили в Генеральный штаб каждые десять минут). Можно представить, какое беспокойство в высших сферах вызвало предположение, что немцы могли подслушивать эти разговоры.

Помимо агентов, контролирующих «водонепроницаемые» районы, контрразведка имела специальных агентов. Среди них были представители обоих полов и всевозможных гражданских состояний. В зависимости от задания выбирали агента. Так, когда потребовалось проверить слух о некой порочной старухе-немке, по фамилии Трост, которая, как говорили, занималась шпионажем в своём «салоне», контрразведка направила туда агента, искушённого в житейских пороках. Был: случай: поступил донос на мадам N., гадалку, указывали, что она собирает всевозможные сведения у жен офицеров, когда те приходят в надежде узнать судьбу своих мужей; к гадалке отправили «доверчивую молодую женщину», которой поручили доложить всю правду о «мадам» и её вопросах. Впрочем, можно утверждать, что все «сенсации», волновавшие публику, обычно оказывались раздутыми.

Шпионаж — занятие мало эффектное и чаще всего бывает невыразимо скучным. Одной мерой предосторожности, однако, слишком пренебрегали в начале войны — следовало изгнать всех иностранцев из числа домочадцев выдающихся государственных и военных деятелей. Эти деятели нередко обсуждали всевозможные вопросы в интимном кругу друзей, оставляли письма и документы на своих столах.

Одной девушке Еве, немке из Скандинавии, удалось устроиться на службу к такому деятелю. Работала она нечисто, и её вскоре поймали. Ева призналась, что прибыла в Англию шпионить по поручению человека, которого любила, и за свою работу получала 7,5 фунта стерлингов в месяц. Её судили в 1915 году и приговорили к смертной казни, но заменили вечной каторгой. Если принять во внимание смелость, постоянное напряжение и исключительную ловкость и находчивость (не говоря уже о честности), которые требуются от разведчика, то окажется, что шпионаж — профессия неприбыльная.

Часто шпион или шпионка отдавали свою жизнь за несколько фунтов. Немка, по фамилии Восс, расстрелянная французами в Нанси, заработала за два месяца 14 фунтов стерлингов. Другая женщина, по фамилии Шмидт, получила от немецкого офицера в Швейцарии 8 фунтов да записную книжку с вопросником для французских солдат — так она и отправилась на расстрел, не заработав ни гроша больше.

Во все времена шпионы подразделялись на различные категории. Во время войны эти категории обозначились с ещё большей резкостью. Появилась, например, категория шпионов-патриотов. С ними работать было вдвое проще, чем с другими: во-первых, их донесениям можно было доверять, во-вторых, денежный вопрос не представлял обычных затруднений. Встречались, однако, и менее бескорыстные.

Один агент, садясь в самолёт, который должен был забросить его в тыл к немцам, получил 250 франков в качестве аванса. По выполнении задания и доставке информации

(если она окажется доброкачественной) он должен был получить ещё 500 франков. Это хорошая цена, но и задание было сопряжено с большими опасностями.

Возьмём другую крайность: маленькому фламандскому мальчику дали пять франков и поручили порыться в личных вещах человека, который снимал помещение в доме его отца.

На разных этапах войны шпионы охотились за информацией разного порядка. Одно время, например, германский генеральный штаб горел желанием узнать, как строит лорд Китченер свою новую армию: какими темпами, какова подготовка войск, сколько посылает орудий и снарядов, много ли полков отправляется во Францию? Одни шпионы хорошо подмечали детали: какое количество орудий поступило в такой-то день, в такой-то артиллерийский парк, через такие-то ворота; другие, наоборот, были специалистами по «общей картине» и в своих донесениях приходили к умопомрачительным выводам.

За время войны в Париже, Лондоне и Риме задерживали по подозрению сотни лиц обоего пола, из них не было приговорено или хотя бы привлечено к судебной ответственности и десяти процентов. Часто шпиона спасала находчивость. Бывало, что на него падали серьёзные подозрения; его подвергали аресту, всё личное имущество, документы, одежду тщательно просматривали и всё же не находили улик. Тогда начиналась знаменитая «битва умов» в святилище следователя. Это самое тяжёлое испытание для шпиона. Следователь задавал вопрос за вопросом, ставил одну ловушку за другой, а невидимая рука делала стенографическую запись.

Успешнее всех вели допрос юристы, привыкшие охотиться за фактами. Один известный лондонский адвокат, благодаря умелому допросу, уличил несколько немецких агентов, несмотря на почти полное отсутствие улик. В связи с этим можно привести замечательный пример, касающийся ареста одной французской артистки из мюзик-холла.

Французское «Второе бюро» получило доказательство, что некий голландский делец, по временам проезжавший через Швейцарию в Париж, был германским «разъездным агентом» и собирал информацию у агентов-разведчиков.

Приблизительно к этому же времени власти занесли в «чёрный список» некую актрису. Обычно, чтобы поймать шпиона, при нём упоминают ряд лиц, находящихся на подозрении, в надежде застигнуть его врасплох. Применив этот приём, французский офицер неожиданно заявил голландцу:

— Мы точно знаем всё, что касается лично вас. Можете избегнуть казни, если пойдёте к «Сюзетте», как вы пошли бы, если мы вас не арестовали, возьмёте донесение и затем вручите нам.

— Но, — пробормотал голландец, раскрывая свои карты, — она не даёт донесений! Она диктует, а я записываю шифром её слова.

— В таком случае, — невозмутимо продолжал французский офицер, — мы поставим диктофон в доме, где вы собираетесь встретиться с вашей приятельницей, вы будете, как обычно, писать под её диктовку… а мы тоже.

Так и поступили. Голландец, спасая свою шкуру, указал французам час и место свидания, а сам в сопровождении союзников отправился к женщине, которой нёс гибель. Улики против «Сюзетты» на её процессе были достаточно убедительны — она оказалась незаурядной шпионкой. Каким путём она добывала свою основную информацию, так и осталось тайной: есть основание предполагать, что актриса совратила офицера, а может быть военного специалиста. Во всяком случае, её махинации сыграли не последнюю роль в одном сражении.

Совсем по-иному работала другая парижская артистка мюзик-холла. Женщина не первой молодости, она не потеряла обаяния юности и всё ещё играла роли «бэби» с широко открытыми, невинными голубыми глазами, в коротком детском платьице и белых носочках. Впрочем, о диапазоне её дарования можно судить по танцу, получившему всемирную известность, в котором она выступала в амплуа отнюдь не невинной девушки. Французское разведывательное бюро не оставляло без внимания ни одной очаровательной и умной артистки, и в первые же месяцы войны мадемуазель отправилась в Испанию в связи с одним «деликатным» делом. Красавица проникла в высшие круги Мадрида. Ей было поручено узнать намерения Испании в Марокко, а также выяснить общую тенденцию испанской политики.

В то время (1916 год) военные дела у Франции были неблестящими, и германофильская Испания могла воспользоваться этим обстоятельством, чтобы осуществить свои давнишние стремления в Марокко.

Итак, мадемуазель отправляется в Испанию. Французы с подлинно галльским вдохновением придумали предлог для её визита. Дело в том, что артистка была когда-то неравнодушна к своему молодому и любезному партнёру по сцене. В самом начале войны молодой человек попал в плен к немцам. Король же Альфонс специально занимался делами военнопленных. Поэтому (официальная версия) мадемуазель и отправилась в Мадрид искать заступника при дворе, который замолвил бы словечко перед королем Альфонсом. Пробыв некоторое время в Мадриде, мадемуазель в самом деле нашла такого друга, который добился от короля обещания сделать представление в Берлин. В результате молодой счастливец оказался на свободе.

Деятельность этой актрисы, разумеется, не ограничилась хлопотами о партнере. Во всяком случае, Испания вела себя прилично по отношению к Франции на всём протяжении войны и, что ещё важнее, Франция знала намерения испанского правительства.

Британское министерство иностранных дел чрезвычайно ловко использовало один случай. Служащий министерства неоднократно просил перевести его в британское посольство в Швейцарии. Стали наводить справки. Оказалось: его расходы намного превышают законные доходы. Казалось бы, были основания отказать в просьбе. Вместо этого его послали в Швейцарию, как он просил, а там стали систематически снабжать ложной информацией. Предатель, установив связь с немцами, думал, что даёт первоклассную информацию, на самом же деле дезориентировал своих хозяев.

После некоторого времени, в течение которого англичане продолжали обманывать германскую секретную службу, что долго длиться не могло, преступника арестовали, предъявив доказательства его предательской деятельности, но предложили помилование, если он согласится выполнять секретные поручения в Германии. Там он должен лично познакомиться со своими германскими хозяевами, которым так верно служил, и раздобыть определённые сведения. Преступник, разумеется, согласился. Этот случай — классический пример обращения с пойманными шпионами. Смертный приговор обычно приводили в исполнение лишь после тщательного рассмотрения, нельзя ли воспользоваться знаниями, способностями, наклонностями и характером осуждённого.

Изредка предателей (например, французов, уличённых в шпионаже против Франции) использовали в качестве «шпионов-болванов». Это самая неприглядная область шпионажа, развившаяся во время войны. «Шпионом-болваном» называли человека, умышленно нанятого разведкой для того, чтобы он попал в руки противника. Обычно это был осуждённый; иногда же выбирали какого-нибудь простака.

Назначение «шпиона-болвана» — обмануть контрразведку противника и отвлечь её от настоящих, нужных разведчиков. Такого человека посылали, например, в Голландию с поручением при первой оказии пробраться в Бельгию. Инструкция гласила примерно следующее: «Когда будете в Брюсселе, записывайте все номера полков, которые увидите на погонах, и указывайте даты. То же самое делайте в Генте и в Брюгге. При всякой возможности заводите разговор о немецких танках. Мы хотим знать, не будут ли эти танки управляться электричеством. Возвращайтесь тем же путём, как приехали, и явитесь в Париж не позднее конца месяца».

«Шпион-болван» отправляется в Бельгию. Действуя по заведомо неправильной инструкции, он сейчас же привлекает внимание германской разведки; вскоре его арестовывают. В тюрьме он сначала отказывается говорить, но, будучи профессиональным предателем, в конце концов, сознается и в надежде спастись рассказывает, как в Париже ему дали задание, как перешёл границу в Бельгию, какую информацию искал. Немцы, разумеется, казнят «шпиона-болвана» и делают поспешный вывод, что французская секретная служба работает по-детски. В заключение они составляют донесение от имени покойного шпиона и посылают в Париж, после чего самодовольно потирают руки.

Работники германской разведки, конечно, не могут себе представить, что, получив донесение, французы бросят его в мусорную корзинку. Так французы обманывали германскую секретную службу.

К каким только уловкам не приходится прибегать в надежде провести разведку противника! Нередко эти ухищрения приводят к комическим положениям.

Однажды в «Гранд-Отеле», в Риме, автор был свидетелем одного такого забавного случая. В отеле остановился некий К., большой весельчак. Постоянное местожительство его было в Нью-Йорке, но К. приходилось часто ездить в Италию по делам. У этого господина с немецкой фамилией был обычай спаивать молодых британских офицеров и затем болтать с ними. С течением времени это стало возбуждать подозрения.

— Предоставьте его мне, — сказал один бледнолицый штабной офицер в очках. — Я хорошо с ним знаком, могу пригласить к себе отобедать и «накачать».

К. получил приглашение на обед. Потом штабной офицер рассказал:

— К. просидел у меня до трех часов утра. Изрядное количество «шипучки». Он разговорился, но к концу так опьянел, что я не мог понять ни слова из его болтовни. Пришлось притвориться, что я тоже пьян, мы оба сидели и говорили всякий вздор.

Вскоре появился и «старый К.». Вот его рассказ: — Право же вчера презабавная история приключилась с вашим приятелем из штаба! Он оказался столь радушным хозяином, что вскоре совсем опьянел. Из вежливости я сделал вид, что тоже пьян.

* * *

Несколько слов о морской разведке. Здесь нельзя не вспомнить немецкого шпиона Карла-Ганса Лоди, опытного морского наблюдателя. Он прошёл хорошую школу шпионажа и мог с первого взгляда определять тип любого судна, до мельчайших подробностей замечать береговые оборонительные сооружения. Как никому другому, Лоди удавалось выведать у моряков всё, что его интересовало. Впрочем, все эти качества не спасли его от расстрела в Тауэре.

Морскую разведку интересовали даты и время отправления транспортов с войсками, данные о строительстве всевозможных военных судов, новейшие достижения в вооружении и конструкции кораблей; дислокация флота и намеченные перегруппировки; возможность подкупа членов экипажа для саботажа и вредительства, моральное состояние и боевая подготовка экипажей; результаты испытания торпед; размеры потерь в технике и живой силе; новые назначения личного состава; характер морских соглашений между союзниками; последние изобретения для борьбы с подводными лодками; сигнальные и радиотелеграфные коды; новости в области маскировки; сведения относительно недостатка жидкого горючего или угля (эти сведения одно время имели первостепенное значение, так как действия союзных флотов были ограничены недостатком горючего); результаты испытаний на скорость и на прочность; расстановка мин; развитие морской авиации и таких изобретений, как управление на расстоянии торпедами и моторными лодками.

Во время мировой войны в британском флоте было несколько случаев диверсии. Суда «Оплот», «Ястреб», «Авангард», «Отечественный», «Принцесса Ирен» таинственно взлетели на воздух. В бухте Таранто лежит перевёрнутая громадина итальянского дредноута «Леонардо да Винчи», потопленного адской машиной, поставленной возле порохового склада на корабле.

Но все эти происшествия так и остались загадкой. Нет ничего, что уличило бы виновников взрывов.

Морской шпионаж, однако, гораздо более трудное предприятие, чем шпионаж политический и военный. Это объясняется тем, что в тайны флота может проникнуть лишь технически грамотный агент, специалист, а не просто «наушник». Кроме того, флот во всех европейских странах представляет собой тесно замкнутую касту, существующую отнюдь не на демократических началах. Поэтому совсем нелегко получить доступ в морские круги. Несмотря на это опасность просачивания информации существовала постоянно. Матросы, выходя на берег, делились друг с другом безобидными как будто сплетнями, а по докам в это время бродили бездельники с длинными ушами, собирая там и сям обрывки информации. Эти обрывки затем попадали куда следует, и опытные люди составляли из них стройное целое.

Однажды распространились слухи, что австрийская принцесса итальянского происхождения систематически снабжает генерала Диаца военными секретами.

Это приводит нас к избитой теме «скрытой руки». Преувеличенные слухи и россказни объясняются тем, что членам королевских фамилий сравнительно просто шпионить, если б они пожелали: кроме того, большинство членов королевских фамилий, в каком государстве они ни находились бы в данное время, связано друг с другом кровными узами.

В прошлой войне немки и австрийки были посажены на троны России, Греции, Швеции, Испании (королева-мать), Румынии (Кармен-Сильва) и Болгарии, а в Голландии правил немец, супруг королевы. Интересно проследить, какое влияние эти женщины оказали на ход войны.

Автор читал одну депешу из Мадрида в 1918 году. Вот примерный текст: «Герцог В. делает всё, что может, но влияние королевы-матери ещё преобладает при дворе. По радио, а также при помощи других средств, о которых вы уже знаете, она сносится с Ватиканом. Король находится постоянно в обществе молодого германского военного атташе, красивого и весёлого малого, специально посланного сюда, как говорят, благодаря репутации, которой он пользовался в ночном Берлине».

Когда Германия убивала испанских моряков, это искусно замалчивали, а если Англия из-за нехватки тоннажа оказывалась не в состоянии скупать, как обычно, испанские апельсины, по всей стране распространялись сообщения, что она «навлекла голод на наши земли». Немецкие подводные лодки свободно укрывались в испанских гаванях от преследования, а союзникам всячески препятствовали во всех портах, связанных с действиями португальских экспедиционных сил на полях Франции. Испания была пропитана германской пропагандой в значительной мере против воли народа, но при могучей поддержке некоторых членов королевской фамилии и правящей касты.

Примерно так же было и в Швеции. Про королеву, баденскую принцессу, упорно говорили, что она, мягко выражаясь, замешана в скандале с южноамериканскими кабелями, по которым германская морская разведка передавала депеши шведским правительственным кодом.

Но если мы и слышали обстоятельнейшие рассказы о шпионаже в высших сферах, то с такой же определённостью можно сказать, что в большинстве стран за потенциальными порфироносными шпионами зорко следили; вряд ли кто-нибудь из них, за исключением Софии греческой, участвовал в шпионской организации.

София, эта бледная, обольстительная женщина с голосом сирены, одарённая умом и волей и одновременно самая простая домашняя хозяйка, развила во время войны бешеную шпионскую деятельность. Путём подкупов и узурпации она создала вокруг себя такую систему интриг и предательства, подобия которой, пожалуй, не бывало в истории. В начале 90-х годов София-Доротея-Ульрика, сестра Вильгельма, приехала в Афины в качестве герцогини Спартанской. За восемнадцать месяцев до начала войны она вступила на престол (после убийства короля Георга, державшегося английской ориентации). Совершенно чуждая национальным интересам Греции, София начала создавать при дворе атмосферу германского милитаризма.

За неделю до начала военных действий греческая королева находилась в Англии, где изучала «английскую архитектуру». Этим же занимался и её брат, принц Генрих прусский. Теперь уже не подлежит сомнению, что венценосные родственники кайзера торчали в Англии до последней минуты с совершенно определённой целью — извещать Вильгельма о позиции, которую займёт Великобритания в случае войны.

После высадки союзников в Салониках в 1915 году фактически страной управляла королева. Теперь-то и началась её настоящая деятельность в качестве немецкого агента.

В тылу союзников, в Салониках, она организовала шпионское бюро. В течение 1916 года союзники не могли и шага ступить, чтобы об этом сейчас же не стало известно Макензену, командующему войсками противника. Королева послала германского военного атташе полковника Фалькенхаузена, снабдив его фальшивыми паспортами и одев в форму греческого офицера, в круговые инспекционные поездки по линиям Саррайля^[7]. Эти «визиты вежливости» происходили неизменно во время активных операций. Фалькенхаузен сообщал о своих наблюдениях по телефону королеве, которая лично передавала сведения по радио в германский генеральный штаб в Ускюбе. Каждую неделю греческие офицеры переходили фронт через албанские горы; они несли от Софии секретные тексты ее брату-императору. Как-то обнаружили целую пачку этих документов: серию планов подводных баз на греческих островах.

Однажды в Салониках автору довелось услышать занятную историю. Немцы, которые постоянно рыскали по греческим деревням в поисках девушек для «работы» среди дипломатического корпуса в Афинах, набрели на двух пятнадцатилетних крестьянок и вывезли их в столицу. Девушек выдрессировали и пустили «в свет». В 1916 году глава секретной службы союзников в Афинах вздумал переманить их на свою сторону. Он не пожалел денег и получил согласие девиц. На самом же деле они сразу оповестили своего немецкого хозяина Шенка о предложении союзников и своё согласие дали с его ведома. Шенка интересовало, какой именно информации ищут союзники. Он же и снабжал девушек этой информацией, разумеется, ложной.

Вспоминается также история одной немецкой шпионки, маленькой женщины по фамилии Попович. Она так хорошо работала, что ей доверили весьма ответственный пост на Мальте. В течение всей войны этот остров был главным центром средиземноморского судоходства: через Мальту проходили все военные и торговые суда. Попович обосновалась в Ла-Валетте, следила за передвижением британских судов и посылала шифрованные телеграммы в Афины. К счастью, телеграммы аккуратнейшим образом перехватывались как подозрительные. Когда, в конце концов, было решено, что пора прекратить деятельность «мадам», у неё нашли словарь, в котором было подчёркнуто несколько сотен слов. Каждое подчёркнутое и невинное само по себе слово соответствовало определённому навигационному термину.

Приведём ещё одну забавную историю о скрытой войне.

В конце 1914 года в Англии серьёзно опасались вторжения. На восточное побережье поспешно перебрасывались малообученные войска. По всему берегу рыли окопы, а учёные мужи Уайт-холла извлекали из пыльных архивов «планы на случай набегов и вторжений противника», разработанные в мирное время между игрой в поло и псовой охотой. Эта паника и лихорадочная мобилизация — один из самых комических эпизодов во всей войне.

Британский шпионаж — и морской, и военный — стоял на очень высоком уровне. Основной закон шпионажа, конечно, — соблюдение тайны, но тут к обычной конспирации присоединялась ещё строгая междуведомственная конспирация. У Адмиралтейства, например, были свои агенты, у Военного министерства — свои. Флот тайно проводил свою линию, в то время как Военное министерство мирно трудилось на своём участке. Поздней осенью 1914 года Адмиралтейство поручило своим агентам в Германии распространить слух, будто британский флот замышляет внезапное нападение на германское побережье и высадку нескольких дивизий. Агенты успешно выполнили задание.

Вскоре они уже смогли сообщить, что немцы готовятся встретить британский «десант» и сосредоточили для этого крупные силы в наиболее уязвимых местах — Эмдене, Куксхафене, Боркуме и т. д. Таким образом, цель Адмиралтейства — сбить с толку немцев относительно намерений британского флота — была достигнута.

К сожалению, оно не нашло нужным посвятить в свои дела Военное министерство. В результате произошёл конфуз. Лорд Китченер, получая от агента Военного министерства в Германии донесения, что немцы сосредоточили войска у портовых городов, решил: враг готовится в высадке на побережье Англии…

Глава третья

В тылу врага

Штаб командования на фронте следил за действиями противника с помощью двух методов.

Метод разведки на поле боя описан в главе «Битва умов». Второй метод — засылка шпионов за линию фронта. Шпионаж в тылу врага существенно отличался от того, который практиковался в крупных центрах, как Париж и Лондон. Во Фландрии агент был в самом центре войны и ежечасно наталкивался на более или менее ценную информацию.

Проникнуть в прифронтовую зону из нейтральной Голландии или Швейцарии было гораздо труднее: надзор в этой зоне был строже, чем в городах.

За германской линией фронта шпионаж принял неслыханные размеры. Им занимались преимущественно бельгийцы; немцы не могли ничего поделать. Ни расстрелы, ни террор, ни подкупы не помогали.

Вот в общих чертах система разведки союзников. Бельгию поделили на несколько зон. В каждой помещали резидента — либо из опытных профессиональных разведчиков, либо из заслуживающих доверия патриотов. Резидент действовал по собственному усмотрению. Если считал целесообразным, — подкупал немецкого солдата; если рассчитывал на собственное обаяние, — привлекал хорошеньких подавальщиц к сбору сведений. Союзная разведка ничего не знала ни о нём, ни об его агентах. Разведка знала только одно: зона находится в ведении такого-то резидента и справляется ли он с работой. Сам резидент тоже ничего не знал о системе разведки; ему оставался неизвестным даже соседний резидент.

Итак, ему предстоит создать свою районную сеть шпионажа. Проследим за его работой. Резидент хорошо законспирирован как человек определённой профессии и держится независимо с немцами; может быть, даже нарочно обращает на себя их внимание каким-нибудь проступком.

Он начинает вербовать агентов. Чем меньше их, тем лучше. Они также не должны знать друг друга. Агентами могут быть коммивояжёр, мэр, полицейский чиновник, хозяин гостиницы и обязательно священник. При выборе помощников резидент ставит на карту свою жизнь: не окажется ли кто-нибудь из них предателем. Он должен взвесить всё. В тех или иных выражениях ему придется сказать каждому из своих помощников: «Я шпион». Другими словами, доверить им свою жизнь.

Теперь система начинает разветвляться.

Шпион-исполнитель № 1 — мэр. Он знает, кто в районе отличается смышленостью и на кого можно положиться. Он, в свою очередь, выбирает нескольких подручных: содержателя гостиницы, священника, доктора, умную женщину, железнодорожного чиновника, школьного учителя. Он отбирает их и каждому даёт поручения. Эти агенты второй линии также не знают своих товарищей по работе. Они знают лишь мэра да тех агентов (уже третьей линии), каких нанимают на собственный риск.

Теперь проследим это тайное общество в действии.

Железнодорожный чиновник отмечает движение на своей станции; у доктора может оказаться пара словоохотливых пациентов, и он не прочь посплетничать с ними; священник может услышать что-нибудь ценное от прихожан; содержатель гостиницы может выспросить у хорошенькой подавальщицы всё, что она подслушала вечером из разговоров немецких офицеров; торговец может заметить номера полков на погонах немецких солдат, посещающих его лавочку, и т. д.

Иногда резидент знает всех шпионов второй линии под определёнными номерами или буквами алфавита (постоянно меняющимися). Но непосредственных сношений ни с одним из них не станет заводить. Он действует исключительно через пятерых доверенных друзей, первоначально выбранных им. Таким образом, фактически каждый знает только одного старшего агента да тех помощников, которых избрал сам. Такой порядок возлагает на первоначальных агентов полную ответственность за личную безопасность, что способствует прочности всей системы.

Разумеется, все, кто жил в Бельгии, находились под наблюдением немцев — усиленным, периодическим или случайным. У них были доносчики и разветвлённая, основательная система надзора.

Непрерывно поступали доносы. Немцы устанавливали наблюдения за подозрительными. Однажды они целых три месяца следили за одной группой подозреваемых бельгийцев, позволяя им заниматься разведкой. Но, в конце концов, благодаря терпеливой слежке узнали всю систему и начисто вымели всех участников. Если бы немцы сразу арестовали человека, который вызвал подозрения, они не получили бы такого богатого улова.

Кружок разведчиков, изображённый мной выше, — маленький трудовой улей, вечно насторожённый, внимательный и расчётливый. Тут отмечают, какие проходят войска, сколько провозят боеприпасов и артиллерии, сколько пролетело самолётов, что говорил в ресторане подвыпивший немецкий офицер и т. д.

Вот образцы донесений:

«5.30 утра. Три самолёта вылетели в направлении на Куртрэ. 6.00. Один самолёт, сильно повреждённый, опустился на аэродром. 8.00. Состоялись пробные полёты 22 самолётов и учебная стрельба из пулемётов. 11.30. Два самолёта вылетели на Брюгге. 11.45. Пробные полёты нескольких самолётов; при посадке один из них, по-видимому, повреждён. 12.00 дня. Генерал произвёл смотр. 2.00. На аэродром село три самолёта. 3.30. Четыре машины совершали пробные полёты в течение часа. Прожекторы работали всю ночь». «На обширном пустыре северо-восточнее Рю-де-Пэрияль построено шестнадцать деревянных сараев. Они стоят в один ряд, параллельно каналу. Стены сараев сделаны из неокрашенных досок, крыша покрыта парусиной чёрного цвета». «В конце августа на заводах «Ля-Буржуаз» работало 5 600 рабочих. Ремонт пулемётов был приостановлен для ремонта железнодорожного оборудования. В доках в Брюгге вырыли новые временные склады боеприпасов. Днём и ночью идёт работа и переброска больших количеств материалов. Приют собора богоматери превращён в казармы с большим количеством боеприпасов во дворе. В приюте западнее города отдыхают войска, возвращающиеся с фронта. На узловых станциях Остенде и Зеебрюгге, по дороге на Брюгге, стоит семь нефтяных цистерн, содержащих, как говорят, 10 000 литров. В лесу Брюгге Сен-Пьер установлены три зенитных орудия».

А вот донесение эеебрюггского агента, результат наблюдений, сделанных за один день:

«В 9.12 утра с севера вошли в гавань две подводные лодки. Одна из них окрашена чёрной краской на носу и на корме и белой посредине. В 11 часов эти две подводные лодки вышли в море и направились на восток. В 2 часа дня с северо-восточного направления в порт вошли две миноноски и две подводные лодки, одновременно с северо-запада вошли в порт ещё два миноносца и большая подводная лодка. Большой буксирный пароход сменил экипаж на плавучем маяке. В 5 часов дня из порта вышли минный заградитель и большой буксирный пароход и направились на восток; буксир вернулся в гавань в 7 часов. В 7 часов вечера с северо-западного направления возвратились шесть миноносцев; четыре из них трёхтрубные и два четырёхтрубные. Вечером; в гавани стояли следующие суда: 15 миноносцев, 12 из них были пришвартованы к молу, а остальные — к берегу канала. Ночью миноносцы патрулировали возле Вест-Капелле и Нокке, в 11 милях от берега. Примечание. С 18 августа одна немецкая подводная лодка стоит около Шоувенбанского плавучего маяка. Она каждую ночь до 3 часов несет патрульную службу, после чего возвращается в Зеебрюгге».

Донесения, подобные этим, поступали пачками каждую неделю. Смелые и преданные бельгийские патриоты работали под носом врага.

Бельгии ещё не воздали должного за её участие в войне. Недостаточно известно и о таких героических людях, как князь и княгиня де Круа, замок которых близ Монса был одним из многих убежищ для бежавших от германских варваров. Круа положили начало той организации, членом которой была злосчастная мисс Кавелл. В самом начале войны княгиня, переодетая крестьянкой, поехала в Брюссель и встретилась там со своей старой приятельницей Эдит Кавелл. В кратких словах княгиня изложила свой план: замок в Монсе должен стать местом сбора всех союзников, бежавших от немцев; крестьяне станут ночью приводить туда этих беженцев и сигнализировать горстью песка, брошенного в окно. На дороге к голландской границе будут расставлены «передаточные агенты», которые должны предоставлять пищу и кров беженцам, прибывающим к ним в сопровождении надёжных, проводников. Княгиня предложила мисс Кавелл действовать в Брюсселе в качестве одного из трёх таких, агентов. Англичанка с готовностью согласилась. Она рассказала княгине, что уже по собственной инициативе укрывает английских солдат. Мисс Кавелл должна была держать этих людей в Брюсселе до тех пор, пока они настолько оправятся от ран, что сумеют без посторонней помощи добраться до границы. Когда ей напомнили немецкую угрозу расстреливать каждого укрывающего союзных солдат, мисс Кавелл ответила:

— Я пренебрегаю опасностью, так как помогаю своему народу.

Тогда мисс Кавелл получила дальнейшие указания:

— Не вступайте ни в какие отношения с теми, кто будет приходить без нашего проводника. Паролем этих проводников будет просто день недели. Их будет всего шесть человек: трое, работающих между Монсом и Брюсселем, трое — между Брюсселем и голландской границей. Последние — опытные браконьеры и контрабандисты, xopoшо знают потайные тропинки через границу Голландии. Все они будут находиться под начальством «Бурга».

Некоторое время организация работала успешно, но вскоре немцы ввели новые строгости, и через Брюссель стало возможно пропускать только партии по два-три человека, причём приходилось для каждого добывать фальшивые удостоверения. Княгиня изготовляла фотографии для удостоверений, а князь подделывал подписи и печать. Мисс Кавелл обычно сама приводила людей на явку в Брюсселе, откуда они должны были добираться до границы.

Всю весну и всё лето 1915 года продолжалась переброска беженцев в Голландию. В это время мисс Кавелл работала в госпитале. Она не сделала ни единого промаха. Но, в конце концов, кто-то из тех, кому она помогла бежать, написал ей полное признательности письмо и этим выдал свою спасительницу. Письмо было перехвачено. Немцы сейчас же забили тревогу.

Первым арестовали «Бурга». Неделей позже немцы арестовали 30 человек, включая княгиню и мисс Кавелл; все они отказывались давать показания. Тогда немцы под видом заключённых подсадили к ним в камеры своих агентов.

С помощью этой уловки удалось вытянуть кое-какие сведения, и был создан «процесс».

«Бург», после того как ему был вынесен смертный приговор, вызвал жену и сказал, что он получил 15 лет заключения в крепости. Он обсуждал с ней планы на будущее, устроил все денежные дела своей семьи и распрощался с женой, после чего написал письмо, которое должны были вскрыть после его смерти. «Бург» не дал завязать себе глаза, сказав, что не позволит ни одному немцу прикоснуться к себе.

Мы обрисовали работу маленькой группы, собиравшей информацию для союзников. Рассмотрим теперь, как боролась полевая контрразведка с подобными тайными организациями. Представим себе, что район нашего наблюдения находится в британской зоне во Франции и Фландрии, кишащей сотнями тысяч беженцев — фламандцев, французов и бельгийцев.

Приходилось вести неустанное наблюдение за всеми беженцами, а также за тремя или четырьмя миллионами постоянных жителей. Для этого английская зона была разделена на четыре главных района, в каждом приблизительно по двадцать полицейских участков. Полицейский участок охватывал 50 квадратных миль. В свою очередь, он был разбит на восемь или десять общин. Таким образом, британская зона контрразведывательной работы была разделена на восемьсот общин, каждая из которых охватывала, грубо говоря, пять миль. Преимущества этой системы ясны. За общиной, состоявшей примерно из 3 000 человек, наблюдала контрразведывательная полиция, имевшая в своём распоряжении «указчиков» из местного населения. «Указчиком» обычно был мэр или приходской священник. Их никак нельзя обвинить в том, что они шпионили за своим народом.

Каждый главный район, кроме того, подразделялся на три зоны, шедшие одна за другой параллельно линии фронта: передовая, средняя и тыловая. Особенно тщательно наблюдали за передовой, прифронтовой зоной; уже то, что мирные граждане продолжали жить в непосредственной близости к полям сражений, несмотря на опасность, которой подвергались, было подозрительно. Я сам однажды обнаружил возле Арраса деревню Бретонкур, полную мужчин, женщин и детей, хотя всего 700 ярдов отделяли ее от боевых позиций. В Аррасе, Бетюне и Армантьере сотни мирных граждан продолжали жить в погребах, когда дома были разрушены снарядами, а на улицах творился сущий ад. За всеми этими людьми нужно было следить; понятно, дело не обходилось без шпиономании. Часто поднималась тревога из-за какой-нибудь женщины, спросившей о военных делах; в девяти случаях из десяти её побуждало любопытство, свойственное прекрасному полу.

Как-то в районе Ипра возникла паника из-за женщины.

В ежедневно пополнявшемся «чёрном списке» её описали следующим образом: «Около 30 лет, толстая, с заплывшими глазами, отзывается на имя Габи, имеет коричневую родинку на пояснице». Разумеется, найти даму по таким приметам было нелёгким делом.

Ещё больше прославилась некая Тина из Армантьера, миловидная дамочка, продававшая пышки среди рвущихся снарядов, всеобщая любимица армии. У Тины была изумительная коллекция полковых значков, собранная в качестве сувениров. Говорили, что она не обошла своим вниманием ни одно соединение британских экспедиционных сил. Накануне сражения Тину тихо вывезли из Армантъера. Говорят, она знала об организации британской армии больше чем Военное министерство и Генеральный штаб, вместе взятые.

Были и другие маркитантки, за которыми требовалось неотступное наблюдение из-за их многочисленных связей: Габи из «Файв-о-клока» на улице Рю-де-Труа-Кайу в Амьене, вполне справлявшаяся с целой сворой бесшабашных бригадиров; мадемуазель «Жамэ» («Никогда») из Лильера, про которую злые языки говорили, что она никогда никому не отказывала в поцелуе через прилавок; Зозо из Абеля с ямочками на щеках; Жозефина из устричной лавочки в Амьене, которая своими шуточками и улыбочками выманила столько «чаевых» за время сражения на Сомме, что смогла купить для престарелых родителей, прозябавших в бедности, хорошенький коттедж в Пикардии.

Справедливо прозвали этих маркитанток «топографическими картами». Только французская земля могла породить такой тип простых крестьянских девушек, не отличающихся ни красотой, ни умом, но весёлых и смелых. Водоворот войны занёс их в неведомый мир. При желании маркитантки могли без труда вести шпионскую работу. У них никогда не было недостатка в поклонниках-офицерах, которые мечтали выпить шампанского и поболтать с девушкой. Сколько подобных «бесед» я слышал! Посмотрим, как все это происходило.

Предположим, что мы в городе, в каких-нибудь шести милях от Ипрского фронта; зайдем в местное кафе с надписью «для офицеров» и закажем бутылку шампанского — в большинстве случаев, это единственный напиток, который можно здесь получить. Мы приглашаем девушку-официантку выпить с нами. Она не отказывается:

— Вы новые? — спрашивает она. — Я не узнаю ни одного.

— Только что с Соммы, — говорит кто-то.

— Вот как! — отвечает мадемуазель. — И вы теперь идёте на Ипр? О, там ужасно, на Ипре! Бедняги… Какого полка? (Она берёт фуражку и рассматривает значок.)

— Уорвикского.

— Ах, Уорвикского! Да, да. Я знаю одного офицера из Уорвикского полка.

— Какого батальона этот офицер?

— Право, не знаю… может быть, из вашего? Вы какого?

— Восьмого.

Затем разговор принимает другое направление. Большие ли у нас были потери? Долго ли мы собираемся оставаться на Ипре? Много ли там ожидается войск? Все спрашивает с невинной целью, «чтобы мы тут могли подготовиться к большому делу… ведь вы не хотите, чтобы у нас не хватило шампанского, не так ли?»

Эта молодая дама могла бы на основании такого мимолётного обмена замечаниями занести в дневник: «18 января. Прибыл Уорвикский полк; идёт с Соммы на Ипр. Сильно потрёпан». Это сообщение могло бы затем быть передано агенту-сборщику противника, отвезено в Париж и оттуда быстро передано в Базель или в Женеву, а потом, ещё скорее, в ставку германского главного командования в Шарлевилле. В ставке офицер разведки занялся бы документом, оценил бы его, сверил с массой другой информации и, если бы нашел удовлетворительным, представил бы для руководства высшего германского командования следующее:

«Донесение агента:

25 января. В Ипр прибыл 18 января Уорвикский полк, что указывает на переброску с Соммы 17-й дивизии. Эта дивизия понесла большие потери, и на этом основании можно считать, что сдержать фронт во Фландрии она не сможет».

Девушка из кабачка, добывшая информацию, может быть, получила бы десять франков за свои труды. Для германского же генерального штаба клочок информации мог при данных обстоятельствах оказаться бесценным.

Помимо постоянного наблюдения, которое заключалось в заполнении бесчисленного множества личных дел, полевая контрразведка просматривала всю переписку мирного населения военной зоны, а также ведала выдачей пропусков.

Все французские граждане должны были иметь при себе удостоверения личности, а когда хотели куда-нибудь ехать, брали специальное разрешение. Приходилось проверять всех прибывающих в военную зону в поездах и автомобилях: среди них могли находиться германские агенты-сборщики. Особенная опасность возникла в связи с возвращением десятков тысяч французских граждан на родину. Беженцы ехали домой, в Северную Францию, из Бельгии кружным путём, через Швейцарию. Британский генеральный штаб, учитывая, как просто противнику включить своих агентов в среду беженцев, поместил в Лозанне офицеров разведки, которые подвергали тщательному допросу всех возвращающихся на родину.

Этим допросом разведка преследовала сразу две цели: беженцы нередко могли дать исключительно пенную информацию о том, что делается в германском тылу. Иногда их подробно расспрашивали о родных деревнях, расположенных как раз в той зоне, где предполагалось вести наступление на Бельгию: в каких пунктах может противник укрепиться, обороняясь от британцев, и т. д. Такие беженцы был особенно ценны: они знали размеры каждого погреба, где могли бы скопляться и скрываться германские войска для контратаки. Приходилось учитывать, что немцы способны включить в число французских беженцев и детей-шпионов. Естественно, что редкий решится заподозрить ребенка, а между тем подростки очень наблюдательны. Князь де Круа рассказывал, что во время осады Мобежа немцы устроили свой штаб в его замке, и ему часто случалось видеть, как приходили с докладами их шпионы. «Лучшим из них, — писал он Французскому генеральному штабу, — был мальчик четырнадцати лет. Кроме того, у них работала девушка, лет семнадцати или восемнадцати, одетая медицинской сестрой. Она обычно разъезжала по всему району на мотоцикле».

Эта шпионка на мотоцикле вызвала в моей памяти другой случай. Представьте себе Остенде в конце августа 1914 года. Тысячи жалких созданий — стариков, женщин и детей — битком набились в кабинки купален на когда-то оживлённом пляже; узкие, мощёные булыжником улицы кишели возбуждёнными моряками, солдатами и мирными гражданами.

Все в один голос, с площадной, бранью и проклятиями, говорили о прибытии улан в это утро.

В кафе за «аперитивами» люди, отбросив церемонии, собирались в кружки.

Общая опасность помогла сломать лед, и поэтому никто не удивился, когда красивая, стройная девушка подвинула свой стул к нашему столу и приняла участие в разговоре на вечную тему — о «бошах». Вскоре незнакомка переменила эту тему и сказала с американским акцентом, показывая на мою форму цвета хаки (всеми затравленный военный корреспондент, я решил скрывать свою профессию) и кивая своей завитой «по-марсельски» головкой в сторону мола: «Так вы из этих английских лётчиков, оттуда (два британских гидроплана только что обосновались на другой стороне гавани). Да, да, не рассказывайте мне сказок».

Было неблагоразумно в эти первые беспорядочные дни публично заявлять себя «писакой», кроме того, меня заинтересовало её любопытство; я не стал разуверять. Мы начали болтать с ней по-английски.

— Я приехала из Бостона, — пояснила она, пуская синие кольца дыма над своей чашкой кофе. — Проводила отпуск в Льеже со своим дядькой. Нужно же было дурацкой войне разразиться как раз теперь, когда я купила такой прекрасный мотоцикл! И вот сижу здесь на мели, а мои чемоданы всё ещё в Льеже. Такая досада.

— Где ваш мотоцикл?

— Во дворе, в гараже. Мировая машина. Бельгийский «Ф.Н». Какие я на нём совершала прекрасные прогулки совсем одна! Прошлый месяц объездила все окрестности Намюра, Шарлеруа, Арлона. Завтра хочу попытаться попасть на нём в Гент. Вы бы поглядели на меня, когда я надеваю дорожные бриджи!

Некоторое время разговор продолжался в том же духе, но собеседница внезапно прервала его:

— А вы? Расскажите мне что-нибудь о себе и о ваших самолётах. Много вас прибыло? Зачем? Когда? Неужели англичане идут сюда? Расскажите же мне что-нибудь интересное. Я привыкла, чтобы меня занимали…

Иногда у неё пропадал американский акцент; это и возбудило мои подозрения. Когда она забывалась, у неё проскальзывала типичная континентальная шепелявость. Я подразнил её этим.

Она отделалась шуткой. Но мне удалось перевести разговор на другую тему, «мои» самолеты были забыты, и мы весело болтали о том, о сём и… договорились вместе поужинать на следующий вечер.

Между тем я отправился к командующему морской авиабазой.

— Совершенно правильно сделали, не разуверив её, что вы лётчик, — сказал он. — Продолжайте её морочить. Она, безусловно «из тех». Этот город просто кишит ими… Говорите, что сегодня вечером ужинаете с ней? Прекрасно, расскажите несколько сногсшибательных штучек.

И он накачал меня «дутой» информацией, которую должен был поведать мисс Тони. Насколько помню, лейтмотивом было то, что в самое ближайшее время здесь ожидаются две дивизии. Добрая доля «дутой» информации, возможно, в конечном счете, попала к немцам: на следующий вечер я выкладывал её в течение всего ужина под одобрительное мурлыкание Тони.

На утро она заявила, что хочет «попытаться пробраться в Гент и спасти хоть часть своего гардероба.

— Я рассчитываю застать Остенде полным англичанами, когда вернусь сюда. Вот красота! — сказала она на прощанье, садясь на свой мотоциклет. Она исчезла в облаке пыли, больше я её не видел.

В работе полевой контрразведки происходили довольно комические эпизоды. Одним из наиболее искусных и пользующихся доверием британских офицеров разведки в Северной Франции был некий скандинавский джентльмен с русой бородой и усами викинга, — более непохожего на англичанина трудно представить. Когда этот офицер приступал к работе в новом районе, он нередко оказывался первым, кого задерживали. Его, бывало, останавливал какой-нибудь бдительный полисмен британской военной полиции, и злополучный офицер прозябал в участке, пока вмешивался штаб, к которому он был тогда прикомандирован.

Другого офицера Британского генерального штаба, майора, французские власти долго принимали за немецкого агента, и никакие усилия британцев не могли разуверить упрямых союзников. Кроме того, что этот офицер долго жил в Германии, знал немецкий язык и выглядел настоящим немцем, не было ни малейших оснований для подозрений, он выполнял такую работу, которая давала доступ к наиболее важным военным секретам. Однако французы отказывались верить в его честность и каждый раз, когда он покидал британскую зону, приготовляли для майора какой-нибудь неприятный сюрприз.

Французское «второе бюро» никогда не забывало, что среди офицеров союзных генеральных штабов могут скрываться изменники. Для таких подозрений имелись солидные основания. Ведь был же у англичан агент, который почти всю кампанию служил при штабе кронпринца Рупрехта — и тогда, когда принц командовал 6-й армией, а штаб находился в Лилле, и позднее, когда, командуя несколькими армиями, его высочество переехал в Монс. Офицер, о котором идёт речь, худощавый, бледный молодой человек в очках, очень похожий на немца, ещё до войны находился на британской секретной службе. Когда началась война, он был в Германии мобилизован, дослужился до капитанского чина и благодаря своему знанию английского языка был переведен в германское разведывательное управление. Там он имел возможность видеть все секретные немецкие документы и пересылал многие в Британский генеральный штаб через Голландию. После крушения Германии капитан деликатно всплыл на поверхность в качестве британского офицера и стал сопровождать немецких офицеров, своих бывших боевых товарищей, в поездах в Спа, где работала комиссия по перемирию.

В тылу британских войск изловили очень мало шпионов по той простой причине, что их там и было немного; за «водонепроницаемыми» общинами, за корреспонденцией и отлучками их обитателей велось тщательное наблюдение.

При такой системе приходилось тратить массу бумаги, заводить десятки тысяч личных дел, напрасно следить за тысячами людей, вызвавших подозрения, составлять бесконечные «чёрные списки», но, в конечном счете, игра стоила свеч. За исключением таких больших городов, как Амьен, Сент-Омер и Булонь, у неприятельского агента было мало шансов оставаться долгое время незамеченным.

Богатое поле деятельности открылось перед шпионами в притонах Амьена. Но ещё богаче в этом отношении была почва в Дюнкерке.

За время войны расстреляли несколько бельгийских солдат за шпионаж в пользу Германии, поэтому многие считали, что если в тылу англичан и орудуют немецкие агенты, то они непременно должны маскироваться бельгийской формой или быть на самом деле солдатами этой страны.

Возможность, что немецкий шпион скрывается под британской формой, была менее вероятной, так как раньше или позже ему пришлось бы столкнуться с кем-нибудь из полка или даже батальона, чей номер он носил. Такая встреча была чревата роковыми для шпиона последствиями.

Впрочем, я вспоминаю как раз такой эпизод. Однажды через могилёвские леса пробирался, хромая, раненый русский. Его рот был плотно забинтован, и когда его спрашивали — куда идёт, он не мог ничего ответить, только показывал вперёд и ковылял дальше. Встречные, естественно, направляли его в ближайшую санитарную колонну, но раненый почему-то никогда не следовал указанному пути, предпочитая, по-видимому, бесцельно бродить по лесам, то обходя русские артиллерийские позиции, то трудом пробираясь мимо боевых штабов, полевых складов и т. д. Этот скиталец, может быть, уже несколько дней прошатался так, когда повстречался русский офицер, который за день до этого направил его в полевой перевязочный пункт. Раненый, всё еще продолжающий бродить с завязанным ртом, привлёк внимание офицера. Он категорически приказал бродяге следовать за собой на ближайший пункт медицинской помощи. По дороге раненый неожиданно бросился бежать по направлению к германским линиям. Офицер успел выхватить револьвер и выстрелить в спину беглеца, тяжело ранив его.

Позднее в госпитале, куда доставили раненого, с его рта сняли повязку. Рот был цел и невредим. Этот человек оказался немецким офицером, он не умел говорить по-русски и завязал рот, чтобы оправдать свое молчание.

Прежде чем перенестись через Европу, мы задержитесь на один момент в отеле «Бристоль» в Варшаве, иначе наше повествование не будет полным.

В 1914–1915 гг. жизнь в Варшаве сосредоточилась в отеле «Бристоль». Эту гостиницу справедливо называли сердцем русской армии. «Бристоль» был подлинным Вавилоном, куда съезжались офицеры с фронта, чтоб провести пару дней в тепле и комфорте. Вам не дали бы там шампанского открыто, но в отдельном кабинете подали бы напиток весьма похожий на шампанское. Танцевать не разрешалось, но где-то наверху происходили довольно занятные танцы. Всю ночь напролёт оттуда доносились топот ног и музыка. В «Бристоле» всегда останавливалась одна и та же публика: жёны и дочери старших офицеров, военные атташе, корреспонденты, «военные невесты» — молодые дамы в сопровождении пожилых дам, с десяток величественных и очаровательных куртизанок, окруженных свитой льстецов и поклонников, шпионы и контрразведчики обоих полов, женственные отпрыски местной аристократии — Потоцких и Радзивиллов, Любомирских и Чарторийских, государственные деятели и знаменитости, приехавшие с визитом на фронт, «сестры» в белоснежных одеяниях и, наконец, неисчислимое множество русских офицеров, молодых и старых, безусых птенцов и бородачей — казаков, украинцев, москвичей, сибиряков. Вся эта пёстрая толпа объединялась желанием вкусить «запретный плод».

Короче говоря, «Бристоль» был чудесным местом для шпионажа. Типичная обстановка отеля военного времени, непосредственная близость к фронту, постоянные разговоры о военных делах. Среди этой суматохи и гула агенты могли встречаться друг с другом, не возбуждая любопытства.

В отеле отдыхала очаровательная полька, работавшая в санитарном поезде. Девушка была общей любимицей. Она завела много друзей, среди которых были и довольно близкие: молодые, влюбчивые и болтливые русские офицеры, прибывшие с передовой линии и готовые ринуться с головой в любовные интриги. «Сестра» обычно дарила своим вниманием тех, кто казались смышлеными и разбирались в происходящем.

— Да, это правда. Я люблю тебя. Я не хочу, чтобы ты возвращался назад… Ты должен рассказать мне, кто ты, где ты спишь, воюешь, живешь, чтобы, думая о тебе, я могла вообразить, что действительно нахожусь рядом…

«Сестра» уединялась со своим избранником в номере, извлекала топографическую карту и заставляла поклонника отметить на ней свою жизнь на позициях — где он был расквартирован и все прочие подробности. Впоследствии обнаружили, что, когда «сестре» понадобилась информация об артиллерии, она временно подарила свое любвеобильное сердце артиллеристу и заставила его нанести на карту позиции нескольких русских батарей. Но всему приходит конец. Однажды «сестра» решилась на шаг, оказавшийся роковым. Ей удалось уговорить одного поклонника во время ночного патрулирования на «ничьей земле» сдаться немцам и передать её донесения. К счастью, поклонник в последний момент струсил и чистосердечно признался начальству. «Сестра» была арестована, осуждена и расстреляна.

* * *

В тылу союзников во Франции, где сотни штабных офицеров работали в домах и виллах, заселённых мирными жителями, всегда была опасность, что секретные документы могут похитить или скопировать.

В вилле Ля Лови, около Поперинге, где в течение четырёх лет помещался не то штаб армии, не то штаб корпуса, жила огромная фламандская семья со множеством прислуги. В числе домочадцев был молодой домашний учитель-голландец, постоянно просивший в штабе позволения корреспондировать в «Тайме», в чём ему всегда отказывали.

Впоследствии выяснилось, что молодой человек имел полную возможность ознакомиться со всеми секретами штаба! Несколько обыкновенных замков да дежурный офицер, постоянно клюющий носом, не могли помешать.

Другой опасностью была возможность для агентов противника включаться в телефонные и телеграфные линии штабов. Почти каждая деревушка, каждый полевой склад снарядов имел свой телефон. Линии пересекались во всех направлениях; казалось, этой проволокой можно было 6ы обвить весь шар земной. В любой точке шпион мог присоединить свой провод и потом из какой-нибудь избы или стога сена вдоволь слушать разговоры о военных делах, большая часть штабной работы велась по телефону.

В первые дни войны, когда ещё армия не имела полевого телефона, приходилось пользоваться гражданской; сетью. Это обстоятельство однажды привело к аресту по подозрению одной телефонистки в Дулляне, маленьком французском военном посёлке в долине Пикардии. Несколько лет Дуллян был в самом центре британского фронта, сеть телеграфных и телефонных линий Генерального штаба армии и корпусов проходила через город. Большая часть линий была проложена британской армией и находилась в её распоряжении, но, как я уже сказал, одно время приходилось прибегать к помощи гражданской телефонной станции, особенно для междугородних переговоров — с Парижем, Булонью и Руаном. Среди телефонисток дуллянской станции была смышленая девушка, бельгийская беженка. Заметили, что она «вслушивалась» всякий раз, когда говорили британские офицеры. Установили наблюдение, но ничего подозрительного не обнаружили. Тем не менее, французов попросили перевести её в какое-либо место вне военной зоны.

Перед отъездом девушку допросили, и она призналась, что имела обыкновение «вслушиваться», объяснив это желанием усовершенствовать свой английский язык.

Впечатление о шпионаже в тылу полевой армии будет неполным, если мы не скажем о Салониках и исключительных условиях, сложившихся там.