Глава 17-ая. Князь Иванъ Петровичь.
Княгиня М. А. у ѣ хала и об ѣ щала посл ѣ об ѣ да прислать своего Этіена и другихъ д ѣ тей познакомиться съ нами. Я очень былъ радъ, потому что интересовался знать, какой видъ можетъ им ѣ ть мальчикъ, котораго с ѣ кутъ. Посл ѣ М. A. прі ѣ зжало еще много гостей поздравлять бабушку — бо̀льшей частью родные и называли ее ma tante.[136] Иныхъ она принимала хорошо, другихъ дурно и говорила имъ моя милая, точно какъ будто она говорила съ своей горничной. Я перезабылъ большую часть этихъ гостей, но помню т ѣ хъ, которымъ читали мои стихи.
Въ числ ѣ посл ѣ днихъ былъ одинъ челов ѣ къ довольно высокаго роста, среднихъ л ѣ тъ и въ военномъ мундир ѣ. Онъ былъ тонокъ — особенно ноги, — но не строенъ; все т ѣ ло его при всякомъ движеніи перегибалось; руки были очень длинны. Ежели бы онъ не им ѣ лъ большого апломба въ пріемахъ, наружность его напоминала бы обезьянью. Онъ былъ пл ѣ шивъ; лобъ былъ большой; носъ загибался къ губамъ; нижняя челюсть выдавалась впередъ такъ, что это даже было неестественно. Привыкнувъ къ мысли, что умъ есть всегдашнее возмездіе красоты, видъ дурного лица всегда заставлялъ меня составлять самое выгодное понятіе о ум ѣ. Кукурузовъ былъ дуренъ до невозможности, и, ежели бы не ув ѣ ренность, съ которой онъ носилъ свою уродливость, онъ внушалъ бы отвращеніе. Нельзя было не подумать, увидавъ его: в ѣ рно этотъ челов ѣ къ им ѣ етъ много достоинствъ, ежели съ такимъ некрасивымъ лицомъ доволенъ собою.
Онъ мн ѣ очень понравился.
Алишк ѣ ева тоже была родственница бабушки. Она прі ѣ хала съ дочерью, и такъ какъ бабушка приняла ее хорошо, то сид ѣ ла довольно долго. — Дочь ея была д ѣ вушка л ѣ тъ 18, тоненькая, стройненькая, св ѣ женькая, прекрасно од ѣ тая, но она не нравилась мн ѣ. Все въ ней было неестественно, и красота [?], и движенія. Ежели бы меня спросили: «хороша ли Sachinette?» я бы сказалъ, что хороша; но самъ бы я никогда не сказалъ другому: «неправда ли, какъ хороша Sachinette?» Притомъ же у ней былъ недостатокъ, который д ѣ тямъ очень бросается въ глаза — неестественность. Она ко всему говорила про Венецію, въ которой жила съ матерью, см ѣ ялась тоже ко всему и не отъ души; и когда насъ ей представили, зам ѣ тивъ должно быть мою неловкость и смущеніе, непрем ѣ нно хот ѣ ла его увеличить и меня поц ѣ ловать; я уб ѣ жалъ въ другую комнату отъ стыда — она за мною. Въ это самое время входилъ Господинъ Кукурозовъ. Sachinette оставила меня въ поко ѣ и пошла назадъ въ гостиную, слегка переваливаясь съ ноги на ногу, представляя, будто бы она очень устала за мной б ѣ гать (не знаю, зач ѣ мъ она это д ѣ лала). Кукурозовъ ус ѣ лся противъ бабушки и повелъ какую-то сладкую, сладкую р ѣ чь. Меня удивило, какъ онъ не догадался уступить Sachinette кресло, на которомъ сид ѣ лъ подл ѣ бабушки. Sachinette постоявъ немного, сказала: «Ахъ, какъ я устала, maman» (должно быть, чтобы Кукурозовъ зам ѣ тилъ ея присутствіе, но онъ только оглянулся на нее и продолжалъ что-то съ н ѣ жностью говорить бабушк ѣ ). Sachinette с ѣ ла на дальнемъ стул ѣ подл ѣ насъ. Бабушка представила Кукурозова Алишк ѣ евымъ, онъ приподнялся, и надобно было вид ѣ ть, какъ мгновенно выраженіе совершеннаго равнодушія и невниманія, съ которыми онъ до того смотр ѣ лъ на Алишк ѣ евыхъ, см ѣ нилось любезн ѣ йшей улыбкой, и съ какимъ искреннимъ выраженіемъ онъ въ самыхъ отборныхъ Французскихъ словахъ сказалъ имъ, что давно желалъ им ѣ ть эту честь. Въ одно и то же время, хотя Алишк ѣ ева и Sachinette стояли въ противуположныхъ углахъ гостиной, онъ обращался и къ матери и къ дочери съ удивительной отчетливостью и ловкостью; потомъ онъ отодвинулъ кресло, чтобы не сид ѣ ть спиной къ Sachinette, опять с ѣ лъ, поправилъ шляпу и саблю и заговорилъ о какомъ-то певц ѣ, разговоръ, въ которомъ приняли участіе вс ѣ, какъ будто ни въ чемъ не бывало. «Вотъ это челов ѣ къ!» — подумалъ я. Онъ почти одинъ поддерживалъ разговоръ, и видно было, что другимъ сов ѣ стно было говорить при такомъ челов ѣ к ѣ. Фразы его были такъ круглы, полны; говорилъ онъ такъ отчетливо и употреблялъ, для меня такія непонятныя, французскія слова, что я ему въ мысляхъ отдалъ преимущество надъ вс ѣ ми — надъ Княгиней и еще надъ одной барыней, которая мн ѣ тоже понравилась. Алишк ѣ ева была дама, отличавшаяся отъ вс ѣ хъ другихъ, которыхъ я вид ѣ лъ, какою-то особенной р ѣ зкостью и апломбомъ въ разговор ѣ. Она говорила съ удивительной ув ѣ ренностью про вещи, которыя не посм ѣ ла [?] бы затронуть въ разговор ѣ другая дама. Впосл ѣ дствіи я нашелъ, что этотъ духъ принадлежитъ почти вс ѣ мъ дамамъ Петербургскаго общества. Она намекнула что-то объ Италіи, — онъ сталъ говорить про Италію еще лучше и къ чему то сказалъ «la patrie des poètes». — «Apropos des poètes»,[137] сказала бабушка: вы хорошій судья въ этомъ д ѣ л ѣ, мой любезный Кукурузовъ; надо вамъ показать стихи, которые я получила нынче». И опять бабушка развернула обличительный листъ [?] почтовой бумаги. — Et qui est le bienheureux poète, M-e la comtesse, auquel vous inspirez de si beaux vers?»[138] спросилъ онъ съ снисходительной улыбкой, проб ѣ гая глазами мое стихотвореніе. — «Это мой внукъ, Николенька», сказала бабушка, указывая на меня табакеркой, которую держала въ рукахъ. Кукурузовъ обратился ко мн ѣ и полусерьезно, полунасм ѣ шливо сказалъ мн ѣ длинную фразу, изъ которой я запомнилъ только: «jeune homme, cultivez les muses».[139] Это выраженіе я запомнилъ, потому что оно мн ѣ очень понравилось, хотя и не понималъ, что значитъ.