ЯВЛЕНІЕ 1.
Няня вяжетъ чулокъ, разливаетъ чай стоя; Марья Васильевна сидитъ у стола, пьетъ чай.
Няня.
Давайте чашку то, налью. А то что, право, пить не пьете, только балуетесь. (Беретъ чашку.)
Марья Васильевна (обиженно).
Постой, няня, я не допила еще. И что кричишь, точно съ ребенкомъ, право. Вотъ теперь налей. (Подаетъ чашку.)
Няня.
Стоишь, стоишь, стоишь, стоишь. Одиннадцатый часъ, небось, а еще половину господъ не перепоила. Вы откушаете — тутъ старый баринъ, тутъ стюдентъ съ Петрушей прійдутъ.
Марья Васильевна.
Какой стюдентъ? Студентъ говорится.[199]
Няня.
Не люблю я его, неакуратный человѣкъ, за то онъ у меня стюдентъ. Пустой человѣкъ.
Марья Васильевна.
A мнѣ онъ жалокъ, няня.[200]
Няня.
Есть чего жалѣть. Сказалъ ли онъ доброе слово кому, вотъ 2-й мѣсяцъ въ домѣ — только зубы скалитъ (передразнивая). Всѣхъ, кажется, пересмѣялъ <съ племянницей съ вашей; да дѣвкамъ отъ него прохода нѣтъ.> Нечесанный, а туда же липнетъ. Я ужъ Дуняшу научила: какъ онъ къ тебѣ станетъ приставать, ты его по лицу, чтобъ съ синякомъ къ обѣду пришелъ. Пускай спросятъ — отчего? — Да опять — что жъ это? Одѣвать мы его взялись — что-ли? Все постельное бѣлье наше.
Марья Васильевна.
Ахъ, няня, — какая ты! Ты подумай — вѣдь онъ одинъ, молодой человѣкъ, бѣдный. Я удивляюсь, право, отчего онъ худой такой?
Няня.
Отъѣстся, небось![201] Придутъ теперь съ Петрушей, напьются; тутъ Катерина Матвѣевна, золото то наше, съ книжкой придетъ..... Отпоишь, — ну, слава Богу. Только снимешь, опять: [няня], кофею! завтракать! тонконогой[202] пріѣдетъ!
Марья Васильевна.
Какія ты все прозванья даешь, няня! Это кто жъ тонконогой?
Няня.
A Анатолій Дмитричъ, женихъ-то Любочкинъ…[203]
Марья Васильевна.
Какъ ты глупо говоришь. Отчего жъ — женихъ? Такъ ѣздитъ молодой человѣкъ въ домъ.[204]
Няня.
Такъ вы и думаете, что глупѣе Марьи, няни, нѣтъ никого на свѣтѣ. Кажется, тридцать лѣтъ вверху жимши, пора понимать. Чтожъ онъ вашего кофею не видалъ — что изъ города то за 17 верстъ каждый божій день ѣздитъ. Нѣтъ-съ, матушка, Любочкино-то приданое все сосчиталъ, небось, такъ и ѣздитъ.
Марья Васильевна.
Вотъ какъ ты судишь. Первое дѣло онъ не женихъ, а второе — ужъ вотъ кто на деньги не польстится. Анатолій Дмитріевичъ совсѣмъ не такой человѣкъ.[205]
Няня.
[206] Безъ денегъ, матушка, въ нынѣшнемъ вѣкѣ никто не возьметъ, какая красавица ни будь. Только въ женихѣ корысти немного. Такъ какой то немудрененькій, по винной части служитъ, не Богъ знаетъ что. Да и у людей спрашивала, не хвалятъ. Первое дѣло — скупъ, другое — бахвалъ.
Марья Васильевна.
Это еще какое слово? Какъ ты сказала?
Няня.
Бахвалъ, матушка. Это по нашему значитъ: я, молъ, всѣхъ прикраснѣй, всѣхъ умнѣй и окромя меня всѣ дураки.
Марья Васильевна.
Вотъ и неправда. Онъ ученый, писатель. Да что ты понимаешь!
Няня.
Только Любочку мнѣ жалко, совсѣмъ то ей голову вскружили.
Марья Васильевна.
Можетъ быть, онъ вовсе не за Любочкой, а за Катенькой ухаживаетъ. Вотъ какъ ты!
Няня.
Какже, дуру нашли, такъ я и повѣрила.[207] Съ Катериной то Матвѣвной побаловаться — это такъ. Еще она какъ въ Петербургѣ въ гувернеркахъ жила, такъ къ нему бѣгала, а жениться-то, небось, онъ знаетъ, за кѣмъ деньги дадутъ, а за кѣмъ ничего.
Марья Васильевна.
Катинька знакома была съ нимъ въ Петербургѣ. Ты во всемъ дурное видишь.
Няня.
Да ужъ такъ, матушка, какъ въ гувернерки пойдутъ, такъ и догувернерются. Это вѣрно. Такъ то и Катерина Матвѣвна.
Марья Васильевна (смѣется и махаетъ руками).
Полно, глупости.
Няня.
И то мы примѣчаемъ, что[208] во всемъ домѣ другіе порядки пошли <И баринъ другой сталъ, посмирнѣлъ совсѣмъ, и учителя стюдента взяли за мѣсто нѣмца, и Катеринѣ то Матвѣвнѣ волю дали, и дѣтей всѣхъ распустили. Все другое стало, все по новому пошло!>
Марья Васильевна.
Чтожъ, и я другая стала? Вотъ глупа.[209]
Няня.
Вы что̀, вы такъ, по добротѣ своей. А вотъ на барина, такъ часто дивлюсь..... (Молчитъ, качаетъ головой и разводитъ руками.) Что сдѣлалось? Совсѣмъ другой человѣкъ. Какъ вспомнишь прежнее то: былъ ли день, чтобъ Сашка камердинъ безъ битья одѣлъ;[210] былъ ли староста, чтобы въ станъ не свозили.....
Марья Васильевна.
Ну, ужъ ты разскажешь… Развѣ очень хорошо было? Совсѣмъ не очень хорошо.
Няня.
Да и не хвалю и не корю. Господа были,[211] ужъ безъ этаго нельзя. А то́ удивительно — какъ можно въ 50 лѣтъ свой карахтеръ перемѣнить… Какъ эта самая царская бумага..... ну тамъ,[212] что на первой недѣлѣ то вышла…
Марья Васильевна.
Ну да,[213] манифестъ, — какъ ты смѣшна!
Няня (озлобленно).
Ну да, та самая, чтобъ дворовыхъ за службу подъ мостъ со двора согнать, какъ вамъ не знать! Ну, да Богъ съ ними! — что, бишь, я говорила. Съ той поры и перемѣна пошла. Пуще всего какъ при Анатоліи Дмитріевичѣ, — послушала я намедни — даже мерзко. Ужъ вы извините меня, матушка, я правду всегда скажу. Въ 50 лѣтъ карахтеръ нельзя перемѣнить. А только важности своей потеряли. Вѣдь только показать себя хочетъ, а карахтеръ все тотъ же. Намедни, кого жъ, — Кирюшку Дѣева, мужика, сталъ при Анатоліи Дмитричѣ ублажать: «вы», говоритъ, — это Кирюшкѣ-то, — «хотите работать, такъ приходите». Послушала я: что такое? Точно прынцу какому нибудь. Плюнула даже.
ЯВЛЕНІЕ 2.
Тѣ же и Катерина Матвѣевна .
Няня.
Вишь красавица, какъ убралась!
Катерина Матвѣевна (стриженная, въ очкахъ, въ короткомъ платъѣ, съ книжкой журнала подъ мышкой. Не кланяясь садится за столъ, облакачивается, вынимаетъ папироску и начинаетъ читать. Съ особенной учтивостью къ нянѣ).
Позвольте васъ попросить чаю, Марья Исаевна.
(Няня подаетъ ей чай въ стаканѣ.)
Няня.
Сейчасъ, сударыня, сейчасъ-съ. (Въ сторону.) Ужъ вподлинно всѣхъ удивила. Нѣтъ и того, чтобъ тёткѣ «бонжуръ» сказать. Всё отъ ума большаго.
Марья Васильевна.
А мы съ няней говорили объ Анатоліѣ Дмитріевичѣ. Она говоритъ, онъ за Любочкой ухаживаетъ, а я говорю за тобой, Катенька. Comment croyez vous? Какъ ты думаешь? Она ужъ его женихомъ называетъ.
Катерина Матвѣевна (поднимаетъ глаза съ книги; строго и жестомъ дополняя слова).
Венеровскій по своему развитію и воззрѣніямъ на жизнь стоитъ до такой степени въ разрѣзъ съ пошлостью нашей жизни, что намъ трудно[214] судить о немъ.
Марья Васильевна.
Ты думаешь, онъ не женится!
Катерина Матвѣевна.
Позвольте! Этотъ господинъ женится только въ томъ случаѣ, ежели найдетъ женщину, вполнѣ понявшую свое назначеніе, свободную въ жизни и въ мысли. <Ежели онъ встрѣтитъ такую женщину, — а ихъ немного, — онъ можетъ быть захочетъ испытать жизнь съ нею, и если въ испытаніи обѣ стороны въ своей равноправности сочтутъ себя удовлетворенными, онъ соединится съ нею, съ этой женщиной или дѣвицей, но никакъ не бракомъ, такъ, какъ вы разумѣете. Все это очень просто и ясно!>
Марья Васильевна.
Non, mais dites.[215] Да ты скажи, въ комъ онъ ищетъ, въ тебѣ или въ Любочкѣ? Вотъ я съ няней говорила, она такая дура, я такъ смѣялась…
Катерина Матвѣевна.
Нянюшка Марья Исаевна старше васъ и говоритъ вамъ «вы», а вы ей говорите «ты» съ присовокупленіемъ «дуры». Я считаю это оскорбленіемъ достоинства и свободы человѣка и въ силу этаго убѣжденія нахожу нужнымъ выразить вамъ свою мысль. Я знаю, что вы вправѣ имѣть свои убѣжденія, но меня это коробитъ и возмущаетъ.
Няня (насмѣшливо).
Вотъ спасибо, что заступились. (Обращаясь къ Марьѣ Василъевнѣ.) А то вѣдь вы рады изъ живаго жилы вытянуть. Злодѣйка извѣстная........
Марья Васильевна.
Нѣтъ, что, Катинька, je plaisante,[216] я ее люблю. Нѣтъ, ты скажи, какъ по твоему — въ комъ онъ ищетъ? А? Въ тебѣ или въ Любочкѣ? Je voudrais savoir votre opinion.[217] —
Катерина Матвѣевна.
Какъ вамъ сказать мое мнѣніе? (Откидываетъ волосы и закуриваетъ папироску.) Во мнѣ онъ, — какъ вы, такъ сказать, фигурно выражаетесь, — не можетъ и-и-искать. Я поставила себя на ту ногу свободной женщины, что я къ нему, какъ и ко всякому существу безъ различія пола и званія, отношусь просто.[218] Я нахожу его умнымъ и современнымъ человѣкомъ[219] и онъ естественно вставляетъ въ свои отношенія ко мнѣ ту долю уваженія и сочувствія, которыя, такъ сказать…. словомъ сказать, мы съ нимъ въ простыхъ и хорошихъ отношеніяхъ взаимнаго уваженія, и онъ находитъ отдыхъ со мной послѣ всего ничтожества женской губернской аристократической черни, среди которой онъ долженъ вращаться. Но почему вы думаете, какъ вы фигурно выражаетесь, что онъ ищетъ въ Любовь Ивановнѣ, — я не могу себѣ отдать отчета. Любовь — женщина слишкомъ недоразвитая, даже просто совсѣмъ не развитая дѣвочка, съ которой такая личность, какъ Венеровскій, не можетъ имѣть ничего общаго. <Такъ называемое хорошенькое личико, которое порядочные люди перестали ужъ цѣнить, можетъ имѣть свое мѣсто и значеніе въ эстетикѣ, но Любовь не имѣетъ этой красоты.
Няня (въ сторону).
Не остриглась еще по вашему! Ты хороша!
Катерина Maтвѣевна.
Красота античная не имѣетъ ничего общаго съ супружествомъ, потому что для полученія впечатлѣній не нужно правъ. Это ясно. И потому я полагаю, что этотъ господинъ никакъ не заинтересованъ здѣсь Любовь Ивановной и едвали помнитъ о существованіи Любовь Ивановны. Ему пріятно говорить съ мыслящимъ существомъ, и вообще наша бесѣда съ студентомъ Алексѣемъ Павловичемъ ему пріятна. И такъ, по моему мнѣнію, онъ ни искатель, ни женихъ и никогда не будетъ ни женихомъ, ни мужемъ, и ничего подобнаго, безсмысленнаго и унизительнаго для достоинства человѣка, и ежели вы ставите вопросъ такъ: какими отношеніями онъ дорожитъ больше здѣсь — моими или Любовь Ивановны, то я полагаю, что смѣшно было бы и отвѣчать на такой вопросъ.> Я съ нимъ ровня, а Л[юба] — дитя.
Марья Васильевна.
Вотъ видишь, няня! какъ Катинька судитъ.
Няня.
А чтожъ, матушка, Катерина Матвѣвна, мы глупы, вы растолкуйте: чтожъ онъ такъ все и будетъ ѣздить?
Катерина Матвѣевна.
Отчего жъ ему перестать ѣздить?
Няня.
А оттого, что за это ихняго брата школятъ. По старому такъ было. Коли въ домъ ѣздишь, гдѣ 2 барышни невѣсты, такъ открой, какую сватаешь, — а нѣтъ, такъ на это клупы есть, чтобъ ѣздить. Сколько хочешь и ѣзди.
Катерина Матвѣевна.
Вы меня не можете понять, Марья Исаевна. Я вамъ сказала, что онъ ѣздитъ ко мнѣ;[220] мы испытаемъ другъ друга и ежели найдемъ…
Няня.
А по моему глупому сужденію, Катерина Матвѣвна, матушка, онъ испытывать ничего не станетъ. Любовь Ивановна — барышня молоденькая, хорошенькая, да за ней 500 душъ. А вы все и постарше, и на 30 душъ онъ не польстится… Стюдентъ — вотъ это такъ.
Катерина Матвѣевна (горячо).
Позвольте, позвольте. Студентъ молодъ и недоразвитъ для меня. Позвольте: другая женщина на моемъ мѣстѣ могла бы оскорбиться, но я выше этаго. Любовь Ивановна ему не по плечу съ своими дѣтскими требованіями отъ жизни; это онъ сознаетъ и самъ мнѣ высказывалъ неоднократно. Это одно. А другое то, что вы смотрите на дѣло съ ложной точки зрѣнія. Вы меня не поймете, но я всетаки выскажусь и постараюсь говорить проще. Для людей нашего закала средства къ жизни допускаются только тѣ, которыя пріобрѣтены личнымъ и честнымъ трудомъ;[221] и повѣрьте, люди нашего времени смотрятъ на всѣ эти имѣнья, какъ только на ложную связь съ устарѣлыми формами жизни. Для Венеровскаго все равно, будетъ ли у меня милліонъ или ничего, ежели только взгляды наши на жизнь тожественны. Ежели они тожественны, то мы можемъ смѣло вступить въ борьбу.
Няня.
Да вотъ не станетъ за васъ, а за Любовь Ивановну посватается. Вотъ какъ 500 душъ, такъ ему тожественно очень, а 30 душъ, такъ не тожественно совсѣмъ.
Катерина Матвѣевна (озлобленно).
Позвольте, позвольте, очень хорошо. Вы говорите, что у меня 30 душъ. Позвольте вамъ сказать, что благодаря просвѣщенію, ни у кого уже теперь душъ нѣтъ, а у меня никогда не было. Я отреклась отъ своихъ правъ, въ тотъ же часъ, какъ стала совершеннолѣтняя, и на мнѣ не лежитъ позорное клеймо крѣпостнаго права.[222]
Няня.
<Чтожъ, за деньги на волю отпустили. Другіе и денегъ то не получили.
Катерина Матвѣевна.
Позвольте пожалуйста, позвольте. Я этаго не знаю, это дѣлалъ дядя. Хорошо ли, дурно — я не хотѣла знать этаго. Я знаю, что я должна была сдѣлать. (Съ жестами и откидывая волосы.) Я отреклась и съ ужасомъ отвернулась и страданіями искупила позоръ моихъ предковъ.>
Няня.
А все васъ не возьметъ, и Любочку сватать будетъ, потому…
Марья Васильевна (испуганно).
Полно, няня, какая ты. Вѣдь ты хоть кого изъ себя выведешь.
Катерина Матвѣевна.
Позвольте, позвольте, очень хорошо. Вамъ кажется все это труднымъ и запутаннымъ, у васъ въ понятіяхъ суженые и власть Божія, и т[ому] п[одобное,] а жизнь людей, ставшихъ выше общественной паутины предразсудковъ — очень проста. Я выскажу ему свои воззрѣнія и потребую той искренности, которая лежитъ въ основаніи всѣхъ побужденій честной личности.[223]
Няня.
Эхъ, Катерина Матвѣвна, матушка! У Любовь Ивановны 500 душъ, да еще влюбится.
Катерина Матвѣевна (совсѣмъ растерянная).
Отчего же онъ въ неразвитую, ничтожную дѣвочку влюбится, а въ меня не влюбится?
Няня.
Отчего-съ? А вотъ отчего, матушка, — отъ козла.
Катерина Матвѣевна (опоминаясь и откладывая волоса).
Нѣтъ, да что я! Любовь, какъ вы понимаете ее, есть плотское влеченіе, и вы слишкомъ неразвиты и животны, чтобы понимать меня. Пожалуйста, я васъ прошу, оставьте меня. (Облакачивается и читаетъ.)
Марья Васильевна.
Поди, поди, няня, ужъ я сама залью чай, коли кто придетъ.
Няня (уходя).
Всѣхъ осрамила. Всѣ животные. 30 лѣтъ служу, никто животнымъ не называлъ…
Катерина Матвѣевна (поднимаетъ голову отъ книги).
Позвольте, любовь есть честное побужденіе только тогда, когда обѣ стороны равноправны, но вы не понимаете этаго. (Молчанie. Поднимая голову.) Марья Васильевна, я не уважаю эту женщину. (Опять читаетъ.)
ЯВЛЕНІЕ 3.
Входитъ Иванъ Михайловичъ .
Иванъ Михайловичъ.
Что это, кого ты не уважаешь?
Марья Васильевна.
Няня все глупости говоритъ.
Иванъ Михайловичъ.
О! Это ядъ такой! А баба хорошая. (Садится къ столу.) Ну, Марья Васильевна, давай чаю. Съ 5 часовъ въ полѣ, двухъ лошадей заѣздилъ. Ну, да за то наладилъ. Вотъ-те и толкуй, что нельзя съ вольными работниками. Все можно, какъ самъ вездѣ, да себя не жалѣешь. Вчера еще половина поля не пахана, покосы не кошены и нѣтъ ни однаго работника. Какъ взялся, — своихъ уговорилъ, вольныхъ нанялъ, работникамъ ведро обѣщалъ. Посмотри нынче — кипитъ… Василій прикащикомъ так ъ хорошъ, такой-этакой распорядительный, славный, славный. —
Катерина Матвѣевна.
Вольный трудъ не можетъ быть убыточенъ, это противно всѣмъ основнымъ законамъ политической экономіи.
Иванъ Михайловичъ.
Все это такъ, да не такъ. Вотъ я бы васъ съ Анатоліемъ-то Дмитріевичемъ запрегъ бы въ эту работу. Вы бы не то заговорили.
Марья Васильевна.
Dites moi, mon cher Jean,[225] какже ты говоришь все, что отъ вольной лучше стало? Какже лучше, когда они всѣ ушли?
Иванъ Михайловичъ.
Э! Да это дворовые.
Марья Васильевна.
Дворовые, я знаю, это само собой, да и мужики теперь послѣ Грамоты уже не работаютъ. Что же тутъ хорошаго, я не пойму.
Иванъ Михайловичъ.
Сто не сто, а разъ 50 я тебѣ уже толковалъ, что по Уставной грамотѣ они положенные дни работаютъ, а не всѣ. Въ этомъ то и сила.
Марья Васильевна.
Какже говорили, что совсѣмъ перестали работать? Намедни всѣ говорили, что ихъ послали, а они не пошли. Я этаго не пойму, Jean…
Иванъ Михайловичъ.
Если бы вовсе не работали, такъ намъ бы ѣсть давно нечего было. Меньше работаютъ. Ну, да за то все въ формахъ законности, а не произвола. Ну, да не поймешь.
Марья Васильевна.
Такъ что же хорошаго, что меньше работаютъ? Это не хорошо, значитъ, сдѣлано. Да ты не сердись, ne vous fachez pas, ужъ я не пойму.
Иванъ Михайловичъ.
Что же мнѣ сердиться, вѣдь это видно такая судьба, что ты ничего не понимаешь. (Беретъ чай и задумывается.) А Люба гдѣ?
Марья Васильевна.
Она рано за грибами ушла съ дѣвочками.
Иванъ Михайловичъ.
A Анатолій Дмитріевичъ еще не пріѣзжалъ и не присылалъ?
Марья Васильевна.
Нѣтъ еще. Что, Jean, я тебѣ хотѣла сказать. Я слышала, что Анатолій Дмитріевичъ veut faire la proposition à Люба,[226] xoчетъ Любочкѣ свататься… Какъ это называется.
Иванъ Михайловичъ.
Отъ кого ты слышала?
Марья Васильевна.
On dit. Да говорятъ.
Иванъ Михайловичъ.
Кто говоритъ? Въ 4-хъ стѣнахъ сидишь, кто можетъ говорить. Ну что-жъ, что говорятъ.
Марья Васильевна.
Я знаю, ты меня ни во что считаешь. Только[227] я слышала, что онъ нехорошій человѣкъ. Какая же это служба по винной части![228] Да и главное — бахвалъ; я тебя прошу, Jean,[229] ты объ этомъ подумай.
Иванъ Михайловичъ.
Вѣдь что въ эту голову не втѣмяшится! И откуда словъ такихъ набралась. Нѣтъ, ты ужъ, матушка, эти глупости оставь. Что за бахвалъ, — и откуда ты это дурацкое слово взяла.
Марья Васильевна.
Да такъ всѣ говорятъ.
Иванъ Михайловичъ.
Чего не взбредетъ въ эту башку! Это кто тебѣ навралъ? Эхъ, матушка, не намъ съ тобой судить про этаго человѣка. Я не знаю отца, который бы за честь себѣ не почелъ родство съ такимъ человѣкомъ. Да и терпѣть не могу загадывать и сватать. Какой бы онъ ни былъ, власть Божья, а намъ толковать нечего. Человѣкъ замѣчательный, писатель. И ужъ вѣрно не на деньгахъ женится. Это вѣрно.
Марья Васильевна.
Никто не говорилъ. J’ai mon opinion, у меня свое мнѣніе.
Иванъ Михайловичъ.
Ну, слушай-же: первое дѣло, Анатолій Дмитріевичъ человѣкъ современный, передовой, огромнаго ума, образованья, писатель, человѣкъ, котораго вся Россія знаетъ, можетъ быть. Это, матушка, въ нынѣшнее время лучше генеральскихъ чиновъ. Потомъ, служба у него прекрасная, честная, — по новому акцизному управленію, 2000 жалованья. А захоти онъ только — такому человѣку все открыто. Другое дѣло то, что въ немъ и странности, и все — не свѣтскій онъ человѣкъ, но ужъ знаешь, по крайней мѣрѣ, что безкорыстнѣйшій человѣкъ. Этотъ человѣкъ женится, такъ не на деньгахъ. Съ нимъ всякая дѣвушка будетъ счастлива, хоть бы у ней ничего не было.[230]
Марья Васильевна.
А говорятъ, что онъ скупъ.
Иванъ Михайловичъ.
Ну, понесла! Я тебѣ говорю, безкорыстнѣйшій человѣкъ. Ужъ это доказано.
Марья Васильевна.
А говорятъ, онъ все и приданое сосчиталъ.
Иванъ Михайловичъ.
Катенька, хоть ты бы объяснила ей, что Анатолій Дмитричъ не такой человѣкъ.
Катерина Матвѣевна.
Марья Васильевна съ Марьей Исаевной имѣютъ свои убѣжденія. Для меня странно только то, на какомъ основаніи можно обвинять въ гнуснѣйшихъ замыслахъ человѣка, не давшаго на то никакого права. Этотъ господинъ всей жизнью своей доказываетъ, что цѣль его есть только общее дѣло. — Ежели бы этотъ господинъ вздумалъ соединиться съ женщиной, то онъ первымъ условіемъ поставилъ бы независимость, какъ личную, такъ и имущественную.
Иванъ Михайловичъ (задумывается. Молчаніе ).
Да, хоть и трудно нашему брату, старику, перемѣнить старинныя привычки, и много увлеченья, легкомыслія въ молодежи, а нельзя не отдать справедливости новому поколѣнью. Да.[231]
Катерина Матвѣевна (отрываясь отъ книги).
Изъ всего, что вы сказали, въ этомъ одномъ я раздѣляю ваше убѣжденіе. Прогрессъ неудержимо вноситъ свѣтъ въ самыя закоснѣлыя условія жизни.
Иванъ Михайловичъ (помолчавъ немного).
Да, вольный трудъ идетъ, идетъ. Трудно съ работниками. Ну, да ничего, наладится… Вотъ, дай выкупъ сдѣлаю, раздѣлаюсь совсѣмъ съ мужиками, останутся одни землевладѣльческія отношенія. И право, хорошо, да.
Марья Васильевна.
Что же это выкупъ лучше будетъ, Jean? Это бы ужъ лучше.
Иванъ Михайловичъ.
Лучше не лучше, а надо. Вонъ Катенька съ Анатоліемъ Дмитричемъ считаютъ меня и консерваторомъ, и ретроградомъ, а я сочувствую всему. Прорвется старое — нельзя, а сочувствую. Вонъ молодое поколѣнье-то наше растетъ. И Любочка замужъ выйдетъ за этаго ли, за другаго, а не за нашего брата, а за новаго, современнаго человѣка, и Петруша уже растетъ не въ тѣхъ понятіяхъ. Что же, мнѣ не врагомъ же быть своихъ дѣтей! Гдѣ онъ, Петя-то? Съ учителемъ вѣрно?
Марья Васильевна.
На озеро пошли, какія-то травы ловить хотѣли. Я не поняла. Я ужъ боюсь, какъ бы не утонули. Vraiment, je crains.[232]
Иванъ Михайловичъ.
Какія травы ловить?
Катерина Матвѣевна.
Алексѣй Павлычъ говорилъ, что они хотѣли дѣлать изслѣдованія надъ организаціями волоконъ водорослей.
Иванъ Михайловичъ.
Ну вотъ, вѣкъ то! Развѣ я мальчишкой имѣлъ понятіе oбъ этомъ, а нынче вонъ, мальчишка, а ужъ естественныя науки… и все. Нѣтъ, этотъ студентъ удался славный. Спасибо Анатолію Дмитричу, рекомендовалъ. Славный студентъ, этакой спок..... мил..... славный, славный. Эй, Сашка! Трубку! (Къ Катеринѣ Матвѣевнѣ.) По привычкѣ мы! Ну, Александръ Василичъ. (Входитъ Сашка съ трубкой.)
Марья Васильевна (вдругъ сердится).
Да, тебѣ всѣ хорошіе, только жена не хороша! А что жъ бѣлья у него ничего нѣтъ? Няня все постельное бѣлье пріѣзжее отдала, a пріѣдетъ кто, и нечего постелить. Что жъ это въ одномъ сертучкѣ — ничего нѣтъ. Я своихъ простынь не отдамъ. Вотъ ты какъ судишь!
Иванъ Михайловичъ.
Ну, понесла. Полно, пожалуйста, скажи нянѣ, она устроитъ, я человѣку радъ, что дѣльный малый.
Марья Васильевна.
Что-жъ дѣльный, я то въ чемъ виновата? пріѣхалъ безъ ничего и всего требуетъ. Выдумалъ теперь молоко пить, — и Дуняша жаловалась. Ты долженъ смотрѣть. Чтожъ онъ за учитель, коли у него бѣлья нѣтъ.
Иванъ Михайловичъ.
Ну, зарядила… Должна Бога благодарить, что онъ послалъ намъ такого человѣка, а ежели нѣтъ у него бѣлья, и онъ бѣденъ, такъ ему надо дать.
Марья Васильевна.
Вотъ ты меня никогда не понимаешь, а все напротивъ. Я говорю, что ты все непорядокъ дѣлаешь, a мнѣ его жалко больше тебя: какъ онъ первый разъ за столомъ ѣсть сталъ,[233] такъ мнѣ его жалко стало! Я ему и рубашекъ ночныхъ послала, и карпетокъ связать велѣла. — Я хоть и глупа, но понимаю, что если онъ нашего сына учитель, такъ онъ въ домѣ первый человѣкъ. Я ему ничего не жалѣю. Я говорю только, ты устрой все порядкомъ. Вотъ сколько разъ я просила столяра у стола ножку починить.....
Иванъ Михайловичъ.
Ну, полно, матушка, перестань ты, ради самаго Христа!
ЯВЛЕНІЕ 4.
Тѣ жѣ и студентъ .
Студентъ (входя коротко кланяется).
Позвольте-ка чаю. (Садится подлѣ Катерины Матвѣевны.)
Марья Васильевна.
Чего вамъ, Алексѣй Павловичъ? чаю или кофію, съ бѣлымъ хлѣбомъ и съ масломъ, чего хотите. (Придвигаетъ все къ нему.)
Студентъ.
Все равно. Ну, хоть чаю давайте.
Иванъ Михайловичъ.
А Петруша гдѣ?
Студентъ.
Шествуетъ. Онъ брюки мѣняетъ,[234] измокъ.
Иванъ Михайловичъ.
Что-жъ это вы дѣлали?
Студентъ.
Хотѣли заняться ботаникой, [да] не вытанцовалось. А рыболовство учиняли.
Иванъ Михайловичъ.
А Катенька говорила, что вы хотѣли что-то изслѣдовать изъ естественныхъ наукъ......
Студентъ.
Хотѣли, да не вытанцовалось, микроскопа не имѣлось.
Марья Васильевна.
Съ бѣлымъ хлѣбомъ хотите, кушайте.
Студентъ (къ Катеринѣ Матвѣевнѣ).
Вы какое такое душеусладительное чтеніе производите (Беретъ у нея книгу.) А, физіологію — статья добрая, только слишкомъ конспектная. Вотъ Льюса поизучайте. Да еще превращеніе ячейки — забылъ чье, не вредная статейка.
Марья Васильевна.
Что это ячейки, такъ и называется? Вы лейте больше сливокъ, еще принесутъ. Катенька, ты тоже знаешь ячейки?
Катерина Матвѣевна.
Все органическое существуетъ только въ силу развитія ячеекъ.
Студентъ (къ Катеринѣ Матвѣевнѣ).
Что вы вотще учиняете толкованiя, вѣдь для этаго надо хоть элементарныя познаньица имѣть.
Иванъ Михайловичъ.
Я читалъ про ячейки. Только скажите, Алексѣй Павлычъ, вотъ въ хлѣбѣ можно видѣть ихъ?
Студентъ.
Коли бы не видѣли, и не говорили бы и не изучали бы. Въ микроскопъ видно.
Иванъ Михайловичъ.
А дорого стоитъ микроскопъ?
Студентъ.
Дрянный дешево пріобрѣсть можно. У Анатолія Дмитріевича есть, стоитъ 360 франковъ, а въ университетѣ 15 тысячъ.
Иванъ Михайловичъ.
Да, купить надо. (Садится съ женой съ одной стороны, а Студентъ съ Катериной Матвѣевной съ другой стороны. Иванъ Михайловичъ молча куритъ).
Катерина Матвѣевна (тихо къ студенту).
Немного вы опоздали, здѣсь была опять возмутительная сцена, истинно плантаторская.[235]
Студентъ.
Что жъ, надо имъ потѣшаться надъ себѣ подобными. Больше вѣдь ничего не умѣютъ… A мнѣ, доложу вамъ, наскучило здѣсь, хочу уѣхать, на кандидата держать.
Катерина Матвѣевна.
А мое воззрѣніе другое, — я нахожу, что чѣмъ грубѣе та среда, въ которой приводится работать, тѣмъ больше нужно энергіи. Потому что въ силу чего могутъ измѣниться эти уродливыя отношенія, какъ не въ силу тѣхъ идей и заложеній, которыя мы внесемъ въ нихъ. Я сознаю свое вліяніе надъ этими людьми и посильно употребляю его. И вы призваны облагородить еще свѣжую личность Петра. Онъ съ своей стороны тоже вноситъ идеи въ эту мертвящую среду. Вотъ Анатолій Дмитричъ такъ же судитъ.
Студентъ.
Ну ихъ къ Богу! Въ грязи самъ замараешься. Зуботыковы пускай сами по себѣ услаждаются, и мы сами по себѣ. На каждомъ шагу вѣдь не станешь протестовать, а только чувствуешь, что слабѣетъ негодованіе. Мужики вонъ пашутъ съ 4 часовъ, а тутъ до 12 чай пьютъ. Вѣдь какъ же съ этимъ помириться?
Катерина Матвѣевна.
Конечно, но все надо дѣлать уступки. Посмотрите на Венеровскаго, какъ онъ, вращаясь въ самомъ отсталомъ кругу по своей службѣ, въ сущности ничего не уступаетъ и все[236] проводитъ идеи.
Студентъ.
Что Венеровскій! Я не могу уважать человѣка, который служитъ. Акцизные либералишки!
Катерина Матвѣевна.
Позвольте, позвольте! Въ этомъ мы съ вами никогда не дотолкуемся до единства мысли. Венеровскій замѣчательная личность. Посмотрите, вся его дѣятельность — школы, публичныя лекціи. —
Студентъ.
Что жъ, я могу и наложить печать молчанья на уста.
Катерина Матвѣевна.
A мнѣ смѣшно вспомнить, какъ нынче со старухами мы говорили о немъ. Какъ эти люди то понимаютъ людей нашего закала! Можете вообразить, что въ ихъ понятіи онъ ѣздитъ сюда только для того, чтобы жениться на Любовь Ивановнѣ, или на ея приданомъ, какъ они это объясняютъ.
Студентъ.
А что жъ, отъ сего достопочтеннаго синьора всякая мерзость произойти можетъ.
Катерина Матвѣевна.
[237] Твердынской, не говорите такъ, иначе мы разойдемся....... Венеровскому жениться! и на комъ же!
Студентъ.
Что жъ, я вамъ выскажусь. Любовь Ивановна дѣвица не вредная. Въ ней есть задаточки. И попадись она человѣку свѣжему, чистому и съ энергіей, изъ ея натурки вышла бы почтенная особа. Только ей нуженъ молодой, честный руководитель.[238]
Катерина Матвѣевна.
Только какъ недоразвита!
Студентъ.
Ну да что жъ, доразвилась бы.
Катерина Матвѣевна (подумавши).
Да, пожалуй я схожусь въ этомъ вовззрѣніи съ вами. Вы именно тотъ господинъ, который бы могъ успѣшно воздействовать [на] ея личность.
Студентъ.
Не будь она въ этой подлой средѣ, изъ нея бы можно сдѣлать почтенную дѣвицу.
ЯВЛЕНIE 5.
Входитъ Петруша , мальчикъ лѣтъ 15, въ гимназическомъ вицмундирѣ.
Марья Васильевна.
[239] Ну, вотъ и Петинька. Чего хочешь, чаю, кофею?
Петруша.
Здравствуй, мать. Не хочу. Я уже молоко пилъ. Мать, вели дать завтракать. Здравствуй, отецъ.
Иванъ Михайловичъ.
Что ты это все ломаешься, будь пожалуйста попроще…
Петруша.
Напрасно ты думаешь, что я ломаюсь. Здравствуй, отецъ, я говорю.
Иванъ Михайловичъ.
Что ты, съ ума сошелъ? Что новое выдумываешь! Какъ здоровался, такъ и здоровайся, развѣ ты думаешь, въ этомъ образованье? Поди поцѣлуй руку у матери.
Петруша.
Съ какой цѣлью?
Иванъ Михайловичъ (строго).
[240] Я тебѣ говорю.
Петруша.
На какой конецъ? Развѣ что нибудь произойдетъ отъ того, что я буду прикладывать оконечности моихъ губъ къ внѣшней части кисти матери?
Иванъ Михайловичъ.
Я тебѣ говорю, цѣлуй руку.
Петруша.
Это противно моимъ убѣжденіямъ.
Иванъ Михайловичъ.
Что?!
Петруша.
Мы говорили объ этомъ съ Алексѣемъ Павловичемъ, и мнѣ очень стало ясно, что это только глупый предразсудокъ.
Иванъ Михайловичъ.
Смотри, братъ!
Петруша.
Да это ничего, отецъ, я вѣдь отъ этаго не измѣню свой взглядъ на тебя и на мать. Буду или не буду я цѣловать ваши руки, я буду имѣть къ вамъ обоимъ на столько то уваженія, на сколько вы его заслуживаете.
Иванъ Михайловичъ.
Послушай, наконецъ. Все это хорошо, и новыя убѣжденія, и все, — да надобно честь знать, и первое правило споконъ вѣка было уважать старшихъ. Поди поцѣлуй руку. (Привстаетъ.) Ну!
Студентъ.
Тутъ, кажется, учинится скандалъ почтенный!
Петруша (робѣя).
Разумѣется, принудить вы можете. Но свободныя отношенія человѣка......
Иванъ Михайловичъ.
Ну! ну!
Петруша (цѣлуетъ руку, тихо.)
Достоинство человѣка......
Марья Васильевна.
А ты, Петя, слушайся. Что жъ тебѣ яичницу или ливерокъ сдѣлать? Я велю. Няня, Петѣ завтракать.
Иванъ Михайловичъ.
Алексѣй Павловичъ, гм...... гм...... хоть и...... вы меня извините, но...... позвольте вамъ сказать, что я просилъ васъ заниматься съ моимъ сыномъ науками, а никакъ не учить его обращению съ родителями. У насъ есть свои и, можетъ быть, странныя и не современныя привычки. Но я бы васъ просилъ не вмѣшиваться въ это.
Студентъ.
Гм… хе… хе… ну-съ.
Иванъ Михайловичъ.
Ну-съ и больше ничего. Что ячейкамъ учѝте, а въ обращеніе сына съ нами прошу не вмѣшиваться и не внушать.
Студентъ.
[241] Мнѣ довольно странно слышать замѣчанія. Что вы хотите сказать?
Иванъ Михайловичъ.
А то хочу сказать, чтобъ сынъ не говорилъ мнѣ этатъ вздоръ, вотъ и все.
Студентъ.
Что же, можно его посѣчь-съ.
Иванъ Михайловичъ.
Послушайте, не выводите меня изъ себя.
Студентъ (робѣя).
Я очень понимаю… но, повѣрьте, что я не поставлю себя...... однако вы желали, чтобъ я развивалъ вашего сына. Я, я… очень..... Не могу же я скрывать отъ него своихъ воззрѣній.[242]
Катерина Матвѣевна.
Довольно странно Алексѣю Павловичу умалчивать или игнорировать, такъ сказать, выводы науки.
Петруша.
Я могу имѣть самъ свои убѣжденія.
Студентъ.
Тѣмъ болѣе, что жизнь имѣетъ свои права, и предразсудки не выдерживаютъ критики разума и науки.
Катерина Матвѣевна.
Особенно при томъ громадномъ шагѣ, который сдѣлали естественныя науки, отсталыя воззрѣнія не могутъ имѣть мѣста.
Иванъ Михайловичъ.
Ну, хорошо, хорошо.[243] Не будемъ говорить. Я прошу сына дѣлать какъ я хочу, вотъ и все. (Помолчавъ немного, къ студенту.) Я васъ не оскорбилъ, Алексѣй Павловичъ?
Студентъ.
Я слишкомъ цѣню свое достоинство, чтобъ считать себя оскорбленнымъ. Намъ пора заниматься. Прибышевъ младшій, шествуемте.
Петруша.
Нѣтъ, я ѣсть хочу. (Входитъ Сашка съ блюдомъ.)
Студентъ.
Ну, посидимъ и попитаться можно. (Придвигается къ завтраку.)
ЯВЛЕНІЕ 6.
Любочка въ подобранномъ платьѣ, въ соломенной шляпкѣ, съ корзиной грибовъ вбѣгаетъ, и за нею двѣ дѣвочки.
Любочка.
Мамаша, душенька, вѣдь я не одна пришла!
Марья Васильевна.
Кто же съ тобою?
Иванъ Михайловичъ.
Съ кѣмъ же?
Любочка.
А вотъ угадайте! Съ Анатоліемъ Дмитріевичемъ. Я иду съ дѣвочками, и онъ ѣдетъ, и пошелъ со мной. Какіе мы два бѣлыхъ грыба нашли — знаете, подъ дворовыми, въ канавкѣ. Чудо, какія прелести! A Анатолій Дмитріевичъ ничего не видитъ, только одинъ мухоморъ нашелъ. Посмотрите, какія душки! Катинька, посмотри. Машка, у тебя, дай сюда. (Беретъ корзинку у дѣвочки и достаетъ грибы.) А березовиковъ то, Сашка, посмотри, сколько. А ты говорилъ — нѣту въ березовой алеѣ! Папаша, видѣлъ?
Иванъ Михайловичъ.
Да гдѣ же Анатолій Дмитріевичъ?
Любочка.
Онъ отчищается, упалъ на колѣнки, запачкался. У него бѣлые. Папаша, какіе у насъ съ нимъ разговоры были, ужасъ! Ну да послѣ я тебѣ одному скажу.
Иванъ Михайловичъ.
Что жъ такое? Что?
Любочка.
Очень важное, да теперь никакъ нельзя сказать, — до меня касается....
Иванъ Михайловичъ.
Однако ты не совсѣмъ хорошо дѣлаешь, что этакъ ходишь по лѣсамъ одна съ молодымъ человѣкомъ.... Положимъ..... но все-таки.
Любочка.
Вотъ отсталое воззрѣніе! Катинька, правда?
Иванъ Михайловичъ.
Ну и ты туда жъ! Ну-ка, поди сюда, разскажи. Какіе такіе важные разговоры были?
Любочка.
Теперь никакъ нельзя. Погоди, узнаешь. Нѣтъ, ты посмотри, мамаша, что за душки. (Подпирается и пѣтушится, представляя грыбъ.) Точно нашъ учитель, помнишь, Карлъ Карлычъ? — маленькій, толстенькій. Ахъ, какъ мнѣ нынче весело! Сашка, завтра пойдемъ съ тобой ра-а-ано.
Марья Васильевна.
Что жъ, хочешь чаю, кофею съ бѣлымъ хлѣбомъ?
Любочка.
Ну, ты удивишься, папа, объ чемъ мы говорили. И ты тоже, Катя, и ты.... и вы удивитесь, Алексѣй Павловичъ. Петруша, дай мнѣ что ты ѣшь? (Выдергиваетъ у него вилку и кладетъ кусокъ въ ротъ. Петръ усердно ѣстъ.)
Катерина Матвѣевна (къ студенту).
И это ровня Анатолію Дмитріевичу? Что за неразвитость!
Студентъ.
А все по наружности и физіогноміи дѣвица почтенная и незловредная.
Любочка.
Мамаша, можно им дать по куску? (Указываетъ на дѣвочекъ и даетъ им по куску бѣлаго хлѣба и сахара.) А завтра приходите опять pa…а…но.
Марья Васильевна (подаетъ ей чай).
На, кушай, со сливками.
Любочка.
Мнѣ и ѣсть не хочется, я у Машки взяла корочку загибочку, такая вкусная, чудо! (Садится за столъ и тотчасъ же:) Я и забыла тебя поцѣловать, папа. (Цѣлуетъ.) Грыбъ ты мой бѣлый! О чемъ вы спорили, какъ я вошла?
Иванъ Михайловичъ.
А вотъ братъ твой выдумалъ, что цѣловать отца не надо,[244] надо сказать: здравствуй, отецъ! здравствуй, мать!
Петруша (пережевывая).
Я не выдумалъ, а пришелъ къ этому убѣжденію. —
Любочка.
Ха, ха, ха! Вотъ глупости! Они все по новому выдумываютъ.
Иванъ Михайловичъ.
А ты по новому съ молодыми людьми гулять одной?
Любочка.
Цыцъ! На меня не нападать! Я нарочно пойду съ молодымъ человѣкомъ. Алексѣй Павловичъ, пойдемте-ка за грыбами завтра.
Студентъ.
Что же, это учинить можно.
Любочка.
Да нѣтъ, мнѣ нельзя будетъ.
Марья Васильевна (къ студенту).
Вы яичницы не хотите ли?
Студентъ.
Нѣтъ, не хочу, сытъ-съ. Ну-съ, Прибышевъ младшій, упитались? Шествуемте.
Студентъ и Петруша уходятъ.
ЯВЛЕНІЕ 7.
Тѣ же и прикащикъ .
Иванъ Михайловичъ.
Гм...... Еще что?
Прикащикъ.
На Каменной не косятъ.
Иванъ Михайловичъ.
Какъ такъ? А вольные?
Прикащикъ.
Наши мужики согнали; у нихъ тамъ драка вышла. Маторина всего въ кровь избили. Онъ пришелъ, въ конторѣ дожидается.
Любочка.
Я и забыла сказать. Страшный такой, точно разбойникъ. Мамаша, я такъ испугалась.
Иванъ Михайловичъ.
За что драка?
Прикащикъ.
Вышли косцы, только стали — прибѣжалъ Дёмкинъ съ сволоками, — они тутъ пахали, — какъ вы, говоритъ, смѣете въ нашего барина угодьяхъ косить! Онъ насъ нанялъ, говорятъ. То-то, говоритъ, вы больно ловки, намъ цѣны сбивать. Вишь, выискались по 1 рублю серебромъ за десятину косить! Онъ бы намъ 2 далъ, какъ нужда бы пришла, а то бы такъ лошадьми стравили. И началъ лущить. Тутъ съ поля мужики прибѣжали. Избили въ кровь.
Любочка.
Вся голова такъ по сихъ поръ въ крови, такой ужасный.
Иванъ Михайловичъ.
Что жъ вы смотрѣли? Вѣдь это ваше дѣло. Чтожъ староста?
Прикащикъ.
Къ старшинѣ уѣхалъ.
Иванъ Михайловичъ.
Хорошо, очень хорошо![245]
Прикащикъ.
Да что, Иванъ Михалычъ, съ этимъ народцемъ служить никакъ невозможно-съ. Нынче опять ночью двѣ веревки украли. Шиненыя колеса было утащили, спасибо углядѣлъ. Сколько разъ приказывалъ запирать — не слушаютъ-съ. A вѣдь за все я отвѣчать-то долженъ. Я, кажется, старался, своей, кажись, крови не жалѣлъ. Ужъ сдѣлайте такую милость — меня увольте.
Иванъ Михайловичъ.
Чтожъ ты, братецъ, однако!
Прикащикъ.
Нѣтъ, ужъ сдѣлайте такую милость, я не могу.
Иванъ Михайловичъ.
Что вы, шутите вѣрно? Какъ же это возможно, въ самую рабочую пору?
Прикащикъ.
Воля ваша-съ, Иванъ Михалычъ, а я вамъ не слуга. Старался я, сколько могъ. Только грѣхъ одинъ съ этимъ народцомъ. Увольте.
Иванъ Михайловичъ.
[246] Вотъ и хозяйничай! (Ходитъ въ волненіи. Останавливается передъ прикащикомъ.) Свинья ты! Какъ же вы полагаете, что можно напутать, нагадить да въ самую рабочую пору уйти?
Прикащикъ.
Что жъ дѣлать!
Иванъ Михайловичъ.
Вонъ! Только рукъ марать не хочется. Нѣтъ, это разбой. Это чортъ знаетъ что такое! (Ходитъ.)
Марья Васильевна.
Вѣдь я говорила, что они теперь всѣ уйдутъ.
Любочка.
А ты бы, папаша, вольнымъ трудомъ. Анатолій Дмитріевичъ говоритъ, что это лучше.
Иванъ Михайловичъ.
Ну васъ къ Богу! Мелютъ, не знаютъ что. Завязать глаза, да бѣжать! Все раскрыто, развалено, тащутъ, крадутъ, никто ничего не работаетъ! Мальчишки старшихъ учатъ. Всѣ перебѣсились. Вотъ-те и прогрессъ!
Катерина Матвѣевна.
Тутъ есть, по моему, причины, глубже коренящіяся въ отношеніи строя народной жизни.[247]
Иванъ Михайловичъ.
Отстаньте вы, ради Христа! [ Къ прикащику ] Чтожъ, вы останетесь? Я васъ прошу остаться. Пойми, что я не могу пріискать теперь вдругъ другаго.
Прикащикъ.
Никакъ не могу-съ, у меня и мѣсто есть.
Иванъ Михайловичъ (сердится).
Хорошо, такъ ты думаешь, что ты такъ со мной раздѣлаешься? Разбойникъ! Хорошо. А въ станъ!
Прикащикъ.
Не смѣете-съ, нынче ужъ это прошло время.
Иванъ Михайловичъ.
А, не смѣю? (Схватываетъ его за шиворотъ.)
Марья Васильевна (вскакиваетъ ).
Jean! Иванъ Михайловичъ, что ты! Меня пожалѣй!
Иванъ Михайловичъ.
Нѣтъ, я съ тобой раздѣлаюсь по своему. Пойдемъ, каналья! (Ведетъ[ его ] къ двери.) Марья Васильевна и Любочка уходятъ.
ЯВЛЕНИЕ 8.
[248]
Входитъ Венеровскій .
Венеровскій.
Вотъ и я явился къ вамъ, — руку!
Иванъ Михайловичъ.
Нѣтъ, это невозможно! что дѣлать?
Венеровскій.
А у васъ что? Житейское? Что жъ, хорошее дѣло. — Xe, хе, xe!
Иванъ Михайловичъ.
Нѣтъ никакихъ средствъ! вотъ человѣкъ, облагодѣтельствованный мною, отпущенъ на волю до манифеста, землю подарилъ. Управлялъ имѣньемъ и теперь вдругъ, безъ всякой причины…
Венеровскій.
Не хочетъ продолжать служенія, хе-хе! что жъ, дѣло извѣстное. Хотѣлось бы его побить, помучать, пожечь на тихомъ огнѣ, да нельзя, — чтожъ дѣлать! Это дурная сторона вольнаго труда. —
Иванъ Михайловичъ.
Ну, да чортъ съ нимъ совсѣмъ! [ Къ прикащику. ] Ступайте, сдайте старостѣ. Я самъ приду. — [ Прикащикъ уходитъ. ]
Венеровскій.
Ей Богу, вотъ на васъ любуешься, Иванъ Михалычъ. Какъ вы себя ломаете. Это сила! Да, сила. А еще называютъ васъ ретроградомъ, — хе, хе!
Марья Васильевна.
Чаю или кофею хотите со сливками? вотъ бѣлый хлѣбъ, масло.
Венеровскій.
Merci. Ну, а вообще, какъ вольный трудъ? — я подъѣзжалъ, видѣлъ: кипитъ работа — хе, хе! Идетъ?
Иванъ Михайловичъ.
Ахъ, не спрашивайте! Идетъ, да вотъ этакія непріятности. Вы какъ?
Венеровскій.
Да мы что, — ничего, работаемъ понемножку. Все это грязь губернская давитъ, душитъ. Кое какъ боремся.
Иванъ Михайловичъ.
Ну да, да.
Венеровскій.
Все подвигаемся, все понемногу; вотъ вчера школу открыли для дѣтей золотыхъ дѣлъ мастеровъ. Выхлопотали помѣщенье, все; кое какъ собрали деньжонокъ по купцамъ на книги. Идетъ ничего. Вы пріѣзжайте какъ нибудь съ Любовь Ивановной посмотрѣть. Интересно. —
Иванъ Михайловичъ.
Вотъ ваша дѣятельность благодарная. Ну, а что, когда ваша другая лекція?
Венеровскій.
Да все некогда, все служба. Мошенничаютъ очень заводчики. Третьяго дня одного поймалъ. Въ 3 тысячи взятку предлагалъ, хе, хе! Смѣшные люди, даже и оскорбляться нельзя. Вѣдь чтожъ дѣлать: все равно какъ по китайски говорятъ, хе, хе, хе! Вы пріѣзжайте на дняхъ съ Любовь Ивановной школу посмотрѣть. Да, знаете, работаешь, работаешь, — оглянешься, все таки чувствуешь, что хоть сколько нибудь облагораживается этотъ губернскій кругъ. Хоть ненавидятъ, хе, хе, да мнѣ что! Я люблю, какъ ненавидятъ. Признакъ силы, хе, хе! А я такъ не ненавижу, а презираю.
Иванъ Михайловичъ.
Да что это въ клубѣ у васъ что то было?
Венеровскій.
Да тамъ мошенника однаго поймали — старшина было хотѣлъ стащить деньжонки клубныя, но поймали, уличили. Да вѣдь всё больше плуты, хе, хе! Ну вотъ и радуешься, какъ замѣчаешь, что хоть немного начинаютъ сквозь эти крѣпкіе лбы проходить идеи прогресса, сознаніе чести и человѣческое чувство, хотя немножко. Да какъ хотите, а и одна честная личность, и то какъ много можетъ сдѣлать. Вотъ на себя посмотрю, чтожъ мнѣ скромничать, — хе, хе!
Иванъ Михайловичъ.
Вѣдь какже и винить, какое было воспитанье? —
Венеровскій.
А у меня къ вамъ свое личное дѣльцо есть. (Отводитъ въ сторону.) Вѣдь сколько объ общественномъ дѣлѣ не думай, иногда приходится объ себѣ подумать, всетаки эгоистическое чувство [ 1 неразобр. ] остается во всякомъ человѣкѣ. — Рѣдко это со мной бываетъ, а вотъ теперь вышелъ такой казусъ…. Какъ сказать, и не знаю! Такъ отвыкъ, право, заботиться о своихъ интересахъ. (Усмѣхается.) Смѣшно, право....
Иванъ Михайловичъ.
Да чтожъ это, ужъ не денегъ ли вамъ нужно? Я всегда готовъ. По средствамъ моимъ.....
Венеровскій.
Нѣтъ! Вѣдь я знаю, вы меня не любите, да что дѣлать! Вѣдь въ насъ сила. Съ нами надо посчитаться.
Иванъ Михайловичъ.
Да чтожъ наконецъ, я кажется догадываюсь… но это такое дѣло, въ которомъ....
Венеровскій.
Ну, а догадываетесь, такъ дочь дайте мнѣ свою, вотъ что! Только какъ можно, пожалуйста, попроще.
Иванъ Михайловичъ (торжественно).
Предложеніе ваше, Анатолій Дмитріевичъ, мнѣ пріятно. Я былъ объ васъ всегда самаго лучшаго мнѣнія. И теперешній поступокъ вашъ подтверждаетъ все хорошее. Вы поступили, какъ истинно честный человѣкъ. Вы ѣздили въ домъ не безъ цѣли, не компрометировали дѣвушку; и потомъ вы, какъ истинно благородный человѣкъ, не позволили себѣ смущать дѣвушку, а обратились прежде къ отцу. Это высоко благородная черта.
Венеровскій.
Ну, по нашимъ убѣжденіямъ это иначе немножко, хе, хе. Я уже говорилъ съ Любовь Ивановной. Она, хе, хе! хочетъ.
Иванъ Михайловичъ.
Гм… Да..... вы знаете… ну да, я согласенъ....
Венеровскій.
Согласіе Марьи Васильевны, я полагаю.... Хе, хе… ну да. Одно только… Вы знаете, я чудакъ по вашему, хе, хе! Мнѣ бы непріятны были всѣ эти поздравленія, сплетни.... Какъ бы поменьше людей видѣть, которыхъ я презираю. Поэтому оставьте все это втайнѣ до времени; всѣ эти церемоніи вѣдь глупы.
Иванъ Михайловичъ.
Хоро… хорошо, я понимаю. Теперь, будущій мой зятюшка…
Венеровскій.
Иванъ Михайловичъ! Я все Анатолій Дмитріевичъ, а вы — Иванъ Михайловичъ; а то — что за зять и тесть! Это ни къ чему не ведетъ и мнѣ непріятно, и главное глупо.
Иванъ Михайловичъ.
Оно такъ, да..... Ну, теперь еще я считаю нужнымъ объяснить вамъ о состояніи Любочки. Мы небогаты, но…
Венеровскій.
Вотъ ужъ удружили… Что мнѣ въ состояніи? Ея состояніе — ея состояіе; есть у нея, тѣмъ лучше. Кажется, кто хоть немножко понимаетъ людей, можетъ видѣть мою дѣятельность и по ней судить обо мнѣ. Я вамъ скажу, что мнѣ нужно. Моя цѣль одна. Дѣвица эта — хорошая натура, въ ней есть задатки хорошіе. Я не влюбленъ въ нее. Я этихъ глупостей не знаю. Въ ней есть задатки, но она не развита, очень неразвита. Я желаю однаго: поднять ея уровень до нашего, и тогда я скажу: я еще сдѣлалъ дѣло, и желалъ бы, чтобы никто мнѣ въ этомъ не мѣшалъ. Это я впередъ вамъ говорю. Вамъ можетъ это казаться страннымъ, но мы люди новые, и что вамъ странно и трудно, намъ просто. Такъ не говорите никому до 1-го Августа, и дѣло обдѣлается прекрасно. (Жметъ руку. Иванъ Михайловичъ крѣпко и долго жметъ руку.)
Иванъ Михайловичъ.
Я все понимаю, все понимаю. Позвольте васъ обнять.
Венеровскій.
Нѣтъ, ужъ пожалуйста оставьте. Мнѣ будетъ непpiятнo. Прощайте! (Венеровскiй уходитъ.)
Иванъ Михайловичъ.
Благороднѣйшій человѣкъ. — Это такъ. Вотъ онъ, новый то вѣкъ! Но все таки странно какъ-то, пока не привыкъ. Но слава Богу, слава Богу!.
(Занавѣсъ опускается.)