(1854)
(Первая редакция)
<Въ 1828 году, въ одну изъ артиллерiйскихъ ротъ, расположенныхъ на Кавказской линiи, пригнали 25 человѣкъ рекрутъ. Это все была молодежь — мясистая, неуклюжая, съ бѣлыми стрижеными головами и унылыми толстыми лицами. Между ними былъ одинъ только Черновъ, высокiй мущина съ русыми усами и ловкими самоувѣренными движенiями, который обращалъ на себя вниманiе. На Черновѣ была розовая рубаха, онъ игралъ на балалайкѣ, плясалъ и вѣчно шутилъ и смѣялся. Артель невольно поддалась его влiянiю, ему повиновались и старались подражать, но веселье другихъ рекрутъ было какъ-то неловко и жалко. — Только одинъ рекрутъ никогда не пытался отуманиться виномъ, балалайкой и хохотомъ; не скрывалъ своего горя и искренно предавался ему. Это былъ маленькiй, бѣлоголовый парень съ большими голубыми глазами; онъ никогда не подходилъ къ товарищамъ, не пилъ, не разговаривал, не слушалъ, а съ вѣчно опущенной головой садился въ сторонкѣ, доставалъ складной ножикъ, единственное свое имущество, бралъ какую-нибудь палочку, строгалъ ее и плакалъ. — О чемъ онъ думалъ, о чемъ онъ плакалъ? Богъ его знаетъ.
Товарищи трунили надъ нимъ, заставляли его пить. Онъ напивался и плакалъ еще больше и приговаривалъ. Хотѣли, чтобы онъ тоже поставилъ касуху. Онъ отказался. Его прибили, и онъ отдалъ послѣднiе 2 рубля и опять заплакалъ. Когда рекрутовъ пригнали въ роту, Унтеръ Офицеръ сказалъ фельдвебелю, что изъ рекрутовъ солдатъ бойкiй выйдетъ.>
(Вторая редакция)
Хочу разсказать простую историо 2 хъ людей, которыхъ я зналъ долго и такъ близко, какъ знаютъ только товарищей. Однаго изъ нихъ я много любилъ, а надъ участью другаго часто горько задумывался. — Это были 2 солдата въ батареѣ, въ которой я служилъ юнкеромъ на Кавказѣ, и которыхъ обоихъ уже нѣтъ на этомъ свѣтѣ. Въ 1828 году въ партiи рекрутъ пригнали ихъ на линiю. —
Одинъ изъ нихъ, Черновъ, изъ дворовыхъ людей Саратовской губернiи, былъ высокiй, стройный мущина, съ черными усиками и бойкими, разбѣгавшимися глазами. На Черновѣ была розовая рубаха, — онъ весь походъ игралъ на балалайкѣ, плясалъ, пилъ водку и угащивалъ товарищей.
Другой рекрутъ — Ждановъ, изъ крестьянъ той же губернiи, былъ невысокiй, мясистый парень лѣтъ 19-ти съ большими круглыми голубыми глазами и бѣлымъ стриженымъ затылкомъ. —
У Жданова всего имущества было 4 рубахи, складной ножикъ и двугривенный денегъ. Онъ не могъ поить товарищей, но также, какъ и они, старался отуманиться виномъ и весельемъ. Веселье его однако было какъ-то неловко <дико> и жалко. Разъ его напоили, и онъ таки пошелъ плясать на ципочкахъ по-солдатски, но вдругъ расплакался, бросился на шею[171] Чернову и [сталъ] приговаривать такую дичь, что всѣмъ смѣшно стало. На другой день онъ поставилъ касуху и опять плакалъ. Большую часть време[ни] [по] походамъ онъ спалъ, а ежели не спалъ, то подходилъ къ Чернову и, разинувъ ротъ, слушалъ его розсказни, прибауточки и все смѣялся.
Унтеръ-Офицеръ, который гналъ партiю и котораго Ждановъ боялся пуще огня, передалъ фелдвебелю въ ротѣ: — Черновъ и другiе xopoшie есть, а что Ждановъ вовсе дурачекъ и что надъ нимъ много[172] битья будетъ. И дѣйствительно, Жданову битья много было. Его били на ученьи, били на работѣ, били вѣ казармахъ. Кротость и отсутствiе дара слова внушали о немъ самое дурное понятiе начальникамъ; а у рекрутовъ начальниковъ много: каждый солдатъ годомъ старше его мыкаетъ имъ куда и какъ угодно. —
Въ первое время переходъ отъ слабаго присмотра, который бываетъ за рекрутами, къ строгости и даже несправедливости обращенiя съ молодыми солдатами на мѣстѣ совершенно озадачилъ бѣднаго Жданова. Онъ вообразилъ, что онъ очень дуренъ и что ему нужно стараться быть лучшимъ, и началъ стараться. Онъ сдѣлался усерднымъ — до глупости, но положенiе его отъ этаго становилось еще хуже. У него не было минуты отдыху: каждый солдатъ помыкалъ имъ, какъ мальчишкой, и считалъ себя вправѣ требовать отъ него того, что онъ дѣлалъ по собственной охотѣ, и взыскивать съ него. — Когда онъ наконецъ понялъ, что усердiе вредитъ только его положенiю — имъ овладѣло отчаянiе. «Такъ чтоже это въ самомъ дѣлѣ!» — думалъ онъ, — что дѣлать? Такъ вотъ оно солдатство!» — и бѣднякъ не видѣлъ исхода и горько плакалъ но ночамъ на своемъ нарѣ. —
Моральное состояніе это продолжалось недолго — исхода дѣйствительно не было. Одно оставалось — терпѣть. И онъ терпѣлъ не только безропотно, но съ убѣжденіемъ, что одна обязанность его терпѣть и терпѣть.
Его выгоняли на ученье, — онъ шелъ, давали въ руку тесакъ и приказывали дѣлать рукой такъ, — онъ дѣлалъ, какъ могъ, его били, — онъ терпѣлъ. Его били не затѣмъ, чтобы онъ дѣлалъ, лучше, но затѣмъ, что онъ солдатъ, а солдата нужно бить. Выгоняли его на работу, онъ шелъ и работалъ, и его били; его били опять не затѣмъ, чтобы онъ больше или лучше работалъ, но затѣмъ, что такъ нужно. — Онъ понималъ это. Кончалась работа или ученье, онъ шелъ къ котлу, бралъ кусокъ хлѣба, садился поодаль и кусалъ свой кусокъ, ни о чемъ не думая. Какъ только въ голову ему заходила мысль, онъ пугался ея, какъ нечистаго навожденiя, и старался заснуть. —
Когда старшій солдатъ подходилъ къ нему, онъ снималъ шапку, вытягивался въ струнку и готовъ былъ со всѣхъ ногъ броситься, куда бы ни приказали ему, и, ежели солдатъ поднималъ руку, чтобъ почесать въ затылкѣ, онъ уже ожидалъ, что его будутъ бить, жмурился и морщился. —
_____________